Утро.

Во всем утро — в природе, в человеческой душе.

Ранняя весна…

Вот уже несколько дней, как нет здесь больше утренних заморозков. В последний раз легкий заморозок вспыхнул на мгновенье перед тем, как из-за гор выкатился огненный диск солнца, и тотчас пропал, будто мотылек на пламени свечи. Пропал на целых девять месяцев!

Утро ранней, нежно зеленеющей весны.

К железнодорожной станции города Намаджана подъезжали четыре двухколесные арбы, разукрашенные яркими ферганскими узорами. Пожилые аксакалы-арбакеши ничуть не беспокоились, что в дороге запылятся их новенькие, праздничные чапаны, утратят снежную белизну чалмы, торжественно окутывавшие их головы. На хороших лошадях, запряженных по одной в каждую арбу, они лихо сидели в старинных тамерлановских седлах, опираясь ногами на оглобли. Арбакеши подъезжали к вокзалу с не меньшей гордостью, чем подъезжал бы к нему энтузиаст-машинист на паровозе новейшей серии.

Ехали они по степи, со стороны гурум-сарайской и чадакской дорог. Лошади были вспотевшие, измученные. Высокие колеса арб вертелись меланхолически медленно, и казалось, что их владельцы путешествуют еще со времени похорон последнего фараона в египетской пустыне и, не спешат завершить это путешествие.

Однако они торопились. Вернее, поторапливал их единственный пассажир, сидевший на передней арбе. Он тоже был узбек, но не поджимал под себя ноги калачом, а сидел на кожаном чемодане, перевязанном ремнем. Его чемодан оставлял впечатление чего-то древнего, и казалось, в руках нескольких поколений заядлых путешественников по меньшей мере трижды объехал земной шар: от замков не осталось и следа, кожа давно потускнела, он потерял форму и превратился в обыкновенный кожаный хурджун.

Владелец чемодана был широкоплечий и стройный молодой мужчина, с энергичными чертами лица, задумчивыми черными глазами, которые, казалось, вот-вот вспыхнут и зажгут неосторожное женское сердце.

Время от времени он поглядывал на ручные часы и обращался к арбакешу на отличном узбекском языке с одной и той же, словно заученной, фразой, советуя ехать быстрее. Арбакеш устремлял свой взор на пассажира и, приветливо улыбаясь, внимательно его выслушивал. Затем он переводил взгляд на арбакешей, ехавших позади, на солнце, уже ощутительно пригревавшее, и движением ног понукал вспотевшего серого коня.

Наконец наши путешественники остановились возле станционного тупика, напротив вокзала.

Они не подъехали к станции, где уже поджидали поезд десятки извозчиков. Тут же обособленно стояли арбакеши. Полинявшие узоры на арбах свидетельствовали о том, что их выезды являлись ежедневным прозаическим средством заработка.

Этого нельзя было сказать о четырех только что подъехавших разукрашенных арбах. Их возницы разговаривали между собой почти шепотом, почтительно поглядывая на своего единственного пассажира в европейском хорошо сшитом костюме.

Пассажир провел рукой по своей роскошной шевелюре, стряхнул с нее степную пыль и, не сказав никому ни слова, направился по полотну железной дороги к перрону вокзала.

— Гражданин, эй вы, гражданин без фуражки! — окликнул его начальственным тоном вокзальный милиционер. — Хождение по путям строго воспрещается. Гражданин, я ведь к вам обращаюсь.

«Гражданин» осмотрелся вокруг, покорно улыбнулся, однако не остановился и продолжал идти своим путем.

— Больше не буду! — крикнул он.

— Что не буду? Когда? — переспросил его милиционер. — Говорят вам русским языком, что ходить по путям запрещено.

— Ну, ясно! Товарищ милиционер, я нездешний. Я очень спешу. Возьмите с меня штраф, отругайте всласть, но я должен торопиться. Ташкентский поезд еще не прибыл?

Милиционер растерялся. Стоявший перед ним узбек держался просто и вместе с тем уверенно, безупречно владел русской речью. Наверное, это был не простой дехканин, а какое-то ответственное лицо.

— Зачем ругаться… Да только не полагается посторонним ходить по путям. Конечно… если человек спешит, какие тут штрафы? А поезд сейчас должен прибыть.

Милиционер почтительно взял под козырек и на всякий случай выпятил грудь, то ли заботясь о служебной выправке, то ли невольно стараясь быть похожим на своего статного и сильного, широкоплечего собеседника.

А тот все так же спокойно шел к перрону. Раздался гудок паровоза, из-за поворота появился поезд, он шел быстро, не сбавляя хода, будто собирался проскочить эту станцию без остановки.

— Это тоже отменим. Будут останавливаться, как на узловой или на столичной станции, — тихо проговорил узбек.

Он провел рукой по волосам и застегнул пуговицу на пиджаке. Проходя мимо озабоченного дежурного по станции, на миг остановился, словно собираясь заговорить с ним, но тот был занят своим делом, спешил, и путник двинулся дальше, навстречу поезду.

Задержался он только в конце перрона. Мимо прогремел паровоз; зашипели пневматические тормоза, полетели искры с зажатых колодок, заскрипело сцепление. Поезд остановился.

Еще двигались вагоны, а из последней теплушки ловко соскочил мужчина чуть помоложе и ростом пониже узбека. Они бросились навстречу друг другу:

— Саид-Али! Привет и аллахово тебе благословение! — вскричал приезжий. — Ну, вот и мы… Боже, какую пустыню мы только что проехали!..

Узбек радостно раскрыл руки для объятия.

— Чудесно, Семен! Поздравляю с благополучным приездом, товарищи!

Мужчины обнялись и троекратно поцеловались.

— В полном порядке… Здравствуйте, товарищ Мухтаров, — отозвался еще один юноша, раздвигая дверь вагона во всю ширь.

Семен Лодыженко, уже обнимавший Саида, добавил:

— Порядок полный… Прибыли, правда, не все, бригада наша распалась. Поехали только восемь человек желающих.

— Восемь?.. Ну хорошо, молодцы. Однако, признаюсь, я ничего не понимаю. Объясни хоть в двух словах: что случилось, чем вызван ваш приезд? Нам вернули проект или дали новое задание? Мы же условились…

— Потом, потом, Саид-Али. Проект не отклонили, задание осталось то же самое, только время двинулось быстрее и условия несколько изменились. Но ты не волнуйся, отпуск твой не нарушен, земля все так же вертится… Просто сверху виднее: решено поторопиться с окончанием рабочего проекта. А для этого, естественно, бригаде надо приблизиться к автору проекта, к местности… Словом, как видишь, все очень просто.

— Да, действительно просто и, если хочешь, целесообразно. Хотя я охотно прервал бы свой отпуск и возвратился в Москву.

— В этом нет теперь нужды, мы сами приехали… Или ты, может, недоволен нашим приездом?

— Ну, вот еще что… Оставь свои шутки. Я… Знаешь, друг, я от одной лишь мысли, что это уже не проект, а «материализованная мечта», боюсь от радости сойти с ума! Ты представляешь себе, что значит быть автором проекта этой огромной стройки!.. Только бы не поднимали шума до поры до времени, пока строительство не начнется…

— А как здесь? Уже шумят? — спросил Лодыженко так озабоченно, будто ответ определял дальнейшее поведение всей группы.

— Представь себе, к счастью, ни единого слова! Да и не было ведь никакого повода! Голодная степь не провалилась и данные о дооктябрьских намерениях капиталистических концессий нам вполне пригодятся. Проклятие аллаха, конечно, тоже не снято со степи до сих пор, как уверяет моя мать….

— Что истина, что источник — достойны внимания. Вполне объективны и по-своему авторитетны, — засмеялся Лодыженко.

— А ты как думаешь! Во-первых, мать не может быть неискренней со своим сыном, которого к тому же много лет считала погибшим в горах. А во-вторых, с фактором «проклятия» строительству еще придется серьезно считаться. Восемь дней прожил я у матери и о чем о чем, а об этом проклятии наслушался достаточно. Мать ведь дрожит за сына. Не вмешивайся, говорит, не оставляй одинокой старую мать…

Саид-Али оглянулся, почувствовав присутствие постороннего человека. К ним приближался дежурный по станции. Милиционер, издали наблюдая за ними, заметил, что железнодорожник откозырял узбеку. «Не иначе, начальник», — сделал милиционер практический вывод и еще больше приосанился, одернул гимнастерку.

— Разрешите спросить, — обратился дежурный к Мухтарову.

— Пожалуйста.

— Где остановились ваши машины?

— Я вас не понимаю, товарищ дежурный. Наши машины еще в проектах. О каких машинах вы спрашиваете?

— Об автомашинах для принятия груза. — И дежурный повернулся, показывая рукой на вагон. — Мы сейчас будем отцеплять ваш вагон. Куда прикажете подать его для выгрузки?

— А, вот что. Наши автомашины вон стоят, — показал Мухтаров на четыре арбы. — Мы можем сманеврировать и подъехать туда, где вам удобнее будет поставить вагон.

— Ничего, пожалуйста не беспокойтесь.

Дежурный исчез. Лодыженко, не скрывая разочарования, посмотрел на арбы и как будто про себя сказал:

— Ну и колесницы! Да это, наверное, еще те, на которых царь Соломон к Суламифи в гости ездил! Далеко ли мы на них доедем, Саид-Али? Может, остановимся тут? Все-таки это город, телеграф, наверное, есть…

— Телеграф будет там, где появимся мы, Семен. Да он уже и в Чадаке есть. Ведь я там получил твою телеграмму. Если уж приближаться к автору проекта, мой дорогой Семен, то придется вам поехать в Чадак, где счастливый автор отдыхает у своей матушки… А мудрый царь Соломон к Суламифи пешком ходил, а не ездил. К тому же и прекрасная Суламифь не гнушалась порой и сама навестить царствующую особу в его собственном винограднике. Это, Семен, теперь уже достоверно известно, и я советую тебе следовать примеру мудрых предков.

— Ну, разумеется! Только почему ты говоришь — «вам поехать»… А ты?

— В том-то и загвоздка, что в Намаджане пока… не нашлось для нас места. Еще нет правительственных указаний, а у меня только твоя частная телеграмма да отпускные документы. «Так чего же вам, говорят, отдыхайте себе на здоровье!» К тому же и характер нашей работы требует сейчас спокойной обстановки, а здесь начнут надоедать корреспонденты. Подождем правительственных указаний, а тем временем отпуск мой закончится, подыщем более удобное место для нашей проектной группы…

— Да ты, вижу, ничего не понял из моей телеграммы… Не проектная группа, а «Правительственная проектно-исследовательская экспедиция», начальником которой назначен автор проекта инженер Саид-Али Мухтаров!

Мухтаров, глядя на Лодыженко, удивленно повел плечами. Его рука потянулась к нижнему карману и вытащила оттуда помятый листочек телеграфного бланка. Наклонившись над ним, оба медленно прочитали:

«Ура приказом наркомата выезжаем заканчивать проект на месте тчк Создана правительственная экспедиция то назначен начальником приедет восемьдесят человек разъяснение по приезде сердечный привет Лодыженко».

И они в один голос захохотали.

— Ну и учудили твои чадакские телеграфистки! — произнес Лодыженко, сдерживая смех. — «Ты назначен…», а не то! Пропустили «тчк» и два слова соединили в одно: «восемь — десять человек», а не «восемьдесят»… Вот так сварганила же какая-то чадакская Суламифь! Удивляюсь, как ты не прислал за нами целую колонну этих колесниц на восемьдесят душ…

— Все предусмотрено, Семен, — хохоча, перебил Мухтаров. — Колонна должна выехать во второй половине дня, если мы ее не застанем еще в Чадаке… Значит, «то» назначен начальником экспедиции?

— «То», Саид-Али, «то»! Приказ наркома у меня… Однако трудности уже налицо? Намаджан частным телеграммам не доверяет?

— Чтобы трудности были велики, я бы этого не сказал. Просто — недоразумение с коммунальным хозяйством города. Тут еще лед не сломан. Кстати, горпартком серьезно заинтересовался нашим делом. Поэтому я и остаюсь на заседании, где будет стоять вопрос о нашей «черте оседлости». Теперь это куда легче, если экспедиция из восьмидесяти человек сокращается до десятка…

— Так, может, и мне остаться?

— И не думай. Айда, отправляйтесь, а я сам зайду к местным деятелям городского быта и потом, может, наведаюсь в Уч-Каргал, попытаюсь в центре будущей стройки проверить рассказы моей матери.

— Не терпится? — улыбнулся Лодыженко, потирая руки.

Улыбнулся дружески в ответ и Мухтаров. Потом, положив руку на плечо технику, с каким-то особенным чувством сказал:

— «Материализованная мечта», Семен, помнишь? Как мы мечтали! Говоря правду, тебе тоже следовало бы отдохнуть до получения правительственного решения.

— И ждать Суламифь в винограднике. Верно… — ответил Лодыженко, и они снова засмеялись. — Знаешь, Саид, вначале нас даже задерживали. «Отпуск-де, мол, у Мухтарова». А на следующий день вмиг занарядили вагон и ехали мы аллюром три креста! О себе я только в последний момент узнал…

— Все же едешь учиться?

— Почти… меня утвердили партийным руководителем строительства. Собственно, оно так и есть, буду учиться. Да что с тобой? Ну, хорошо, отложим эти разговоры. Говоришь, Суламифь сама придет?

— Должна, — механически ответил Саид-Али, напряженно обдумывая слова Лодыженко. — Меня, получается, — начальником экспедиции, а тебя уже — на строительство? Его же нет, мы еще проекты должны дорабатывать… Что-то не все говоришь ты мне, Семен. А кто будет начальником строительства?

— Не знаю, еще не назначен. Мне приказано работать в твоей экспедиции, помогать тебе. Строителей еще не назначили, но я думаю, что проектно-исследовательская экспедиция и станет базой штаба строительства. Теперь, кажется, тебе уже все понятно?

— Все, — направляясь к арбам, промолвил Мухтаров. — Словом, пока что поезжайте в Чадак, работайте и отдыхайте. В первую очередь меня интересуют графики напряжений в типовых сифонах периферийных систем канала по моему последнему заданию… Да ты и сам знаешь наши недоделки в рабочих проектах. Мой старик Файзула устроит вас как следует. Это благодаря его стараниям в кишлаке подобрали для нас четверку новых арб. Во времена Соломона они были менее живописны. Думаю, справлюсь со всеми делами за два-три дня и тоже приеду. А теперь разгрузим вагон и айда в чайхану, пообедаем вместе… Так, значит, «Проектно-исследовательская экспедиция» и «секретарь парторганизации строительства»… товарищ Лодыженко уже назначен!.. Мудро и, кажется, вполне ясно!..

Паровоз подцепил вагон и, грохоча на стрелках, потащил его поближе к четырем разрисованным арбам.

Заветный прохладный уголок в Намаджане. Прохладный и красивый! Пруд с проточной янги-арычной водой из самой Нарын-су. Островки посредине пруда. Легонькие, горбатые мостики, словно ненароком переброшенные через узенькие рукава пруда. Когда и кто строил эти мостики — никому не известно. Самый новый из них, кажется, насчитывает уже сотни лет. А заплаты, как наросты, лепились всюду, и постепенно терялась форма, которую придал мостам древний зодчий Намаджана. Они вечно ремонтировались наспех, но служили всегда безотказно, только поскрипывая под большим и под малым грузом.

На островках ветвистые карагачи и осокори сохраняли под своей зеленой густой листвой свежесть и тень. А на центральном островке, как вызов старому, тысячелетнему Намаджану, стоял ресторан новейшего типа. Легкая колоннада поддерживала его крышу, здесь было много воздуха, цветов, бело-голубой краски и стекла.

Пруд с его островками и рестораном тесным кольцом, точно гнезда ласточек, облепили чайханы, украшенные коврами. Возле них, меж деревьев, кипели огромнейшие тульские самовары, а в веревочных клетках, висевших под потолком, неутомимые перепелки задорно кричали «пить пойдем».

Евгений Викторович Храпков, новый намаджанский врач, ежедневно после обеда посещал этот уголок. Тучный, тяжелой поступью шагал он по ребрам легкого, непрочного мостика, балансируя, как цирковой слон на бочке.

— Женечка, Женик! Проломишь, слышишь… — говорила, посмеиваясь, его жена. Смех ее был притворным, неестественным. Танцуя, проходила она по неровным доскам, поддразнивая Евгения Викторовича. — Ах! Ах, Женик!

— Любочка, не шути. Ты ведь в новом шелковом платье.

— Глупый ты, Женик, жалеешь платье. Вот упаду…

Врач, делая вид, что хочет подхватить жену, широкой, блаженной улыбкой отвечал на ее смех и шутки.

В ресторане они заказывали пиво, мороженое, какую-нибудь воду и сидели здесь в тени в ожидании приближающегося вечера. Они старались показать, что счастливы и беззаботны. Любовь Прохоровна, обводя глазами сидевших за соседними столиками, словно желая пококетничать, нарочито громко хохотала и шутила со своим Женей. Соседи и не замечали, как часто в этом подогретом шалостями разговоре звучат неискренние нотки!

Бывают же на свете такие супруги!

Живут они или прозябают? На людях заменяют мещанским нежничаньем сердечную теплоту отношений. К семейным обязанностям уже с торжественного дня свадьбы относятся холодно, безразлично, со скукой.

«Мы любим друг друга», — говорят при людях их застывшие в улыбке уста. «Мы нежим друг друга», — убеждают они сами себя наедине.

А какая уж там любовь, какая нежность, если до супружества каждый из них создавал идеалы любви, семейного счастья «по образу и подобию своему», и эти идеалы, как и характер и воспитание каждого из них, оказались удивительно противоположными.

Евгений Викторович — последний сын у матери-вдовы волжского купца первой гильдии Храпкова — более десяти лет вел разгульную холостяцкую жизнь в обществе «хорошеньких» девушек. Купчиха-мать подчинялась новым веяниям в воспитании детей и к своему любимчику Жене пригласила скрипача, обучать его музыке. Да и старшие братья не привлекали Женю к делам своей торговой «фирмы». Они охотно отправили брата учиться — сперва в Казанский коммерческий институт, а потом в Москву, в институт «гражданских инженеров», не ограничивая его деньгами, позволяя вести беспечную студенческую жизнь. «Весь в отца», — говорили, смеясь, братья, видя, какой образ жизни ведет их Женя. Старушка мать была уже не в силах остановить сына и направить его на истинный путь. Женя, заканчивая третий курс, страстно увлекся танцовщицей из «цыганского хора», выехал с ней в Петербург в качестве скрипача. Там, перепившись, наскандалил и этапным порядком был препровожден на Волгу, сдан на руки больной матери…

Его братья, чтобы развязаться со своим братом-повесой, выделили матери долю капитала в банковских бумагах, да и порвали навсегда с Женей. Мать не пережила этой семейной катастрофы, умерла. В печальные дни траура Женя с ужасом почувствовал, что болен позорной болезнью — результат его бесшабашного увлечения гулящими женщинами.

В первый момент ему казалось, что единственный выход — самоубийство! Но своевременно он вспомнил об отцовском наследстве. Оставив занятия в институте, проклиная свое поведение, Женя дал себе слово исправиться и серьезно занялся лечением. Когда врачи заверили его в том, что он полностью здоров, он поступил в местный медицинский институт, который и окончил во время войны России с Австрией и Германией. В звании младшего хирурга Женя охотно переехал с военным госпиталем в Ташкент…

На первых порах, как после безумной скачки, он на миг остановился, отдавшись полностью хирургии, и с некоторым страхом присматривался к женскому обществу. Но страх и юношеские увлечения недолго дружили в душе молодого человека, который неожиданно стал делать большие успехи в хирургии. Это возвышало его в собственных глазах, побуждало работать еще лучше, а в своей личной жизни он плыл по воле волн — пускай, мол, несет течение, куда-нибудь да прибьет… Февральская революция оставила его равнодушным, а Октябрьской он испугался, особенно когда узнал, что оба его брата бросились защищать от революции богатства «фирмы». Один из них погиб в армии адмирала Колчака, а второй — утонул вместе с английским кораблем на Балтике. Евгений Викторович проявил удивительное безразличие к семейным делам и анкеты советского врача «не марал» неприятными деталями.

До любви ли такому?

Но нет! О ней Храпков не забывал, уверив себя в том, что мужская ласка обязательно будет встречена взаимностью, более того — глубоким, сильным чувством.

Любовь — это самая нежная струна человеческой души. Тронешь — зазвучит затейливая гамма человеческих страстей. Но если умолкнет она, оборванная внезапно, — не разбудишь ее никакими ласками, не зазвенит, не заиграет более!

Любочка Марковская была еще совсем молода и вызывающе хороша собою. Эта девичья свежесть и привлекла Евгения Викторовича. Последняя, очень уж неосторожная его связь с замужней женщиной грозила завершиться громким скандалом. Рисковать всевозможными неприятностями ради украденного счастья трусливый Храпков не хотел. Он понимал, какое это преимущество — иметь свою собственную, к тому же молодую, жену, владеть ею, как вещью, как праздничной одеждой.

Случайно познакомившись возле театрального буфета с хорошенькой Любочкой Марковской, студенткой ташкентского вуза, он почувствовал, что наконец-то встретил ту, на которой должен жениться, и… решился.

Казалось, вполне естественно видеть Любовь Прохоровну смеющейся, жизнерадостной, но не всегда смеялась она от счастья. Ее веселость свидетельствовала скорее о возрасте, чем о характере или о жизненном благополучии.

Еще в детстве, а потом учась в старших классах ташкентской гимназии, она задумывалась над тем, что такое счастье. Но какой должна быть жизнь, чтобы можно было назвать ее счастливой, девушка не знала.

Ни ее мать, робкая и кроткая, ни тем более отец, добросовестный чиновник духовной консистории, не могли объяснить дочери, что такое человеческое счастье. Она аккуратно ходила в гимназию, потому что так поступали ее подруги, этому учили родители, и она выполняла эту обязанность, с нетерпением считая годы, оставшиеся до окончания гимназии, и с нескрываемой печалью восприняв весть о необходимости учиться еще и в высшем учебном заведении.

Еще девочкой она стала понимать, что недурна собой, а с годами окончательно убедилась в своей красоте. Ежедневно усаживаясь за. старое пианино, она ненавидела так называемую «систему», которой придерживалась ее учительница, и каждую удобную минуту использовала для разучивания модных романсов и распевала их своим мелодичным голосом, вселяя тем самым радость в сердца своих родителей.

Надо ли удивляться тому, что Люба не увлекалась никакими идеями и оставалась вдали от общественной деятельности? С детства воспитанная в религиозном духе, она и к религии не проявляла ни любви, ни презрения, хотя в семье чиновника духовной консистории это и могло показаться просто невероятным. Здесь сказывался, разумеется, не сознательный протест против культа, а просто леность, какое-то безразличие к окружающему миру. Когда родители посылали девушку в собор, к ее услугам были роскошные парки Ташкента, где можно хорошо провести время, пока закончится богослужение.

Так подсознательно сопротивлялась Люба епархиальной морали, наложившей на всю семью свою специфическую печать, и все же не избежала ее влияния, (вырастая под родительскими крыльями, изрядно потрепанными полунищенской чиновничьей жизнью. Хронически больная мать, задерганный и выхолощенный консисторией отец… Родить ее помогла природа, а воспитать — не хватило ни условий, ни умения.

После Октябрьской революции многие епархиальные служащие находили мужество оглянуться на свое прошлое, проклясть его и искать место в новой жизни. Были и такие, которые шли к белобандитам. У Прохора Сидоровича Марковского было свое представление о человеческой честности, и к тому же он считал себя уже староватым для активного вмешательства в политическую борьбу, развернувшуюся в Средней Азии. К белобандитам он не пошел. А когда прослышал, что кокандский священник Багрянский пожертвовал из церковных денег 60 рублей на борьбу против революции, его вера в святость догматов Ветхого и Нового заветов сразу пошатнулась. После ликвидации консистории он слег, а через два года умер, подточенный сомнениями в непоколебимой правоте старой житейской мудрости, так и не сказав дочери о своих сомнениях.

Через три года после смерти отца Люба, уже будучи студенткой советского высшего учебного заведения, похоронила свою мать и осталась сиротой на попечении родственников. Но вскоре она увидела, что на этой милости далеко не уедешь. Она чувствовала, что, кроме родителей, ей недостает еще чего-то. А чего именно — сама не могла понять.

Любочку не смутило внезапное предложение уже известного в районе молодого хирурга. Со времени замужества своей двоюродной сестры, поповны Софьи, в доме которой жила она из милости после смерти родителей, не одну бессонную ночь провела Люба, раздумывая о своем будущем. Она мечтала о супружеском счастье, о собственной квартире, даже о ребенке… Зависть к вышедшей замуж Соне решительно доконала Любочку. И она обвенчалась в соборе с Женечкой Храпковым.

Да и могла ли она отказать интересному и крепкому, точно дуб, кавалеру? Он — старше годами, да разве это мешает хозяину дома? Не только обывательское желание устроиться так же, как Соня, но и сердечное влечение побудило Любочку выйти замуж за Храпкова. Они переехали в Намаджан. Евгений Викторович, работая главным врачом городской больницы и взяв на себя заведование отделом здравоохранения в горсовете, не забывал о своей молодой жене. Создав для нее хорошие условия, он на первых порах супружеской жизни как бы ослепил ее. Себя он считал непогрешимым, а доброе отношение молодой жены принимал как должное. Он не замечал, что жену в минуту раздумья тревожил вопрос: вот уже третий год живут они вместе, а до сих пор… такие же одинокие, как и после свадьбы!

Наконец она почувствовала какую-то искусственность в отношениях с мужем, и особенно остро ощутила потребность в душевной теплоте.

Храпков, тучный не по летам, обладал приятной внешностью. Он был всегда опрятен, крупные черты его лица, казалось, свидетельствовали о сильном, волевом характере. Только чрезмерно толстые, как будто всегда надутые, губы портили его. Еще в детстве, на Волге, за эти толстые губы его всегда дразнили мальчишки.

Он любил свою профессию и музыку в одинаковой степени. Однако хирургии отдавал почти все свое время, а о музыке любил только поговорить, да и то при удобном случае. Со временем и это от него ушло. Он не хотел ограничивать свою деятельность специальностью хирурга и стремился выйти за пределы больницы. Когда Храпков переехал в Намаджан, он уже не жаловался, что ему негде развернуться. Ему поручили здесь создать отдел здравоохранения.

С утра до позднего вечера он был поглощен ответственной работой, заданиями, новыми проектами, приемами в больнице. Для своей жены он был гостем, всегда желанным. Она шла с мужем на островок обедать или ужинать, шутила, чтобы разбудить в нем приглушенные чувства молодости, старалась быть всегда веселой. Эти краткие свидания с мужем в обществе людей она прямо-таки героически превращала в иллюзию семейного счастья…

Она и не помнила, откуда ей стало известно, что Намаджан существует уже около тысячи лет. Ей казалось, что только землетрясения могли изменить однообразную жизнь этого города. А о землетрясениях она тоже узнала, наверное, от Жени, который торжественно называл их memento mori — напоминанием о смерти. Все в этом городе было однообразно. Одни и те же знакомые лица всегда встречались на улицах и особенно в парке, куда каждый вечер собирались намаджанцы в чайханы попить кок-чаю, поесть изюму и дынь.

Любочка еще в Ташкенте слышала, что Октябрьская революция, ожесточенные бои революционных войск с многочисленными бандами разбитого самодержавия и буржуазии, как свежий поток горного ветра, взбудоражили вечно сонную жизнь Ферганского межгорья. В свое время она знала это, а здесь, в Намаджане, забыла. Она пропускала мимо ушей повседневные новости, опережавшие одна другую и глубоко волновавшие людей.

Эта весна ощутимо нарушила намаджанскую тишину. В газетах на первой странице крупным шрифтом было напечатано краткое, но очень важное сообщение. В простых словах газетного столбца раскрылось будущее родной земли!

Голодную степь, мертвую пустынную землю, большевики берутся оросить — гласило сообщение. Новая власть в стране после победы над бухарским эмиром, после земельно-водной реформы теперь решается осуществить еще одно дело — назло аллахам и шайтанам, — превратить пустыню в культурный, оживленный край.

Правоверному мусульманину времен первого десятилетия после Октябрьской революции страшно было даже подумать о таком деле. Проклятая аллахом Голодная степь и благословенная святая обитель мазар Дыхана, расположенная на искристой многоводной Кзыл-су, должны стать единым цветущим краем?! За этим кроется что-то страшное, о чем не написано в газете. Голодная степь — это пристанище смерти, а не жизни. Это степь самого шайтана…

Но Любовь Прохоровна не придала этому известию большого значения, тем более что вскоре и газеты умолкли, будто притаились. Часы намаджанской жизни отбивали свой скрипуче-древний ритм. Газетные строки только взбудоражили горожан, но ежедневный зной, ослики, водопады остались неизменны. Древний Намаджан, казалось, так и остался доволен собой, своей запыленной, однообразной жизнью.

В Намаджане Храпковы жили недавно. Обычная человеческая любознательность побуждала Любовь Прохоровну узнать жизнь города, как-никак существующего уже тысячу лет. И она знакомилась с ним без какой-либо системы, совсем не подготовленная к этому. Хлопкоочистительный и маслобойный заводы или исторические развалины Касана были неизвестны ей раньше и в равной степени интересны теперь. Разрисованные мечети, позеленевшая от мха старинная миссионерская церковь с надписями туристов, высокие тополя цвета зеленой мяты и чайханы под ними — все, как и горы вокруг Намаджана, скоро стали для Любови Прохоровны обычными, повседневными и мало что вносили нового в ее личную жизнь.

Газетные строки насторожили было ее. Какая-то новизна чувствовалась в их содержании. Неспроста у намаджанцев расширялись зрачки и замирало дыхание, когда они вчитывались в эти строки. Но ею опять безраздельно овладело холодное очарование собой, своими переживаниями. Все чаще она задумывалась о своих чувствах к Евгению Викторовичу. Любила ли она его или просто уважала?..

В минуты такого раздумья она спешила на островок, в гущу людей. У нее не было приятельниц с жизненным опытом, с которыми она могла бы посоветоваться о волновавших ее вопросах. Крепкий сон мужа тревожил ее, но она не протестовала. Лишь бы только спал. Сама же отсыпалась тогда, когда он уходил на работу. Утомленный ежедневными делами, Женя не надоедал молодой жене своими ласками.

Она думала, что так и должно быть. Даже благодарна была ему за это. И, когда порой подкрадывалась к ней предательская мысль о счастье, о будущем, она немедленно гнала ее прочь. Садилась за рояль, читала роман или опять шла к миссионерской церкви, чтобы еще раз прочесть имена туристов, заросшие мхом.

Однажды Люба завела с мужем интимный разговор, захвативший Евгения Викторовича врасплох:

— Соня уехала от нас вся в слезах…

— Что случилось? — искренне удивился Евгений Викторович.

— Жаловалась на Виталия… Ребенок, говорит, мог бы украсить их однообразную жизнь. В самом деле, Же-ник, живут они одинокими. Да… собственно, и мы тоже… У людей как-то укрепляется семейное счастье… — говорила Любовь Прохоровна, смущенно перебирая в гардеробе какие-то вещи и пряча от мужа лицо.

— Я не совсем понимаю тебя, Любик. Живем, как редко кто живет в наше время, в достатке…

— В достатке, — слегка нервничая, перебила его жена. — Разве я об этом? Соня говорит о ребенке. Думал ты об этом, Женя?

— В голову не приходило, Любик! По мне, знаешь… То есть, я хочу сказать, что Соня, наверное, имела в виду себя. Конечно, это наполнило бы их дом новым содержанием, разумеется, новые заботы украсили бы их семью, укрепили бы их… — хотел было сказать «любовь», да закашлялся и оборвал на полуфразе.

— Соня жаловалась, что ее муж возражает…

— Виталий Нестерович? Чудак…

— Она спрашивает: почему и у нас нет ребенка… — Любовь Прохоровна окончательно смутилась и не досказала.

— Гм, придут же в голову такие мысли. И что ты ей ответила?

— Ты же знаешь Соню. Да еще эти слезы… Сказала ей, что в голову взбрело. Сошлись мы так неожиданно, еще не привыкли друг к другу, как они. Наши души не успели до супружества слиться…

— Этого можно было и не говорить^ — перебил ее муж. — Души, души… Конечно, в любви мы друг друга взаимно нё обогатили.

— Не говори глупостей, Женик, полная взаимность! — резко отрезала Любовь Прохоровна. — Любовь, любовь… Соня говорит о ребенке… Мы с тобой вошли в супружеский дом будто в разные двери и заблудились по дороге к семейному счастью…

— А, вот ты о чем…

И Храпков припомнил неприятную страницу своей разгульной молодости, болезнь. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу. Евгений Викторович хорошо понимал, что хотя жена и занята будто бы, но ждет от него ответа.

— В самом деле, Любик, у нас еще будет семья… У нас с тобой разница в летах, может быть, и в темпераменте, а это, знаешь, имеет огромное значение… Я вовсе не против, чтобы в нашем доме был такой пухленький, такой смешной и милый ребеночек. Третий год живем… — и совсем неожиданно добавил: — Может, тебе следовало бы побывать у специалистов?

— Не знаю… — вспыхнула она, пожав плечами. И тут же с сердцем бросила в ящик белье и, красная, как жар, быстро ушла в кабинет Евгения Викторовича.

…Появились врачи-специалисты — на этом настоял Евгений Викторович. Весьма вежливые, пускай и пожилые, акушер и гинеколог своим вмешательством оскорбили ее. Протирают тяжелые очки, осматривают, рассуждают, говорят.

— Бесспорно, у вас еще будет семья… — давали заключение врачи. — Горный воздух, на месяц-два перемена климата, впечатлений. А главное, мадам… не падайте духом…

И они оставили молодую женщину одну со смешанным чувством страха и обиды, стыда и удивления.

А иногда Любови Прохоровне казалось, что так, может, и лучше! У нее нет детей, она сама хотела бы еще чувствовать себя ребенком, боялась, не понимала того, что значит быть матерью. Только церковный обряд венчания сделал ее женою врача, женщиной.

Уродовалась юность, калечилась душа, на ней оседала ржавчина оскорбления.

…Так началась семейная жизнь Любови Прохоровны.

Как раз в эти критические для их супружеской жизни дни и появился в Намаджане Саид-Али Мухтаров.

Он возвратился в родные края после долгих лет жизни за пределами Узбекистана. Отрочество и студенческие годы он провел в Баку, а потом в шумном Петрограде. Принимал активное участие в великом Октябрьском‘перевороте и гражданской войне, а затем заканчивал образование в Москве. Ранней весной 1927 года судьба забросила его вначале в зеленеющий межгорный Чадак, а оттуда — в Намаджан.

Поздно вечером, после утомительного заседания, патриоты города повезли его в самый живописный уголок городка — на островок. Он восторгался парком, чайханами, разноцветными фонариками и песнями — соревнованием поэтов-певцов. На следующий день явился сюда снова и среди чайхан, и фонариков, и перепелок в клетках вдруг увидел чету Храпковых.

Очарованный изящной женщиной, удивленный ее подчеркнуто-шаловливым обращением с неуклюже-мешковатым мужчиной, Саид-Али стоял как вкопанный, он не в силах был оторвать глаз от Любови Прохоровны. Он следил за ее девичьей походкой, за каждым движением бровей, за трепетом ее нежных уст.

На островках вокруг нарастал вечерний гул. Грохочущий шум водопадов, рев ослов и крики людей ошеломляли. Нары чайхан, покрытые коврами и циновками, нависли над прудом под сенью тополей. На нарах по-хозяйски лежали или сидели, поджав ноги, всегда праздные люди, пили кок-чай без сахара и пели под аккомпанемент карнайчи, игравших на дутарах и бубнах.

Саид-Али шел сегодня в этот парк, намереваясь отдохнуть от дневной беготни, насладиться ароматным кончаем и послушать солистов, соревнующихся в исполнении старинных узбекских песен. Еще вчера вечером он заметил, что здесь, как и в Чадаке, жизнь текла по-старому, и свежему человеку все казалось каким-то потусторонним, чужим. Давным-давно, будто во сне, он так же жил, так же пил из одной пиалы со всеми кок-чай, слушал певцов. В песнях отражалась печальная история отцов, их грусть пробуждала усыпленные совсем другой, новой жизнью воспоминания о далеком детстве.

На широких нарах, покрытых потертым от времени бухарским ковром, Саид-Али увидел вчерашних знакомых дехкан. Среди них были два известных певца. Перед собой они держали наготове разукрашенные цветами жестяные подносы, чтобы ими резонировать голос. Вскоре должно было разлиться по парку, пронестись между тополями и вырваться в безоблачное звездное небо захватывающее, словно сверхъестественное рыдание, восточное пение с подносами.

В памяти Мухтарова воскресали старые обычаи. Иначе привык он жить за последние годы, другую жизнь хотел бы застать и здесь, в родном краю…

И вдруг он встретился с Храпковыми. Его поразили дисгармоничность этой пары, детски невинный смех молодой женщины, игривая грациозность ее походки. За мостиком она оперлась на руку мужа и пошла, счастливая, довольная окружением и собой. Она заметила, что Мухтаров очарован ею, и восприняла это как должное. Поймав себя на непозволительной заинтересованности молодым узбеком, она скользнула своим безразличным взглядом куда-то вдаль.

Ведь она шла со своим мужем.

Вокруг раздавался шум многих голосов, звуки щипковых музыкальных инструментов, выкрики мороженщиков. И над всем этим прозвучали вступительные ноты солистов.

Саид-Али вздрогнул. Он почти иронически посмотрел на ковры, певцов и решительно направился по горбатому мостику к легкому, весенне-яркому открытому ресторану на островке.

Но, уже усевшись за отдельным столиком, он смутился. Ему сделалось как-то неловко и стыдно. Почему выбрал он именно этот, удобный для обозрения столик? Можно же было сесть где-нибудь <в другом уголке, скрыть если не от себя, то по крайней мере хотя бы от всех свой интерес к этой женщине в изящном, как дымка прозрачном, платье. Разве он впервые видит красивую молодую женщину и, как юноша, не способен сдерживать себя при этом? Ведь за годы учебы в центральных городах Советского Союза он привык иначе относиться к женщинам…

Нет, он не юноша, только что вырвавшийся из-под опеки родителей. У него есть не только ум, отточенный жизнью, но он обладает силой воли, достаточной для того, чтобы удержаться от легкомысленных поступков. Серьезный молодой человек возвратился в Узбекистан не для того, чтобы вдруг стать… донжуаном.

Суламифь!..

Саид улыбнулся и решительно поднялся из-за столика, не взглянув больше на Любовь Прохоровну, которая снова обратила на него внимание. Он скорее почувствовал это, чем заметил. Однако не остановился, пошел, сопровождаемый удивленным официантом. Такой нетерпеливый посетитель в Намаджане появился впервые. И неловко стало честному работнику ресторана: с сожалением провожал он глазами молодого человека.

«Надо было быстрее обслужить такого, — размышлял растерянный официант, держа бокал и бутылку пива с воткнутым в пробку штопором. — Наверное, из центра!..»

В этих краях Мухтарова никто не знал. Появление такого необыкновенного прохожего возле мечети-обители — мазара святого Дыхана заинтересовало многих праздных дехкан, расположившихся в чайханах. Одет не по-местному, независимо держится, говорит прекрасно по-узбекски, с характерным для горных кишлаков чистым произношением, — кто он, этот молодой человек?

Правда, в обитель часто приезжают молодые муллы-дехкане из Самарканда и даже из Бухары. Одни интересуются древними священными надписями на стенах мечети, в худжрах. Другие разыскивают старый коран, в котором отдельные суры приспособлены святым имам-да-муллой Дыханом к условиям Ферганского межгорья. А третьи — и таких больше всего! — просто путешествуют по достопримечательным местам Узбекистана, к которым правоверные с гордостью относят обитель мазар авлиё Дыхана, находящуюся вблизи Караташа.

Хотя здесь привыкли видеть всяких путешественников, но этот показался всем находящимся в чайханах совсем особенным. Дехкане высказывали свои догадки, делали смелые предположения:

— В Самарканд съехалось много новых начальников советской власти. Наверное, и этот — один из них: какую-то земельную реформу будут проводить.

— Водную!

— Ну да, земельно-водную! У кого был хоть тегирман собственной воды, теперь должны будут получать воду по очереди. Вода всюду становится народной!

— А баи?..

Но человеку не дали договорить. На него зашикали, забрюзжали…

Они, будто завороженные, глядели на молодого узбека в городской запыленной одежде. Он шел медленно, осматривая праздный люд и высокий минарет мечети.

Потом он остановился возле самой людной чайханы.

— Кто из вас, дехкане, может показать мне, как пройти к главному водопаду Кзыл-су? — обратился он к притихшей толпе.

— Пожалуйста, Саид-ака! Я охотно пройдусь с вами до самого Кзыл-су, — услыхал он приятный голос, донесшийся со стороны.

Молодой узбек вздрогнул и резко повернулся. Он допускал что угодно, только не встречу с кем-нибудь из знакомых здесь, в этих магометанских дебрях Ферганы.

— Пускай вас не удивляет моя осведомленность, Саид-ака, — снова послышался тот же голос, и с невысоких нар чайханы соскочил дехканин, средних лет, без чалмы на голове, в новой, подчеркнуто ферганской, с белой тонкой вышивкой, тюбетейке и с аккуратно подстриженной бородкой с проблесками седины. Он быстро, хотя и не без достоинства, подошел к крайне удивленному Саиду-Али Мухтарову, — Я тоже чадакский, арык-аксакал Юсуп-Ахмат Алиев. Знаю вас, потому что видел, когда вы приезжали в гости к вашей матушке, старой Адолят-хон…

— Саид-Али!.. Саид-Али!.. — передавалось из уст в уста на нарах в чайхане.

Мимо тесных дувалов рядом с Мухтаровым на известном расстоянии, как этого требовал этикет, пошел мулла Алиев. Ему, конечно, хотелось спросить, какие благородные порывы побудили Саида-Али посетить обитель, но те же правила вежливости сдерживали его. Жизненный опыт подсказывал ему, что отнюдь не религиозное рвение было причиной посещения обители старшим сыном Адолят-хон. Простая любознательность молодого путешественника?.. Но старый Файзулла рассказывал ему, что во двор старухи и к ее соседям наехали какие-то «помощники Саида-Али».

— Интересуетесь нашей красавицей Кзыл-су, Сайдака? Хорошая река! Водная стихия, соревнующаяся со скалистой, горной…

— Вы — арык-аксакал, мулла-ака? — спросил Мухтаров, будто и не слышавший его рассуждений.

— Да. Работал и мирабом на Чадак-сае…

— Не могли бы вы, хотя предположительно, сказать мне, какое количество воды прорывается тут между скал, ну, скажем, в течение суток?

— Количество? — нисколько не смутившись, переспросил арык-аксакал и оглянулся, молниеносно охватывая взором и будто приглашая к себе в свидетели мощный каскад обительских водопадов. — Количество, конечно, большое, Саид-ака. Знаю точно, что через обительский шлюз — заур проходит весной более пятисот… прошу извинить: Саид-ака желает знать в тегирманах или… в кубометрах?

Саид-Али, любовавшийся водопадом, услыхав от муллы-дехканина вопрос о «кубометрах», чуть было не обнаружил свое удивление, но сдержался, даже глазом не моргнул! «Арык-аксакал человек с умом. Если он еще и не понимает, для чего Саиду понадобились данные о мощности узбекской реки, то вполне догадывается, что тегирманами его уже не удовлетворишь. Да… ему уже известны и кубометры… А впрочем… Это понятно — ведь уже начали осуществлять государственную земельно-водную реформу!..»

— Конечно, в кубометрах. Тегирман — очень маленькая мера для такого гиганта, — спокойно ответил Саид, не отрывая глаз от водной стихии.

— Более пятисот кубометров в секунду, Саид-ака!

— Более пятисот! И все это течет дальше, без всякой пользы?

— Да. Дальше к… соседнему государству… — в тон Саиду ответил Юсуп Алиев.

Только теперь Саид резко повернулся к аксакалу, смерил его взглядом, точно проверяя: неужели эти слова произнес тот самый аксакал, который семенящей походкой следовал за ним между дувалами.

Ничего не сказав, Саид снова повернулся к водопаду, потом пошел дальше по утоптанной широкой тропинке вверх по реке. «Дальше к… соседнему государству!» Получается, что дехкане хорошо понимают и, наверное, знают настоящую цену этому факту! Пятьсот кубометров в секунду белого угля потоком устремляется прочь из нашей страны в карманы капиталистических концессий…

Молча взобрались они на самую вершину холма, по которому бурная Кзыл-су гибко извивалась, зажатая в тесном ложе, чтобы затем вырваться и упасть в широкий, пенящийся пруд.

— …Более пятисот кубометров в секунду… А бывает и больше?

— Бывает, но это силевые воды. Пятьсот — это естественная мощность Кзыл-су, — ответил Юсуп Алиев, точно ученик на уроке.

— А меньше, бывает меньше? Какие месяцы в году для Кзыл-су самые мелководные? И как тогда ведут себя «соседи»?

Юсуп засмеялся.

— Бывают годы, когда в летние месяцы через заур проходит всего около двухсот кубометров воды, но и те приходится использовать для обительских полей… Ну, тогда молятся… Имею в виду соседних мусульман…

— Молятся? И помогает?.. Вижу, вы хорошо разбираетесь в водных богатствах края… Это достойно настоящего арык-аксакала! Сердечно вам благодарен…

Крепко пожав друг другу руки, они разошлись. Пошел, собственно, Саид-Али, пробираясь дальше по скалистому берегу Кзыл-су. А Юсуп остался, охваченный сомнениями и взбудораженный своим же ответом о «соседних мусульманах». Его волновал вопрос: «Зачем Саиду-Али, этому блудному сыну старухи Адолят-хон, надо знать о количестве воды Кзыл-су, зачем понадобилась ему эта вода, бесполезно вытекающая к соседям?» Так, раздумывая, и стоял он до тех пор, пока не потерял из виду среди скал и кустов мужественную фигуру своего недавнего странного собеседника.

Потом Юсуп отошел в сторону от тропинки и присел на большом камне. К нему поднялось несколько молодых дехкан: и в чалмах и с обнаженными головами. Они молча уселись вокруг, — очевидно, их терзали те же сомнения.

Он лишь взглянул на сидящих да на тех, что еще, запыхавшись, взбирались по склону, и поднялся с камня.

— Пошли в чайхану! Это наш, чадакский. Давно не рыл человек на родине, вот и любуется, как и всякий правоверный, достопримечательными местами нашего края. Аллагу акбар[1], пошли!..

Только перед вечером возвратился Саид-Али, весь забрызганный грязью, но довольный и пышущий здоровьем. Он прошел, не проронив ни слова, не посмотрев на опустевшие чайханы, и исчез среди извилистых дувалов.

На станцию Уч-Каргал он добрался почти глубокой ночью и взял в кассе билет до Намаджана.

Но, когда он садился в вагон, его уже провожали десятки любопытных глаз: широко распространилась весть о том, что сын покойного чадакского мираб-баши посетил обитель мазар Дыхана и весь день бродил по скалистым берегам Кзыл-су…

Каждый вечер Саид-Али Мухтаров ходил в парк на островок, надеясь встретить там снова эту странную пару — тучного, мешковатого мужчину и его стройную молодую жену… Не желая признаваться в своей заинтересованности, он убеждал себя: «Надо же развлечься хотя бы вечером! Весь день просидел в гостинице, обрабатывая материалы, добытые во время поездки по Кзыл-су. Снова обошел все учреждения и где надо было поругался в меру… Сам бог велел зайти на островок выпить бутылку холодного пива…»

Большой круг нар, разноцветные бумажные фонарики, озарявшие веселые лица, мигая, затухая и снова вспыхивая… Словно всегда, вечно длилась эта нехитрая жизнь чайханы с аппетитным кок-чаем, певцами, перепелиными боями. Но как все это было далеко от него, от тревожного и страстного волнения, так неожиданно и властно овладевшего им.

Ко всем заботам жизни, к большим стремлениям и обязанностям настойчиво и неожиданно присоединилась «Суламифь»…

Дела держали Саида-Али в Намаджане, и на ночь он теперь уже не уезжал в Чадак. Еще неясное чувство где-то глубоко-глубоко шевелилось в его сердце, но он старался к нему не прислушиваться; говорил себе, что в Чадаке его ждет группа, ожидает мать и ничто и никто его здесь не задержит ни единой минуты, как только он закончит дела…

А дела, точно нити из клубка, все разматывались ежедневно, привязывая Саида-Али к Намаджану. Ежедневно он давал себе слово: «Это последний день». Но вот секретаря горпарткома он снова не застал, председатель горисполкома откладывает разговор с ним до возвращения из областного центра заведующего коммунальным хозяйством. И Саид ходил в парк теперь даже и днем…

От Лодыженко из Чадака прибыла телеграмма. Она встревожила Саида.

«Устроились прекрасно типовые графики заканчиваем тчк Телеграмма центра предлагает создать финансовую группу спрашивают присылать людей или местными кадрами обойдемся тчк Отвечай сам тчк Когда возвращаешься Лодыженко».

— Да я, кажется, не сижу здесь без дела, — успокаивал он себя, разворачивая и складывая телеграмму. — В Чадаке нужных нам бухгалтеров не найдешь. Выписывать из Москвы? Стыдно! Вот инженеров…

Мухтаров порывисто сел к столу и написал ответ Лодыженко:

«Немедленно командируй Ташкент нанять бухгалтеров тчк Днями вернусь тчк Мухтаров».

На юге Узбекистана в зеленой долине утопает Фергана. «Фархана» — красавица! Спящей красавицей называли этот город за его благодатную тишину и естественную красоту.

В этом городе прожил десятки лет еще и в царское время известный в области инженер-ирригатор Александр Данилович Синявин. Жил он, как и все жители города, руководствуясь своими идеалами, нормами жизни. У него было весьма туманное представление о новой жизни. Он думал, что люди станут равными только в результате обогащения всей страны. И борьбе за это обогащение он посвятил свою жизнь, самоотверженно работая в системе водного хозяйства Ферганской области.

Он никогда не стремился стать ученым. Еще с юношеских лет его страстью был рояль, он с увлечением играл для собственного удовольствия самые любимые музыкальные произведения, и этому учил свою единственную дочь.

Идейным авторитетом для себя Синявин избрал Аристотеля. Это было не случайно. Однажды, беседуя со старыми начитанными аксакалами, он натолкнулся на интересные притчи и мудрые житейские истины, которые почти всегда приписывались полусвятому, полупророку Шаху Искендеру, и, естественно, заинтересовался этим. Любознательность неминуемо привела его к изучению сокровищ песенного и поэтического наследства народа. Александр Данилович открыл для себя новый мир. Прекрасно овладев языком, он с увлечением прочитал поэму великого Навои «Садди Искендери». Тогда же заинтересовался он и произведениями Аристотеля, правой руки и идеолога примерного властителя, его эстетикой, воспринял некоторые ее законы и убедил себя в том, что именно по ним легче жить на свете. В течение многих лет своей жизни в Фергане, даже после Октябрьской революции, он учением Аристотеля, кстати и некстати, обосновывал свое поведение.

«О, мои друзья! В мире нет друзей!»…

Этому афоризму Аристотеля он и следовал в своей житейской практике. Нет и не может быть у него друга, которому Синявин доверил бы свои мысли. А коль так, то он и не торопился с кем-нибудь подружиться. Он считал, что лучше быть одиноким, чем делить с другом счастье, очень редко встречающееся в жизни.

Веру в дружбу он потерял еще в студенческие годы, когда обычно складывается она между молодыми людьми. Нет друзей — и не нужны они. И Синявин был доволен, что у него есть свой символ веры, свои убеждения, жизненные идеалы и идейный вдохновитель — Аристотель.

Состарившись, он посвятил всего себя дочери, запоздалой радости семейного очага. Неутомимо занимался с нею музыкой и часто, подняв палец, торжественно говорил ей:

— У тебя впереди большая жизнь!..

Тихая Фергана с ее девственно прекрасной природой стала спасительным пристанищем для человека с такими взглядами на жизнь. Синявин совершенствовал знание узбекского языка, заботливо ремонтировал ирригационные сооружения, без волнений строил новые арыки, пил кок-чай и ожидал обогащения страны, которое должно совершиться невесть каким путем. Его знали и уважали мирабы, арык-аксакалы, но никто не называл инженера Синявина своим другом.

Наступила весна. Думы о воде, необходимой для первого предпосевного орошения земли, только начали беспокоить работников водного хозяйства. Инженер-ирригатор разработал планы очистки арыков, использования заброшенных зауров. Авторитет Синявина, приобретенный долголетней честной работой, оставался незыблемым. И в годы гражданской войны, и в погоду, и непогоду инженер заботился о водной системе Ферганской долины, и никто его не беспокоил. А с победой советской власти имя инженера, преданного своему делу, стало известным и далеко за пределами области.

Однажды вечером Александр Данилович возвратился с работы в таком прекрасном настроении, что даже удивил жену. Едва успев пообедать, он сел с дочерью за рояль проигрывать шубертовскую фантазию. Ноты по настойчивой просьбе инженера привез ему товарищ по службе из Ташкента.

То ли в доме не слыхали звонка, то ли посетитель не счел нужным беспокоить хозяев, раз дверь оказалась незапертой, но в минуту полного увлечения музыкой, не так ученицы, как учителя, — в комнату вошел незнакомец и выжидающе остановился у порога.

Вошедшего заметила дочь, вскрикнула и, опомнившись, закрыла рот руками, точно обожгла свои пальцы о клавиши инструмента. Оглянулся и Синявин. Ему мило улыбался «жгучий шатен», точнее говоря, рыжий веснушчатый человек в поношенном пиджаке, перешитом из староармейского френча.

Здороваясь, он неразборчиво назвал свою фамилию и вежливо попросил извинения за неожиданное посещение — неотложные дела принудили его к этому.

Синявин был сдержан с этим незнакомым человеком. Пришел тот без приглашения, по какому-то «неотложному» делу, — пускай и говорит, излагает его.

— Я вас слушаю, садитесь, как там вас…

— Преображенский, Виталий Нестерович, — подчеркнуто четко повторил гость свое имя. — Прошу извинить, вы, кажется, инженер Синявин, я не ошибся?

— Нет, нет, не ошиблись. Но я вас не знаю.

А тем временем думал: «Преображенский, Воздвиженский… литературно выдержанное произношение… Не иначе — поп без прихода, или…»

— Я безработный инженер-строитель, — торопился гость доложить о себе, как будто читая мысли хозяина.

Синявин смущенно развел руками.

— У меня нет работы. Я — инженер-ирригатор водного хозяйства. Штаты заполнены и… не мне поручены дела биржи труда.

— Об этом я знаю, — еще вежливее, с той же милой улыбкой промолвил инженер.

— Вы коммунист, участвовали в гражданской войне?

— Что вы, господь с вами, Александр Данилович!

— Почему это вас так испугало?.. Роночка, выйди на минутку, мы поговорим с инженером.

Синявин глазами проводил дочь и продолжал свою мысль, не обращая внимания на то, что гость уже раскрыл свой рыжеусый рот, чтобы ответить на вопрос.

— Молодому инженеру-производственнику, как вы, не мешало бы иметь современный образ мыслей. Кстати, в водном хозяйстве вас охотно приняли бы на работу и без меня.

— Если бы я был коммунистом?

— Разумеется.

Синявин пристально глядел на гостя. Ему не понравилось его категорическое «господь с вами», рыжие, щетинистые усы «англе», елейная поповская речь. Не по душе были Синявину и маленькие, пронизывающие, довольно злые глаза и такая развязная настойчивость инженера.

— Прежде чем идти с таким делом ко мне, по крайней мере надо было разузнать в отделе. Там есть люди, которым поручено подбирать работников.

— Товарищи партийцы? — стараясь придать больше серьезности вопросу, подчеркнул гость последнее слово, понизив голос.

— Да, конечно… Может, и коммунисты, — нисколько не смущаясь, ответил хозяин. Он безошибочно понял, что его «прощупывают», и сдерживал себя.

Но гость воздержался от дальнейших попыток «прощупывания» старого инженера. Сдержанно попросил он разрешения закурить папиросу. Даже пепельницу сам принес с окна и поставил ее на стол возле себя. Манера поведения, вопрос «Не курите?», заданный с особенно льстивым поклоном, раздражали хозяина. Но он выжидал, тяжело опустившись в кресло за столом.

— Каприз лукавой судьбы, Александр Данилович, забросил меня в азиатские дебри, — лучше не интересоваться этим. Ну, а… семья, поиски каких-то перспектив… У каждого из нас роятся мечты, перспективы; приходится жить, искать счастья. Чтобы не задерживать вас излишними разговорами, разрешите перейти к делу.

— Пожалуйста. Чужие мечты и перспективы меня мало интересуют. Еще раз говорю вам — работы у меня нет. Кажется, больше и… говорить-то не о чем.

— Но я прошу не работы, а… только рекомендации.

Синявин медленно поднялся со стула, тяжело опершись обеими руками на стол. От удивления, вызванного такой неожиданной просьбой, он будто онемел. Да и что можно сказать человеку, который, впервые переступив порог, осмеливается просить рекомендацию? С какой стати? Кому его рекомендовать? А может, этот субъект… больной?

— Это вы серьезно?

— Вполне. Да вы успокойтесь, Александр Данилович. Я же вам еще не сказал толком, о чем хочу вас просить.

— Какого же еще толка? Вы просите у меня протекции. Что же тут непонятного? А я вас совсем не знаю, впервые вижу. Я даже не уверен, что вы назвали свою, а не вымышленную фамилию…

Гость вдруг вспыхнул, точно пойманный с поличным, перестал мило улыбаться, а его лицо, покрытое веснушками, налилось кровью. И хозяин, заметив это, почувствовал облегчение. Человек еще не потерял способность краснеть, с ним можно договориться.

— Ну, говорите все, — заговорил Синявин спокойнее, отходя от стола. — Я должен рекомендовать вас коммунистам, как надежного и честного человека, квалифицированного инженера. Поселить вас у себя на квартире, отдать вам свою дочь в жены, ну… а потом, разве я знаю, какая еще фантазия может взбрести в голову человеку? Давайте выкладывайте.

Инженер спокойно дослушал до конца нервную, хотя и сдержанную тираду хозяина. Потом весело рассмеялся и тоже поднялся из-за стола, бросив недокуренную папиросу в пепельницу.

— Ваша дочь еще молода, Александр Данилович, а я уже женат, и не так давно.

— Очень приятно, поздравляю вас…

— Начинается большое строительство в Голодной степи, где будут нужны инженеры моей специальности. Вижу, что вы об этом до сих пор ничего не знаете, а вас, наверное, пригласят туда на ответственную должность инженера-ирригатора.

— О чем вы говорите, о каком строительстве? Английская концессия? Но ведь от нее, кажется, отказались наши…

— …большевики, — подсказал Преображенский.

— …дипломаты, еще на Лозаннской конференции.

— Лозаннская конференция и концессии, возможно, здесь и ни при чем. Просто их правительство решило… Взяло и постановило ассигновать для этого сотни миллионов рублей из бюджета России… Вот прочтите в газете, если не читали ее вчера. Вас пригласят, я это знаю.

Синявин с интересом взял газету, прочитал правительственное сообщение и, будто рассуждая вслух, сказал:

— А знаете, это интересно. Благодарю. Так, стало быть, концессии теперь уже нечего ждать?

— Александр Данилович, вы надеялись на концессию? Английскую?

— Мне, собственно, безразлично — английская или французская. Англичане, конечно, богаче… Но теперь получается совсем по-иному. Оказывается, что большевики не такие уж неопытные государственные деятели.

— Большого ума не нужно, чтобы растранжирить приобретенное Россией золото на такие… на такое строительство.

— Вы просите рекомендовать вас? Да с подобными взглядами вам даже нос показывать на строительстве нельзя. Что же касается золота, которое приобретала империя, не говоря даже о том, какими средствами, то оно давно уже растранжирено Родзянками, Керенскими, атаманами Дутовыми и другими. Давайте лучше не будем об этом вспоминать. Но этот шаг правительства новой России, — Синявин щелкнул пальцами по газете, — далеко не похож ни на обычную растрату, ни на царскую колониальную политику. Вот что можно сказать об этом решении. И народ, узбеки это поймут, уверяю вас!.. Шутка ли: британских солдат не пустили, а теперь и английские капиталы тоже вытесняют… Нет, они с головой, с головой.

Гость не торопился, внимательно слушая политический «экскурс» старого ферганского инженера.

— Я, собственно, не собираюсь спорить с вами, диспутант и политик из меня никудышный… А вот рекомендацию на это строительство прошу у вас! Меня вы действительно не знаете, но это уж и не столь важно. В наше время нечего думать о старых знакомых и друзьях. Надо начинать все сначала. В пору той же колониальной, как вы говорите, политики Российской империи, кажется, вы, Александр Данилович, занимали эту же должность и вряд ли испытывали какое-либо неудобство… Мы с вами — инженеры. Политика для нас… то ли она колониальная, то ли… социалистическая — просто лишь официальный фон. Конечно, вы правильно рассуждаете — англичан вытеснили. Это дело, сами понимаете, большой политики: вытесняют, а потом, гляди, они снова появляются. Англичане, известно, люди настойчивые. Не исключено и другое: все будет снова возвращено концессиям, англичанам с их фунтами стерлингов чистого золота, поддержанными вооруженными силами. Но нас это не интересует, пускай дипломаты над этим ломают головы… Извините, я немного уклонился. А за мою квалификацию можете быть спокойны, инженер я хороший, да и человек не плохой, еще друзьями мы с вами, наверное, будем.

— Избавьте, пожалуйста! Одиночество — вот мой идеал, друзей я не признаю ни на каком «фоне». Лишние свидетели жизни. За новости благодарю, а рекомендации вам все же не дам. Это… просто смешно.

Наступило минутное молчание. Все уже было сказано с достаточной ясностью. Гость наконец понял, что иного решения от Синявина и нечего ждать. Он взял из пепельницы тлеющую папиросу и, гася ее, так прижал, будто хотел проткнуть ею стол.

— Удивительно. Вас знали как человека с установившимися традициями, чуткого к чужой беде русского интеллигента. Я, знаете… не ожидал. Мы, правда, не были прежде знакомы. Но ведь это — условность, многоуважаемый Александр Данилович. Я русский инженер! В Средней Азии нас сейчас слишком много, чтобы всех знать, а люди-то нужны, вам это следовало бы понимать! В этих дебрях мы между собою должны быть близки! Ну, что же, забудем этот неприятный разговор, извините. На строительство я устроюсь и без вашей помощи. А жаль…

— Да будет ли еще строительство? Сами же говорите? Советую вам заранее не увлекаться. Решение правительства об изысканиях и подготовке — еще не все. Нужны сотни миллионов золотом да чтобы по соседству не было ваших англичан с их фунтами стерлингов, — сказал Синявин.

Преображенский сделал вид, что он не понял этого замечания об англичанах, что его, человека дела, вовсе не интересуют никакие посторонние разговоры.

Только крепко пожимая руку хозяину на прощанье, он вскользь бросил:

— Ваш скепсис тоже могут расценить как антисоветский акт, а это… нам с вами совсем ни к чему. До свидания.

Солнце накалило Ферганскую долину, словно огромную сковороду, лежащую между горами. Даже в тени тополей было душно, как в литейной. Не шелохнется веточка, не зашепчет листочек, не заскрипит от напряжения перестоявший ствол. Только небольшие арыки шумели в намаджанском парке.

Была пятница, мусульманское воскресенье. К пруду пестрой толпой шли празднично настроенные люди. В чайханах уже с самого утра дехкане пили чай, наблюдая сонными глазами за природой. Даже обычного гула не было слышно — в зное тонул и шепот.

Любовь Прохоровна лениво повисла на руке у Евгения Викторовича. Порой ее злили бесконечные разговоры мужа о новом здании для больницы, о порядках, которые он заведет там. Слушать в такую нестерпимую жару этот нудный разговор!

— Всем ли, Женя, так интересны твои дома, больницы?

— Нельзя, Любочка, не интересоваться ими. Это первые ростки настоящей цивилизации в такой богатой природными сокровищами, но отсталой стране. Кому, как не нам, передовым людям России, нести сюда культуру, поднимать целину?

Любовь Прохоровна, не дослушав его рассуждений, стала оспаривать их:

— Так, поднимая целину, культуру азиатов, можно забыть и о себе, и о молодой жене. Самой бы не одичать в этом захолустье. Только и просвета, что с тобой. А ты своим заседаниям, проектам отдаешь даже эти короткие минуты отдыха.

— Такая эпоха, милая. Ведь, правду говоря, человеку нашей эпохи становится тесно в собственной шкуре. Я даже думаю, что само понятие отдыха надо пересмотреть. Клянусь, мой Любик, что на этих стройках как-то… тоже отдыхаешь. Я, разумеется, о себе говорю… А вот слышала, что затевают в Голодной степи, читала в газете?

Любовь Прохоровна чем дальше, тем больше раздражалась и чуть ли не впервые собралась сказать, как ее возмущает пренебрежительное отношение мужа к ее расцветающей молодости. Даже раскрыла рот, но тут же и застыла от удивления. Перед ними словно из-под земли выросла закрытая паранджой высокая женщина. Она слезно умоляла:

— Дохтор-ака! Ильтымас киламен, менинг яхши кургян кызым, нима билян болея гем дава кылсаньгыз, оргиляй дохтор! Оргиляй синьглим! Сизлярдан ильтымас киламен…[2]

Для Евгения Викторовича чужой язык точно ограждение из колючей проволоки — ни обойти ее, ни перелезть. Сколько раз давал себе слово изучить узбекский язык. Ну, как понять, что говорит эта женщина? Она твердила одно и то же:

— Ильтымас, дохтор, ильтымас!

— Что вам нужно от меня! Я бельемас[3]. Слышите вы… женщина! Ни бельмеса не понимаю, не по-ни-ма-ю… Найдите толмача, черти бы его забрали. Я бельмес, бельмес… О боже!

Но женщина, конечно, твердила свое: у нее горе. Она бы тоже закричала так — «моя не понимайт». Но материнское горе затуманило ей мозг. Врач не хочет ей внять, но она не отстанет от него, прибегнет к последнему средству; и она, пренебрегая извечными законами, отчаянным жестом срывает со своего лица паранджу.

— Ильтымас, дохтор. Ильтымас, киламен…

Искаженное страданием молодое бледное лицо женщины глубоко поразило доктора и его жену. Оно было все в слезах, а глаза выражали ужас, отчаяние.

Любовь Прохоровна вздрогнула, охваченная страхом.

— Женечка, что ей надо? Я боюсь. Женя, пойдем домой, это какая-то безумная.

Но женщина шла следом за ними, сиплым голосом произносила все те же непонятные слова, становилась перед врачом на колени, не сводила с него своих заплаканных испуганных глаз. Ей сказали, что только этот толстогубый человек может спасти ее ребенка. Да разве она отступит? Доктор растерянно осмотрелся вокруг, ища помощи. Такая неосмотрительность — зайти в дальний уголок парка.

— Ильтымас, ильтымас… А что значит ильтымас, разве поймешь ее больную голову, — начал сердиться Евгений Викторович. — Ну, что ты ей скажешь?

Саид-Али заметил чету Храпковых именно в тот момент, когда их остановила женщина в парандже. Увидев, как пятится врач от этой настойчивой женщины, он понял, что должен вмешаться и помочь.

Кратчайшей тропинкой Мухтаров подошел к ним и даже испугал, неожиданно заговорив с плачущей женщиной. Женщина быстро набросила на лицо волосяную чиммат, хотя Саид-Али почтительно отвернулся.

— Этой женщине нужна неотложная врачебная помощь. У нее умирает ребенок, — перевел Саид-Али ее плачущий лепет.

— Но… В больнице есть дежурный врач, — не поблагодарив, произнес Евгений Викторович.

Саид со своей помощью появился так неожиданно. И Мухтаров, не меняя тона, продолжал:

— Ребенок, очевидно, нуждается в помощи хирурга… трахеотомии, он задыхается.

Евгений Викторович преобразился. Напоминание о необходимости немедленного хирургического вмешательства наэлектризовало этого тяжелого, неповоротливого человека. Храпков будто сделался выше, по-молодецки повернулся и побежал, выкрикивая;

— Пускай идет за мной… инструмент…

Торопясь в больницу, подумал: «Трахеотомия! Откуда он… узбек… об этом знает? Да и как сказал! Студент третьего курса не всегда сумеет так правильно произнести такое трудное название».

Конечно, другой муж, не Евгений Викторович, не врач, не оставил бы свою жену среди парка. В первое мгновение Любовь Прохоровна даже растерялась. Бежать ли ей за мужем, подобрав платье, потому что нормальным шагом трудно было теперь поспеть за ним? Или, может быть, повернуться и одной пойти дальше на островок, будто ничего и не произошло?

Но на тропинке стоял Саид-Али.

О вежливости узбеков у Любови Прохоровны не было никакого представления.

«Еще заговорит, чего доброго», — подумала Любовь Прохоровна. Вместе с тем желание, глубокое подсознательное желание поговорить с молодым узбеком владело ею.

— Извините за вмешательство! У нее несчастье: единственная дочь умирает от крупа, — промолвил Саид-Али.

И снова пауза. Надо сейчас же ответить ему, а слов не подобрать. Перед ней стоял молодой, даже… красивый молодой человек, вполне пристойный и по разговору и по поведению. К тому же — «трахеотомия», «круп».

— Мое почтение, — сказал Саид, повернулся и направился к празднично одетым людям, шумевшим на островке.

— О, пожалуйста, пожалуйста, — наконец нашла она слова. — У него такая профессия… Это ваша знакомая или родственница?

Он только пожал плечами. Откуда могло прийти ей в голову, что случайно встреченная на улице женщина должна быть его родственницей?

— Вы, наверно, студент-медик? Теперь узбеки тоже учатся на врачей…

И тотчас опомнилась: ведь она говорит с незнакомым человеком, еще обидится.

Что-то новое входило в ее жизнь, настойчиво и властно вступало в свои права.

Саид-Али снова остановился и, галантно поклонившись Любови Прохоровне, уступил ей дорогу. Потом спокойным тоном ответил:

— Да, Любовь Прохоровна, на врачей сейчас учатся и узбеки, и казахи, и туркмены… А я не студент. С элементарными медицинскими понятиями познакомился случайно.

Может, ей надо было обидеться, что посторонний, незнакомый человек называет ее по имени. Но что тут удивительного? Кто же в Намаджане не знает врача Храпкова и его жену?

— Однако… Случайно можно узнать лишь только имя жены врача, — сказала она, не собираясь проходить мимо Мухтарова, и стояла розовая, с блестящими, как у восторженного ребенка, глазами.

— Извините… — промолвил смущенный Саид, снова поклонился ей, собираясь отойти.

Но в это время на тропинке появился инженер Преображенский. Большие, круглые, в черной роговой оправе очки скрывали его глаза, оттеняли жесткие рыжие брови. «Джентльменская» улыбка играла на его устах. Один раз в жизни увидишь эту слащавую улыбку и никогда не забудешь ее.

— О, Виталий Нестерович, какими судьбами? Знакомьтесь… — и радостно и как будто испуганно поторопилась Любовь Прохоровна.

Преображенский предполагал, что этот могучий узбек схватит его руку своими обеими и пожмет ее, как дар. Но Мухтаров с интересом посмотрел на невысокого, подвижного инженера, не торопясь подавать ему руку. У него совсем не было желания проявлять какой бы то ни было восторг по поводу этой случайной встречи. Они сдержанно, даже холодно, пожали друг другу руки.

— …женск… — только и услышал Саид из уст своего нового знакомого и, пробормотав в ответ тоже что-то невнятное, еще раз поклонился им и направился к пруду.

За ним пошли Храпкова и Преображенский. Любовь Прохоровна, быть может, хотела еще удержать Саида возле себя, но Мухтаров уже скрылся среди кустов сирени.

Храпковы были не на шутку удивлены появлением Виталия Нестеровича Преображенского. Намаджан в прошлом никогда не привлекал приезжих издалека. Для Преображенского даже Ташкент был «засушенной провинцией», которую он беспрерывно проклинал, стремясь вырваться в центр.

— Знаете, Виталий Нестерович, ваше появление здесь, в Намаджане, для меня абсолютно, понимаете, абсолютно… неожиданно. Мы с Любочкой часто вспоминали вас и Софью Аполлинарьевну, но встретить здесь…

— Нет ничего удивительного, Евгений Викторович, время меняет все. Годы могут изменить имя, внешность, характер и судьбу, — кажется, так гласит мудрое изречение Платона. Вы вот специалист высокой марки, преспокойно работаете в этой дыре, хотя могли бы трудиться и в более приличном месте.

— Я не жалуюсь.

— Вижу. А я должен жаловаться, но… разве только на отсутствие работы. Такой ужас — чувствовать себя дармоедом. Вы не знаете моей специальности…

Евгений Викторович обиделся.

— Извините, вы меня удивляете. Это уж не моя вина, хотя мы уже третий год как породнились. Путейцев я хорошо знаю, а вот вы, вижу, не знаете, что и я учился на строителя… Инженеру не найти работы в этом безлюдье… Да вы шутите! Вы же строитель!

— Да. И еще какой строитель! Мой отец строил эти железные дороги, мосты… Говорите, безлюдье здесь…

— Извините, прошу меня понять правильно. Людей здесь, разумеется, достаточно. Они, видите ли, за время советской власти зашевелились всюду, точно в муравейнике. Сейчас узбек стал не тот: человеческое достоинство, энергия… Но все это, как говорят, масса. Людей же, понимаете, людей дела, специалистов, интеллигенции у них еще нет. Каждый инженер здесь ценится на вес золота.

Некоторое время они сидели молча. Чувствовалось, что многословие врача было лишь проявлением вежливости хозяина. Может быть, этим он хотел сгладить свое удивление, вызванное неожиданным прибытием Преображенского в Намаджан.

Каждый приезд Преображенского к Храпковым вызывал у Любови Прохоровны воспоминания о Ташкенте, о ее теперь уже прошедшей юности. Это было приятное воспоминание. Но с ним было связано и другое, о чем давно уже с удовольствием забыто.

Преображенский появился в Ташкенте в дни грозных сражений гражданской войны. Тогда еще Любовь Прохоровна не знала, кому оказывать предпочтение — красногвардейцам, руководимым легендарным большевиком Фрунзе, или белому офицерству во главе с Анненковым, Дутовым. Офицеры отступали откуда-то из-за Волги. Они говорили жителям городов, что защищают «отечество», а за собой возили советников из английского генерального штаба. А отряды красногвардейцев, постоянно пополнявшиеся рабочими ташкентских железнодорожных мастерских и чайрыкерами из кишлаков, разгромили этих англофильских защитников «отечества». Симпатии Любочки были на стороне победителей. Где-то на Урсатьевской добивали они анненковцев, а в комнате Сони Преображенской, двоюродной сестры Марковской, остался раненый, рыжий, несчастный и совсем неразговорчивый мужчина. Кто он, откуда, на какой стороне воевал, Соня об этом не говорила. Может быть, она и не знала, не расспрашивала его. А выздоровев, он не ушел от Сони. Если судить по акценту — он будто бы латыш. Но со временем речь его выровнялась и акцент пропал. Решили, что он был контужен. Потом он назвал себя инженером. Затем тихо-мирно женился на Соне, точно этим отблагодарил за ее заботы. Правда, и после выздоровления его внешность стала не намного лучше. Отрастил себе рыжие щетинистые усы, разговаривал сдержанно, впрочем слишком открыто хвастаясь своими чувствами к Соне. Настоящую фамилию так никому и не сообщил. Впрочем, может быть, Соня и знала ее. Она разрешила ему носить ее фамилию. Вот так и стал он инженером Преображенским.

— Я, Евгений Викторович, строитель, да кто меня здесь знает? На солидное строительство без рекомендации и в наше… доброе время не принимали.

— Все это мелочь, уверяю вас, Виталий Нестерович. Это было когда-то, будем говорить «в наше доброе время», но тогда и отношение к специалисту было иное. Не инженера принимали на службу, а рекомендацию. А сейчас — лишь бы у вас знания были.

— Вы прямо на глазах растете, добрый мой Евгений Викторович. Разумеется, вступаете в партию?

Преображенский, заметив, с каким удивлением посмотрел на него Храпков, тотчас умолк, точно его кто-то одернул. Он немного смутился и заговорил уже другим тоном:

— Я, собственно, хотел поговорить с вами о новом строительстве, которое начинается в Голодной степи по решению правительства. Вам виднее, Евгений Викторович: это что-то реальное или так, только постановление для устрашения международной буржуазии?

— Абсолютно реальное строительство. Уже работает изыскательская экспедиция, готовятся помещения для строительного управления. Вы, может быть, этого и не чувствуете, а у нас в исполкоме, знаете, как в улье гудит, только об этом и толкуют.

— Вот на это строительство я и хотел бы поступить. Конечно, я и сам устроюсь куда нужно. Но… будет лучше, если кто-нибудь за меня хоть слово замолвит и я не приду к ним новичком, фамилию которого они услышат впервые из моих же уст.

— Да ради бога! — успокоил его Евгений Викторович. — Завтра же замолвлю словечко в исполкоме, если это вас так волнует… А что касается реальности строительства, вы просто удивили меня.

— Евгений Викторович, знаете, это не то чтобы недоверие или… Вы, разумеется, разрешите мне в вашем доме говорить искренне?

— Пожалуйста, — с еще большим удивлением ответил ему Храпков, взглянув на жену, будто призывая и ее засвидетельствовать благосклонное расположение их к мужу Сони Преображенской. Ведь Соня их благодетельница, пригревшая у себя сиротку Любовь Марковскую.

— Итак, поговорим о строительстве. Проведены ли уже какие-либо ощутимые мероприятия, есть ли деньги, материалы? Такое строительство потребует вагонов, эшелонов… Одного цемента сколько, а железа, землекопов? Я подхожу очень практично ко всему, что называется строительством. А новая власть… мир, знаете, сейчас такой недолговечный. Особенно беспокоят меня всякие английские миссии, черт бы их побрал. Ведь всем известно, что в Кашгаре, особенно в Пешавери, да и на границе с Ираном, они все еще держат свои войска.

Храпков не привык к таким откровенным разговорам на политические темы. Он не размышлял о целесообразности, о своевременности мероприятий. Ему было не до этого! Он с радостью считал себя лишь деталью огромного механизма, называл себя так, разговаривая с женой, и никогда не брался за то, что выходило за пределы его ежедневных обязанностей.

Напоминание Преображенского о каких-то миссиях, войсках просто испугало Храпкова. Однако врач не хотел показать себя трусом перед родственником-инженером. Откуда они получают такие сведения: миссии, войска, английские концессии? Газеты об этом не пишут, с трибун об этом тоже не говорят.

Лучше всего прекратить этот разговор и заставить собеседника спуститься на землю. А то еще кто-нибудь сболтнет ерунду, а другой подхватит ее.

— И охота вам, ей-богу… Да ну их, англичан, с их миссиями и концессиями. Это дело не нашей компетенции.

— Я и сам, собственно, так думаю, Евгений Викторович. Меня интересует строительство.

— Я не знаю о строительстве больше того, что пишут о нем в газетах. А опубликованное, надеюсь, вы все читали. На строительство возлагают большие надежды… Но ведь вас интересует только работа? А работа для инженера, безусловно, найдется.

— Мне бы только работу получить, Евгений Викторович. Работать и нормально жить. А то сам себя перестаешь уважать из-за безделья. Главное, обидно, никакая собака тебя не знает.

Последние слова Преображенского услыхала и Любовь Прохоровна.

— Так-то уж и никто? Может, и к лучшему, что так…

— Ценю, Любовь Прохоровна, ваш намек, но я имею в виду совсем другое. Как инженера меня и вы не знаете.

— А чем бы я вам помогла, если бы и знала? Если вы инженер, пойдите к ним… Вот у Жени отбоя нет от работы, а вы…

Преображенский снял очки, прищурился — от глаз остались лишь пронизывающие полоски. Он всматривался в молодую женщину и молча думал. Что породило его задумчивость: слова или внешность Любови Прохоровны? Ей показалось — последнее. Поэтому она покраснела и, не выдержав его взгляда, молча вышла.

Лодыженко из Ферганы не вернулся в Чадак, а поехал в Намаджан. Хотя в телеграмме Мухтарова и говорилось, что он будет ждать Лодыженко в Чадаке, однако технику показались слишком сильными узы, привязывающие Саида-Али к Намаджану. Несколько слов из коротенького письма Мухтарова уверили Лодыженко в том, что Саида-Али надо искать в Намаджане, а не в Чадаке.

Вначале Лодыженко заехал на квартиру Мухтарова. Хозяин-узбек, едва умевший связать несколько русских слов, подтвердил ему, что его квартирант действительно собирался выехать в Чадак, даже просил оседлать коня. Но потом передумал! Где он находится сейчас — хозяину неизвестно.

— Может быть, он в вашем парке, на островке? — спросил Лодыженко.

Хозяин отрицательно покачал головой. Лодыженко показалось, что тот даже обиделся на него за Мухтарова. И еще раз хозяин отрицательно покачал головой, что-то пробормотал, выражая этим недовольство то ли предположением Лодыженко, то ли поведением Саида-Али Мухтарова. Наконец, подбирая русские слова, он с большим трудом объяснил:

— Парк? Ресторан, хороший русский женчина? Нет… Янги-арык пошла. Гора видит, вода видит, арык видит Саид-Али. Женчина вечером, когда сонца мало-мало спать пошла, своим муж гулат пошол, Саид-Али не говорит!

— А где находится Янги-арык? — спросил Лодыженко, заметив, что хозяин всячески оберегает репутацию своего квартиранта.

Янги-арык протекал через весь старый город, огибая хлопкоочистительный завод, и, пройдя по огородам нового города, будто убегал под землю, с шумом проваливаясь в большой сифон из чугунных труб, проложенных под полотном железной дороги. Несколько чугунных труб, диаметром около метра, стояли в ряд, всасывая окрашенный лёссовым илом стремительный поток воды. Пройдя под полотном железной дороги, вода снова впадала в бетонное русло и уходила прочь из города, туда, где ее ожидали головы мелких арыков, ожидала целая оросительная система городских, дехканских и совхозных земель.

Здесь возле сифона Лодыженко и нашел Саида-Али. Он сидел на раскаленном солнцем бетоне и зачарованно глядел, как в пропасть, в мутную, бурлящую воду. В руках он держал забрызганный блокнот и карандаш.

— Вот это хорошо, Семен, что ты догадался и заехал сюда. Здравствуй, здравствуй. Из Уч-Каргальской станции ты вернулся в Чадак и, не застав меня у матери, приехал сюда?

— Нет, Саид-Али, я сделал умнее. Я не поехал в Чадак, а из Ферганы прямо сюда, к тебе, завернул.

Мухтаров слегка улыбнулся и покраснел. Нетрудно было догадаться, почему техник усомнился в его скором приезде в Чадак и поспешил к своему другу. Причиной задержки Саида Лодыженко считал «замужнюю женщину», о которой ему стало известно из письма самого же Мухтарова.

— Ты, Семен, действительно лучше, чем я предполагал.

— А почему именно? — спросил не понявший его Лодыженко.

— Пойдем потихоньку, где-нибудь пообедаем и поговорим.

Саид-Али, весь забрызганный водой, загорелый, стройный, быстро соскочил с бетонной стены. В его глазах ярко светилось искреннее, неподдельное дружеское чувство.

— Правильно сделал, что не поверил в мое скорое возвращение в Чадак! Но я хочу посоветоваться о другом. Это, может быть, и нехорошо с моей стороны, Семен? Как ты считаешь, может коммунист влюбиться, так сказать, по-беспартийному, как желторотый юноша? — И Саид-Али, взяв друга под руку, весело захохотал.

Они пошли по отлогому бетонированному берегу. По обеим сторонам арыка зеленели густые сады. В их глубине виднелись дома, глиняные дувалы, там кудахтали куры, оттуда доносились голоса людей.

На мгновение Саид-Али остановился и, помолчав, тихо промолвил:

— Я опустился до того, что и координаты этой Суламифи изучил, как трассу будущего канала: вон в том домике живет…

— Знаешь, Саид, что можно сказать о твоем признании? В жизни всему свое место и время. Я не знаю, кто она, но если замужем и разрешает себе…

— Довольно, Семен, все ясно: и место, и время, и другие признаки «морального разложения»… Давай лучше рассказывай о поездке, с чем вернулся.

— Ну нет, погоди. Такого не бывает после указанных «координат». Разговор надо довести до конца. Мы с тобой должны других учить, а сами…

— Прекрасно, Семен! Потом сделаешь свои выводы. Я уверен, что они будут очень выдержанные, и убедительные. А сейчас — рассказывай о поездке к Синявину.

Они немного помолчали. Перешли через мост и свернули в улицу, обсаженную молодыми тополями. От арыка, протекавшего по улице, возле тротуара, отходили небольшие арыки в каждый двор.

— Должен выслушать, раз начал разговор. Кто бы она ни была, Саид-Али, я ее не осуждаю. Если у женщины хороший муж, она не разрешит себе принимать ухаживания, пускай даже и такого красавца, как ты… Погоди-ка, погоди. Должен выслушать меня. Словом, как у нас говорят: пей, Саид, да ума не пропивай. Если это лишь развлечение для вас обоих… брось, не стоит тебе… Ты, солидный человек, весь на глазах у людей, а она замужняя женщина…

— Я этого не знаю!.. Собственно, могу не знать.

— Однако же знаешь!

— Это лишь тезис для лектора на тему о моральном облике влюбленных. При встречах с нею — я не лектор…

Лодыженко, чувствуя, что может наговорить Саиду много неприятных слов, всячески сдерживал себя. Однако бросил:

— Любовник?

— Слишком банально, товарищ партийный руководитель. И, если хочешь, оскорбительно.

— Ну, конечно, — не скрывая иронии, согласился Лодыженко. — Раскрылась страница душевной страсти…

— Перестань, Семен! Как ты можешь иронизировать, когда обязан серьезно и более внимательно перелистывать эти «страницы»! Если уж говорить таким языком о лучших человеческих чувствах, о вечных для человечества законах любви, то нужно знать одну простую народную мудрость: «Трепетного волнения души влюбленного не почувствовать тому, у кого в груди вместо сердца осколок льда…» Ты должен был почувствовать, что твой друг влюблен, а не любовник! Еще ничего не произошло, но мне уже нелегко взвешивать на весах морали: где эти взаимоотношения граничат с «недозволенным». Замужняя женщина… Но ведь теперь это уже становится барьером, который надо взять любой ценой! А подумал ли ты о том, что этот брак, быть может, трагедия ее жизни? Ты вспомнил лишь обывательское утверждение: «За хорошим мужем жена не разрешит себе…» А вдруг муж все же «хороший», но ошибка была допущена значительно раньше, когда доброта его не играла еще никакой роли. Ты спасаешь мужа, а душу женщины готов растоптать…

— «Любовь слепа»? Разреши вести дискуссию в том же ироническом тоне. «Серьезно, солидно…», — подчеркивая, напомнил Лодыженко. — Для серьезной, солидной дискуссии тебе следовало бы хоть на это мгновение быть немного трезвее. Немножечко… Коммунисту нельзя забывать не только «извечные для человечества законы любви», но не менее важные обычаи, традиции…

— Не забываю… Ты имеешь в виду наши национальные особенности? — спросил Саид-Али совсем упавшим голосом.

— Да, Саид-Али. О них еще нельзя забывать. Совсем недавно мы, коммунисты, с нашей идеологией, с нашим пониманием интернационального содружества людей, пришли в атмосферу феодально-мусульманских отношений…

Мухтаров резко перебил его:

— И что же, мириться с этим? Потворствовать?..

— А ты не горячись. Потворствовать, мириться со всякими отклонениями от нашей идеологии не к лицу коммунисту, даже вредно. Но считаться с обычаями нужно… Не будешь же ты, как джигит, красть у врача жену.

— И все же, Семен, это лишь барьер. Не возражаю, сложный. Но к лицу ли человеку пасовать даже перед таким препятствием?

— Да опомнись, Саид! Ты ведь говоришь устами и умом «слепого влюбленного». А отвлекись ты на мгновение ют этого влюбленного Саида… — Лодыженко вдруг умолк, заметив, что Мухтаров нервничает. — Саид-Али, пойми, что я на твоей стороне. Мне ясно, что с этой любовью ты, как «желторотый», неизбежно попадешь в гнилую трясину, которую так легко могут использовать наши враги, будь они фанатики ислама или другой, скажем, белогвардейской масти.

— Пророчишь?

— Я не пророк, а коммунист, как и ты, Саид. А это обязывает ко многому. Если вы действительно искренне полюбили друг друга, то… должен рассуждать логически и делать из этого разумные выводы…

— То есть? Пойти к врачу и предложить ему отступное… Да еще и с ней не говорил…

И он умолк. Лодыженко смерил Мухтарова куда более суровым взглядом, чем смотрят на своих друзей. Саид без слов понял этот взгляд.

— Ну, умоляю тебя, Семен, перестань. Говорю тебе — мне все ясно. Как-нибудь я и сам разберусь в этой «проблеме»… Он врач и, кажется, не менее, чем я, солидный человек. Но в наших взаимоотношениях с его женой я еще не вижу угрозы ни моему моральному реноме, ни чести врача… Хотя второе… второе, конечно, может произойти совсем неожиданно.

И они снова продолжали молча идти по улице. Вышли на площадь, прямо к «миссионерской» церкви, стоявшей возле островка, и направились к горбатым мостикам через рукава пруда.

Еще рано. Людей на островке почти не было. Только где-то в чайхане кричала перепелка.

— Я обстоятельно побеседовал с этим чудаковатым инженером Синявиным, — начал Лодыженко, когда они уже сели за столик в ресторане.

— Он отказался?

— Нет, не отказался, ибо, собственно говоря, ничего конкретного я ему и не предлагал, как мы условились с тобой. Но он высказывал какие-то странные утверждения, не то старался выведать у меня побольше о строительстве, не то предупредить. Представь себе, этот старый инженер вдруг сказал, что ему стало известно, будто бы Голодную степь сдают в концессию иностранцам.

— Какая чепуха! И ты слушал его?

— Ты же знаешь, Саид-Али, я тоже не очень-то терпелив. Но не выслушать человека, будучи гостем у него в доме, просто было бы неприличным… Синявин, очевидно, верит в то, что говорит. Он даже назвал мне фамилии инженеров и ответственных работников из Москвы и Самарканда. Правда, узнав, что я коммунист, он сообщил все это в форме вопросов. «Правда ли это?» — допытывался он после каждого изложенного им факта. Но высказал и несколько собственных суждений. Он говорил, что концессия — это грабеж для России, однако для такой разоренной и бедной России — единственный «рентабельный» выход. Так и говорит — разоренная и бедная! Туда, говорит, может, пошел бы я работать, поскольку это — дело верное. У меня, мол, есть работа, и менять ее на что-то неопределенное нет смысла! Он ничуть не стеснялся сказать об этом прямо. Что думает, то и говорит.

— А ты уже и поверил ему?

— Конечно, нет. Будь уверен, я заставил старика усомниться в его убеждениях… Наверное, и там, наверху, еще ведут подобные разговоры. Страна в самом деле понесла урон от интервенции, государство молодое, обстановка благоприятная для таких разговоров. А мы стараемся…

— Послушай-ка, уважаемый товарищ Лодыженко: это государственная политика, которую ответственному коммунисту, партийному руководителю большого социалистического строительства, нельзя подвергать сомнению. Пойми…

— Понимаю, вполне понимаю. Не переходи, пожалуйста, от обороны к наступлению. Я рассказываю тебе о Синявине, — слегка горячась, ответил Лодыженко.

Но Саид-Али так же энергично прервал его:

— Логика Синявина — это не наша логика и вообще не логика, уверяю тебя, Семен. Об этом мы должны твердо помнить… Нам поручают дело те же авторитетные органы, от которых зависит и решение вопроса о концессиях. Мы начинаем осуществлять первую пятилетку социалистической индустриализации страны, и разговоры о концессиях теперь уже не только запоздалы, но и вредны…

— Все это так, я же не спорю, Саид-Али. Если хочешь, инженеру я почти то же самое, говорил. Однако этот инженер — человек неглупый. Он, наверное, хотел выпытать у меня.

— Абсолютно точно. Этот инженер очень нужен нашему строительству, но, судя по твоим рассказам, человек сомнительный. К черту его, обойдемся…

Во время обеда они еще не раз возвращались к разговору об инженере Синявине и пришли к единодушному убеждению, что он человек со старыми, несоветскими взглядами, а у них нет времени на его перевоспитание.

— Ну, вот что, Семен, поезжай-ка ты в Чадак, да не забудь, что я стараюсь убедить товарищей в обкоме партии провести заседание бюро, на котором будут обсуждать наш вопрос, здесь или даже в Уч-Каргале.

— А что это даст? Или даже такое заседание не может оторвать тебя от Намаджана?

— Брось говорить чепуху! В Намаджане тоже не усидишь сложа руки или… наслаждаясь отпуском… Я понимаю, что для обкома наше дело является основным, а не просто одним из пунктов повестки дня на обычном заседании бюро. Меня уже дважды вызывали в обком по этому поводу. Намаджанские товарищи оказывают помощь. А заседание бюро считаю весьма целесообразным провести в Намаджане.

— Возможно, ты и прав, извини. Когда состоится заседание?

— Еще не знаю, наверное, на днях. — Саид пожал плечами и добавил: — Я тебя извещу. Информировать бюро от имени будущего строительства придется тебе. Да я… и оратор плохой…

Лодыженко посмотрел на него с удивлением.

— Вишь ты, какой новичок! Что же я могу там сказать? Ты начальник экспедиции, автор проекта.

— Скажешь, что нужно. За основу возьмешь нашу докладную записку в ЦК республики, немного подправишь ее и доложишь… А о «замужней женщине» поговорим потом.

— По-моему, Саид, тебе надо заканчивать «отпуск» и официально приступать к работе.

— Об этом тоже поговорим.

Даже рядовой намаджанский обыватель заметил необычность этого дня. Из трех поездов, прошедших за день в обоих направлениях через намаджанскую станцию, извозчики и арбакеши привозили пассажиров главным образом к зданию городского Совета, где размещался и горком партии. Пассажиры, узбеки и русские, по дороге громко разговаривали, точно продолжали острый спор, начатый еще до посадки в поезд. Озабоченные, возбужденные жаркими разговорами, они не забывали поторапливать извозчиков, чтобы те поскорее везли их к городскому Совету.

Эта деловитость и торопливость передавались и намаджанцам. Ни у кого уже не было сомнений в том, что в Намаджане должны развернуться какие-то большие события.

Вечером в зале городского Совета состоялось специальное выездное заседание бюро обкома партии. По количеству коммунистов, приглашенных из области, это заседание имело характер широкого областного партийного совещания, на котором присутствовали не только руководители, но и много рядовых коммунистов, направленных парторганизациями кокандских, андижанских, ферганских предприятий, Урсатьевского и Кокандского железнодорожных узлов, строительных организаций Ферганы.

Секретарь обкома обратил внимание собравшихся на отсутствие инженера Саида-Али Мухтарова и открыл заседание. Слово для информации было предоставлено Лодыженко.

Семен в своей информации не ссылался ни на цифры, ни на проценты. Он говорил о воле партии, которая, следуя великим заветам Ленина, приступила к развернутому осуществлению социалистической индустриализации в СССР. На долю большевиков Узбекистана выпала почетная задача — построить большую ирригационную систему в пустынной Голодной степи, оросить и оживить пустовавшие земли, обогатить экономику края…

Начались прения, а Саида все не было. Секретарь обкома несколько раз переспрашивал Лодыженко о том, известно ли Мухтарову, на какое время назначено заседание. И когда запыхавшийся инженер появился в зале, секретарь не утерпел сделать ему замечание:

— Не к лицу вам, товарищ Мухтаров, задерживать стольких людей, съехавшихся сюда ради дела, порученного вам, — не к лицу. Вас во всем Намаджане не могли отыскать, и краткую информацию должен был сделать товарищ Лодыженко. Садитесь, чего же задерживаться понапрасну.

Оправдываться Мухтарову не хотелось. Он действительно не был в Намаджане. А кому интересно знать о том, что Мухтаров, готовясь к этому заседанию, снова ездил в Караташ? Стоит ли убеждать членов бюро в своей точности и аккуратности, рассказывать о том, что приехал он из Уч-Каргала в товарном поезде и на вокзале не мог найти ни одного извозчика?

Мухтаров сел, покраснев, будто школьник, и едва нашел силы произнести:

— Да, опоздал.

Секретарь обкома, с которым Саид встречался уже в третий раз, чуть заметно пожал плечами. Кое-кто из присутствующих улыбнулся, другие стали перешептываться, и Саиду стало еще тяжелее. Побледнев, он как-то по-военному выпрямился и пересел к столу.

— Мы вместе с Лодыженко готовили эту информацию, я отвечаю за нее.

— Правильно. А сердиться не следует… Может быть, товарищи, прекратим перешептываться и все же послушаем инженера Мухтарова?

— Лодыженко, очевидно, все сказал. Много говорить не о чем, изыскания только начинаем. Нужны люди. Рабочий проект еще не закончен, но за нами задержки не будет.

— Да, Лодыженко говорил кое-что и об этом… Все это хорошо. Товарищи! В последнем решении ЦК и правительства говорится об активном развертывании подготовительной работы на местах. Особенно это касается нас. А мы уже с первых шагов хромаем. Даже вот сегодня — собрали совещание и своевременно не предупредили наши организации в Уч-Каргале и Караташе.

— В Караташе об этом знают, — отозвался Мухтаров, — но выделенный товарищ отказался поехать на заседание. Организация там, очевидно, слабенькая, а обительские и байские агитаторы действуют активно. Я только что оттуда.

— А, вот оно что. Значит, вы были у них, поэтому и запоздали? Теперь понятно… В самом деле, партийная организация там маленькая, всего шесть членов и кандидатов партии. Членам обкома после заседания придется поехать туда и провести кое-какую работу. Но главный вопрос иной. Нам поручено организовать штаб строительства, укомплектовать людьми основные участки. Разумеется, в первую очередь нам нужны специалисты. ЦК и правительство уведомили нас о том, что начальником строительства назначен Мухтаров, партийным руководителем техник Лодыженко. Это не так мало, товарищи. Заполучить на такое ответственное строительство инженера-коммуниста да еще и узбека, — большое дело! Да, да, товарищи! А остальных мы должны подобрать сами. Товарищ Мухтаров, кто вам нужен в первую очередь и есть ли у вас штаты? Что вы предлагаете в отношении людей?

Деловая атмосфера, воцарившаяся на заседании, рассеяла смущение Мухтарова. Он начал говорить, а Лодыженко шепотом подсказывал фамилии, факты.

— Проект не задержит нас ни на минуту. Но изыскательские работы начинать не с кем. Для изысканий нужен опытный, высококвалифицированный ирригатор, такой, скажем, как Синявин. А мы до сих пор его не имеем.

— Инженеры у вас есть?

— Кроме меня, никого. Четыре техника да еще чертежники сидят над проектом…

— А почему вы не пригласили Синявина? Он мог бы совмещать работу в областном водном хозяйстве и у вас.

— Синявин человек своеобразный, чтоб не сказать антисоветский, — бросил в ответ Лодыженко.

— Он неплохой специалист, товарищ Лодыженко, и, кажется, против власти никогда не выступал. А вы были у него, приглашали?

— Я сам ездил к нему по поручению товарища Мухтарова. Синявин получил от нас письмо и не захотел на него ответить. «Для чего, говорит, переписываться, если у меня есть работа и хватит с меня? Что выйдет из ваших проектов, еще увидим, а я уже стар для экспериментов. За Голодную степь брались и не с таким усердием…» Да еще нес всякую чепуху.

— Так и говорит: и не с таким усердием? — возмущенно спросил кто-то из присутствующих.

— Так и говорит. Человек он довольно откровенный, оригинал, если хотите. Конечно, он охотно нас слушал, но работать у нас не соглашался. Он вернул письмо, и… и я должен был уехать ни с чем.

— А что скажет по этому поводу Мухтаров?

Саид пожал плечами. Что можно добавить к тому, что говорилось здесь об инженере? Сам он с ним никогда не встречался, да и не пылал особым желанием его видеть. О Синявине и среди работников водного хозяйства ходят разные противоречивые слухи. Саид лишь сказал:

— Брать такого человека ответственным консультантом в экспедицию я бы не хотел.

Начальник водного хозяйства поддержал Мухтарова и добавил, что они давно уже хотели снять Синявина с работы, но все откладывали, потому что все-таки специалист он редкий. Синявина знали еще некоторые из присутствующих. Несколько голосов высказались за него, но большинство — против. Лодыженко бросил реплику:

— Да он и не хочет. Категорически отказывается даже вступать в переговоры.

— Вот что, — перебил секретарь обкома Гафур Ходжаев. — Что он не желает, это мелочь, товарищ Лодыженко. Нам еще много нужно работать, чтобы у нас были свои специалисты, даже невысокой квалификации. А время не ждет. Проблема Голодной степи — это проблема создания социалистической индустрии, о которой говорил товарищ Ленин. Этим все и определяется. Я считаю, что ты, Саид-Али, поступил неправильно. Ведь ты же начальник, и должен был сам поехать и поедешь к Синявину приглашать его на работу. Да, да, сам! И в этом нет ничего страшного, унизительного. Для великого дела надо идти и на это. А хочет он или нет… давайте не обсуждать. Должен захотеть, если его приглашают большевики! Так какое примем решение о Синявине?

— Разрешите, товарищи, — отозвался Мухтаров, поднявшись со своего места. Только насупленные брови и складки на переносице свидетельствовали об охватившем его волнении. — Здесь какое-то недоразумение: я говорю не о штатах строительной организации, а лишь об укомплектовании Проектно-исследовательской экспедиции. Это — во-первых. А во-вторых…

— А во-вторых, товарищ Мухтаров, — снова перебил его секретарь, — во-вторых, недоразумение заключается лишь в том, что вы, очевидно, еще не ознакомились с последним постановлением Совнаркома и ЦК ВКП(б). Обком партии получил телеграмму-молнию, в которой говорится о том. что строительная организация в Голодной степи уже создается и что начальником ее назначен инженер Саид-Али Мухтаров. Из этого мы и должны исходить при решении и обсуждении всех вопросов. Вы согласны, товарищ Мухтаров?

Саид-Али только развел руками, посмотрел на Лодыженко, который дружески улыбался, будто говоря: «Порядок полный, иначе и не могло быть!»

— Конечно, — ответил смущенный Мухтаров. — Там виднее, а я коммунист… Вот только к Синявину надо было бы послать кого-нибудь из ферганцев.

— К Синявину должен поехать ты сам. Я тоже не радовался бы такому поручению, но если надо — значит, надо ехать. А кому же, как не тебе? Среди нас инженеров нет. Что ему скажу я или Баткулов, Щапов? Тебе и карты в руки. Значит, так, договорились: поручить инженеру Мухтарову лично пригласить на строительство инженера Синявина. Водхозу предлагаю Синявина не освобождать от работы, а создать ему нормальную обстановку, необходимую для специалиста высокой квалификации. Он ведь у нас один такой. У меня есть и другие данные о его, так сказать, политическом кредо. Своенравен, оригинал, но чтобы совсем был чужой — это еще нужно проверить. Было бы совсем неплохо, если бы вот такой зубр (этого не стенографируйте) изменил свои взгляды, перевоспитался на строительстве, стал бы нашим… Добиться таких результатов — большая заслуга руководителя. А руководителям водхоза в этом отношении похвалиться нечем. Кстати, я ставлю на голосование еще одно предложение: обязать товарища Мухтарова прервать свой отпуск и приступить к исполнению обязанностей начальника строительства. Будут какие-либо другие предложения?

Мухтаров уже готов был согласиться с Гафуром Ходжаевым, но все-таки не хотелось ему приглашать к себе в помощники чужого по духу человека. Это будет не помощник.

Шесть других инженеров, предложенных исполкомом, без споров совещание решило зачислить в штат. Это были молодые люди, окончившие высшие учебные заведения и приехавшие сюда по рекомендации центральных организаций. Саид-Али предложил инженера Мациевского, и руководители Урсатьевского железнодорожного узла нехотя согласились отпустить на строительство этого ценного работника.

Кто-то из местных работников упомянул об инженере-строителе Преображенском. Он никому не был известен, никто его не рекомендовал. Однако специалисты были нужны, и Саид-Али особенно не возражал против приема. Строительство должно получить инженеров — будешь ли тут выбирать. Мухтаров вспомнил о своей встрече с Преображенским в парке, когда Любовь Прохоровна познакомила их, и неясно ощущаемую антипатию к этому рыжему субъекту отнес за счет обстоятельств, в которых ему пришлось встретиться с инженером.

Так включили Преображенского в штат строительства.

Теперь для жителей Намаджана дни проходили куда заметнее. Все настойчивее распространялись слухи о строительстве в Голодной степи. И люди при встрече, говоря о своих делах, непременно вспоминали об этих удивительных новостях.

Извечный намаджанский покой был нарушен.

До последнего времени Любовь Прохоровна не представляла себя занятой какой-либо работой. Ей казалось, что она создана только для прогулок в городском парке и, с тех пор как вышла замуж, ни о чем другом и не думала. А тут вдруг в голову полезли новые мысли.

— Женик, а я сумела бы что-либо делать на этом строительстве? Почему-то хочется, чтобы и у меня были заботы, как у тебя… Хочется быть среди людей, — мечтательно говорила Любовь Прохоровна, провожая мужа на службу.

— Любик, голубушка! — откликался Евгений Викторович на слова жены. — Тебе нужно… собственно, я убеждаюсь, что это нужно не только для тебя, а для нас обоих… для семейного уюта… Понимаешь, Любик, это уже закон бытия. Прошу простить мне, я так нечутко отнесся к тебе, когда ты напомнила однажды о ребенке…

Храпков обнимал одной рукой свою жену и толстыми губами чмокал ее в безразлично подставленную щеку.

— Только для уюта, Женя? — спросила она, задержав мужа, всегда озабоченного своими служебными делами.

Задумавшись, он остановился у дверей, развел руками.

— Тебе, вижу, хочется, чтобы я об этом целую лекцию прочитал?.. Собственно… что я болтаю? Извини, Любик! В голове мерещится лекция, которую должен сейчас читать. Там, знаешь, в тезисах у меня есть и забота о материнстве, святом материнстве… А «уют» — чтоб ему пусто было! Просто слово вырвалось. В конце концов, если бы ты захотела где-нибудь работать…

— Благодарю, Женя, уже перехотелось. Это я так, иди уже. Наслушалась всяких разговоров об этом строительстве, вот и сорвалось слово…

Муж ушел. А она так и не поняла — во что он поверил из сказанного ею, а что взял под сомнение. Пошел задумчивый. «Забота о материнстве, святом материнстве!» — говорит он в лекциях для каких-то безыменных женщин…» — назойливо вертелось у нее в голове, когда осталась одна. И она представила себя слушающей эту лекцию. Неужели есть женщины, которым нужны такие наставления чужого мужчины? Но ведь они могут спросить у лектора: «А у вас есть семья, жена со святым материнством?..»

Любовь Прохоровна почувствовала, что краснеет, и уткнулась в подушку, желая избавиться от наседавших дум. Но мысли не уходили. Вот уже третий год они муж и жена и лишь теперь так откровенно заговорили о ребенке, об этой «заботе», о каком-то ином счастье…

Но, независимо от этих разговоров, знакомство с мужественным, умным, образованным человеком казалось ей необходимым, как воздух. Любовь Прохоровна постоянно испытывала потребность уйти из дому: днем — в книжный магазин или просто побродить по городу, а вечером — на пруд, в парк. Безлюдный дом напоминал ей об одиночестве, пугал своей пустотой, холодной постелью и тяжелым затхлым воздухом. Она рвалась на простор, чтобы как-то унять одолевающие ее страшные мысли.

«Святое материнство»!

Заботиться о «святом материнстве» ее муж советует чужим женам, наверное и узбечкам. И в этом почувствовала она какую-то злую иронию.

В этот день и произошло то, что давно уже должно было случиться.

Мухтаров раньше обычного вышел в парк, на островок. Он должен был уехать в Чадак на второй или на третий день после решения бюро. Ему надо было побеседовать с новыми инженерами, договориться о помещении для конторы строительства в Уч-Каргале. Инженеры пока еще находились в Ташкенте, в Коканде, в Урсатьевской. Он помнил и о том, что должен посетить Синявина, но все откладывал эту поездку, рассчитывая проехать туда из Чадака, а пока еще решил посоветоваться, поразмыслить. Думая об инженере, Саид-Али совсем позабыл о Любови Прохоровне. Он шел медленно, наслаждаясь прохладой в тени густых тополей, и вдруг встретил молодую женщину.

Он смутился, но встрече был рад. Крепко пожав друг другу руки, они некоторое время стояли молча. Любовь Прохоровна, не выпуская руки Мухтарова, глядела на него восторженно и удивленно.

Саид-Али любовался ее лицом, зардевшимся, как у девушки, разрешившей юноше впервые прикоснуться к своей руке. «Она так красива!» — думал он, предчувствуя, что впредь не сможет довольствоваться такими случайными встречами с Любовью Прохоровной. В его руках — ее нежные пальчики. Он чувствовал, как ускоренно пульсирует кровь, трепещет женское сердце! Это — «чужая жена» и прекрасная женщина. Молодая, чуть загоревшая под лучами благодатного восточного солнца, стройная и нежная, со звонким, точно музыка, смехом…

Саид встретил ее у входа в парк. Сначала они шли молча по островку, между тополями. Потом Саид заговорил:

— Любовь Прохоровна! Простите мне некоторую навязчивость. Я хочу поделиться с вами одной своей мыслью, собственно…

— Значит, до сих пор вы делились только чужими? — спросила она и, заметив решительный взгляд Саида, догадалась, о чем будет речь. Она почувствовала, что краснеет, выдавая тем самым свою радость, и поэтому поспешила ответить на свой же вопрос:

— Все мы век живем и большую часть учимся, чтобы в конце концов уметь толково высказывать чужие мысли, позаимствованные банальности… — И не договорив этой фразы, она решительно переменила тему: — Слыхали вы о новом строительстве в Уч-Каргале, в Голодной степи? Интересная перспектива.

— Слыхал, Любовь Прохоровна. Да, перспектива величественная!..

— Ну?

— Не об этом намерен я говорить с вами сейчас. — И он перевел дух. — О строительстве поговорим в другой раз. С той минуты, когда я встретил вас, со мной творится что-то неладное.

— Разве только с вами, Саид? А со мной, с другими? Кажется, что раньше жилось лучше, взять хотя бы и меня, когда я жила с родными…

Жена врача уклоняется от разговора, не отвечает ему!.. Поймав ее испуганный взгляд и поняв ход Любови Прохоровны, Мухтаров твердо сказал:

— Мы не должны больше встречаться с вами, Любовь Прохоровна, чтобы тратить время на банальные разговоры! Я теряю голову…

— Теряете голову? — спросила она, улыбаясь счастливо и испуганно.

— Вам хорошо известны мои чувства к вам. Давайте прекратим игру. Будем говорить прямо и откровенно, сделаем все выводы.

«Больше спокойствия, Любовь Прохоровна, крепись!» Едва владея собой, она задала ему вопрос, потому что молчать в такую минуту не могла:

— То есть какие?

Мухтаров вспомнил слова Лодыженко, решимость вдруг овладела им. Надо доказать другу, что Саид-Али с ним согласен… Он почувствовал, что краснеет. Это разозлило его… Казалось, обо всем уже было сказано, а Любовь Прохоровна еще спрашивает! Ответ мог вырваться сам. И тогда уже невозможно будет сохранить благоразумие!.. Будто весь мир знал об этой минуте и хотел помочь влюбленным — возле них в намаджанском парке не было ни души. Им не мешали. Она хотела произнести какие-то слова, еще проверить стоящего перед ней человека. И только тогда говорить с ним откровенно. Но сказать об этом ей не пришлось.

Она закрыла глаза и, охваченная невыразимым счастьем, почувствовала, что ее жизнь рушится. Мир перестал существовать для нее таким, каким он был мгновение тому назад.

Саид оторвался от ее губ, красный и пылающий.

Лишь тогда охватил ее гнев. Неожиданно для себя самой она произнесла:

— Вы… вы больше не посмеете! У меня муж… Кто вам дал право? Я вам не байская служанка! Оставьте меня! Мы с вами… — Она понимала, что говорит заученные слова, а не те, что подсказывало ей сердце. Слезы прервали эту горячую, бессвязную речь.

Ах, слезы, слезы! Запоздалый помощник, свидетель бессилия и позора. Следовало ли ей это говорить? Нужно ли вообще говорить в такие минуты? Пристыдить можно было и после и сразу же простить. Ведь вокруг не было ни одного свидетеля, который достойно оценил бы добродетель замужней женщины! Она готова была проклинать себя за неискренние, подсказанные ей воспитанием, ненужные слова!..

А теперь… Не вернешь его. Ей хотелось, чтобы он не поверил словам…

Он усадил ее на скамью, отступил назад и сказал:

— Не сердитесь, простите. Я действительно… Прощайте! — И, покорившись ее воле, ушел… Значит, он послушался ее, согласился с тем, что ей надо забыть?

Она следила, как за поворотом аллеи скрылась его широкая спина…

Взволнованный Саид-Али покинул намаджанский парк. Он шел и думал. В старое время, когда он был еще подростком, ему приходилось не раз испытывать унижения. Порой казалось, что унижением является и сама жизнь. Но ведь это были иные времена!..

А теперь были оскорблены и сердечные чувства Саида и человеческое достоинство. Впервые он был так глубоко задет. Молодая женщина проявила к нему искренние чувства дружбы. Она выслушала его пылкие признания, согревалась ими, как огнем костра, а потом…

«О, что бы я дал, чего бы не пожалел, чтобы вдруг одним словом показать, как темнота, что веками прививали баи и муллы, не убила у наших дехкан чувства человечности! «Я вам не байская служанка…» Вот тебе, Семен, и вся «логика»…

А между прочим, так дуракам и нужно! Ах, как будет смеяться Лодыженко… Нет, Семен не будет смеяться. Он нашей школы. Такие могут упрекать, учить, но не оскорблять…»

Саид даже не раздумывал о том, куда и зачем он спешит… Злость душила его, подбивала свершить какие-то особенные поступки. А разум брал свое. Он и привел Саида на вокзал. Заставил купить в железнодорожной кассе билет на круговой поезд до самой дальней станции. У него даже мелькнула мысль купить билет до станции Намаджан, откуда он должен был сейчас выезжать. Это был бы прекрасный суточный «променад» мыслям, настроениям и чувствам! Но воздержался, чтобы не заставить кассиршу выглядывать в окошко, проверяя душевное состояние пассажира: «Вы, случайно, не влюбленный молодой человек, потерпевший позорное поражение?»

Только когда двинулся поезд, Саид-Али почувствовал облегчение. Он впервые задал себе вопрос: «Что же произошло, молодой человек? Поцеловал ты ее, не дождавшись разрешения! Так на кого же ты должен быть в обиде? Разве только на свою собственную грубость?..» Правда, он чувствовал, что ее губы ему отвечали!

«Не было этого!» — говорило ему раскаяние.

«Нет — было! И никто в мире этого не опровергнет!..»

В купе вагона, кроме Саида, — никого. Поезд шел по степи мимо цветущих кишлаков, среди песков. Далеко в стороне, в низине, промелькнул зеленый, как огромный куст сирени, кишлак Алмаз, окруженный голыми неприветливыми скалами, а вдали виднелось дикое заброшенное взгорье, поднимались хмурые ферганские горы. В тех горах где-то утопал в зелени Чадак…

«Мое сердце должно смириться. Пусть молчит и не взывает к разуму. Она — человек, а ты… ты просто грубиян. Да и она хороша… «Я вам не байская служанка…» Кто дал ей право в наше время так издеваться над человеком? Значит, не достоин я настоящей, «культурной» любви. Ищи для себя под паранджой спрятанную от человеческого глаза, изуродованную женскую жизнь! А гореть пылкой, страстной любовью к женщине, избранной твоим непокорным сердцем, тебе запрещено…»

Пока поезд забирался в горы, Саид долго вглядывался в далекую долину, где виднелся окутанный маревом Намаджан.

Но вот они спустились с последнего перевала в широкую Ферганскую долину. Здесь тысячи людей жили унылой, однообразной жизнью. Их нужно расшевелить, разбудить, вдохнуть в них волю к борьбе. Сетовать на отцов — бессмысленно и поздно. Наступило время позаботиться о детях, чтобы гордились они своей страной.

Саид-Али горько усмехнулся. Он смеялся над своим сердцем, смеялся над вечерами, даром истраченными в Намаджане, над своим увлечением, так вскружившим голову ему, сильному, независимому человеку.

Он сейчас ощутил в себе такую силу, что готов был вступить в единоборство со скалистыми горами и дикими пустынями. Какая стихия может противиться воле его партии, не подчиниться разбуженному ею народу? Ржавые горы, нехоженые просторы, бурные океаны, даже ширь Голодной степи… А вот слабая женщина на какое-то время завладела его мозгом, сердцем. Пламя голубых глаз закрыло свет солнца. Вон степь раскрывает свои могучие объятия. Зовет к себе, просит вернуться к жизни…

— Так, значит, Фергана скоро, товарищ проводник?

Саид-Али подошел к окну, возле самого выхода из вагона, и так простоял до самой остановки. Он думал о неизбежной встрече с инженером Синявиным, о предстоящем разговоре с ним. Синявин может не принять его, может посмеяться, как и над Лодыженко. Хорошо, пускай…

«Что я ему скажу? С чего начну?»

А за окном мелькали квадраты зеленого хлопка. Арыки и арычки омывали эти квадраты грустно шумящей водой. Глиняные дувалы, окруженные зелеными кустами подстриженного тутовника. Из-за кишлаков показались пирамиды тополей и фиолетовые бархатистые плато садов. Поезд подходил к Фергане.

— Папа! К тебе трижды приходил какой-то узбек. Он говорил, что ты ему очень нужен.

— Надо было сказать ему, что инженер Синявин принимает в учреждении. Куда это годится: каждый лезет к тебе в квартиру. На работе не отобьешься от них, так еще и здесь пороги обивают… Давно он был в последний раз?

— Еще засветло. Такой представительный мужчина.

— Гм… — улыбнулся отец. — Тебе еще рановато обращать на это внимание. Если уже ты говоришь представительный, так я понимаю, доченька, — не сможешь его не впустить. Кого попало ты спроста не впустишь в дом. Почта была?

На парадном раздался звонок, и дочь, улыбаясь, направилась к двери. Синявина охватило смешанное чувство заинтересованности и неудовольствия.

— Не принимай. Меня нет дома.

Но он все же стал прислушиваться. До него донесся незнакомый голос, четкая, без узбекского акцента, речь неизвестного ему человека. «Какой же это узбек?» — возникла мысль. Он даже подошел поближе к двери, ведущей из комнаты, и немного приоткрыл ее. Потом снял с себя плащ и бросил на стоявший здесь же стул.

— Гражданин, нельзя. Инженер Синявин сейчас не принимает.

— Какая вы строгая! А может, он давно уже ждет меня. Да что вы в самом деле… Будто я с вашим инженером поужинать собираюсь.

— Но и вы какой, тоже можно подумать, горит у вас… Говорю же вам, папа нездоров и никого не ждет.

— Так сразу и заболел? Только зашел и уже… Разрешите, я сам закрою дверь.

В это время и раздался грохот упавшего стула. Девушка испуганным шепотом сказала настойчивому посетителю:

— Ну, умоляю вас, уходите. Папа… у него, слышите, что-то случилось.

— Тем паче я должен помочь ему. Извините.

Саид легонько отстранил ее рукой и направился туда, где раздавалось недовольное ворчание. Девушка опередила странного посетителя, покорно открыв перед ним обе половинки двери.

Толстый, неповоротливый Синявин стоял посреди комнаты, заложив руки за спину. Девушка поспешно включила электрический свет и тихонько прикрыла за Саидом дверь.

«Представительный мужчина», — пришло в голову Синявину, и тень улыбки скользнула по его лицу.

— Добрый вечер, Александр Данилович, кажется, так?

— Здравствуйте, товарищ… Я, собственно, только что с работы, но если у вас дело… Может быть, о кара-дарьинских обвалах?

Саид-Али отрицательно покачал головой, посмотрел вокруг. Ему хотелось присесть, потому что он более трех часов прогуливался по противоположной стороне улицы, чтобы не прозевать возвращения Синявина. Они расположились в разных углах комнаты: хозяин на диване возле окна, а гость за столиком, где лежали игральные карты.

— Моя фамилия…

— А мне безразлично, говорите о деле.

— Моя фамилия Мухтаров, Саид Мухтаров. Это ваша дочь такая… бойкая? — спросил посетитель, оглядывая пожилого, полного мужчину, сидевшего перед ним.

— Дочь, — односложно ответил хозяин.

«С чего начать?» — думал Саид-Али. Хозяин явно ждал возможности подняться с дивана и пожелать гостю доброго пути.

А Синявин от Лодыженко слышал о Мухтарове. Он и в своем отделе расспрашивал инженеров о нем, но там никто его не знал. Мухтаров был личностью незаурядной. «Узбек, коммунист, инженер! Этого не может быть», — уверял себя Синявин.

До революции учиться могли только дети баев, помещиков, значит, он может быть узбеком-инженером, но не коммунистом.

— Вы инженер, гражданин Мухтаров?

— Да. Институт путей сообщения окончил. А вы, товарищ Синявин, Политехнический кончали?

Синявин вспыхнул — что это за расспросы? Он с еще большей неприязнью посмотрел на гостя. Потом так же быстро успокоился. Может же человек не знать его, что здесь удивительного? Он живет в «стороне от социального водоворота». Хотя в революционной борьбе и усматривал «законную месть» обездоленных и никогда не был на стороне угнетателей, но жил уединенно, не любил маячить перед глазами коммунистов и вообще держался в тени.

— Да, я инженер. Четверть века тому назад окончил Политехнический.

— Вот это меня и интересует. Вы много лет работаете на ирригационных сооружениях, обладаете огромным опытом. Советское правительство ценит вашу высокую квалификацию и приглашает вас занять одну из ответственных должностей на новом строительстве в Голодной степи.

Предложение звучало чрезвычайно официально. Саид, поджидая Синявина, обдумал содержание своего разговора и приготовился к нему. Да и Гафур Ходжаев советовал ему подобрать душевные «убедительные слова».

Но прием, оказанный ему Синявиным, не благоприятствовал теплой беседе. А переубедить Синявина будет не так легко — в этом Саид был уверен.

Синявин в это время раздумывал — Саид точно сказал о том, что привело его сюда. Поэтому подумай, инженер, и дай такой же точный ответ. С Лодыженко ты говорил без размышлений, ибо и вопрос был поставлен как-то вызывающе; письмо получил, работать будешь? А этот ведь и не ставит вопросов. Он говорит от имени правительства. «Правительство ценит и… приглашает».

— Спасибо за приглашение. У меня работы достаточно.

— Разгрузим.

— К тому же… Я уже несколько староват. Советую вам подобрать более молодых. Для такой работы нужны энтузиасты. Вы же знаете, Голодную степь уже несколько раз собирались орошать. Я был свидетелем шести таких попыток! Начиная от ханов, эмиров, царей и кончая ловкими предпринимателями с английскими золотыми фунтами…

— Подберите себе соответствующий штат, хотя бы и из молодежи, это уж ваше дело… — прервал его Саид, не дослушав Синявина до конца, будто бы они принципиально обо всем уже договорились. Но Синявин продолжал свою мысль:

— …С английскими золотыми фунтами, с лучшими силами конструкторского и технического мира. Голодная степь поглотила немало золота, труда и энергии. Такие работы надо начинать при условии…

— Конечно, из Ферганы вам придется переехать к месту работы. Ваша семья состоит… кажется, только из дочери и вас?

— Роночка! Приготовь нам чай! — крикнул Синявин. — Нет, отчего же, жена, да еще и… работница.

— Четыре человека. Это не так страшно. Здесь и езды-то три-четыре часа.

— Да, но позвольте. Я… не хочу. Об этом известно вашему товарищу. Я ему ясно сказал.

— А о концессии вы напрасно ему говорили. Никаких концессий! В пятилетием плане социалистической перестройки нашей страны проблема Голодной степи имеет первостепенное значение. За два-три года мы должны закончить первую и вторую очереди строительства, а их всего три. На первую очередь ассигновано сто пятьдесят миллионов золотых рублей… Благодарю вас, Вероника Александровна.

— Вам подать булку с маслом или печенье?

— И то и другое, пожалуйста… Проект разработан с точным учетом первых попыток. Вы не приняли во внимание, Александр Данилович, что между эмирами, предпринимателями с английскими золотыми фунтами и большевиками есть колоссальная разница. Те действовали одни, руководствуясь лишь единственной целью: а сколько это даст прибыли, какой процент дивидендов падет на золотой фунт? А у нас будет строить вся страна, с таким расчетом, чтобы уже к концу первой пятилетки ликвидировать неграмотность в стране, безработицу, отсталость, сделать невозможной кабальную зависимость от иностранного капитала. Мы хотим выращивать свой высококачественный хлопок, иметь свои текстильные фабрики, высшие школы, передовой культурный народ и зажиточную жизнь для трудящихся. Просто говоря, мы должны построить фундамент социализма.

— Задача прометеевская, я завидую вам. Но ведь страна-то… бедна, и…

— Отсталая, хотите сказать? Не возражаю. Вы абсолютно правильно понимаете меня, очень рад. Страна бедная, отсталая. Верно! Именно это и побуждает нашу партию, побуждает массы и нас, сознательную техническую интеллигенцию, работать с особенной энергией и воодушевлением. Вот на этом-то и основан проект. К сожалению, я не захватил его с собой… Да вы можете поехать со мной в Чадак и…

— Уже и ехать?

— Куда ехать, папочка?

— Не мешай, Вероника. Тебе никуда ехать не придется… Я вас не понимаю, товарищ Мухтаров. Вы говорите так, будто мы с вами в самом деле уже проект обсуждаем. Он интересен, не стану отрицать. Если бы я был в вашем возрасте… Но… наверное, я не смогу. У меня такие взгляды…

— Вы же русский? — резко спросил его Мухтаров. Синявин даже растерялся от такого вопроса.

— Да что это вы вдруг! Самый настоящий русский инженер. Об английских фунтах стерлингов лишь напоминаю — знаете ли вы о них, не боитесь ли их, будь они прокляты…

— Только в этом и заключаются ваши взгляды? — удивился Мухтаров.

— О нет. Я, видите… еще и в бога верую.

— И прекрасно. Вы сможете два-три раза в месяц приезжать и в свой собор. — Саид-Али показал рукой в окно на улицу, где среди зелени виднелся приземистый ферганский собор Петра и Павла.

— Вы меня неверно поняли, товарищ… Мухтаров. В соборе я, даже живя в Фергане, за десяток лет не помню, был ли хоть раз. А дело в том, что я просто… как вам сказать… коммунисты ведь безбожники… просто верую в бога, люблю иногда в разговоре ссылаться на бога, читаю богословские произведения…

Саид-Али подошел к пианино и стоя взял аккорд, другой. Синявин очень ревниво относился к музыке, точно к священнодействию, и в этих мажорных, сильных аккордах почувствовал руку мастера. А Саид-Али сосредоточенно прошелся по клавишам вверх, точно разминая свои пальцы, резко опустил крышку и задумчиво оперся на пианино. Он ощутил в себе такую силу, что, казалось, теперь может говорить не с одним, а со многими, со всеми синявиными нашей земли. Ему показалось тесновато в этой комнате, здесь негде было даже расправить крылья, чтобы во всю силу размахнуться.

— Ну что же, если у вас нет других авторитетов, а в своих знаниях вы разуверились, не доверяете им, — ссылайтесь себе на бога, увлекайтесь богословием. Это ваше личное дело. Надеюсь, что на работе это не отразится. Существует философия более новая и более сильная, чем ваше богословие.

— Если вы такой же инженер, как агитатор, то…

— А мне незачем вас агитировать, Александр Данилович. Вы русский… Не нам бояться за ваши взгляды. Мы… лично я сам буду стараться, чтобы эти взгляды вместе с богом остались вам только для… личного пользования. Нам нужны вы, ваши знания, опыт и… если хотите, искренность. Вижу, что вы меня поняли, и я рад. Надеюсь, что мы будем друзьями.

— О нет, нет! Увольте… Друзей я не признаю. Проект меня интересует, а вот приеду ли в Чадак, — подумаю…

— Вы поймите, что без вас у нас работа не остановится, но с вами мы взялись бы за нее смелее. Не обязательно ехать в Чадак вместе со мной. Если хотите, проект можно прислать к вам. Но я был бы рад поговорить с вами обо всем этом в Чадаке…

— И все?

Саид только развел руками и снова улыбнулся. Что же еще?

Против его аргументов Синявин не возражал, значит — согласился.

— Погодите. У меня был один инженер… Преображенский. Собственно, я его не знаю…

— Воля ваша! Если Преображенского еще не пригласили, попрошу напомнить об этом нашему аппарату, чтобы его взяли на работу. Вы имеете право брать на работу тех людей, за которых можете отвечать на строительстве. Преображенского я знаю меньше, чем вы. Считаете, нужен — берите. Заодно подумайте и о количественном составе будущей исследовательской комиссии с технической стороны. Вам придется возглавить специалистов… А пока что…

У Синявина было такое состояние, будто он только что проснулся. Дочь никогда не видела его таким. Вот тебе и на: то ни за что не впускай этого посетителя, а теперь расстаться с ним никак не может. На поклон Саида она кивнула головой и только тогда, когда он вышел на улицу, вспомнила, что хотела спросить у него, правда ли, что мусульмане похищают девочек себе в жены, и какого возраста. Ей кончался уже пятнадцатый год — так безопасно ли ей одной выходить на улицу…

— Ценят и… по-человечески разговаривают. Да. Представительный мужчина.

— Не смейся, папочка, а то как скажу… Тоже герой: не впускай всяких там незнакомцев… А сам сразу раскис, точно вялая груша… Ха-ха-ха, папочка, не сердись.

— Пред-ставительный мужчина, да-а!

Священный коран, написанный рукой ученика Магомета в Медине, несколько веков хранился в самаркандской мечети в знаменитом Шах-и-Зинда. Высокой каменной лестницей, длинными коридорами и темными мазарами был отделен коран от живого мира. Лежал он без действия. Ореол его святости бледнел, как бледнеют на пересыхающем пергаменте буквы, разрисованные вязью. Вера в прошлое у людей пошатнулась. Не Магомет, не коран, а другие книги, другие истины овладевали душой человека двадцатого столетия.

Имам-да-муллу Алимбаева срочно вызвали из далекого Караташа, из обители мазар Дыхана, в Самарканд. В это тревожное для ислама время заботу о поднятии всемусульманского духа самоотверженно брали на свои плечи люди, прибывшие из-за Сулеймановых гор. Почувствовав, что мусульманский дух стал угасать не столько даже в Кабуле, потрясенном попытками Аманулы Хана европеизировать афганцев во вред исламу, сколько в Средней Азии, где русская Октябрьская революция расшатала веру предков, — правоверный имам Шоу, он же Смит из Амритсара, пошел на риск и тайно прибыл в Самарканд.

Спокойный, молчаливый имам терпеливо выслушивал отчеты вершителей судеб мусульманства. Дух ислама умирает в массах, особенно в связи с намерениями большевиков оросить сотни тысяч танапов вечно мертвой пустыни возле обители мазар Дыхана.

— Аллагу акбар… угроза созревает главным образом в кварталах нового города, в цехах заводов, среди рабочих, у которых вера и без строительства в Голодной степи угасла. Угроза чувствуется в выступлениях на митингах, на общественных диспутах. И уже, как зараза, дух большевизма прорывается на благословенные аллахом многолюдные рынки, в безмятежно спокойные чайханы. Большевизм, богоотступничество разъедают вечно незыблемые законы шариата, угрожают уничтожить все адаты, мешают правоверным закончить жизнь в молитве и достатках. Уменьшаются доходы храмов, медресе, мазаров. Большевики вместо медресе открывают свои школы и намереваются обучать в них наших мусульманских женщин, а веками освященную паранджу хотят заменить богопротивной европейской одеждой… Правоверные мусульмане торопятся не в мазар, не в мечеть, а на широкие площади. Божественные вакуфные земли с водой хотят провозгласить народными. К сокровищам обители, к покою ишанов тянется рука неверных большевиков…

Имам Шоу из Амритсара, прекрасно владевший не только персидским и турецким, но и арабским языком, терпеливо выслушал имам-да-муллу Алимбаева и изрек:

— Аллагу акбар! Коран нужно торжественно перенести в обитель мазар Дыхана. Самарканд — столица. Должны действовать снизу! Пламя снизу разгорается…

В мазаре Шах-и-Зинда темно. Одежда всех присутствующих одного цвета. Среди десятка тяжелых фигур в длинных шелковых бухарских чапанах, расшитых золотом, висевших неуклюже, словно балахоны на чучелах, трудно было отличить одного человека от другого. Беседа велась таинственным шепотом. Лишь хорошо поставленный громкий бас Алимбаева не вмещался в тесном мазаре.

Один из прибывших говорил на языке своих далеких заморских родителей. Имаму Смиту-Шоу приходилось убеждать присутствующих только на языке корана, языке правоверных. Перед уходом прибывший из Амритсара велел закрыть двери. Он намеревался рассказать о чем-то особо важном. В абсолютной могильной темноте прозвучала самим аллахом подсказанная речь:

— Коран надо срочно перенести от мазара к мазару в обитель Караташа! Однако надо действовать так, чтобы не привлечь внимания большевистских властей. Именно там, возле Караташа, на землях обители будут разворачиваться большие события. Ждать дальше нельзя. Нам достоверно известно, что большевики хотят отобрать у обители мазар Дыхана воду из Кзыл-су.

— Аллагу акбар! Аллагу акбар!

— Лучшие земли хлопковых плантаций в соседнем государстве орошаются только водами Кзыл-су. Но дело даже не в этом. Цивилизованный мир обеспокоен укреплением власти коммунистов. Эта зараза распространится на весь мир, если мы сложим руки, прекратим борьбу… Мы поддержим вас деньгами, оружием… Вечная сила проклятия аллаха, тяготеющего над Голодной степью, должна разрушить единство русского большевизма и узбекской бедноты. Именно на примере Голодной степи комиссары должны почувствовать непобедимую силу исторических традиций, национального величия мусульманства! Веру, веру в низах не упускайте из вашего поля зрения!

— Слава потомкам Тимура!

— Уже есть решение большевистского правительства. Ассигновано сто пятьдесят миллионов. Где возьмут они такую сумму? Это ваши деньги, деньги ваших мечетей, мазаров, пойдут вам же на гроб. Подготовка интервенции с каждым днем становится все более затруднительной. Большевики укрепляются, и если дать им возможность еще завершить строительство в Голодной степи, то интервенция совсем будет невозможна… У нас, за Сулеймановым горным хребтом, по воле аллаха, открыты магазины, где свободно продается оружие. Аллагу акбар!.. А в Намаджане, возле Караташа, создается контора по осуществлению «адской проблемы». Автор проекта — молодой инженер, узбек…

— Узбек? Аллагу акбар!

— Узбек и коммунист… Саид-Али Мухтаров.

— Саид-Али Мухтаров?

— Мухтаров… коммунист!

— Саид-Али…

— Нам стало известно, что на днях он вернулся из Ферганы в Чадак. Он уже приехал с новым назначением и становится самым главным вершителем судьбы обильных вод Караташа. В Чадаке вместе с техниками он кончает разрабатывать детали проекта и организует там это большое дело. Нужно сделать так, чтобы советская власть израсходовала на это строительство все свои средства понапрасну, и потом… свергнуть комиссаров. Мы не пожалеем никаких денег. За морем несколько фирм претендовало на получение концессии для ведения этих работ. Но дело, разумеется, не только в концессиях. Правительство его величества возлагало надежды, присылало войска. А это расходы, престиж… Мухтаров — человек, преданный большевистским идеям, и фанатик своего проекта. Уже известно, что ставка на концессию провалилась. Надо идти на строительство муллам, имамам, всем нам и… Мухтаров — молод, хорош собою. Женщин ему — русских, узбечек, привезти красавиц из-за моря… Направить к нему хороших инженеров, у которых еще не охладела ненависть к коммунизму. Это дело заслуживает больших жертв, денег; Они вкладывают сто пятьдесят миллионов, мы не пожалеем столько же. Но главное не деньги. Нужны люди… В Голодной, богом успокоенной, степи начнется новая эпоха в истории правоверного ислама; здесь ему суждено скрестить свои мечи с богопротивными коммунистами… Несите же туда коран, несите вместе с ним и ненависть ко всему новому, советскому!

— Бисмилла! Бисмилла![4]

Из дверей мазара выскальзывали тени и терялись во мраке узких коридоров Шах-и-Зинда, в вечерней мгле, окутавшей улицы.

«Кровь — не вода», — говорит народная мудрость.

Любовь Прохоровна раньше над этим не задумывалась. Но после происшествия в намаджанском парке за прудом она, раскаиваясь, часто ощущала явный протест сердца против своего подсказанного рассудком поступка. На мгновение закрыв глаза, она представляла себе все, что произошло на тропинке, усаженной тополями, ощущая силу Саидовых объятий, чувствуя бурное клокотание крови. Кровь! Даже само слово какое-то пламенное. И удивительно — оно никогда не вызывало у молодой женщины ассоциаций с увечьем, смертью. Почему-то теперь слово «кровь» напоминало ей о страстном поцелуе.

Нет, с сердцем шутить нельзя, ему не закажешь!

Она ежедневно ходила к пруду, заглядывала в чайханы, тосковала и сама не знала, на что надеялась. Однажды вечером, проходя мимо чайханы, в которую захаживал Саид, она заметила троих дородных, упитанных пожилых намаджанцев и молодого человека, видимо приезжего. Они пили кок-чай, ведя тихую беседу, и внимательно посмотрели на Любовь Прохоровну.

Неловкость, смущение, упреки совести тревожили молодую женщину. Ей показалось, что сидящие в чайхане говорят о ней, и она замедлила шаг. До ее слуха донеслись слова, сказанные на ломаном русском языке:

— Не устоять молодой женщине против такого джигита, как Саид-ака…

— Узбек…

— Это ерунда. Узбек он только по рождению, а весь их… — возражал приезжий, смуглый молодой человек, судя по одежде, шофер.

— Мусульманин…

— Коммунисты — безбожники, что вы говорите? На вашем месте…

Любовь Прохоровна чуть было не остановилась, чтобы дослушать фразу, но испугалась. Такие разговоры могут дойти до Евгения Викторовича. На рассудительность мужа в подобных случаях рассчитывать трудно. Самое меньшее, что может произойти, — спросит: правда ли? Что же — лгать ему, отнекиваться?

Молодая женщина ускорила шаг, но вдруг ее осенила новая мысль: она решила вернуться и отчитать их, нечего потворствовать ненужной болтовне. И, обернувшись, она успела заметить, как неизвестный смуглый молодой человек, попрощавшись с аксакалами, быстро исчез между чайханами. Но это лишь облегчало ее задачу — она подойдет к чайхане, поговорит с пожилыми людьми, пристыдит их. Правда, в глубине души она сомневалась — добьется ли она этим чего-либо?

Раздумывая и колеблясь, Любовь Прохоровна все же заказала у чайханщика чашку чаю, хотя и не любила узбекский кок-чай без сахара, и присела на ковер. Потом, следуя внутреннему порыву, обратилась к аксакалам:

— Вы так на меня смотрите, будто мы знакомы.

Старики, сидевшие на коврах, пошептавшись между собой, повернулись к этой странной женщине. Пусть не считает их невежливыми мужиками!

— Лаббай? А… е, е! Ми понимайт. Тивоя видел Саид-Али, джуда-а яхши человек-джигит…

Второй аксакал, собрав в горсть густую бороду, ожидал, пока сосед окончит свою несуразную фразу. Ему было неловко. Разве можно отважиться вести разговор с такой женщиной и по такому тонкому делу, не зная как следует ее языка? И он поправил соседа на безукоризненном русском языке:

— Старик хочет сказать, что знает вас… Видел однажды, как вы подходили в этой чайхане к товарищу Мухтарову и здоровались с ним. А мы его хорошо знаем, прекрасный человек…

— Вы знаете Мухтарова? Его же нет в Намаджане! — неожиданно для себя доверчиво воскликнула Любовь Прохоровна.

— Ну, как не знать? Знаем, позавчера видели. Бродит по Чадаку, будто черная тень, наскакивает на людей. Ну и красивое же это место — этот Чадак! Разве можно сравнить окружающие нас редкие аллеи чинар и тополей с тем земным раем? У самого ферганского губернатора из Маргелана была дача в Чадаке, и даже великий князь приезжал именно в Чадак…

Она почувствовала, что краснеет, но взять себя в руки не могла. Ее разбирала злость на себя, ее мучила совесть. Передавая друг другу камышовую трубку, дехкане по очереди курили чилим, старательно выдыхая дым, втянутый предыдущим курильщиком. Она с отвращением наблюдала за этой процедурой, и ее терзал стыд.

«Вот они берут камышовую трубку в свой рот из чужого, может быть, больного и грязного рта — это ничего, не противно корану.

И я, культурная женщина, разговариваю с ними… об этом трусе, который убежал от молодой женщины, что не повисла у него на шее с первой встречи. Уж не думает ли он, что я оставлю своего Женю-врача и пойду за ним в кишлак?» — сердито рассуждала про себя Любовь Прохоровна.

Она отвернулась к своему чаю, и аксакалы поняли, что разговор окончен. Да они и успели сказать ей все, что хотели. Любовь Прохоровна даже пыталась показать им, что она разгневалась на них. Но в ее сердце не было гнева…

Проходили дни, отравленные тоской и поисками чего-то былого. Настоящее не манило, а лишь пугало…

Близилась слякотная осень. Опавшими листьями, как полинявшими перьями, она попытается скрасить неумолимое увядание природы.

Однако Любови Прохоровне казалось, что в ее жизни лишь сейчас наступает пышное лето. Она пыталась припомнить весну, но ее не было у нее, не было настоящей любви…

Она стала приглядываться к своему Жене. А если говорить правду, то он вовсе и не Женя, а просто Евгений Викторович, приходивший с очередного заседания или после неотложной операции. Тоска охватывала молодую женщину. Неужели вот так все и живут, ради успехов по службе, ради карьеры? А жена? Или, может, Евгений Викторович по-настоящему увлечен работой, получает подлинное удовлетворение от общественной деятельности? Но что же удивительного в том, что другие силы влекут жену на островок, где приветливо улыбаются ей знакомые дехкане, вежливо угождают и даже бесстыдно нашептывают:

— Сегодня в Чадак уезжает один человек. Может, хотите что-либо передать Саиду?

Однажды, повинуясь охватившему ее чувству, она передала в подарок Саиду свой надушенный платочек и тотчас, отобрав его, убежала из чайханы.

«Женя, Женя! Как нерассудительно, даже жестоко, думая лишь о своем благополучии, лишил ты счастья неопытную Любочку…»

Иногда она пыталась наладить семейную жизнь.

— Женя! Мой Женечка! Почему мы, родненький, никогда не отдыхаем, как люди?

— Мое золотко! Я сам думаю об этом, и люди советуют. Но ведь у меня строительство новой больницы, цикл докладов.

— Боже мой! Одни только стройки, доклады! А ведь обещал…

И не напомнила о том, что обещал он ей, молодой студентке института. Но Храпков понял. Он обещал ей не только зажиточную, но и интересную, красочную жизнь.

— Любочка! Вот закончу и поедем. Мою работу признают, ее ценят.

— Ну да, как бы не так! Ценят… Так где же результаты этой оценки? Надеешься получить орден?

— Надеюсь! Дадут и орден Красного Знамени.

Евгений Викторович на мгновение задумался. Ему самому хотелось поехать в отпуск по многим соображениям. Он еще вчера говорил со своим коллегой, акушером. Тот зашел в кабинет Евгения Викторовича и повторил ему свой совет Любови Прохоровне переменить климат, воздух.

— Коллега, обязательно повезите супругу на месяц-другой в Чадак. Прекрасная, очаровательная местность. Да и сами наберетесь сил, глядите, как вы побледнели, даже, простите меня, позеленели…

И в самом деле, лицо Храпкова было серого, глинистого цвета. Откормленное, но утомленное лицо. И он говорит жене:

— Конечно, нужно, Любушка, непременно нужно. Кто же будет возражать? Чадак так расхваливают.

Глаза Любови Прохоровны широко раскрылись.

С какой стати он предлагает ехать именно в Чадак? Обидеться ей на такой намек или поверить в его искренность, постараться не выдать себя?..

Храпков тоже хотел жить в полное удовольствие. Ведь он относительно молод и одарен. Купеческое прошлое? Чем дальше, тем все больше он убеждался, что оно умерло и никогда не будет препятствием его карьере. Да и совесть у него чиста. Пил, гулял, только и всего. Какие-то там банковские накопления, не заработанные своим трудом, автоматически перешли к народу в первые же дни советской власти. Да и в банке они числились капиталами матери. Даже имя Евгения Викторовича, как наследника, нигде не значилось.

Два-три его сослуживца иногда выражали недовольство своим положением: то им зарплату задержали, то паек дали не такой, как в предыдущем месяце, то санитара нельзя выругать!

Он искренне спорил с ними и удивлялся им. Медики! Чего им нужно? Ведь они хозяева своего положения, сами распоряжаются собой, никто их не контролирует. Что касается материальных благ — медиков приравняли к рабочим. Перед ними открыто огромное поле деятельности. Нет, он не может одобрить этих людей! Надеясь на какие-то «кардинальные» изменения, они прозябают…

Евгений Викторович не покладая рук работал над большим научным трудом по хирургии. Он даже торопился. Его коллеги иронически спрашивали: для кого он так старается? Но Храпков своим практичным умом усматривал в этом проявление зависти ленивых. Больше ничего…

Он возлагал большие надежды на отпуск, надеясь закончить в это время свою книгу. Нужны только спокойные, благоприятные условия. Надо поскорее удрать подальше от вредного скепсиса, от надоевшего ему хныканья каких-то старых эскулапов!

Храпков взял отпуск и уговорил жену прожить этот месяц в Чадаке.

Какой же другой уголок земного рая может более благотворно повлиять на слабое здоровье Любови Прохоровны? Свежий воздух, перемена климата… Очаровательный Чадак! Ты так мил и приветлив, твой климат призван творить чудеса.

Храпковы подъезжали к Чадаку со стороны Гурум-сарайской долины. Они ехали вдоль реки, по-детски восхищались душистой свежестью нетронутой, дикой природы. Чадак ютится между высокими ржавыми горами, будто шутя, поглядывает на их вершины, покрытые облаками, и прячет в своей роскошной зелени пенистые струи Чадак-сая. Река шумит и манит в свое прекрасное бурное лоно. В ущельях стоит гул. Ах, словно сама жизнь, мчится поток, разбиваясь о покрытую пеной скалу, разлетаясь в пыль…

Храпковы двигались по ущельям, пробирались среди изумительнейших растений, росших меж скал, прислушивались к говору чадакской пышной природы и думали каждый о своем.

Месяц жизни в таком Чадаке — гарантия успешно оконченной работы, мечтал Евгений Викторович.

А Любовь Прохоровна?

Ах, шумный Чадак, твой разноголосый рокот, твоя тишина, скрытая за ржавыми горами! Возбужденное женское сердце ждет чего-то желанного, неизведанного… Может быть, молодая женщина найдет здесь свое счастье и насладится им.

— Ты, золотко, кажется зябнешь? Здесь так свежо… — забеспокоился Евгений Викторович. Любовь Прохоровна вздрогнула, точно разбуженная. Ее мысли витали там, где ее муж был непрошеным гостем.

— С чего бы это? Наоборот, я себя чувствую прекрасно.

— Вид у тебя…

— «Смена воздуха, впечатлений…» — ответила она, осмелев. — Знаешь, Женя, я сейчас жалела, почему я не поэтесса? Почему бы мне не воспеть в торжественных сонетах хотя бы вот эту чарующую зелень? Котик, ты когда-нибудь писал стихи? — ласкалась она к мужу и в то же время боялась, как бы ее возбуждение не насторожило его. Да, впрочем, пускай!..

Лицо Любы посвежело.

— Никогда… Я считаю, что человек начинает сочинять стихи, когда его мозг превращается в бесплодный кочан. Это означает…

— Означает, что ты чудак!

— Возможно, но…

— Но, но! А разве ты сам не зачитываешься вечерами Бальмонтом или Есениным? Не ты ли ежедневно, как молитву, декламируешь:

точно и в самом деле твоя молодость лишь сейчас оказалась в опасности? Мне кажется, что эти строки надо было бы заучить кому-то другому… Бесплодный кочан…

— Любочка, ласточка моя, так это же другое дело! То поэты, у них талант, они родились с ним… А мы — простые смертные…

— Глупый же ты у меня, Женя, а еще в марксисты суешься. Я женщина, и то иначе…

— О, так ты же у меня вольнодум.

Они въезжали в глинистый, спрятанный в зелени кишлак. Чадак казался мертвым от безлюдья, ню жизнь была в шуме Чадак-сая, в аромате растений. «Где же среди этой глины и зелени спрятан он, Саид-Али Мухтаров?» — мелькнула у нее предательская мысль.

Надо было проверить кара-дарьинский обвал. Синявин лучше других знал верховья Нарына, Кара-Дарьи, и поэтому к месту обвала пришлось ехать ему.

Он никогда не брал с собой ни оружия, ни запасов еды, ни проводников. Одевался в узбекскую одежду, даже обматывал от жары свою лысую голову снежно-белой чалмой и ехал в горы. Он сидел на коне, как юноша, несмотря на свою тучность, и никогда не стеснялся ехать на любой, самой невзрачной лошаденке.

Синявин въехал в Узген на плохонькой кляче, которая, таща на себе такой груз, еле плелась по улице, петляя ногами, как пьяная. Никто не обращал внимания на пожилого «узбека», ехавшего по улицам и по рынку так, точно он всю свою жизнь провел верхом на такой тощей лошаденке. Бывало, заденет его лошадь рыночного зеваку, тот с удовольствием выругается, подчеркивая свистящие согласные, а Синявин важно придержит свою клячу и с неменьшим азартом ответит ему на чистом узбекском языке. За это любили Синявина знавшие его патриархальные узбеки. Уважала его и молодежь за отличное знание языка и за деловитость. А те, кто не знал Синявина, обычно принимали его, одетого в узбекскую одежду, за почтенного муллу-дехканина. Так приняли его и в Узгене.

Проезжая мимо старинной мечети, он остановился возле минарета с узорчатой облицовкой на живописной башне. Он знал, что этот минарет — памятник старины. Десятки раз он бывал в Узгене и каждый раз не мог отказать себе в желании отдать дань уважения этому свидетелю древних веков.

Однако на этот раз его внимание привлекла суета возле мечети. Ее нельзя было назвать праздничной, ибо праздники протекают здесь в обстановке наибольшего покоя, на какой только способен верующий человек, разморенный южным солнцем.

— А, мираб-ака! Аманмысыз![5] Саламат![6]

Синявин, оставив свою клячу на попечение мираба, молча зашел в подворье мечети.

Каменный пол подворья был покрыт кроваво-красными коврами кашгарской работы. На коврах торопливо рассаживались почтенные седобородые ишаны, имамы, правоверные дехкане.

Посредине площади стоял наскоро сделанный помост, тоже покрытый коврами. Пока он был пуст… Через все подворье протекал арычок. Около него на ступеньках возле помоста стояли высокий серебряный чайник и разрисованная чайными розами пиала. Кругом — тишина, пронизанная ожиданием, и шепот, приглушенный коврами.

Синявин сел возле выхода, в тени тяжелой арбы. Как раз в это время из главного здания мечети вышли трое благороднейших из благородных аксакалов. Их бороды и чалмы состязались своей белизной, а их осанка была достойна эмира. Они несли на шелковом цветастом сюзане претолстую книгу в золотой оправе. Важно, без единого слова приблизились к возвышению, по очереди слили друг другу на руки воду из чайника и так же важно взошли на трибуну.

— Аллагу акбар! Аллагу акбар!..[7] Ллоиллага иллалла…[8]

Словно электрический ток прошел по сидящим. Даже Синявин, поддавшись общей экзальтации, помимо своей воли, повторил вступительные и конечные слова азана.

Молитва, как обычно, тянулась довольно нудно. Все три старца по очереди произносили с трибуны одну и ту же фразу. Ее повторяли шепотом все молящиеся и клали надлежащий поклон.

Наконец все официальное, божественное, закончилось. Один из аксакалов передал коран двум своим помощникам и стал говорить об упадке магометанской веры, о нарушении адата и о большевиках. Халиф поручил им, благословенным аксакалам, перенести мединский коран из Самарканда в Караташ, в священную обитель мазар Ды-хана. Халифату теперь трудно стало следить за кораном, когда он находится в Самарканде под боком у властей. Караташ находится в горах, а там есть свои неизведанные тропы. Мусульмане по этим тропам найдут доступ к корану.

— …О правоверные потомки Узбек-хана! Ваш предок, гордый и мудрый Улугбек, основал в горах обитель. Он хотел оросить дикие земли, но это было не угодно аллаху. Тогда Улугбек проклял эти земли, назвал их Голодной степью и отдал шайтану для забавы. Обитель же он отдал правоверному Дыхану, честь и святость которого веками прославлялись в молитвах. Но из далекой, чужой страны пришли большевики, расплодились они и среди нашей голытьбы и неверных. Они осквернили адат, нарушили извечные законы неба и земли, и Голодную степь хотят оросить водами Кзыл-су…

— Ллоиллага иллалла…

— …водами Кзыл-су! А это значит засушить тысячи танапов земли благословенной обители, вызвать гнев аллаха и обречь себя на проклятие и болезни. Мужайтесь и несите эту истину в кишлаки к правоверным. Не быть водам Кзыл-су в Голодной степи!.. Уже скоро придет конец большевикам. Их задушит международная сила, единство Мекки и Рима! Мужайтесь! Аллагу акбар! Ллоиллага иллалла…

Синявин осторожно выбрался из мечети. Он чувствовал себя как шпион, едва не опознанный во вражеском стане. У него трещала голова от новых впечатлений и мыслей. До сих пор ему казалось, что религия выполняет свои чрезвычайно примитивные функции костылей, на которые веками опирались люди с больными ногами. Молись себе и живи, ковыляя по грешной со времени сотворения земле. Так нет! Большевики отделили религию от государства, но, оказывается, она не хочет отказаться от руководства массами. Еще бы! Как же так. Водами Кзыл-су хотят оросить Голодную степь! Ведь тогда миллионы людей и будут поклоняться той степи! Что же останется священнослужителям? А он, культурный человек, инженер, являющийся противником обители, до сих пор не на этом грандиозном строительстве вместе с большевиками. С кем же тогда он? Третьего пути нет. Все, кто попадает в зону борьбы между двумя фронтами, непременно погибают от огня враждующих сил.

И он вслух решил:

— Вернусь с обвала и непременно загляну в Чадак. Это узбеки, и тот… узбек, но только значительно моложе, современнее. А сила спокон веков была на стороне молодого поколения. Непременно наведаюсь, давно я не был в Чадаке.

Не впервые приезжают люди в Чадак на отдых. Издавна съезжались сюда полакомиться виноградом, дынями, подышать воздухом, профильтрованным снегом и растительностью. Красота Любови Прохоровны привлекала внимание многих, но Храпковы привыкли к этому.

В летнюю пору Чадак был малолюдным. Дехкане занимались в поле своими хозяйственными делами: жали богару, поливали и окучивали пахту, охраняли бахчи, и в кишлаке оставалась только детвора. Днем улицы пусты — лишь изредка промелькнет серая, с черным волосяным покрывалом на лице, фигура. Только вечером селение оживлялось. Слышались громкие высокие голоса певцов, крики животных, говор дехкан.

Молодая, жизнерадостная Любовь Прохоровна еще не привыкла к такому покою. С утра до вечера она гуляла по кишлаку, вдоль реки, у подножия гор. Каждый уголок очаровывал ее своей девственной неприкосновенностью, новизной. Порой ею овладевало желание действовать. Ей хотелось очистить деревья от усохших ветвей, забросать землей и камнями арычок, вытащить из-под кручи опорный камень, чтобы все обрушилось в бездну, овеянную вековой тишиной.

Евгений Викторович усматривал в этом начало влияния спасительной «перемены климата» и слегка улыбался в усы, а жене лениво повторял:

— Примечай же, Любушка, как надо выбираться из этих переулочков. Я скоро сяду за работу, и тебе одной придется ходить на прогулки.

Она нервничала, но скрывала это от мужа. Ей начинало казаться, что старики дехкане, бывшие в чайхане, обманули ее, надсмеялись над ней. Где же, как не здесь, в этом экзотическом уютном уголке, и встретиться ей с Мухтаровым, чтобы загладить свою вину перед ним. Любовь Прохоровна несколько дней бродила по кишлаку, но никаких признаков присутствия Мухтарова не обнаружила. Да и зачем он здесь будет жить? Расспрашивать кого-нибудь о нем при муже она не смела. О, теперь она оберегает свою тайну.

— Ты меня совсем за ребенка принимаешь. Да я сама из любого места выберусь, — ответила она равнодушным тоном.

У подножия горы, возле колодца, она сорвала травинку и усердно посасывала ее. Любовь Прохоровна, охваченная тщательно скрываемой тоской, была теперь похожа на красавицу монашку, которая всю свою красоту и бурю чувств хранила в молчаливых стенах кельи. Ее красивые глаза сделались еще больше. Казалось, они умоляли — помогите моей душе найти покой и равновесие!

Доктор шутливо говорил ей:

— Нет, не поверю. А ну, давай-ка отсюда пойдем к рынку по разным улицам. Я пойду по этой дороге вдоль реки, а ты… ну, хотя бы по той тропинке, что вьется позади мечети, увидим, кто скорее придет.

Такая шаловливая затея!

— Что же! Давай! Это совсем просто, я раньше тебя буду на рынке, — у нее даже дух захватило от волнения. Она будет идти одна, а это же такое искушение…

— А ты попробуй, — ответил Храпков, радуясь, что жена вдруг повеселела. «Почему мне это раньше не пришло в голову?..»

Солнце давно спряталось за горы, и Чадак утопал в предвечерней прохладе. У подножия горы, по тропинке, по которой теперь торопливо шла Любовь Прохоровна, возвращались с пастбищ стада. Неуклюже остриженные курдючные овцы поднимали густую пыль, а безрогие, с тонкими шеями коровы нарушали чадакскую тишину мычанием, гулко отдающимся в горах.

Любовь Прохоровна никогда не замечала в себе столь искренней симпатии к этим милым живым существам. Она обгоняла их, улыбалась.

— Му, му, коровка! Простудила голос, а еще и мать…

Не отрывая глаз от мечети, она торопилась изо всех сил. На ней были туфли на высоких каблуках, коротенькая узкая юбка. Да кого ей здесь стыдиться? Ведь она вдали от города…

Несколько недель Саид-Али, точно душа, потерявшая покой, метался по межгорной долине. Он никак не мог решить, где организовать контору — в Намаджане или в Уч-Каргале. Приезжали люди, инженеры, техники, создавалось хозяйство, бухгалтерия, канцелярия. Все это нуждалось в руководителе, в заботливом хозяйском глазе.

Саид-Али, как бурный водопад, обрушивался на местные организации, и авторитет строительства в Голодной степи возрастал с каждым днем. Около сотни служащих были расположены в трех пунктах, но в Чадаке постоянно находилась проектно-техническая группа, и поэтому Саид-Али приезжал туда на более длительный срок.

Сегодня он вышел из дома задолго до наступления вечера. Какой-то местный, очень почтенный на вид аксакал во время случайной беседы в чайхане как бы невзначай сообщил ему о приезде Храпковых:

— Чадак теперь становится городом, Саид-ака, благодаря такому счастливому вашему приезду этой весной. Сюда съезжаются люди, оживляются чайханы. Даже известный намаджанский врач Храпков третью неделю отдыхает в Чадаке вместе со своей женой.

— И даже Храпков? — почти безразличным тоном переспросил Мухтаров у аксакала. Но аксакал расценил этот вопрос по-своему.

— Да, Саид-ака, и Храпков. Он немало больных излечил здесь, и каждый вечер со своей женой ходит на прогулку к водопаду…

Мухтарову показалось, что аксакал даже многозначительно улыбнулся. Но что можно было подумать об угодливой улыбке старика?.. Мухтаров не придал ей значения.

И он вышел из дому, чтобы кратчайшими тропинками попасть к водопаду.

Саид любил жену Храпкова. Сердечная рана от последней встречи в Намаджане ныла и еще больше разжигала влечение к ней.

Впереди на углу стояла старинная мечеть. Он несколько раз намеревался зайти туда, осмотреть многовековые надписи, высеченные на внутренних колоннах. Но вдруг заметил женщину, неожиданно появившуюся из-за угла.

Она тоже заметила его. Споткнулась ли она о корни карагача с широкой, густой кроной, растерялась ли от такой неожиданности, но женщина неминуемо упала бы, не поддержи ее вовремя сильная рука Саида.

— Рахмат![9] — впервые по-узбекски поблагодарила она. А глаза разглядывали лицо того, кто так ловко подскочил и вовремя поддержал ее. Деликатному движению его руки, учтивому его поклону позавидовал бы не один влюбленный.

— Не за что, пожалуйста, уважаемая Любовь Прохоровна. Вы ушибли ногу о корни? — предупредительно спросил ее Мухтаров.

— Нет-нет, благодарю вас, Саид-Али… Извините, пожалуйста. Эта встреча, правда, была неожиданной для меня, но не скрою, Саид-Али… Я ее искала. Я такая… нехорошая женщина, Саид, ты должен… вы должны забыть о том инциденте. Я, я искупила его приездом к вам, в ваш… Чадак. — Любовь Прохоровна умолкла, но не отстранилась от руки Мухтарова, почти обнимавшей ее тонкий и гибкий стан. Она понимала, что с минуты на минуту может появиться ее муж. Однако удивительная бездумность, охватывающая влюбленных в такой решающий момент, туманила ей ум.

Глядя в глаза друг другу, они молча направились к карагачу. Саид-Али чувствовал, что он и в самом деле забыл о том неприятном, даже смешном инциденте в намаджанском парке. Да и как же иначе должна была поступить молочая замужняя женщина?

Вечерело, но было еще настолько светло, что Евгений Викторович издали мог бы заметить то, чего не следовало ему видеть. Под густым, почти черным карагачем слишком сердечно прощались влюбленные.

Храпков этого не видел. Он шел не спеша, задумавшись, и только заметил, как его жена разминулась с каким-то рослым мужчиной. Вдали виднелся черный карагач и темный силуэт удалявшегося мужчины.

Разминулись…

— Женя, ты уже с рынка?

— Да, еще и на рынке у чайханы немного ждал тебя.

— Ждал? Вот спасибо… Я так устала, торопясь. Дай мне руку.

Любовь Прохоровна в самом деле дышала чаще, чем обычно, но лицо было озарено животворной теплотой и радостью.

У Евгения Викторовича отлегло от сердца. Он нашел средство, как зажечь красками молодости миловидное лицо его нежной жены. Очень приветливо поздоровался он со старым аксакалом, который шел им навстречу и улыбался добродушной старческой улыбкой. Любовь Прохоровна растерялась.

— Ты уже знаком с этим стариком?

— Нет, с какой стати, милая? Просто человек улыбается, вот я и поздоровался с ним. Ведь тебе так хорошо, Любушка…

А по улице прошел старый дехканин, который в Намаджане рассказал Любови Прохоровне о Саиде. Не по старческой прихоти улыбался Храпковым старый Исен-джан. И не это принудило его оставить Караташскую обитель, поехать в Намаджан и теперь с добродушной улыбкой на устах прогуливаться по межгорному Чадаку.

Он обернулся и долго стоял около дувала, всматриваясь в широкую спину Храпкова и его стройную жену. Они растаяли в глубине улицы, во внезапно наступившей темноте. На устах старого Исенджана постепенно таяла добродушная улыбка…

Хирург Храпков и предполагать не мог, что в Чадаке он так прекрасно сумеет совместить свой отпуск с научной работой. Чем старше он становился, тем больше укреплялась в нем уверенность, что благодаря своему образованию, работоспособности и выдающимся дарованиям в области хирургии он сумеет подняться выше своих коллег и заставит более широкие круги общества произносить его имя с уважением. И ни разу не пришло ему в голову, что в этой уверенности есть что-то от болезненного хвастовства и эгоизма.

Жена Храпкова уже привыкла к проявлениям подобного самоуважения и почему-то считала это вполне нормальным для своего мужа. А как же иначе? Она считала, что ее супруг должен быть всегда на высоте.

В Чадак она ехала, терзаемая самыми противоположными чувствами. Она хотела именно в диких горах, без цивилизованных свидетелей встретиться с мужественным приветливым узбеком. А ветхая, епархиальная мораль, привитая ей родителями, заставляла бояться этой встречи. Чем больше Люба убеждалась в том, что ничем уже не сдержать своей любви, как не удержишь бурный поток чадакского водопада, тем больше страх овладевал ее душой. Она испытывала угрызения совести и… мечтала о встрече с любимым…

Саид-Али, возвращаясь из своих поездок по трассе будущего канала и непроходимым горным ущельям, где в этом году особенно грозно бурлила Кзыл-су, каждый раз заезжал в Чадак. Там он встречался с инженером Мациевским и новоприбывшими техниками. Он интересовался их настроениями, подбадривал, однако ни с кем из них не делился своими переживаниями по поводу непонятной задержки правительственного сообщения об окончательном утверждении варианта его проекта. Только в беседах с Лодыженко он находил успокоение для своей души. Ему он мог многократно, каждый раз по-новому, рассказывать о своих намерениях, сомнениях, нерешительности. Он по-прежнему настаивал на проектировании и расчетах все тех же типовых сифонов, распределительных арыков, опорных шлюзов и мостов.

В этот вечер Саид-Али неожиданно прибежал второй раз в чайхану, где размещалась его инженерно-техническая группа. Инженер Мациевский только что забраковал чертеж типового чугунотрубчатого сифона для перекрестных арыков. Лодыженко поддержал Мациевского, и все работники сидели надутые, точно после драки.

— Что случилось? — спросил Саид-Али. — Почему вы такие?

— Ничего особенного. Придется переделывать рабочие чертежи типовых сифонов, и больше ничего, товарищ Мухтаров.

— И больше ничего? Так чего же вы сидите, будто крысы в норах? Пошли в чайхану на мост…

Таким веселым Саида-Али за два месяца пребывания здесь еще не видели. Он говорил о том, как поднимется народ его отсталой страны на борьбу со стихией и завладеет горными потоками воды, чтобы ими обильно орошать беспредельные поля. Он вслух мечтал о том, как покроют арыки нетронутые, безлюдные, пустынные степи, исчезнет традиционная ограниченность, очистится загрязненный адатами быт… Саид горел ненавистью ко всякой рутине и смертельную злобу, которая веками накапливалась у оскорбленного дехканина, собирался излить на баев и ишанов. Товарищи его внимательно слушали.

Работники технической группы за время пребывания в Чадаке были всего один-два раза в чайхане. Жители Чадака знали о том, что в местечке работает какая-то техническая группа, приехавшая со старшим сыном старухи Адолят-хон. Немногие помнили его мальчишкой и не знали, кто он теперь — комиссар или землемер, а может быть, и писатель, как тот, что живет в Шахимар-дане[10], — интересовались им и настороженно ждали чего-то. По кишлаку прошел слух, что приехал он сюда с группой, чтобы помочь шахимарданскому писателю закрыть мечети. Ведь тот писатель открыто осуждает шейхов, баев и ишанов, угрожает им народным правосудием. Этот тоже, по-видимому, из таких же, только еще не совсем освоился… Среди жителей разгорались споры по этому поводу, из других кишлаков стали приходить любопытные, которые настойчиво расспрашивали о работе группы в Чадаке.

Чайхана была переполнена дехканами. Кто-то принес дутар или, может быть, чайханщик достал свой. Среди шума и крика, стоявшего здесь, бренчали струны то в одних, то в других руках. И вот в такое время в чайхану зашли несколько веселых молодых людей. Саид-Али вошел последним и поздоровался с присутствующими.

Дутары умолкли, дехкане зашевелились, стали перешептываться между собой. Чайханщик зажег еще два огромных светильника. Для гостей освободили ковер и подали им кок-чай, сухой виноград и две лепешки.

— Нас принимают здесь, как знаменитых путешественников, — смущенно произнес Лодыженко.

Разговор завязался сразу. Саид спросил у дехкан о предполагаемом урожае хлопка. Сравнивали его с урожаями прежних лет. Но чувствовалось, что к основной теме разговора еще не приступили. Весть о том, что Саид-Али ЛАухтаров со своими техниками находится в чайхане Сатык-бая, неизвестно какими путями дошла и в другие чайханы. Техники будто бы рассказывают о том, что «…государство будет забирать у дехкан урожай хлопка и заплатит за него не деньгами, а папиросами с засушенным изюмом и каменным углем». Новость, что и говорить, интересная! К чайхане Сатык-бая торопились дехкане и были рады, что не прозевали, пришли вовремя. Беседа пока что велась об урожае с одного танапа, о площади посевов хлопка у среднего хозяина, о количестве поливов в этом году. К Саиду подсел очень угрюмый дехканин. Левый глаз у него вытек, и, когда он глядел на Саида и на техников одним здоровым глазом, тот напрягался вдвойне, и это придавало лицу злое выражение. Одноглазый больше молчал и слушал.

К толпе подошел Исенджан. Собственно, он не подошел, а скорее подполз, как уж, спрятался в самый темный и тесный уголок. Если бы в этот самый уголок не так внимательно смотрел Саид-Али, то Исенджана никто бы и не заметил в толпе.

Как раз в эту минуту одноглазый угрюмый дехканин вмешался в беседу.

— Уртак Саид-Али? — спросил он. — Я пришел сюда из Гурум-Сарая. Наша беднота прослышала, что мулла Хамза Хаким-заде Ниязи в Шахимардане говорил о том, будто… государство собирается оросить новые земли?

Тотчас же аксакалы, сидевшие в полутемном углу, зашевелились. Меланхоличный Исенджан вдруг оживился.

— Что? Оросить новые земли? Ложь! Выдумки…

— Почему выдумки? — удивленно спросил Саид. Все это произошло неожиданно. Гурум-сараец задал вопрос о Голодной степи, и Саид-Али, обрадовавшись этому, собирался воспользоваться случаем и поговорить с дехканами об орошении Голодной степи. Кишлачный совет почему-то отказался поставить информацию Саида на общем собрании, ссылаясь на необходимость проведения неотложных государственных кампаний.

Но почему этот вопрос так взволновал дехкан? Они стали подниматься с ковров, потом поодиночке, а то и группами начали уходить из чайханы. Удивленный Саид следил глазами то за одним, то за другим дехканином. Он заметил, что Исенджан шнырял между дехканами, и после этого большинство из них покорно оставляло чайхану.

— Нет, это не выдумка, а правда, товарищ из Гурум-Сарая. Я инженер, а это вот мои пока что немногочисленные помощники. Мы будем строить большую ирригационную систему, которая водами Кзыл-су оросит Голодную степь.

— Оросит Голодную степь?

— Да, оросит Голодную степь! И это свершится очень скоро, не позже весны будущего года, а сейчас мы ведем организационные подготовительные работы…

На коврах в чайхане остались лишь техники из группы Саида и одноглазый угрюмый дехканин из Гурум-Сарая. Оглянувшись, он невесело улыбнулся.

— Страшное это дело, уртак Саид-Али. Людям трудно понять это своей головой. Вот видите, их точно ветром унесло. В Гурум-Сарае меня похвалялись побить за это… Я ходил в Шахимардан к Хамзе… Я и в Чадак пришел, чтобы… правду узнать, да она такая… страшная!

Саид-Али сидел, пораженный таким финалом беседы, и пытался понять, что же произошло. Вначале подняли крик о том, что это ложь, выдумка, а потом вовсе ушли. То ли они не захотели слушать его объяснений, то ли испугались чьих-то угроз? Только вот этот один, пришедший сюда из другого кишлака искать правду, сидит и ждет. Ну, что же: большевики — люди терпеливые. Для первого раза побеседуем с одним дехканином.

— Вы бедняк?

— Да, кошчи-дехканин. Осенью работаю грузчиком на хлопкоочистительном заводе в Асаке.

Саид немного помолчал, разглядывая гурум-сарайца. Затем поднялся с ковра и подошел ближе к нему.

— Давайте познакомимся. Я вам сказал, кто я, вы знаете мою фамилию.

— А моя — Каримбаев Ахмет.

Они пожали друг другу руки. Мухтаров сел рядом с Каримбаевым, налил ему в свою пиалу чая.

— Это дело воистину страшное кое для кого, но не для нас. Самое страшное позади. Мы завоевали власть, а это было куда сложнее. Вы, товарищ, воевали?

— Воевал. Под Ходжентом мне выжгли глаз на допросе… Во время разведки я попал к ним в руки, требовали, чтоб я сказал им, где большевики. Красные подоспели, и я остался живым, хотя и с одним глазом…

Саид еще раз пожал руку Каримбаева и предложил ему:

— Нам нужны люди, товарищ Каримбаев. Приходите к нам на строительство. Нам уже сейчас не хватает людей.

— Но я неграмотный, какую же работу вы мне дадите?

— Работу?.. Товарищ Лодыженко! Какую ему дать работу?

— Нам на первое время нужен рассыльный, а потом будет видно.

Поздно вечером они покинули чайхану. Саид-Али всячески уговаривал Каримбаева пойти спать к нему, но тот пошел с Лодыженко в помещение технической экспедиции. Каримбаев сам знал плохо русский язык, но обещал научить Лодыженко говорить по-узбекски.

Сегодня был торжественный день для Саида. Но из его головы не выходил старый аксакал, усердно шнырявший среди дехкан в чайхане, уговаривая их уходить.

Любови Прохоровне в эти дни пребывания в Чадаке пришелся по вкусу научный труд ее Женечки. Он властно приковал Евгения Викторовича к рабочему столу, и Любочка получила полную свободу…

Каждое утро по горным долинам стлался густой туман, и каждую ночь мерцали звезды в далеком, безграничном небе. Каждый день Любовь Прохоровна приходила к шумным водопадам Чадак-сая искать желанной встречи, и туда же торопился Саид-Али, приезжая в Чадак.

Чадак-сай, падая со взгорья, пенился, шумел, сверкал на солнце брызгами и низвергался водопадом на острые вершины порогов. Он говорил вместо влюбленных, заглушая их голоса своим хохочущим гулом.

— Слушая водопады, я впервые почувствовала жажду жизни. Вода и дикий камень — простые вещи, но как много дают они человеку!

— Тебе предоставляется возможность жить в Чадаке и постоянно следить за этой борьбой воды со скалами… став моей навсегда.

Люба разнимала руки любимого, крепко обнимавшие ее, и отходила поближе к потоку. Непонятное чувство сжимало грудь. Долго и внимательно глядела она на бурлящую снежную пену, на туман брызг, на золотые переливы затейливой радуги, висевшей над водопадом.

В груди у нее ныло, шевелилось какое-то чувство страха. Может быть, это и не страх, а лишь суеверная боязнь изменить привычной морали, может быть, голос предрассудков — что-то скажут знакомые в Ташкенте, как отнесется к этому Соня Преображенская. Во всяком случае, Любовь Прохоровна за время своего пребывания в Чадаке ни на минуту не могла освободиться от чувства стыда, овладевавшего ею после тайных встреч с Саидом-Али… А отношения их во время этих встреч зашли очень далеко и уже перешагнули самые дальние и святые, в ее понимании, границы счастья!..

В детстве ей говорили, что узбеки, покоренные царской Россией, — это туземцы, не имеющие своей культуры, интеллигенции, фанатичные мусульмане, многоженцы. Да и сейчас она еще не отвергла родительских наставлений. В Саиде-Али она лишь видела счастливое исключение.

Да можно ли удивляться тому, что в те уже далекие дни жена культурного и способного хирурга еще смотрела так на народ, среди которого выросла и жила. Ведь до последнего времени, собственно до встречи в Намаджане с Мухтаровым, она ни от кого не слышала ни одного разумного слова об узбеках. Привитые царизмом представления об «инородцах», да еще и об «азиатах», до встречи ее с Саидом-Али никто не вытравил, не заменил другими.

К тому же родители ее любимого — правоверные мусульмане; мать живет в кишлаке, носит традиционную паранджу, скрывающую ее лицо за черной волосяной сеткой — чиммат. Расстояние между правоверной узбечкой матерью и верующей православной матерью Любови Прохоровны, да и самой Любочкой, — неизмеримое! Ведь Любовь Прохоровна не девушка, а венчанная в ташкентском соборе жена врача Храпкова.

И вместе с тем она понимала, на что намекал ей Саид, и не находила сил отвратить неизбежное сближение с любимым человеком. Сердце вступало в жестокий спор с предрассудками, с традициями. Было от чего терзаться и страдать!..

А дома — веселая, свежая, розовощекая Любочка развлекала своего усталого, равнодушного мужа, восторгалась его работой, сожалела, что сама сорвалась с учебы, что не приспособлена к жизни так, как он, «ее несравненный Женечка»! И в словах ее звучали нотки какой-то искренней печали, глубоко скрытой боли…

— Успокойся, золотко, чадакский воздух так хорошо влияет на твой организм.

— Чудесно, Женечка! Если бы ты побывал на горе, на мосту, где бываю я, на… — чуть не сорвалось с ее уст упоминание о водопаде, — у тебя тоже было бы больше сил для того, чтобы приласкать свою Любочку. Но ведь ты занят такой серьезной работой. Я так жажду увидеть ее напечатанной… Женечка, — вдруг меняла она тему разговора, — почему ты ничего мне не рассказывал об узбеках, об их культуре? Ведь, оказывается, у них есть свои культурные традиции, есть свои классики литературы, им знакома арабская письменность… Знал ты об этом, Женечка?

«Женечка» поглядел на нее удивленными, будто даже перепуганными глазами, снял очки, осторожно положил их на стол, поднялся и стал оправдываться:

— До того ли мне было, Любочка? За три года нашей счастливой супружеской жизни мы с тобой ни разу не говорили о культуре вообще, не то что об узбекской.

— А ты знаешь, что уже тысячу лет тому назад у них был даже великий поэт?..

— Да откуда ты все это выдумала? Какой может быть поэт у этих, извини, даже слова не могу подобрать… отсталых аборигенов азиатских дебрей… Что с тобой?

Любовь Прохоровна спохватилась, почувствовав, что переборщила. Ее лицо еще больше зарделось. Надо сразу же вывернуться!

— Да я с этим узбеком… со стариком, с которым ты раскланивался почтительно… Помнишь, Женя? — ответила она, капризно оттопырив губки.

— Ну? Незнакомый мне старый узбек… Что же, он после этого случайного приветствия нашим другом себя уже считает? Они такие. Дай им только почувствовать, что ты к ним хорошо относишься, так и не отвяжешься…

— Приятный старик. Водил меня в мечеть, читал мне там арабские надписи, обо всем, обо всем рассказывал. Женечка, любишь ли ты меня по-настоящему? Ты… такой сильный… у тебя работа, Женечка…

Евгений Викторович почувствовал, что его жена вот-вот разрыдается. Такой резкий переход от сильного возбуждения к апатии ничего хорошего не предвещал. И в голове врача Храпкова вдруг промелькнула мысль о возможности «чуда». «Такой сильный», — вертелись у него в голове слова, сказанные женой, а здесь «климат, воздух». Неужто у врачей были основания направить их с женой в Чадак…

— Фома ты неверующий, цветок ты мой весенний. Люблю же я тебя, как гимназист, как…

— Ну, поцелуй меня, чтобы я ушла и не мешала тебе работать. Да приласкай же ты меня, а то я заплачу…

И когда Любочка, скрывая отвращение, как вьюн, выскальзывала из его рук и исчезала за дверью, он глядел ей вслед с довольной и наивной улыбкой.

Саид-Али не мог как следует понять, почему так часто меняется настроение у этой молодой и красивой женщины. В том, что она его любила, у него не было никакого сомнения. Любила страстно, вкладывая в свою любовь не только увлечение нерастраченной молодости, но и глубокое душевное чувство.

Но говорить с нею о любви было трудно. Любовь Прохоровна просто ладонью своей нежной руки, как печатью, закрывала ему уста, когда он заговаривал об этом, или быстро собиралась и уходила, не разрешая даже провожать себя.

Против чего же она протестовала? То ли она не хотела слушать слов, которые могли пробудить ее разум от сна? То ли боялась, что у ее любимого проявятся черты характера властных Тимуридов и она будет подавлена этой силой?

Такие мысли волновали и огорчали Саида-Али. Он успокаивал и убеждал себя в том, что подозрения его неосновательны. Но сомнения, словно ржавчина, разъедали его душу. Его одолевали стыд и злость на себя. В минуты откровенности он советовался со своим ближайшим другом и помощником по работе Семеном Лодыженко, вместе с ним обсуждал создавшееся положение, даже спорил порой. Но от этого ему не становилось легче.

И как только Саид-Али приезжал в Чадак, он вырывался на простор, бродил по кишлаку, по его самым отдаленным улицам или горным ущельям, пытаясь наедине продумать свои отношения с чужой женой. Ему уже за тридцать. Вполне возможно, что женщина, которая была на десяток лет моложе его, обращает серьезное внимание и на это. Но не от своего ли мужа, которому почти столько же лет, как и Саиду, вырывается она на этот рискованный путь?

Да. Подоспело и его время, когда надо было решать свою судьбу. Но как же иначе он может решать ее: ведь они любят друг друга.

Муж? Ну, что же… Муж — не какой-нибудь чурбан, а культурный человек. Ему можно все объяснить. Не слепой же он — врач! Ему было не трудно заметить такую резкую перемену в жене… Только благодаря «воздуху, смене климата», как, смеясь, говорила об этом Любовь Прохоровна, такой перемены не бывает…

Мать Саида, старуха Адолят-хон, знала обо всем с первых дней. Соседки нашептывали ей по секрету, да она и сама видела, как стройная женщина, закрытая паранджой, приходила к Саиду и шла на его половину. Адолят-хон все поняла.

«Женить его надо!.. — рассуждала мать. — Обязательно женить и положить этому конец… Мы — узбеки, правоверные мусульмане. Пусть он учился там у них, нахватался всего. Но ведь и он узбек, наш сын, наша кровь…»

Он должен жениться, и только на узбечке за калым. Теперь все помыслы матери были направлены на то, чтобы женить своего старшего сына и этим устроить его судьбу. Она даже намекнула ему на какие-то две тысячи, собранные ею.

«Копила деньги на калым. Где же вам взять их? Абдулла маленький, а ты… Кто, как не мать, позаботится о вас, пока вы станете настоящими людьми! Если бы отец был жив! Он теперь дослужился бы до арык-аксакала. И сыновей доучил бы да женил. Хороший был старик и… скончался.» Жаль! Мираб-баши вышел бы из него неплохой. Абдукадырову (у которого снимали квартиру Храпковы) не угнаться бы за стариком, да и дехканам этот не по сердцу…

Саид-Али, размышляя обо всем этом, вдруг неожиданно заметил молодую стройную женщину, которая гордой поступью пересекала ему дорогу. На ней была новая красная паранджа (значит, девушка).

За темной чиммат, спускавшейся до колен, промелькнул красивый профиль, большие глаза, полные губки. Они чуть заметно дрогнули, отвечая улыбкой на взгляд джигита.

Суфи, появившийся на минарете, затянул свой молитвенный призыв-азан. Это был еще молодой, как и Саид-Али, дехканин, с черной бородкой и острым, лоснящимся носом. Приставив ладонь ко рту, он зычным голосом посылал в вечернюю мглу арабские слова о всепрощении хМагомета, о загробной спокойной жизни. Это были только слова! Они доносились до Саида и вызывали у него тяжелые воспоминания о его далеком, безрадостном детстве…

Ожидая здесь встречи с Любовью Прохоровной, Саид-Али невольно вслед за суфи повторял слова:

Мимо него время от времени проходили, повторяя слова молитвы, дехкане в чалмах. У многих из них, точно признак особого внимания к ним аллаха, как лепешки, свисали на грудь синие зобы. Дехкане, привыкшие чтить ученых людей, проходя мимо Саида, повторявшего вслед за суфи непонятные им священные арабские слова, почтительно прикладывали правую руку к сердцу. Но в сердцах таились неприязнь и недоверие к нему.

повторяет коммунист, который хочет уничтожить законы отцов. Так настороженно думали темные, как осенняя дождливая ночь в лесу, старые, изможденные дехкане.

По улице проходили женщины, окутанные паранджой, точно слепые лошади, высоко поднимая вверх свои колени. Все они были похожи одна на другую. Только изредка под густым покрывалом можно было угадать изящную женскую фигуру. Такое же покрывало надевает теперь и Любовь Прохоровна! Она решила носить паранджу, точно мусульманка, чтобы никто не узнал ее, православную женщину, прогуливающуюся с узбеком.

Непредвиденная задержка в развертывании строительства — как сломанное колесо в пути! Саид-Али после возвращения из Уч-Каргала и Караташа остался в Чадаке. Конечно, он мог бы поехать опять в Уч-Каргал повидаться с людьми, подбодрить их. Но это с неменьшим успехом делал и Лодыженко.

Саид-Али часто советовался с Семеном, долго и обстоятельно обсуждал с ним создавшееся положение. Лодыженко знал, что Саид-Али был против передачи строительства концессионерам, и не говорил с ним об этом. Но сам был глубоко убежден, что в затяжке, несомненно, виновны люди с концессионными настроениями.

Они рассчитывали подготовить в Караташе хотя бы комнату для работников технической группы, чтобы не гасить пыл в душе людей, которые с таким нетерпением ожидали начала строительства. Саид собирался съездить в Самарканд и еще раз поговорить в Совнаркоме о развертывании работ.

Встречи Саида с Лодыженко, с инженером Мациевским, с техниками всегда были заполнены бесконечными заботами о строительстве.

А когда Саид-Али освобождался от работы, он всегда стремился в кишлак, в горы, подышать свежим воздухом, встретиться с любимой женщиной.

Любовь Прохоровна по вечерам оставляла свою паранджу у соседок, молодых дехканок, и возвращалась домой веселая, возбужденная. Ее Женя получил телеграмму о немедленном выезде в Коканд. Там одному из ответственных работников надо было сделать операцию.

Любовь Прохоровна сама не ожидала, что ее встревожит поездка Жени в Коканд. Там, в больнице, работает медицинской сестрой такая же черноокая, как и Евгений Викторович, Тася. Если бы Тася была на год или два старше, Любовь Прохоровна так не досадовала бы. К тому же знакомые в Намаджане насплетничали о Таисии Трофимовне, о ее роскошной толстой черной косе до пояса.

Люба пыталась сдерживать свое раздражение, но оно вырывалось наружу. А Евгений Викторович и не подозревал о причине раздражения жены.

— Ну чего же, моя Любочка… Понимаешь, меня вызывают…

— Угождай им! У них есть свои врачи, обошлись бы и в этот раз без тебя. Отпуск, называется!

— Поверь, дорогая, мне надо поехать. Я сейчас работаю над книгой и буквально хватаюсь за каждый интересный случай. Если бы меня не пригласили сделать эту операцию, я бы очень сожалел…

— Поезжай, поезжай! Я тоже поеду… в Ташкент, — сказала Любовь Прохоровна, и даже слезы засверкали у нее на глазах.

Евгений Викторович, растерявшись, искал спасения, взывая к здравому рассудку Любови Прохоровны.

— Всего-навсего на три-четыре дня, моя золотая Любочка! Изучай со старым узбеком Чадак, подбери себе компанию и не скучай. Пойдите хотя бы на бахчи.

Храпков, видно, ни сном ни духом не догадывался об отношениях Любови Прохоровны с Мухтаровым.

— На бахчи? — удивленно спросила она. — Да ты с ума спятил! Где находятся бахчи, а где старый узбек, водопад… — и опомнилась. Она покраснела как мак. И вдруг стала быстро-быстро говорить о горах, об узбекских женщинах в красных паранджах…

Из всего сказанного ею Храпков сделал вывод, что рассудок у его Любочки взял верх. Она никуда не поедет и спокойненько будет ждать его в Чадаке, любуясь горами и бурным чадакским водопадом.

— Котик! Ну, поцелуй же свою Любушку еще раз на прощанье… Благословляю, — говорила она, подставляя ему по очереди то щеки, то лоб. Но даже в поцелуях проявлялась врачебная чистоплотность Храпкова, и это вызывало у нее чувство отвращения. И все же она терпела и эти оттопыренные трубой толстые с жесткими усами губы, громкое чмоканье. Его поцелуи, точно печать, штамповали ее щеку или лоб.

Ее даже рассмешили такие поцелуи. Она, как праматерь Ева, зашептала на ухо мужу:

— А помнишь, Женик… перемена климата, воздуха… Ты хотел бы, чтобы я стала матерью?..

— Любочка! — радостно вскричал Евгений Викторович и, схватив жену, сперва неуклюже поднял ее вверх, как ребенка, а затем нежно усадил на диван. — Любочка! — только и мог он произнести.

В этот раз Любовь Прохоровна, вполне искренне, взяла обеими руками голову мужа и, притянув к себе, поцеловала его так, как никогда не целовала за все годы их совместной жизни.

Это была искренняя благодарность… за удивительную слепоту…

— Я вернусь и тотчас же… немедленно, в тот же день, выедем в Намаджан… — захлебываясь, сказал Храпков, насилу оторвавшись от своей обаятельной жены.

Любовь Прохоровна в новом платье вертелась перед зеркалом, любуясь собою.

«А может быть, я слишком рано сказала ему об этом?» — вдруг охватило ее сомнение. «Такой, можно сказать, организм…», — повторила она заключение гинеколога. Она никогда не забывала об этом.

Но нет, в себе она была уверена, в любви не ошибаются!..

— Маруся, Марусенька! Наверное, оно мне не к лицу. Не надеть ли лучше белое, шелковое? — говорила Любовь Прохоровна, нисколько не смущаясь Маруси, которая понимала, на какую бахчу она собирается.

— И скажете такое! Говорю же, что в этом платье вы как нарисованная, будто душа ваша поет.

— Да, поет, Маруся, поет…

Любовь Прохоровна, казалось, только сейчас оценила Марусю по достоинству. С ней можно душу отвести, излить ей свою радость и волнение, даже посоветоваться…

Она неожиданно взяла Марусю за плечи и до боли впилась в них своими пальцами.

— Марусенька, сестрица моя старшая! Любила ли ты когда-нибудь? Надевала ли ты тогда свое самое любимое платье?

— Господи, да что это вы! — ответила та, заморгав глазами, а губы у нее нервно задергались, и непрошеная прозрачная слеза скатилась по тронутому оспой лицу.

— Как мне жаль тебя, Маруся. — Сказав это, Любовь Прохоровна впервые поцеловала ее, ибо сейчас она готова была простить грехи всему миру, лишь бы этот мир молчал о ее грехах.

— Идите, Любовь Прохоровна!

Любовь Прохоровна медленно продвигалась боком к двери, точно подкрадывалась к своему счастью.

Догорало в зное чадакское лето. Тише струился се-ребристо-молочной пеной Чадак-сай. Он будто устал от извечной борьбы со скалами и, казалось, накапливает новые силы, чтобы с еще большей энергией ударить по ущельям ферганских гор и наконец покончить с их упорным безмолвием!

Жители Чадака последний раз орошали из обмелевших арыков свои танапы хлопка, окучивали их, радуясь приближению страдной поры. Их беспокоили только слухи, распускаемые ишанами, о том, что, дескать, у них заберут урожай.

Улицы были тихи, лишь перепелки в клетках возле каждой балаханы и чайханы заунывно перекликались между собой, точно спешили даже в неволе насладиться уходящим летом.

Любовь Прохоровна вышла на безлюдную улицу. Те-перь-то она хорошо понимала, что потеряла власть над собою, что ею безраздельно владеет любовь к Саиду-Али.

Пусть! Разве только с сердцем пришлось бы вырвать чувство, впервые испытанное!

Саид-Али приехал еще вчера, и Люба застала его дома. Он был и обрадован и удивлен ее приходом. Правда, он тоже был готов и собирался выходить ей навстречу, как они условились вчера вечером, ибо заехал он в Чадак ненадолго.

Саид-Али встретил Любовь Прохоровну в горнице. Он был одет в новый чапан свекольно-сизого цвета, расшитый шелком, подпоясан узорчатыми разноцветными платочками, которые стягивали его тонкую талию. Снежно-белая чалма оттеняла здоровый загар.

— Саид, в этом наряде ты, право, как факир, — промолвила Любовь Прохоровна, стараясь придать своим словам шутливый характер.

Они вышли из дома Саида и направились в горы, туда, где среди диких скал, раскаленных солнцем и овеянных ветрами, из расщелины журчала ключевая струйка воды, а над нею рос могучий карагач. Он впился своими оголенными корнями в щели скалы, своей густой темнозеленой листвой защищая источник от ежедневного зноя.

Вдали, на востоке, виднелась Ферганская долина, ютились среди полей кишлаки, поблескивала в арыках вода, озаренная лучами солнца.

Любовь Прохоровна любила бывать здесь.

Разве она не ухватилась, как и это дерево, за обломки скал, разве, как этот источник, не таится она наперекор всему в этом укромном углу? Она жить хочет, жить ради той новой жизни, которая должна зародиться у нее под сердцем.

Она догонит свое счастье! А счастье неумолимо закрывается чапаном, пытается вырваться и исчезнуть за дувалами, в мечети…

Ее тело пронзила нервная дрожь, и она выпустила руку Саида. Затем поглядела на его смуглое лицо, потемневшее от степного солнца.

— Мне уже хочется уйти отсюда, — совсем по-обычному, даже с нотками недовольства, промолвила Любовь Прохоровна. Но тут же сразу спохватилась. — Мы могли бы зайти «в чайхану.

— Конечно, любовь моя, — промолвил Мухтаров, заметивший в ее настроении перемену, которую ему трудно было объяснить. — Но у меня дома куда удобнее попить чаю и отдохнуть от этой жары, пока зайдет солнце.

Саид-Али нежно взял Любовь Прохоровну под руку. Она не возражала и, проходя по кишлаку, спокойно разговаривала с ним. Как и прежде, войдя в комнату, она повернулась к нему, чтобы он открыл ей лицо, перебросив через ее голову чиммат, а потом прильнула к нему поцелуем. И вдруг тревожно прошептала:

— Саид-Али… не проклинай меня…

— Что? Любовь моя, что ты говоришь? Какие проклятия?

— Я… я, Саид-Али… — И Любовь Прохоровна, захлебнувшись рыданиями, вышла на широкую открытую веранду. Преодолевая волнение, не глядя на Саида, она промолвила: — Я больше не в силах таиться от мужа, Саид-Али… Это страшная мука. Я не знаю, что сильнее: моя любовь к тебе, мое счастье с тобой или вот этот убийственный страх. Муж должен вернуться с операции домой, а я не знаю, как вести себя с ним в минуту нашей встречи… О-ох, горе мое!

Она тщетно пыталась сдержать себя, но, обняв тонкую колонну, поддерживавшую крышу веранды, прижалась к ней лицом и дала волю слезам.

Саид стоял пораженный. Улыбка еще задержалась на его устах, а загорелое лицо уже бледнело все сильнее. Плач женщины вырвал его из оцепенения, и он стал успокаивать ее.

— Прекрасно, Любовь моя! — воскликнул он, обнимая Любовь Прохоровну. — Теперь мы…

Любовь Прохоровна, резко обернувшись, оборвала его.

— Теперь мы должны разойтись, Саид-Али, чтобы впредь встречаться разве что как хорошие знакомые, — печально произнесла она.

— Ничего не понимаю, — насилу вымолвил Мухтаров.

Она пожала плечами, даже улыбнулась. Однако уже не той улыбкой, которую так любил Саид.

— Я должна уйти, Саид-Али, должна! — грустно и решительно говорила Любовь Прохоровна, поглаживая отросшие в Чадаке, разбежавшиеся по плечам вьющиеся волосы.

А он все молчал, пытаясь понять, какой смысл скрывался за обычными словами «должна уйти».

— Мы были счастливы, Саид-Али… но у нашего счастья не бесконечная тропа, когда-то нужно и остановиться… Саид-Али, мой любимый! Я не хочу, чтобы эта тропа окончилась бездной. Лучше сами остановимся… Муж предупредил, что… сегодня мы уезжаем. Он может броситься разыскивать меня, еще кого-нибудь встретит… Это бездна, бездна!..

— Люба, ты не то хотела сказать.

— Нет, это, Саид-Али. Успокойся и возьми себя в руки. Или ты забыл, что Любовь Прохоровна Храпкова — замужняя женщина… Как думает муж — честная жена…

— Погоди, погоди. За этот месяц многое изменилось в твоей жизни. Ты, Любовь моя, честная женщина и теперь стала моей женой.

— Твоей? Ха-ха-ха… — Любовь Прохоровна принужденно засмеялась, но снова отвернулась.

— Любушка, ты, наверное, шутишь, нарочно злишь меня. Ведь это так понятно. Доктор Храпков — культурный, современный человек, он поймет…

— Вы с ума сошли, Мухтаров! — сказала она и обернулась. Она глядела на него огромными, испуганными глазами. — Подумайте хотя бы о том, в какое положение я была бы поставлена подобным разговором…

Она не выдержала, склонила отяжелевшую голову на широкую грудь Саида, не скрывая рыданий.

— Неужели тебе, Саид-Али, непонятно, что я… повенчана с ним церковным браком, я ведь православная… Да что я говорю!.. Мы с тобой лишь в любви едины, а на самом деле совсем разные. Еще не было случая, чтобы русская по доброй воле стала женой… узбека. Только наша любовь… А она страшная, мне не под силу!..

— Да будь проклято все — и твое православие, Любовь Прохоровна! Ведь мы прежде всего люди! Или ты хочешь сказать, что поскольку я узбек, то религиозные и национальные предрассудки станут между нами, как стена? Я коммунист! Не православный, не мусульманин, пойми это. «Повенчана»… Это формальность, которой мы противопоставим такой же законный развод…

— Мы были ослеплены… И то я чувствовала. По крайней мере, дома я вспоминала и… молилась, будто преодолевая какую-то… пропасть…

Саиду казалось, что он сойдет с ума от такой страшной и неожиданной перемены в их отношениях. Какие сложные проблемы он снова должен решать! Им овладели злость и отчаяние. Ему хотелось разрубить этот узел навсегда одним решительным ударом.

— Мы можем уехать отсюда. Ты не будешь чувствовать «мусульманства», а «православие» я помогу тебе забыть без молитв. Ты невесть какая православная, а я и вовсе не мусульманин. Строится новая жизнь, стираются стены, разделявшие нации, утверждается новое понимание морали…

Любовь Прохоровна, оторвавшись от Саида, наскоро вытерла слезы и с каким-то отчаянием промолвила:

— Все, о чем вы говорите, Саид-Али, это не для меня… Вы хотите перевоспитать меня? А не поздно ли? Да и нужно ли это жене врача Храпкова?!

Затем она немного помолчала. О том, какие она сейчас переживала муки, можно было судить по нервным судорогам, бороздившим ее побледневшее лицо.

— Прощайте, Саид-Али… Забудем об этих днях. Собственно, я… их буду помнить всю жизнь, оставшись… православной и «верной» закону своих предков. Умоляю вас, во имя нашей любви не старайтесь нарушать этих, пускай и старых, связей. Я чересчур… дочь епархиальных родителей, чтобы так просто подчиниться вашему… вашей воле. Прощайте!

Саид-Али устремился за нею, хотел догнать, удержать.

Но Любовь Прохоровна, покрытая густой узбекской чиммат, поспешно исчезла за дверью. Она чуть было не сбила с ног шедшего ей навстречу тучного мужчину в плаще.

— Осторожнее! Простите, ради бога!..

В открытую дверь вошел запыленный инженер Синявин. Он остановился на пороге, а Каримбаев немного задержался, пропуская к выходу во двор женщину в парандже. Потом он кашлянул перед дверью в комнату Мухтарова, словно предупреждая, и прошел мимо оторопевшего Синявина.

Саид устало опустился на кровать.

— Пожалуйста, пожалуйста, товарищ Синявин. Это была, одна… просительница.

— А меня это не интересует. Добрый вечер, товарищ Мухтаров, прошу извинить…

Саид-Али грустно, но искренне улыбнулся, его лицо залилось румянцем. Он вспомнил свою первую встречу с Синявиным в Фергане и протянул ему руку.

Вполне естественно — в такую минуту его охватила грусть. Не сожаление, а грусть. Он вспомнил прошлое, свою нелегкую, безрадостную жизнь.

Особенно ярко представился ему образ милой «черной» сестры Този-хон, которая, сама будучи ребенком, как мать, вынянчила его, Саида, своего брата, что был младше ее только двумя годами…

Он вспомнил ее заплаканные черные глаза, вспомнил ее глубокую скорбь…

Горькая судьба сестры казалась ему странной, чудовищной историей давно прошедших лет. Но вот он современный человек, а мать собирает для него две тысячи на калым…

«Современный человек… Я православная, а вы… мусульманин. Какая же ты «современная», если поверить тебе — ты даже не человек, а «православная»?»

Да, говорил он, это все та же судьба его несчастной сестры Този-хон. Думай как угодно, но мы коммунисты и пока в нашей груди бьется сердце, будем разрушать это проклятое прошлое, ибо этого требует счастье людей! Разрушим!..

А пока — в водовороте ежедневных забот отдать труду все свои силы и разум.

А мать все спрашивает: «Какой ответ, сынок, готовишь ты своим молодым годам?» Странные матери…

Саид-Али медленно укладывал свои вещи в чемодан, будто он собирался уезжать навсегда и привыкал к разлуке с домом, в котором мать желала ему счастья, еще напевая колыбельную песню. В этом доме прошли его мальчишеские годы, в которых было больше печали, чем беззаботной детской радости. Уже тогда его отец, рассказывая сказки и вспоминая старинные обычаи, учил его ненавидеть бая, помещика.

«Проходит мимо двора великий бай, и полицейский пристав тащится с ним да с казаками, или какой-нибудь помещик, приезжавший сюда повеселиться со своей любовницей, — избави от греха. Пускай твой взор не оскверняется этим зрелищем, меньше зла будет в твоем сердце…»

Бывало, отец набивал патроны для ружья, а сын всегда вспоминал при этом его поучения и лелеял детскую мечту о том, чтобы этих баев и приставов под шум водопадов сбросить с чадакских круч в бездну небытия.

Вспомнит Саид об этом, вздохнет. Положит вещь в кожаный чемодан, возьмет другую и долго рассматривает ее.

Видит черные глаза и смуглое лицо своей сестры. Братская любовь к пропавшей Този-хон переплетается у него с чувством оскорбленного самолюбия: никогда он не забывал, как его впервые позорно ударили по спине.

«За что?» — напрашивается и теперь запоздалый вопрос. Его руки нервно перебирают содержимое чемодана, а он вспоминает прошлое, и забытые дни возникают перед ним ясно, точно картины.

Вспомнил он один давно прошедший день. Саид был тогда еще маленьким мальчиком. Отец только что привез его из Самарканда, где он третий год обучался в медресе Регистана. Вокруг такой родной чадакский уют. В чайхане под чинарами за бутылкой вина отдыхали пристав с баем Амирбековым. Его сестричка Този-хон несла от источника кувшин с водой. Поднятая вверх рука, придерживавшая кувшин на голове, так оттеняла ее стройность и изящество, что подвыпивший пристав не утерпел. Еще издали заметив ее, он следил за нею, как кот за воробьем, и, подмигнув баю, вышел из чайханы навстречу Този-хон.

— Койиньг!.. Койиньг, ходжайин…[11] — услыхал Саид-Али слова испуганной сестры.

— Бабонька! — неслись в ответ непонятные девушке мерзкие, грязные слова, и на них откликался довольным хохотом Амирбеков.

Кувшин полетел на землю, но не разбился, а покатился вниз, назад к источнику, откуда Този-хон только что брала воду.

Даже крикнуть не успела ошеломленная девушка, как было открыто ее юное лицо. Точно паук, схватил пристав свою жертву…

Почему же не останавливает его Амирбеков, почему терпят старые дехкане, аксакалы?

Кто велит им вежливо отворачиваться и делать вид, что они не замечают, как начальство забавляется? То самое посланное богом начальство, с которым в торжественные дни мулла Амирбеков на кошме пьет чай из одной пиалы.

Саид-Али не отвернулся. Он был свидетелем позора сестры и знал, по рассказам отца, что означает такое унижение женщины.

Ах, зачем Този-хон вышла со двора среди бела дня! Разве ей не говорили, что выходить женщине за порог дома нельзя? С того дня, когда в тринадцать лет заканчивается твое детство, ты должна сидеть пленницей, расплачиваясь за свой великий грех, за то, что родилась женщиной. А ей уже перевалило за пятнадцать!

Как с цепи сорвался Саид-Али. Он с разгона налетел на пристава и изо всей силы залепил ему оплеуху. Този-хон убежала прочь, а его вытянули нагайкой по спине. Навсегда запомнил Саид эту горькую боль и бессильную злость.

А Този-хон? Бедная, бедная сестра! Ее опозорили, она же и наказание понесла. Ее коснулись мерзкие руки мордатого пристава и поэтому…

Она не вышла замуж за Юлдаша. В ту же ночь чадакские ишаны осудили ее на страшное покаяние. Она обязана была смыть позорное пятно в обители мазар Дыхана. Она должна была стать рабыней земного наместника мазар Дыхана, имам-да-муллы Алимбаева. Ее осудили на вечное заключение в Караташ, при обители мазар Дыхана.

«За что?» — как и тогда, возник у него сейчас вопрос.

И однажды в дождливую осеннюю ночь увел ее отец. Мать рыдала, прижимая к себе младшего сына Абдуллу. Рыдала и покорялась. Да и можно ли не покоряться слову святейшего ишана? Ведь его устами говорит сам бог. Ах, какие же грязные, какие мерзкие эти уста, отмеченные печатью страдания живых душ, ввергнутых в вечное рабство. Будьте же вы навеки прокляты, захлебнитесь вы слезами матерей, скрытых паранджой!

Глубокое горе прочел тогда Саид в немых слезах своей матери.

Теперь она стала уже старухой. И плач ее уже не тот, да и не плачет, высохла…

Саид посмотрел на ржавое ружье, висевшее на стене. Это ружье отца. Может быть, отец и умер оттого, что его ружье, на посмеяние и устрашение, было вывешено в казыхане.

Саид даже нервно вздрогнул от невольной радости, вспомнив выстрел, которым отомстил он за свою сестру.

…Чаркисарское межгорье. По тропе цепочкой движутся конные полицейские, охраняющие пристава и Амирбекова. Они весело перебрасываются словами, вспоминая свои издевательства над мусульманками…

— У-ух!

Не выдержал тогда Саид-Али. Долго он ждал такого удобного случая! Он направил темный ствол отцовского ружья из-за скалы и навеки отнял жизнь у грязного муллы Амирбекова.

— Ух-ух-ух! — загремело тогда в горах, да и сейчас он будто слышит эти раскаты, разнесшиеся по чадакским ущельям.

Можно было бы попасть в пристава — удовлетворение местью было бы не меньшее. Но уже тогда сознание подсказывало мальчику, что до тех пор, пока на земле существуют всесильные баи, будут и приставы. Они охраняют жизнь баев и за это безнаказанно издеваются над узбекскими девушками.

За убитого пристава содрали бы не одну невинную шкуру, в кишлаки нагнали бы казаков на постой и прислали бы нового, еще более лютого пристава.

Саид-Али своим детским умом понял, что пристав догадается, о чем говорила эта пуля, так метко пронзившая голову муллы Амирбекова. Не один раз он наедине с собой подумает, что такое может случиться и с ним. Искать виновного? А где ты его найдешь? «У них, — рассуждал, наверное, пристав, — существует родовая месть. Ищи тут, кого обидел Амирбеков или его родственники до …надцатого колена…»

Амирбеков был убит в чаркисарском ущелье, а ружье обнаружили в зауре старого Гавасая. Привезли ружье в Чадакскую волость. Каких-либо особых примет у ружья не бывает. Узнать его мог только тот, в чьих руках десятки лет оно было верным другом. Может быть, кое-кто из аксакалов и узнал ружье, да опять-таки не их дело вмешиваться в деяния, которыми руководит сам аллах… Ружье повесили над входом в казыхаи. Точно клеймо, положенное на жителей Чадака, вот так и оставалось оно здесь до самой революции. Когда старик Али Мухтаров проходил мимо казыхана, у него сжималось сердце: так хотелось ему взять ружье. Он чувствовал себя при этом так, будто часть его собственного тела повесили на позор. Ему было и больно и радостно: оно и в руках сына не изменило честному делу. Эх, сынок, сынок!

Саид-Али тогда же незаметно исчез. Его давно надо было бы отвезти в Ош, сделать суннат. С косичкой до сих пор ходил в медресе. А теперь исчез…

Саид-Али снова вздрогнул, перед его глазами стоит чемодан, куда он в беспорядке набил все, что попалось под руку.

Он сам разбудил в своем сердце воспоминания о прошлом, и пусть всегда он помнит о нем! Правда, все это ушло, как и его юность… Он двигался из кишлака в кишлак, из города в город, из Самарканда до самого Баку. Путешествия стали для него такими привычными, как и шум Чадак-сая.

Но недолго проучился он и в Баку. Полицейский сыск на третий год нащупал его и в бакинской школе. Только работа на одном из островов Каспия и жизнь с бурлаками завершили его образование. Там незнакомые люди стали ему родными братьями. Научили играть на самодельной скрипке и впервые доказали ему, узбеку, что все рабочие люди, русские, казахи, грузины, тоже ненавидят господ, жандармов и приставов.

Бурлацкие песни и волны Каспия были для Саида школой жизни и мужества. Сколько они дали простора мыслям! Учась уже в институте, Саид не раз вспоминал в кругу товарищей об этой вольной бурлацкой ссылке…

Теперь он инженер. Собирается на работу и грустит, вспоминая прожитые годы… А что же завтра?

«Ах, Любовь Прохоровна! Тебе пошутить захотелось. Ты удовлетворила минутную прихоть и… исчезла. Думала ли ты о том, что искалечила, унизила, оскорбила другого человека, которому еще недавно говорила о своей любви?..»

Саид-Али вздохнул и вышел на улицу.

Адолят-хон сидя очищала хлопок нового урожая. Вот такова жизнь: был муж, двое сыновей, дочь… ах, дочь!.. И осталась теперь одна. Муж умер, сыновья разъехались, учатся, стремятся жить по-новому. А дочь… Хотя бы умерла!

Она выбирала из комков чистого снежно-белого пуха черные хлопковые зерна. Старое штопаное решето, стоявшее у нее на коленях, ловило эти зернышки, а под их мягкий стук старой матери лучше думалось. Ежеминутно она поглядывала на дверь, закрытую снаружи ковром. Она испытывала гордость за своего сына. Инженер, ученый человек, ведет знакомство с русскими, и даже… горожанка не погнушалась ее стройным молодым сыном. Он снова собирается в дорогу. Ему надо быть при деле. Это самая высокая честь для матери. Это она родила такого ловкого, умного Саида. Разве не поэтому оказывали ей уважение жители Чадака и предупредительно относились даже жены баев.

Она услыхала, как во дворе произнесли: «Пошт-пошт». Это раздавался сильный голос ее Саида. Уважая мать, он исполняет обычаи предков.

Мать сняла с колен решето и охапку свежего хлопка, положила все это возле окна. Она освободила на ковре место для сына, чтобы он сел рядом с ней.

Саид-Али, отодвинув рукой ковер, висевший на двери, вошел в ичкари. Хотя он уже и взрослый мужчина, но сын, и поэтому считал себя вправе зайти сюда, к матери. У порога он оставил новенькие туфли, отмерил два шага и правой рукой сделал традиционный приветственный жест. На нем был еще не застегнутый разноцветный шелковый чапан, ладно облегавший его могучие плечи. Вьющиеся пышные волосы Саида выбились из-под расшитой шелковой тюбетейки, и казалось, вот-вот она слетит с его гордо поднятой головы. Саид держал в левой руке три платочка, точно собирался опоясать ими себя.

— Бу якга, оглым[12], — ответила Адолят-хон на приветствие сына, поднялась с ковра и указала рукой на подушку напротив себя.

— Мама, я зашел сказать тебе, что сегодня уезжаю в Голодную степь…

— В Голодную степь, а не в Намаджан? — спросила она.

— В Намаджан? Но ведь мы контору переводим в Караташ! — ответил он и покраснел.

Адолят-хон заметила смущение сына. Она подала Саиду чилим, который сама только что курила, и он взял его, исполняя это желание матери.

Тотчас же он закашлялся от непривычки и проглотил горькую слюну.

Адолят-хон, подавая сыну пиалу горячего чая, стоявшего на огне, осторожно предупредила его:

— Остерегайся неверных. Не имей ни друзей, ни врагов среди них.

— Враги среди наших людей тоже есть, их в первую очередь ты должна остерегаться, — вежливо, как подобает отвечать матери, сказал Саид. Он пожал широкими плечами и, подняв голову, поглядел на мать большими, выразительными глазами.

— Не говори, сынок. Плохих людей среди чужих больше, все они офицеры, а среди наших таких нет. Цари наших людей в солдаты не брали, они считали, что узбеки — это паршивые степные собаки, «сарты»… А разве ты «сарт»?

— Не будем, мама, об этом говорить. Ведь теперь и русские не те, что были тогда, и отношение их к узбекам совсем иное. Советская власть прогнала всю эту нечисть и в центре России и у нас. Думаю, что…

Но мать настаивала на своем и не соглашалась с сыном.

— Советская власть прогнала их там, у себя, а сколько за это время убежало оттуда в наши края всяких офицеров и приставов. Тогда они господствовали там, а теперь скрываются здесь, задабривают нас. Разве мы не видим, что делается…

Доля правды была в тревожных материнских словах. Действительно, немало сбежавших белогвардейцев скрывается в Узбекистане, они пристраиваются на работу в самых отдаленных уголках края, чтобы «переждать». Разве не от них идут вот эти устрашающие разговоры об интервентах, находящихся на границе соседнего государства, о стерлингах?

Мать налила Саиду еще свежего кок-чая, разломила на куски испеченную сегодня лепешку. Кроткими, печальными глазами она глядела на сына.

— Хотела бы я рассказать тебе кое-что о Голодной степи. Да ты не веришь старым людям…

Саид посмотрел на мать, пряча улыбку в пиале с чаем. Он догадывался, о чем хочет говорить мать. Об этом говорят все жители кишлаков и особенно в Караташе. Саид-Али не раз слыхал эти пророчества.

— Не пойдет вода по арыку, — говорила мать словами аксакалов. — В прошлом не раз пытались это сделать великие ханы. Даже самый мудрый шах Искендер не сумел победить силы шайтана, и Мирзачуль навеки осталась проклятым аллахом местом на земле. Отдал ее аллах шайтану для гульбища. Не будет там родить хлеб для правоверных. Поэтому туда и вода не идет. Великий хан потратил на это десятки лет, замучил работой тысячи правоверных мусульман. И все понапрасну — когда пустили воду, то, пройдя по арыку половину пути, она понеслась обратно в горы, и провожали ее своим воем шайтаны, превращенные в степных шакалов.

Саид-Али хотел было возразить матери, рассказать ей о том, что это муллы и ишаны распускают ложные слухи, чтобы держать в невежестве людей, но промолчал. Он пришел к матери не для того, чтобы открывать перед ней, старухой, непонятные ей истины.

— Я зашел попрощаться перед дорогой и в последний раз спросить о сестре.

— О Този-хон?

— Да. Я буду в Караташе, может быть, что-либо узнаю о ней, а может…

— Что? Замолчи, Саид-джон! Ты богохульствуешь…

Саида будто кто-то ошпарил кипятком. Его загорелое лицо резко покраснело.

— Мама, я не богохульствую. Я должен отыскать нашу Този-хон и вернуть ее.

Адолят-хон, испугавшаяся при одной только мысли о бедной своей дочери, поднялась с ковра и, опершись о косяк двери, с ужасом глядела на Саида. В ее испуганных глазах светилась борьба чувств — матери и мусульманки.

Почему бы ей на старости лет не увидеть свою единственную и такую несчастную Този-хон?

И все же она глядела на сына как на осужденного самим великим богом и обреченного на погибель.

— Скажи мне, где Този-хон?

— Не смей, оглым! Она самому дамулле мазар Дыхана за грехи родителей в наложницы отдана. Не смей меня, старуху, перед ишанами позорить.

Саид-Али поставил пиалу на поднос и молча поднялся с ковра.

Часы на руке показывали одиннадцать.

Надо было спешить, чтобы завтра пораньше отправиться с комиссией в Голодную степь.

— Ну, мама, я уезжаю. Ждите меня только к весне.

Старуха со страхом подошла к сыну и поцеловала его в голову.

Так вот она, Голодная степь!

Проходили века, но в борьбе с людьми она всегда побеждала. Густыми барханами, точно старческими морщинами, покрыто ее огромное чело. На севере в тумане поднимались горы со снежными вершинами, сверкающими на солнце. Там, зажатая в каменистые берега, рычала Кзыл-су, бурно неся свои воды среди скал, пробивая подземные ходы и скрываясь в ущельях. Эта река, будто тешась, вырывается ненадолго из гор и сотнями рукавов орошает долину в той части ее, где стоит обитель мазар Дыхана, а потом снова, соединив их в бурную Дарью, неудержимо несется между горами.

Такова игра природы. Сотни тысяч гектаров земли превратились в Голодную степь, которую летом из-за сильной жары нельзя пересечь из края в край. А Кзыл-су многие века щедро омывает молчаливые ржавые скалы.

Улугбек-хан выбрал самый лучший участок и построил там дворец для ишан-хана Дыхана, который, ссылаясь на то, что он потомок самого Магомета, принуждал правоверных работать на захваченной им земле. Дыхан умер. Столетиями, из поколения в поколение, правоверные почитали мазар Дыхана и безропотно работали на его наследников.

Мазар Дыхана — это княжество в Голодной степи. Для Средней Азии это была Мекка, и кто теперь осмелится перекрыть Кзыл-су, чтобы отобрать у святыни воду для орошения сотен тысяч гектаров Голодной степи?

Но комиссия уже собралась в Уч-Каргале, чтобы выехать утром в степь и тщательно исследовать ее. Государство должно вложить сотни миллионов рублей в строительство оросительной системы, и комиссия окончательно решит, не будут ли напрасно израсходованы эти средства.

Два профессора-агронома, приехавшие из Ташкента со своими помощниками, советовались с дехканами Уч-Кар-гала. Инженеры-строители окружили седовласого старика дехканина, который рассказывал им о всяческих проделках шайтана, не дающего Голодной степи воды.

Отдельно сидели и расхаживали по чайхане инженеры-хлопководы. Дехканин Азизбаев хвастался хорошими урожаями хлопка.

— Пахта джуда яхши[13], как у святого Дыхана. Вся наша беда в том, что нам приходится брать воду из Майли-сая, а там мало ее. Большая часть урожая гибнет от засухи. Курукчилик…

— А в Голодной степи земля такая же или хуже?

— У-уй, джуда-я яхши! Гаммаза яхши йерляр[14].

Наконец подъехал верхом на сером коне Саид-Али. Навстречу ему вышли несколько инженеров и представитель ЦИК Узбекистана Касимов.

Правительство назначило Саида председателем комиссии. Члены комиссии узнали о том, что он будет и руководителем строительства. Он, молодой, энергичный инженер-коммунист, первым подал мысль об орошении Голодной степи. Сделанные им предварительные расчеты показали, что уже в первый урожайный год эта преображенная земля даст советской промышленности большое количество хлопка, а затраченные деньги будут возмещены в течение двух урожайных лет.

— А мы уже и на станцию посылали гонца. Два поезда от Намаджана прошло, а вас все нет, — говорил Саиду Касимов. Инженеры подходили к Саиду, жали ему руку. Медленно подошел к нему и Синявин. Инженер Мухтаров показался старому ирригатору еще моложе. Его уверенная улыбка и дружеское рукопожатие рассеяли все сомнения старого инженера.

Мамед Касимов представил Саиду членов комиссии. Владелец чайханы и уч-каргальские дехкане с гордостью смотрели на своего земляка-инженера.

— Ну, вот и прекрасно, Александр Данилович, — обратился Саид-Али к Синявину. — Вы должны вести нас. Строительство Голодной степи представляет колоссальные возможности для применения знаний и опыта.

Синявину не очень понравились эти поучения молодого инженера, но он промолчал. Да и что сказать инициатору и руководителю такого большого и ответственного дела? Промямлить сквозь торчащие усы какие-нибудь учтивые слова, заученные еще с детства? А с другой стороны, ему, старому служаке, приятно такое внимание. Хотя и молод Мухтаров, но руководит с умом. А с умным начальством Синявин всегда ладил.

Из других чайхан тоже стали подходить члены комиссии. Саид-Али едва успевал здороваться: надо же было и несколько слов сказать, и фамилию запомнить, и к человеку присмотреться.

Вдруг… будто пораженный током, Саид отпрянул назад. У него в глазах застыли удивление и растерянность.

Перед ним, улыбаясь, стоял намаджанский врач.

— Евгений Викторович Храпков, — представился он, подавая Саиду свою белую мягкую руку, и добавил: — Мы, кажется, встречались? Как же, помню! Искренне благодарю за услугу.

Саид-Али молчал. Молнией пролетели воспоминания. Он крепко сжимал руку врача, меняясь в лице. Потом он, будто бы решившись на что-то, тряхнул руку и, чуть заметно улыбнувшись, снова стал серьезным и мужественным.

— Узнали?

— Узнал.

Они громко засмеялись. Будто в том, что они встретились, и в самом деле было что-то странное. Толстые губы Храпкова от смеха двигались так, точно он во рту переворачивал горячий шашлык. Его откормленное лицо расплылось, а на глазах выступили слезы. Этот смех словно сблизил их.

Приглашая на всякий случай в комиссию врача, Саид-Али не предполагал, что исполком направит сюда именно Храпкова. Ему в голову не приходило, что этот активист здравоохранения может и сам себя предложить, руководствуясь вполне понятным и похвальным интересом к такому грандиозному строительству.

Члены комиссии решили пройти пешком шестнадцать километров по пустынной степи вплоть до Караташа. Инженер Синявин должен был показывать следы прежних попыток орошения Голодной степи.

Нанятые арбакеши повезут приборы и по дороге будут подвозить уставших членов комиссии.

Семен Лодыженко, вооружившись инструментами, рейками и измерительными лентами, пошел с рабочими впереди. Около пятидесяти человек — членов комиссии — медленно последовали за ними.

Саид-Али, Синявин и профессор-агроном немного задержались и последними вышли из чайханы. Суетливый Храпков то помогал Лодыженко, то спешил к строителям, уверенно, со знанием дела спорил с ними, исчезал в их толпе и снова появлялся уже возле Мухтарова.

Легкий холодок подбадривал людей, они шли возбужденные, приподнятые. Им предстояло решить: будет ли в пустыне расцветать жизнь, или навсегда останется она мертвой и в самом деле будто заколдованной.

Обожженная ежегодным зноем, пыль тучей поднималась в воздух, хрустела под сотней ног.

Как можно было поверить в то, что вот эта пыль когда-нибудь даст урожай? Агрономы пожимали плечами, а хлопководы, поглядывая под ноги, неодобрительно качали головами. Они привыкли видеть плантации хлопка среди зеленых полос тутовника и тополей. А эти просторы столетиями не знали живого существа. Разве что голодные шакалы в глухую ночь устраивали здесь свои жуткие концерты.

Строители были спокойнее других. Изредка они перекидывались техническими терминами с Лодыженко, который время от времени посматривал в нивелир и торопливо записывал несколько цифр.

Больше всех волновался Саид. Эти степные просторы опьяняли его. Наклоняясь, он собирал пригоршней пыль, растирал ее и говорил профессору:

— Это действительно лёсс, принесенный сюда водой с гор. А какая это плодородная почва! Если оросить это море лёсса водами Кзыл-су, через три года мы не узнаем этой пустыни. Клочка земли не найдешь без зелени.

— Что и говорить, лёсс этот очень плодороден, но почему его до сих пор никто не оросил? Неужели ханы не понимали ценности этой земли? — спрашивал профессор.

— Разумеется, ханы понимали, какое это богатство. Улугбек в горах на лёссовой почве вон какое имение построил, да техники у них не хватало степь оросить.

Саида перебил другой профессор.

— Да ведь у царской России, я полагаю, была техника не хуже, чем современная.

— Но царь не интересовался такими проблемами, — закончил за него Саид.

— Идет на снижение, — раздался впереди голос Лодыженко.

Строители остановились. Понижение уровня для них значило то же, что для врача резкое повышение температуры у больного до сорока градусов. Один из инженеров, высокий мужчина с рыжими, торчащими, как ранняя стерня, усами, обратился к Саиду.

— Товарищ Мухтаров, горизонт понижается. Воду сюда можно будет подавать только насосными станциями.

Саид-Али не утратил решительности. Он, как и раньше, почтительно склонил голову перед пожилым профессором.

— Преждевременно делаете выводы, товарищи профессора. Горные воды послушны, они покоряются человеку. Мы заставим их течь туда, куда нам нужно.

Профессор прикусил губу. «Какая самоуверенность!» — подумал он.

Синявин остановился на миг, обвел глазами членов комиссии, и вдруг ему стало и радостно и стыдно. Он только сейчас понял, какая идея зародилась в голове Мухтарова. Ему хотелось первому сообщить об этом членам комиссии, чтобы, чего доброго, кто-нибудь другой не опередил его, старого ирригатора.

Но Саид-Али своим острым взглядом охладил пыл Синявина, и тот промолчал, только подумал: «Неужели он по глазам умеет читать чужие мысли?»

К полудню комиссия заканчивала переход. Хлопководы и агрономы вместе с представителями заинтересованных организаций и учреждений уже уселись в крытые арбы; кое-кто из них дремал, убаюканный ездой, а кто рассказывал анекдоты.

Только строители, усталые и озабоченные, продолжали изыскания. Лодыженко появлялся то здесь, то там и опять исчезал. Вести, которые он приносил, были неутешительны. И все же строители не падали духом. Их увлекало желание создать новое, небывалое мощное сооружение. Правда, строительство ирригационной системы в Голодной степи представлялось таким грандиозным, что порой казалось невозможным осуществить его. Кзыл-су протекала в горах; взять воду из обители мазар Дыхана было невозможно, потому что уровень ее был значительно ниже всей степи. Однако инженеры-строители не могли согласиться с тем, что здесь нельзя ничего предпринять, — ведь это было равносильно отказу от своей профессии. Поэтому они продолжали упорно и настойчиво исследовать степную равнину и до хрипоты спорить.

А Саид-Али, пройдя половину пути, сел на своего Серого и поскакал в беспредельную ширь пустыни, точно бросился в бездну.

Никто не заметил на его лице ни тревоги, ни сомнения. На прощанье, уже отъезжая, он крикнул Синявину:

— Вечером встретимся в конторе. Руководите комиссией.

Караташ нерадостно встречал гостей. Внезапно разнесшийся слух о приезде комиссии, которая собирается перекрыть Кзыл-су и уничтожить обитель мазар Дыхана, взбудоражил темные силы кишлака. Мазар Дыхана — это доходы баев, ишанов. Тысячи людей со всех концов Ферганы тянутся сюда по горным тропкам и останавливаются в Караташе. Рынок шумел ежедневно, как в праздник, и многие жители кишлака получали от этого доход, который исчезнет, если обитель будет закрыта, разрушена. А главное — обитель мазар Дыхана. Как это смеют неверные нарушать их покой? Недавно сюда перенесли мединский коран, и весть об этом разнеслась по всей Ферганской долине…

И жители кишлака решили предложить комиссии убраться подобру-поздорову, с тем чтобы больше сюда не возвращаться.

Мулла-дехканин важно зашел в помещение конторы, помедлил немного, а потом обратился к Синявину. Жизненный опыт подсказал ему, где надо искать начальство.

— Канешьна, ви гаспадин таварич инженер будишь? Мая, канешьна, мал-мала дели есть…

Синявин в это время разговаривал с врачом Храпковым и не сразу понял, что к нему обращаются. А поняв, он улыбнулся и обратился к дехканину на отличном узбекском языке, сильно удивив его этим.

— Комиссияга питадир таклиф килмакчы-ызми?[15]

— Шундай[16]. Честные жители Караташа и я вместе с ними просят уважаемую комиссию еще сегодня выехать из Караташа и своим присутствием не нарушать ночью покой мазар Дыхана.

Это было сказано в чрезвычайно вежливой форме, но весьма решительно. Покрасневшее лицо дехканина отражало бурю, которая бушевала в его душе.

Синявин растерянно улыбнулся и подозвал к себе Касимова. Но и без того взволнованное лицо дехканина и озабоченный вид Синявина привлекли внимание членов комиссии, находившихся в комнате.

А со двора поодиночке входили в комнату на помощь своему парламентеру жители Караташа. Воздух в комнате становился тяжелым, и некоторые члены комиссии, не переносившие удушливого запаха баранины и чилима, уже направились к выходу.

В открытую дверь с улицы долетал вечерний призыв далекого суфи, словно музыкальное сопровождение драматической сцены, происходившей в конторе строительства.

— Аллагу акбар… Аллагу акбар… Алла Мухаммадан рассул алла… Ллоиллага иллалла…

Из членов комиссии в комнате остались только Синявин, представитель ЦИК и врач Храпков. Дехкане напирали на стол, но молчали — ведь у них есть уполномоченный.

— Почему вы не хотите, чтобы мы здесь заночевали? — с удивлением спросил инженер Синявин. И у дехкан сразу развязались языки. Перебивая друг друга, они бросали слова, голоса их смешались, и в комнате стоял сплошной гул, понять что-либо было невозможно.

Синявин очень сожалел о том, что до сих пор не приехал Саид-Али Мухтаров. Стараясь добиться толку, он закричал: «Замолчите!» — и предложил мулле-дехканину рассказать обо всем по порядку.

А что он им скажет? Он такой же несчастный дехканин, как и все. Он добывает себе кусок хлеба мелкой торговлей коврами, и ему безразлично, о какой комиссии идет речь. Общество сказало ему: «Иди», — он и пошел. Сказали ему: «Предложи им сегодня же выехать из Караташа», — он так и сделал. А если мулла инженер хочет узнать поподробнее, пусть расспросит у самих дехкан, они стоят у него перед глазами.

Снова шум сотни сильных, окрепших в горной тишине голосов. В этом шуме ничего нельзя было разобрать. Одно было ясно: надо немедленно уезжать отсюда.

— Хорошо. Мы уезжаем. — И Синявин в отчаянии махнул рукой, лишь бы только поскорее убирались отсюда эти неприязненно настроенные люди. К его удивлению, ни один человек не двинулся с места. Дехкане ожидали, что члены комиссии сами покажут пример. По лицам можно было понять, что переспорить их трудно.

Представитель ЦИК, пожав плечами, направился к выходу. За ним робко пошел и Храпков. Дехкане, насколько это было возможно в такой тесноте, расступились, только злобно глядевшие на приезжих баи стояли неподвижно. Очевидно, думали: этот толстяк, стоящий за столом, только обещает уехать.

Один из молодых дехкан, в шелковом чапане и в чалме, протиснулся к столу и довольно решительно ударил по нему кулаком. От этого удара подскочила чернильница, и брызги красных чернил полетели на бумаги.

Синявин поднялся. Дехкане заметили, что в глазах этого старого «волка» (так прозвали они его мысленно) зажглись недобрые огоньки.

— Вон из конторы! — заревел оскорбленный Синявин.

Он заметил, что его рука испачкана чернилами, и с еще большей энергией стал вытеснять своим толстым животом из помещения рьяных защитников мазар Дыхана. Вначале это ему как будто удалось, но стоило мулле-дехканину крикнуть: «Стой!» — и толпа остановилась. Негодующий Синявин еще раз крикнул: «Вон из конторы!» — но это произвело уже обратное впечатление: в комнате поднялся невероятный шум, и к инженеру угрожающе протянулись руки.

Члены комиссии, находившиеся во дворе, заволновались. К сожалению, среди них было мало смелых, физически крепких людей. Да и что мог сделать даже самый храбрый среди них, тот же Касимов?

Кто-то вспомнил о милиции и стрелой помчался по улице, меж высоких дувалов, искать ее. Навстречу попадались жители Караташа, но ни один из них «не знал», где находится милиция.

Свалка в конторе продолжалась.

Растерянность членов комиссии переходила в панику, и кое-кто советовал удирать, куда глаза глядят.

Побледневшего Синявина дехкане вытолкали из конторы во двор и стали преследовать его. Он бросился бежать от них и, споткнувшись, упал. Но в эту минуту возбужденным фанатикам преградил путь дехканин-арбакеш. Это было неожиданностью для толпы, и она остановилась. Дехканин спокойно, но твердо сказал им:

— Пока он был у вас в комнате, вы имели право обращаться с ним как угодно, а тут, прошу извинить меня, я его возница. Убьете меня — получите инженера.

Другие арбакеши тоже решительно подошли к толпе. Крик с обеих сторон увеличивался, однако он носил уже куда более миролюбивый характер, чем в конторе.

Было ясно одно: комиссия должна уехать из Караташа. Где-то в кишлаке находился Совет и другие организации, но еще свежа была в этих краях память о басмачестве, и никто из членов комиссии даже не думал обращаться к местным властям.

Синявин, взявшись за колесо арбы, с трудом поднялся на ноги. По его виску стекала струйка крови. Он обратился к арбакешу:

— Скажите им, что мы не хозяева. Сам хозяин должен вот-вот подъехать.

Караташцы одержали победу. Когда солнце опускалось за горизонт, члены комиссии вместе с работниками местной конторы, погрузившись в двухколесные арбы, покинули Караташ. Их ждал ночлег в Уч-Каргале.

Саид-Али наконец остановил своего изнуренного коня. Он пересек пустыню вплоть до горных отрогов, перевалил через два хребта, двигаясь вдоль бурно несущейся Кзыл-су, и перед заходом солнца достиг обители. Кзыл-су, точно капризная девушка, меняла свой облик — она то несла тихо свои воды по обительским равнинным землям, разливаясь множеством ручейков, то опять наталкивалась на скалы и, соединясь в один рукав, пробивалась сквозь них, а затем по глубокому руслу бурным водопадом обрушивалась в водохранилище, чтобы, окутавшись туманами брызг и водоворотами, скрыться по заурам в горных ущельях.

Саид-Али слез с коня и, ведя его в поводу, направился к чайхане, стоявшей напротив ворот святого храма. Он отдал своего коня владельцу чайханы, будто намереваясь тотчас пойти в обитель, но вдруг передумал и заказал себе чаю. Владелец чайханы обратил внимание на этого необычного посетителя. И часы на его руке, и праздничная городская одежда, и поведение свидетельствовали о высоком положении гостя.

Над долиной прозвучал голос суфи, который полетел меж гор к Караташу и затих там среди безлистых тополей. В памяти Саида-Али воскресали его детские годы, пристав, несчастная сестра… А потом — новая волна воспоминаний, опять Чадак… Любовь Прохоровна, такая молодая и с такой ветхой моралью, старой, как и эти унылые вздохи суфи.

Так же торжественно взывали и столетия назад предки суфи. Его завывание было похоже скорее на проклятия мертвым, чем на облегчавшую душу молитву живых о живом…

Усилием воли Саид вернулся к действительности.

Перед ним стоял поднос с чаем и пиалой. Вежливый чайханщик, почтительно склонившись, ждал, не закажет ли гость еще чего-нибудь.

— Вы давно содержите эту чайхану? — спросил Саид-Али у чайханщика таким тоном, будто бы собирался дать ему отступного, взять на себя его обязанности угождать разборчивой толпе правоверных, что приносят в эту обитель свои грехи и… заговоры против новых порядков и перемен.

Чайханщик не сразу ответил ему.

— С детства. Еще родители начинали.

Саид налил в пиалу кок-чая и задумался. Было ясно, что он подыскивал соответствующую форму для дальнейшего разговора. Но что он может узнать о сестре у этого дряхлого, забитого чайханщика? В густой тени деревьев, в вечной мгле, обитель была почти не видна. Купол минарета ловил последние лучи низко стоящего солнца. Суфи все еще ходил вокруг башенки и старательно взывал к правоверным. Мимо чайханы прошли молящиеся, не успевшие до захода солнца войти в храм.

Саид поставил пиалу. Он не решался задать старику волновавший его вопрос — надо было, точно при охоте на птицу, быть осторожным и выжидать удобного случая.

— А молодой имам-да-мулла живет сейчас в обители?..

И, чтобы не спугнуть чайханщика, Саид тут же энергично потребовал:

— Чилим!

Он с отвращением взял чилим, затянулся и тотчас же выпустил дым. Хозяин виновато поглядывал вокруг, а потом, видимо, решил, что не будет большого греха, если он такому хорошему мулле скажет правду.

— За полвека перевалило, ака.

— А жен много было у него? — с видимым равнодушием спросил Саид, не глядя на ошеломленного чайханщика.

Наступила пауза. Мусульманин должен был бы обидеться, услышав такой богохульный вопрос. Какое он имеет право спрашивать у правоверного о женщине!

Саид-Али вытащил из кармана серебряный рубль и не глядя подал чайханщику.

— Возьмите на святую обитель, сдачи не надо.

Старик смиренно, обеими руками, принял это подаяние.

Он согнулся покорно и, наверное, неожиданно для себя самого прохрипел:

— Воля аллаха, мой добрый ака. Женщина — создание греховное… А у имама обязанности… Почти каждый год какая-нибудь молодая грешница попадает сюда… Грехи наши.

— Они умирают? — как прокурор допрашивал Саид-Али чайханщика.

— Умирают, если аллаху бывает угодно, или…

— Или?

— Отправляют их работать в хозяйство имама, и они уже больше никогда его не видят.

— А дети?

— Что? — не понял чайханщик или сделал вид, что не понимает: при чем же здесь дети в таком святом деле.

В вечерней густой мгле из-за башни вышли гуськом четверо женщин, закрытых новыми чиммат. Они проходили чинно, не оглядываясь, не разговаривая между собой. Позади них, прихрамывая, шла пятая женщина, наверное надсмотрщица, все время поглядывавшая вокруг.

Чайханщик дернул Саида за рукав и глазами показал на женщин под паранджами, которые, медленно двигаясь и поднимая длинными полами пыль на проторенной дороге, скрылись в проходе высокого дувала.

— Недавние грешницы, а теперь жены самого святого имам-да-муллы, — сказал чайханщик, собираясь уходить.

Но Саид-Али, по-прежнему стоя на одном месте и не отрывая глаз от дувала, за которым исчезли женщины, властно остановил таджика.

— Погоди, Рустам-ака!

Таджик опешил: откуда этот человек в хорошем городском костюме и безупречно владеющий узбекским языком знает его имя, если Рустам Алаев лишь второй раз видит этого посетителя?

— Я знаю, Рустам-ака, что ты человек небогатый, хочешь заработать, — уже спокойнее заговорил Саид-Али медленно, будто обдумывая каждое слово. — А заработки от этой чайханы… да какие тут заработки!

— Да, мой добрый ака, заработки. Перебиваешься, как угодно аллаху, с копейки на копейку. А хотелось бы и собственное гнездышко наконец-то свить в родном Таджикистане.

— Ну вот, видишь! А я только за справку, разговаривая с честным коммерсантом, за справку плачу десять рублей! Получай деньги, плачу вперед. На!

Чайханщик совсем растерялся. В самом деле, этот узбек дает ему целых десять рублей за какую-то справку. О чем только в жизни не приходилось говорить, не получая за это ни гроша. А тут сразу десять рублей.

— Однако я не знаю, мой добрый ака, сумею ли я быть полезным. Что может знать бедный чайханщик Рустам Алаев?

Но деньги он взял. За десять рублей можно наговорить что угодно. Не век же будет сидеть в чайхане этот посетитель.

— Я хочу узнать, Рустам-ака, только хочу узнать, как от честного коммерсанта, есть ли у имам-да-муллы грешница по имени Този-хон?

Он не глядел на Рустама Алаева, не торопил его. Саид-Али прошелся вдоль нар чайханы. Вернулся и снова сел возле пиалы с остывшим чаем. Таджик быстро подошел к нему, выплеснул остывший чай, налил свежего душистого кок-чая и, подавая его дрожащими руками, шепотом заговорил:

— Была только одна Този-хон, мой добрый ака… Да, да, я помню, помню… У нее был ребенок. Он утонул в водопаде Кзыл-су. Да разве мало погибает там детей. Обрывистые берега пруда не огорожены, ребенок зазевается…

— А Този-хон?

— Я только бедный чайханщик…

— Но ведь у нас был уговор о честной коммерческой сделке, — перебил его Саид-Али.

— Да, — вздохнул таджик. — Она… мой добрый ака, работает в хозяйстве имама. Я, кажется, честно заработал свои десять рублей?

Саид не ответил. Выпив чай, он снова протянул пиалу, искусно звякнув по ней ногтем, чтобы привлечь внимание чайханщика. Совсем стемнело. Чайханщик собирался зажечь свет.

— Не надо зажигать, я сейчас уеду. Рустам Алаев может хорошо заработать. Он должен предложить имам-да-мулле калым за Този-хон.

— Аллагу акбар… Ллоиллага иллалла… — забормотал вконец перепуганный таджик.

— Не обязательно отдавать весь калым Алимбаеву. Подумай об этом. Пожалуй, половины калыма тебе вполне хватит, чтобы бросить это гнездо… Все равно его придется оставить.

И Саид вдруг заторопился, сел на коня, даже не попрощавшись по благородному обычаю. Он медленно ехал по улице, а на душе у него было очень тяжело, и Саид едва сдерживал себя, чтобы не зарыдать.

Так вот где порок и темнота свили себе гнездо и наслаждаются плодами своих преступлений! Мазар Дыхана мало пустить с дымом по ветру. Его надо взорвать, а место, изрытое взрывами, сровнять и перепахать вдоль и поперек тракторами. Сорную траву, которая еще и после будет пробиваться на этом пепелище, надо травить серным ядом до тех пор, пока эта земля не будет родить только хорошее зерно.

Такие волнующие думы одолевали Саида-Али Мухтарова. Он мечтал о том времени, когда трудящиеся Ферганской долины будут культурными советскими людьми. Он горел желанием осуществить строительство в Голодной степи. А на новой, возрожденной земле создать колхозы, хлопкоочистительные заводы и текстильные фабрики, школы и клубы, положить конец вековой темноте. И, уже не сдерживая себя, подстегнув своего Серого, он обернулся в сторону обители и пригрозил ей:

— Засушим тебя, как дыню на зиму! Музейным чучелом ты будешь, напоминающим потомкам о далеких временах…

Ах, сестра, сестра! Какая черная ночь поглотила твою юность!

Саид снова в Намаджане. Почти полгода прошло с той поры, как он в последний раз гулял в иллюминированном парке на островке. Сердце его заныло, когда подъезжал он к знакомой и еще более безлюдной станции. Извозчиков было меньше, чем летом. Да и они, казалось ему, были иными — более важными и спокойными. И эта тишина отвечала настроению Саида.

Ему было стыдно перед членами комиссии, которые столько перенесли в его отсутствие. Особенно перед Синявиным. Это он поручил старику замещать себя, и как на грех, тут-то и случилась эта неприятность.

Не сразу узнал Саид, как все это произошло.

После разговора с таджиком он в. полночь приехал в Караташ, зашел в контору и был удивлен, никого там не обнаружив. Хозяин помещения «чистосердечно» рассказал ему обо всем случившемся.

Конечно, он только хозяин помещения. Когда пришли дехкане, чтобы объясниться с комиссией, он находился во дворе и о случившемся узнал позже. К сожалению, комиссия была негостеприимной и выгнала из конторы самых почтенных хозяев Караташа. А когда дехкане не пожелали уходить со двора, толстый инженер велел комиссии выехать в Уч-Каргал. Что же больше может рассказать он, бедный дехканин?

Саид переночевал у него и рано утром поспешил в Уч-Каргал. Он был обижен на инженеров, у некоторых из них он замечал и раньше пренебрежительное отношение к его темному, несчастному народу. Всю дорогу его мучил один вопрос: «Чего они с ним не поделили?»

Владельцы чайхан в Уч-Каргале радушно встретили своего земляка-инженера, низко кланялись ему и наперебой приглашали попить кок-чая. Члены комиссии же, говорили они ему, к сожалению, еще на рассвете направились на станцию. Они приехали в Уч-Каргал в полночь и не захотели лечь спать. Все они были молчаливы, а самый толстый инженер с перевязанной головой, когда ему предложили постель, сердито выругался.

— Чтобы с сонным было легче расправиться? Не пропаду и не поспавши одну ночь, — так он, по словам чайханщика, ответил.

Саиду показалось, что в этом рассказе не все ясно. Почему у Синявина была перевязана голова и он отказался лечь спать, ссылаясь на такую странную причину? Ведь он всю свою жизнь прожил в этой стране и хорошо знал ее обычаи!

Так думал Саид, проезжая по намаджанским улицам.

Извозчик свернул в тесный переулочек и остановился возле широких ворот. На высоком древке победно развевалось красное знамя.

Смущенный, Саид вошел в зал исполкома. В зале были расставлены кровати, на которых после обеда отдыхали члены комиссии. Саид не нашел в зале Синявина и некоторых членов комиссии, живших, как и врач Храпков, в Намаджане.

Здоровались с ним подчеркнуто холодно. В глубине души Саид возмущался.

— Где Синявин? — на ходу спросил он у инженера с рыжими щетинистыми усами.

— Пошел с жалобой к председателю исполкома. Александр Данилович недавно с перевязки вернулся, от хирурга.

Саид-Али удивленно раскрыл глаза. Члены комиссии подходили к столу. Посмотрев на лица, он понял, что события в Караташе развертывались совсем не так, как рассказывали ему чайханщики и дехкане.

В дверях появились Касимов и Синявин с забинтованной головой. Только по его лицу Саид, к своему удивлению, не заметил дурного настроения. Изуродованный перевязками, он улыбался, видимо обрадованный приездом Саида.

— О, наконец-то вы приехали! А я наряд милиции направил вам навстречу. Нас вежливо попросили убраться из Караташа, чтобы даже нашим духом не пахло там… Представляю себе, какая бы там была работа!

— А что с вашей головой? — спросил Саид.

— Чепуха. Я чересчур тяжелый и, падая, поцарапался о колесо. Чепуха, уверяю вас. А вот и наш уважаемый врач.

В комнату вошли несколько работников исполкома, а следом за ними и Евгений Викторович Храпков.

— А, товарищ Мухтаров, добрый день! Мы боялись, чтобы с вами чего не случилось. Даже жена моя… О, она прекрасно вас помнит еще после того случая и очень симпатизирует вам, — любезно говорил Храпков, не обращая внимания на смущение Мухтарова. — Она просила меня обязательно привести вас к нам… Я думаю, что вы не откажетесь как-нибудь пообедать у нас.

Мухтаров хотел уйти подальше от щекотливой темы и приостановить этот поток вежливых слов. Наскоро поблагодарив Храпкова, он попросил Синявина рассказать о том, что произошло в караташской конторе.

Потребовалось несколько дней для приведения материалов обследования Голодной степи в такой вид, чтобы можно было доложить о них на заседании комиссии, обсудить их и принять решение. Комиссия собралась в большом зале городского Совета, откуда еще утром убрали кровати, на которых спали иногородние товарищи.

Председательствовал Саид-Али Мухтаров. Он предупредил в начале заседания, что обобщать материалы придется аппарату изыскательской экспедиции, и просил членов комиссии чистосердечно высказать свои соображения без каких-либо обиняков.

Начались выступления. Мухтаров терпеливо выслушивал одного за другим агрономов, представителей периферии, инженеров-хлопководов. Его спокойствие, граничащее с безразличием, стало уже кое-кого удивлять. Сидевший здесь Преображенский несколько раз протирал запотевшие стекла своего модного пенсне, иногда пожимал плечами и улыбался в свои щетинистые усы. Казалось, что он глубоко сочувствует Мухтарову, даже будто порывается помочь ему какой-нибудь репликой, подбодрить его. Тем более что молчаливость председателя такого ответственного заседания давала все основания беспокоиться за него. Энергия энергией, восточный темперамент — все это неплохо, однако для такого огромного строительства нужны знания, да еще знания, умноженные на опыт.

Преображенский, выступая от имени строителей, как-то неуверенно, вполголоса высказывал сомнение по поводу того, можно ли в Голодную степь подать самотеком воду из реки, протекавшей по горным ущельям. По царившей тишине и отрывочным репликам чувствовалось, что у него много единомышленников. Но удивительно, это, казалось, только раздражало его, хотя он сдерживался и не оборвал ни одной реплики, направленной против строительства.

— А как же без воды будет расти хлопок на истощенной столетиями земле? — воскликнул пылкий инженер-хлопковод Абрамович. — Наше мнение такое: лучше бросить больше средств на эксплуатацию уже существующих плантаций, чем напрасно тратить на это…

— Конечно, проблема Голодной степи… — вступил в спор профессор-агроном, — проблема Голодной степи — это необычное явление в индустриализации России, — и тут же поправился: — в индустриализации Советской России. Но мы не можем не отметить того факта, что если строители не сумеют подать воду на эти широкие просторы утоптанного веками неиспользуемого лёсса, то… — присутствующие уже стали выражать нетерпение, слушая столь долгие обоснования профессорских выводов, — то… — он развел руками и, улыбнувшись в сторону Саида, закончил: —…мы должны будем сказать, что идея заселения коллективами Голодной степи не осуществима!

И, садясь, он вздохнул даже с облегчением.

Примерно ту же мысль высказывали и другие представители науки и общественности. Молчание председателя комиссии некоторые из присутствующих расценивали как его беспомощность, и люди постарше, не сдерживаясь, высказывали очень резкие суждения по поводу самой идеи орошения Голодной степи. Саид-Али сидел неподвижно, в то время как поток намеков, острот и упреков по адресу «такой затеи» все ширился. По-видимому, председатель комиссии обдумывал свое заключительное выступление.

Синявин заметил это и поделился своими догадками с Храпковым. Оба они высказывали свое мнение очень осторожно, не делая почти никаких выводов. Каждый из них по-своему интересовался поведением Преображенского. Для Евгения Викторовича тот в какой-то степени являлся его протеже. Это он, опираясь на свой авторитет известного хирурга и видного деятеля здравоохранения, предложил взять инженера Преображенского во вновь создаваемую строительную организацию. Любовь Прохоровна непременно поинтересуется тем, «как там Сонин Виталий» ведет себя на работе?

Синявин руководствовался другими соображениями. Преображенского он раньше не знал и познакомился с ним, когда тот явился с неожиданным визитом. Еще тогда Синявин почувствовал, что этот инженер слишком высокого мнения о своей квалификации. Старый ирригатор расценил это как хвастовство, которым подчас страдают молодые инженеры, склонные переоценивать свои способности. Правда, Преображенский был постарше и, наверное, имел немалую практику. В степи он хорошо ориентировался и внимательно проверял нивелировочные данные, полученные Лодыженко. Каждый раз Синявин замечал неудовольствие на его лице. Правда, высказывал он свою активность, как правило, в присутствии председателя комиссии, как делает это и сейчас на заседании. Но это и понятно — инженер хочет показать себя на работе!..

Когда члены комиссии на заседании высказывались не в пользу строительства, Преображенский как будто бы даже терялся и явно переживал возможный провал строительства. Он, видимо, не хотел показывать, на чьей хочет быть стороне. Было заметно, впрочем, что он тоже видит шаткость положения Мухтарова. Но ведь судьба проекта председателя комиссии — это судьба работы, которой он с таким трудом и даже унижением добился. Поэтому ни Синявина, а тем паче Храпкова не удивили неоднократные попытки Преображенского отразить своими репликами особенно резкие выпады агрономов или хлопководов. Наконец Преображенский отважился в кратком слове взять под защиту идею строительства в Голодной степи:

— Смешно было бы нам возражать против идеи строительства в Голодной степи. Эти плодородные степные просторы недаром привлекали взоры многих концессионных компаний капиталистического мира. Почему же новое, советское государство должно было равнодушно пройти мимо этой идеи? Такие необъятные перспективы!.. Так что идея здесь ни при чем, уважаемые товарищи оппоненты. Идея здесь ни при чем! Дело лишь в деньгах и в соответствующих условиях…

— Как это — идея здесь ни при чем? — выкрикнул с места Абрамович. — Разве не идея привела к тому, что полсотни людей оторвали от их работы? Мы должны открыто и решительно осудить эту… эту дикую выдумку…

Саид, не выдержав, ударил кулаком по столу.

— Хватит! Вы чего хотите, товарищ хлопковод: искать пути положительного решения проблемы Голодной степи или… хотите вести бесплодные споры?

Возбужденное выражение лица Саида поразило присутствующих. А он, уже успокоившись, тихо сказал:

— Прошу вас высказываться по существу.

Побледневший Абрамович поднялся со своего места.

— Во-первых, я не хотел…

— А во-вторых, попросите слова, товарищ Абрамович. Я прошу строителей высказать свои соображения о возможности, подачи воды в Голодную степь с севера, ну хотя бы при помощи канала-дамбы.

Синявин просиял от удовольствия и что-то шепнул Касимову и Храпкову. Строители переглянулись между собой, однако никто из них не взял слова.

Пауза становилась слишком длительной. Саид поднялся и сказал:

— Товарищи, все ценное, что могла сделать комиссия, она сделала, выполняя задания партии и правительства. Самые важные данные для нас, специалистов-строителей, говорящие о пригодности степи с агрономической точки зрения, комиссия собрала. Думаю, что наши уважаемые профессора не будут отрицать наличия в степи плодородного лёсса! От имени строителей я разрешу себе заверить членов комиссии, а от ее имени — и правительство, что степь можно обеспечить водой…

Это было сказано таким тоном, что даже приунывший Преображенский приободрился. «От имени строителей!..» Уверенные слова молодого энергичного инженера не допускали никаких сомнений. Он на своем коне проехал в верховье Кзыл-су и убедился, что ее течение легко можно будет отвести через горы на север степи. Одно небольшое неудобство заключается лишь в том, что обитель мазар Дыхана на время стройки придется поставить на очередное снабжение водой из заброшенного заура, в Киргизстане. Но это — вопрос второстепенный.

Преображенский поднялся. То ли желание не оказаться в хвосте, то ли другие соображения побудили его задать рискованный вопрос:

— А скажите, пожалуйста, о Кампыр-раватском хребте! Кое-кто думает, что он будет служить препятствием при переводе Кзыл-су в Голодную степь к дамбе… Это единственно, что нас беспокоит. В остальном мы вполне согласны с вами, товарищ Мухтаров. Конечно, нам доверили…

Это был не вопрос, а скорее выступление. Саид-Али понимал, что объяснений по поводу Кампыр-раватского хребта от него ждут не только строители, и ответил не сразу.

— Еще будут практические вопросы? — обратился он к присутствующим. Все молчали. Мухтаров всем корпусом резко повернулся к Преображенскому. Синявин напряженно ждал его объяснений и даже приподнялся со стула.

— Так просто, конечно, товарищи строители, ничего не делается. Придется запроектировать под Кампыр-раватским хребтом туннель в несколько километров и направить по нему воды Кзыл-су в степь. Труд большой, но если его бояться, то нам не следует носить звание инженеров!..

Все присутствующие в зале облегченно вздохнули. Строители повеселели от этого неожиданного и простого решения. Они уже создавали в уме варианты туннеля, голосуя за предложение Саида-Али Мухтарова.

Конец заседания оказался для многих неожиданным. Преображенский даже не заметил, как попал в такое неловкое положение! Хлопководы, во главе с Абрамовичем, сбились в кучу и доказывали друг другу, что каждый из них так же думал об этом, да и, наконец, их миссия заключается не в том, чтобы определить — можно ли подать воду в Голодную степь. Это дело строителей.

Особенно удивлены были профессора. Их поразил неожиданный ответ молодого инженера-узбека, и больше всего они говорили о том, откуда появился среди них такой талант. Предложение Мухтарова в самом деле просто решало самую сложную проблему строительства.

Наступил день, когда Храпков пригласил к себе на обед Касимова, Синявина и добился наконец согласия удивительно упрямого Саида-Али. Любовь Прохоровна не очень-то обрадовалась сообщению мужа о том, что он познакомился с «чудесным» инженером-узбеком. Она старалась казаться равнодушной, хотя ей было это очень трудно. С Мухтаровым она порвала навсегда… Даже себя она уверяла в том, что «перемена климата, воздуха» благотворно повлияли на нее и она вполне естественно станет матерью. На ее подушках все время лежала толстая библия: «Жук. «Мать и ребенок». Мать готовилась встретить своего первенца так, как это подобает жене известного врача.

И вдруг — такой крутой поворот! Саид снова появился на ее пути. А она-то думала, что забудет его, что с этим уже все кончено. За свою измену она расплачивалась тем, что должна была кривить душой. Встретив тогда под Чадаком мужа, она, будто ласточка, льнула к нему, ласкалась, лишь бы скрыть правду, лишь бы спрятать след от раны, нанесенной ее молодому сердцу.

И она обманула его. Усыпила…

Разве любой муж не поверил бы своей жене, ее горячим поцелуям?

Она вычеркнула эту страницу своей жизни и думала — все прошло.

И вот после шести месяцев радости и ожиданий вдруг:

— Так я, Любушка, от твоего имени обязательно приглашу к нам на обед Мухтарова.

Что она должна была сказать? «Не нужно?» Радоваться или удивляться этому?

— Если это тебе приятно или, скажем, необходимо для твоей карьеры, я не возражаю… Боюсь снова стать виновной в том, что ты здесь одинок, что тебе не с кем посоветоваться. Но каким советчиком может быть инженер в твоей профессии, в твоей научной работе?

— Любочка! Тебе нельзя волноваться. Ты же знаешь, что и я не новичок в строительном деле, люблю строить… Хотя он не медик, но очень интересный человек. Уверяю тебя: вполне культурный инженер. А профессия здесь ни при чем. Припоминаешь — «круп», «трахеотомия»?

— Да, мой дорогой, я ведь не возражаю. Ну, инженер… Пускай уж. Пригласи с ним еще двух-трех человек. Ты же у меня большая умница.

Если бы Евгений Викторович умел читать выражение лица и в этот момент посмотрел бы на лицо своей нежной жены, то прочитал бы на нем о невыносимых душевных страданиях этой молодой и столько пережившей женщины.

Любовь Прохоровна, бледная, взволнованная, ходила по комнате, ожидая с минуты на минуту гостей. Она опять обращалась за советом к работнице Марии, как и тогда, когда шла к Саиду в гости.

Все же она не забывала ежеминутно поглядывать в зеркало, в котором отражалась ее немного пополневшая, но все же стройная фигура.

Ей хотелось смеяться от радости и плакать от необъяснимой боли.

Что же она обманула — рассудок или сердце?

В коридоре раздались тяжелые шаги, послышались уверенные и густые мужские голоса.

Услышав их, Любовь Прохоровна собрала все свое мужество, чтобы радушно встретить гостей. Она положила на лицо дополнительный слой пудры, чтобы этим можно было объяснить свою бледность.

Мужчины вошли в гостиную. Надо выйти к ним. Может быть, он и не пришел обедать, отказался?

— О, вот и моя хозяюшка! Прошу любить и жаловать — Любовь Прохоровна. Вот, Любочка, исполнил твою волю — Касимов. Мой конкурент по комплекции — инженер Синявин. Да ты уже знакома, а это…

— Саид-Али Мухтаров, — внятно и удивительно спокойно произнес сам Саид-Али. Его немного насупленные брови дрожали, а рука, не соразмерив силы, до боли сдавила когда-то милую и такую чужую теперь ручку Любови Прохоровны.

Официальный тон и выдержка Саида придали силы Любови Прохоровне, и она, поначалу разволновавшись, овладела собой. Ни ее глаза, ни движения, ни слова не напоминали Саиду о прошлом. Только в момент, когда он взял ее руку, будто ток пронзил их обоих, а потом глаза их приняли спокойное выражение и движения стали плавными, слова текли спокойно. Еще раз сквозь слой пудры проступила краска на ее щеках, когда темные глаза Саида отметили скрытую костюмом, но все же очевидную полноту ее стана. Но это ведь так естественно. Даже Евгений Викторович повеселел: его семейную радость заметили гости.

А в столовой…

Мария, заходя по временам в столовую, волновалась больше, чем ее хозяйка. Она еще не умела скрывать свои чувства, а этот местный красавец ей и раньше не нравился. Любовь Прохоровна смеялась, шутила, успевала попотчевать Синявина, придвинуть бокал с вином Касимову, смело чокнуться за «старое» знакомство с Саидом. Евгений Викторович от находчивости своей Любочки был на седьмом небе, а молчаливость и растерянность Саида расценивал как результат сильного впечатления, которое произвела на гостя его красивая жена.

Зажгли мигающий электрический свет. После одной-двух рюмок вина настроение у всех приподнялось, разговоры стали сердечнее, оживленнее.

Совсем неожиданно разгорелась горячая дискуссия. Синявин настойчиво пытался убедить Касимова в том, что возможности человеческого прогресса определяются в первую очередь богатством нации. Ну, понятно, какое же богатство может быть у отсталой нации? И он делал отсюда вывод, что отсталые нации должны сначала разбогатеть, чтобы включиться в общекультурный процесс. Иначе они будут тормозом для общечеловеческого прогресса.

Храпков во взглядах старого инженера почувствовал что-то «мудреное», но что — толком понять не мог. Он по существу не возражал Синявину, признавал необходимость «богатства», но прибавлял к нему еще слово «свобода», не раскрывая его сути. Получалось так, что богатые и свободные нации уже вполне способны возглавить процесс развития человеческой культуры.

Касимов возражал обоим своим оппонентам.

— Разрешите не согласиться с таким понятием богатой или бедной нации. Если взять, скажем, Америку, так там богата не нация в целом, а класс, капиталисты. Так было и у нас, в Узбекистане, только, правда, это были магнаты, феодалы, но тоже богатые для своего времени.

— Товарищ Касимов, — начал Храпков. — Это же совсем из иной оперы… Александр Данилович говорит…

— Разрешите, Евгений Викторович, я сам за себя отвечу. Америка не может служить примером в нашей дискуссии. Богатство капиталистов, конечно, не является богатством нации. К тому же я и не знаю, какая в Америке существует нация. Там все так смешалось…

— Так вы тоже, прошу извинить, Александр Данилович, путаете. Идет речь не об этнографическо-национальных признаках народов, а о так называемых национальных богатствах. Национальные, то есть всенародные. А как они в Америке могут быть всенародными, ежели там народ не свободен?..

Синявину показалось, что Храпков нашел решение вопроса. Во всяком случае, в первый момент он не смог ему возразить.

— Узбеки, конечно, испытывали национальное угнетение… — снова начал Касимов. Но Храпков тотчас перебил его:

— Вот об этом я и хотел сказать, товарищ Касимов. Они были угнетены, и потребуется, может быть, столетие, чтобы возродить целую нацию, как народ… — Евгений Викторович даже поднял палец в патетическом месте: «целую нацию, как народ». — Нужны особенно благоприятные — понимаете? — благоприятные условия для того, чтобы произошло возрождение… Может быть, товарищ Синявин имеет в виду нечто иное, но я его именно так понял.

— Да-а, — неуверенно ответил Синявин, постукивая пальцами по столу.

Касимов внутренне никак не мог согласиться с этими путаными утверждениями Храпкова. Но он — человек вежливый. Эти ученые мужи искренне хотят показать, что они советские люди, и это не худо для первого раза. Он спокойно выслушал их и только тихо бросил Саиду:

— Товарищ Мухтаров! Как вам нравятся эти рассуждения о нациях, в том числе, очевидно, и об узбекской? Слышали?

— Конечно, слышал. Нечего сказать, хороши рассуждения. Чтобы на них отвечать, надо целую лекцию прочитать. Ваши оппоненты, товарищ Касимов, наговорили три короба, смешали все в одну кучу, хорошее и плохое.

И он тихо засмеялся, подходя к спорящим.

— Пожалуйста, — расплылся Храпков. — Это просто… интересно… послушать и ваше мнение.

— Я кое в чем… согласен с вами. Прогресс человечества определяется прежде всего формами общественных отношений, а вовсе не биологическими качествами членов этого общества. Особых наций, которые бы существовали только для того, чтобы тормозить развитие человеческой культуры… таких наций нет. Все человечество надо оздоровить, или, как выражается Евгений Викторович, возродить. Это правильно. Сколько пороков, дурных наклонностей, болезней прививалось человечеству грабительской моралью старого общества. Но поглядите вы на какого-нибудь буржуа, капиталиста, сластолюбца — он совсем утратил свой человеческий облик. Это какая-то тварь, состоящая из гнилого, вонючего мяса и неограниченной жадности. Таких уже никакими средствами не возродишь. Их надо загнать в железную клетку… и, словно в зоопарке, показывать в «назидание потомству». Вы, доктор, правы. Что же касается узбеков… так и среди них, конечно, имеются кандидаты для этой клетки. Это баи, богачи. Иное дело темные, бедные, забитые люди, над которыми тяготеет прошлое. В этом вы тоже не ошиблись. Как врач, вы сторонник таких методов лечения, которые предполагают уничтожение причин заболеваний. Так я говорю?

— Безусловно! Борьба с малярийными плазмодиями — это борьба в первую очередь с комарами, которые распространяют плазмодии…

— Ну, вот вам и доказательство. В своей стране мы уничтожили эксплуатацию человека человеком. Забитые, одурманенные в прошлом, рабочие и дехкане становятся теперь сознательными людьми, членами общества. Прежде им не давали возможности учиться, более того, запрещали, потому что темного человека можно легче обмануть, сильнее эксплуатировать. Да, люди были темными. Большевики же ввели всеобщее обязательное обучение, строят школы. Получается так, что под руководством партии, с помощью старшего брата — великого русского народа мы теперь уже не будем темными. А что учиться могут и узбеки, и киргизы, и русские, и уйгуры… так это всем ясно. Или вы сомневаетесь в этом?

— О нет, что вы! Да вы сами…

— Так о чем же еще спорить? Бедные? Ну, это, как известно, не порок, а только свинство. Страна начинает богатеть. Поглядите-ка: вон какое строительство затеяли! Не для прихоти. Сделаем страну богатой, и тогда каждый честный труженик — гражданин — не будет бедствовать. Да и сами понятия — бедность или зажиточность — рудименты капитализма. А впрочем… вот и вся моя лекция.

В столовой на стенах были развешаны дорогие литографии с лучших образцов мировой живописи. Саид-Али стал осматривать их, дав возможность своим будто онемевшим оппонентам обдумать его слова. Стоило ли ему вмешиваться в этот спор? Да, стоило! — нельзя было молчать, слушая эти путаные рассуждения!

Все следили за ним. Синявин почувствовал, как пошатнулись его привычные представления о мире, о людях. И, к его удивлению, от этого на душе становилось легче. Кто может сказать, что он пренебрежительно относился к дехканам, что в их национальных чертах не видел проявления человеческого достоинства? Но прежде он боялся кому-либо признаться в том, что считает себя равным с узбеками, таджиками; казахами. Боялся, потому что «власть имущие» могли в этом увидеть его «низкое происхождение», «мужиковатость». Теперь он глядел на Саида и думал о том, как ему сказать Мухтарову о своих дружеских чувствах.

Храпков с уважением поглядывал на Мухтарова, рассматривающего литографии, и каждый раз ловил себя на том, что он хочет как-то потрафить этому инженеру. А в голове вертелась одна мысль: «Ах, как же тактично он нас урезонил! Так просто и понятно!..» Он наклонился через стол к Синявину и Касимову и прошептал:

— В железной клетке, как слонов в зоопарке, показывать…

Когда же Саид задержался возле какого-то женского портрета, Храпков крикнул ему:

— Вижу, вам, инженер, нравятся хорошие портреты. Любочка, — обратился он к жене, — покажи-ка товарищу портрет, который висит в моем кабинете.

Саид готов был отказаться от его предложения, лишь бы только не оставаться с глазу на глаз с Любовью Прохоровной.

Искусно прикрываясь показной вежливостью, Любовь Прохоровна оправдывалась:

— Ах, какая же я неучтивая! Я до сих пор вам не похвасталась культурными приобретениями Евгения Викторовича. Прошу извинения, товарищ Мухтаров. Прошу, пожалуйста, — пригласила она, первой заходя в кабинет хирурга. Саиду бросились в глаза два больших стеклянных шкафа. Врачебный инструментарий сверкал на их полках. В углу стояло пианино, очевидно на время передвинутое сюда из столовой. А над столом висел большой портрет женщины, почти в натуральную величину. От него будто еще пахло свежей краской. Саид оторопел от неожиданности, а Любовь Прохоровна молча подошла к окну, точно никого и не было в комнате рядом с ней. А на стене, в полированной раме из кедра, стояла другая Любовь Прохоровна, такая родная Саиду, такая милая его сердцу.

На ней шелковое платье яркой восточной расцветки, то самое, которое в день их прошлой встречи так ему понравилось, чиммат грациозно отброшена. Слегка улыбающееся личико как будто обещает спокойную и сердечную дружбу. Большие глаза излучают искреннюю симпатию, материнскую тревогу. Во имя чего и ради кого она приняла на портрете именно такую непринужденную позу, как в тот памятный для Саида день?

— Любовь Прохоровна, это художник предложил вам принять такую позу? — тихо спросил ее Саид, прерывая мучительные думы.

— Сама выбрала. Все известные елейные позы семейных портретов надоели. Евгений Викторович тоже очень доволен…

И она. поняв нетактичность, более того, жестокость такого объяснения, весело, насколько могла быть веселой в это время, спросила, героически выдерживая взгляд Саида:

— Вы даже не спросили… видя меня такой… Вам не нравится эта поза? Правда, Евгений Викторович уверяет, что меня там… и узнать нельзя…

— Вполне возможно. Ему трудно понять, что говорит этот портрет… А стоит ли мне спрашивать о том, что и так понятно?.. — Потом Саид снова перевел взгляд с оригинала на портрет и тихо спросил: — Зачем вам понадобилось волновать меня этим портретом? Ведь вам хорошо известны мои чувства к той… вообще к… Любови Прохоровне. Такое отношение ко мне с вашей стороны похоже на издевательство, и оно может вызвать ненависть. Может быть, Любовь Прохоровна именно этой ненавистью хочет заменить мои искренние чувства к ней, к ее…

— Что вы говорите… Перестань, Саид… Собственно… — быстро овладев собой, спокойнее заговорила Любовь Прохоровна. И снова холодком повеяло от ее слов: — Собственно, вам предложил Евгений Викторович. Я и не думала издеваться или насмехаться над вами. Если же вам в самом деле неприятно… Можно портрет завесить. Я, как хозяйка, должна была пойти сюда с гостем…

И Любовь Прохоровна отвернулась, стараясь овладеть собой.

— Любовь моя! — промолвил, будто простонал, Саид. Но заметив, как она нервно замахала рукой, все еще стоя у окна спиной к нему, он только тяжко вздохнул. Ему не трудно было понять женщину, словно цепями опутанную традиционными предрассудками. В одно мгновение не разорвешь эти цепи.

Внизу около портрета он заметил футляр. В нем, очевидно, лежала скрипка.

Наверное, хозяин и гости будут интересоваться его мнением о портрете. И ему придется хвалить художника и ни единым словом не обмолвиться об оригинале.

А как тяжело ему сейчас это сделать, как тяжело!..

В кабинет вошли остальные мужчины, но Саид заметил их тогда только, когда они своим шумом прервали нить воспоминаний.

— Ну, как вам нравится наша узбечка? Я, знаете, для вдохновения держу в кабинете этот портрет. С ним связаны самые лучшие воспоминания о Чадаке, — сказал Храпков.

Саид и Любовь Прохоровна чуть вздрогнули, встретившись взглядами.

«У него Чадак тоже вызывает самые лучшие воспоминания», — подумал Саид.

— Прекрасно. Схвачено мастерски, — одобрил грузный Синявин.

— О да, да, — с удовольствием вторил Храпков Синявину. Его глаза сияли от счастья.

Саид-Али сел на диван и думал о том, как бы скорее закончить этот тяжелый для него визит. К нему подошел Касимов и, сев рядом, заговорил по-узбекски, не думая о том, что Синявин тоже понимает его:

— Уж слишком экзотическим кажется мне костюм на этой женщине! И потом, что ни говори, а все же узбечка не станет показывать свое лицо мужчинам.

— Чепуха. Открытые лица узбекских женщин прекрасны!

— Вы, Саид-Али, испорченный человек. О женщинах так не говорят!

Синявин улыбнулся, а Саид-Али раздраженно ответил Касимову и тотчас поднялся с дивана. Казалось, он, ни с кем не попрощавшись, уйдет. Только Любовь Прохоровна понимала, что происходит в душе этого волевого человека. Когда Саид вдруг протянул руку к футляру со скрипкой, она облегченно вздохнула.

В самом деле, как бы она объяснила всем, а потом наедине мужу, что произошло между ними, почему инженер Мухтаров расстроился и так неожиданно ушел?

Но Саид не ушел!.. Он, наверное, еще жалел ее, он… не перестал любить ее, несмотря на все неприятности, которые она причинила ему.

Но вот он берет скрипку! Какой еще талант откроет в нем Любовь Прохоровна, чтобы окончательно утратить иллюзию семейного счастья, освященного моралью предков?!

— Ах! — тихонько вздохнула она. И снова у нее в груди что-то заныло. Что же останется для ее мужа, Жени, если Саид заставит еще и скрипку обратиться к ее чувствам. А она, к несчастью, так остро воспринимает музыку, так любит игру на скрипке.

Ей хотелось закричать: «Не отнимайте у меня Женю, будьте благородным человеком, Саид-Али, умоляю вас!..»

Саид-Али вежливо попросил у врача разрешения взять его скрипку.

— Прошу, сделайте милость, товарищ Мухтаров. Это просто… нам всем интересно. Разумеется, сделайте милость! Любочка, попроси, милая, инженера сыграть. Ты же так любишь слушать скрипку.

— Чудесно! В самом деле, Саид… товарищ Саид-Али Мухтаров, кажется, я не ошиблась? Правда, сыграйте что-нибудь…

— Что сыграть? — поторопился спросить Саид, уже вытащив из футляра скрипку и смычок.

Захваченная врасплох и без этого встревоженная, женщина лишь пожала плечами и прикусила свои губки.

Умолкнуть! Пускай эти грубые мужчины терзают ее сердце. Она как каменная будет молчать.

Синявин, рассматривая портрет, так увлекся, что даже не слыхал их разговора. Вдруг он обратил внимание на скрипку, которая была в руках Саида. Лукавая мысль пришла ему в голову: «Кот в сапогах…» Но тотчас же он устыдился этой мысли, отошел от портрета и оперся на пианино.

А Саид тем временем прижал скрипку подбородком, словно украдкой прошелся по струнам, отыскивая звуки, которые отвечали бы его настроению.

В первые минуты игра Саида, как и каждого скрипача, даже профессионала, не ежедневно берущего скрипку в руки, представляла собой дикую смесь мотивов и исканий. Однако знатоку, наблюдавшему со стороны, и эти поиски говорили о том, что скрипка попала в руки музыканта.

Мотивы, знакомые присутствующим, калейдоскопически возникали и исчезали в вихре звуков. То элегические вздохи «Умирающего лебедя», то прихотливые и изощренные вариации Паганини, то молодецкая удаль народных песен и снова лирические мелодии.

И наконец все эти искания завершились прекрасным «Раздумьем» Чайковского.

— О, Чайковский! — восхищенно воскликнул Синявин. И вдруг он сел за пианино, прислушался и стал подбирать аккомпанемент.

Саид-Али остановился, утвердительно взмахнув головой. В этом движении можно было увидеть и ответ на восторженное восклицание инженера, и поощрение его, и радостный вздох художника, который получил поддержку.

Тучный Синявин еще тверже уселся на стуле, замер на миг и потом, словно хищник, навалился на свою жертву. Стул заскрипел, но клавиши любовно восприняли озорное нападение на них тяжелого пианиста и заговорили, то стремительно нагоняя скрипку, то медленно расшифровывая ее затейливые вариации, ее лирические вздохи.

Саид-Али стоял не двигаясь, увлеченный собственной игрой — рассказом о своих радостях и муках. Он тотчас же уловил, что Синявин от «Раздумья» перешел на вторую часть концерта Чайковского, и там, где следует, Саид вступил со своей скрипкой… Пот ручейками заливал побагровевшее лицо Синявина. Но ни одним тактом, модуляцией, настроением он не разошелся со скрипкой, безукоризненно исполнявшей этот шедевр Чайковского.

Недаром Саид-Али Мухтаров, еще будучи студентом в Ленинграде, исполнением именно этого концерта заслужил себе право быть вольнослушателем консерватории…

Любовь Прохоровна при первых же звуках скрипки невольно обернулась и застыла в напряженной позе. Обеими руками она схватилась за подоконник, будто боялась, что может сорваться и упасть на колени перед песней любви, перед скрипкой или, может быть, и перед скрипачом.

Когда же к скрипке так неожиданно присоединился лирический аккомпанемент пианино, женщина не выдержала. Она бессильно опустилась в кресло, не скрывая от присутствующих лица, увлажненного теплыми слезами. Слезы — это ее собственность, как и сердце, как и дитя в утробе, которое она уже так пылко любит…

Скрипка умолкла. Но Саид держал ее в том же положении. Лишь когда Синявин коснулся в последний раз клавишей и последняя нота постепенно затихла, как вечернее дыхание ветерка, Саид положил инструмент. Взволнованные слушатели даже забыли поблагодарить его аплодисментами.

Саид-Али, положив скрипку в футляр и осторожно поставив его около портрета, обернулся к присутствующим, которые теперь осыпали его комплиментами. Взлохмаченный, вспотевший, исполненный воодушевления, Синявин пробился к скрипачу, молча обнял своими огромными руками и поцеловал в губы.

— В вопросе о нациях я, Саид-Али, еще разберусь, обязательно разберусь. А вот вопрос о дружбе, о большой человеческой дружбе, которую вы мне предлагали, я уже решил!.. Как же вы чудесно играете, мой дорогой товарищ Мухтаров…

Заскрипело кресло. Саид-Али чувствительно реагировал на каждый звук, доносившийся оттуда, и резко обернулся. Любовь Прохоровна поднялась и подала ему руку. Саид-Али почувствовал в этом рукопожатии и искреннюю благодарность, и признание большой вины перед ним.

Торопливо попрощавшись с остальными, он направился к выходу. Храпков оценил тактичность гостя, который, заметив волнение хозяйки дома, быстро удалился, чтобы дать ей покой.

Саид вышел со двора вместе с Синявиным и Касимовым. Он молча слушал, как они продолжали расхваливать его игру. На первом же углу он сердечно попрощался с ними и исчез в ночной мгле.

Намаджан давно уже спал.

Первый этап подготовки к строительству в Голодной степи, этап дискуссий, предположений закончился. Наступила пауза. Не верившие в строительство отмечали, что газеты стали меньше писать о нем, а энтузиастов длительное молчание начинало волновать — они ожидали перехода от слов к делу. А тут еще передачи зарубежных радиостанций, разговоры о концессиях, слухи, пускаемые враждебными элементами!

Мухтаров и Лодыженко, посоветовавшись в обкоме, подготовили большой доклад о решениях Четырнадцатого съезда партии — индустриализировать свою страну собственными силами и средствами, сделать невозможной кабальную зависимость от капиталистических государств.

Саид-Али с большим подъемом прочитал этот доклад на митинге трудящихся в Намаджане. В течение двух часов они вместе с Лодыженко отвечали затем на сотни вопросов о Голодной степи и английских концессиях. Оба даже охрипли, но остались довольны результатами своих выступлений.

— Это то, что мы должны были сделать уже давно, Саид-Али. Люди нервничают, слушая всякие небылицы.

— Да. О нас думают, как о каких-то авантюристах, проходимцах… Поэтому мне кажется, что тебе нужно все технические вопросы передать Мациевскому, а самому засучив рукава взяться за самое основное — за работу с людьми. Намаджан, Уч-Каргал да и Караташ снова будут нашими…

— А как ты, Саид, смотришь на то, чтобы Мациевского, Каримбаева и еще нескольких человек принять в партию? У нас даже партийная организация, так сказать, центрального штаба состоит всего из нескольких членов партии и одного кандидата. А нужно, чтобы на каждом участке было хотя бы по одному партийцу.

Мухтаров оживился.

— О, такой разговор мне по душе! Потому что без этого — нас тут и куры заклюют. Что нужно для того, чтобы принять еще несколько человек?

— Рекомендации. Каримбаев — рабочий, с ним легче. В Уч-Каргале есть еще двое рабочих — один ведает инструментальным складом и второй в изыскательской группе… А вот Мациевский, он интеллигент…

— Ну так что же! Я дам Мациевскому рекомендацию. Ты дашь… Он инженер, энергичный работник, честный советский человек. Поезжай к железнодорожникам на узел, поговори с ними, посоветуйся в обкоме… Мациевский у нас работает на изысканиях. Ему можно будет поручить еще и уч-каргальскую контору…

Касимов повез в центр протоколы и выводы комиссии. Через несколько дней туда же вызвали и Мухтарова. А оттуда он поехал в Москву. Окончательного решения союзного ЦИК ждали со дня на день.

В намаджанской конторе инженер Синявин набирал рабочих и следил за проектированием. Преображенский весьма старательно, даже с вдохновением, стал помогать Синявину, и тот охотно принял эту энергичную помощь. Квалифицированный инженер рвется в бой — зачем же держать его в простое?!

Когда Мухтаров вернулся из Москвы и зашел в кон-гору, он застал там Преображенского, одетого в рабочий комбинезон. Тот напористо и по-деловому отчитывал техника, только что вернувшегося из Голодной степи.

— Ну, что вы привезли? У инженера Мациевского есть все нивелировочные данные, касающиеся левого крыла степи вплоть до подножия гор. Вас же за этим и посылали. А вы что привезли?

— Продольный разрез будущей трассы, товарищ Преображенский.

— Да знаете ли вы, или я, иль кто-нибудь другой, где будет проходить эта трасса? «Продольный разрез будущей…» Сегодня же поезжайте еще раз… А, товарищ Мухтаров, здравствуйте. С приездом вас… Мы вот здесь гадаем с техником, где будет проходить трасса магистрального канала, и немного поспорили.

— Слыхал. Правильно говорите, товарищ Преображенский.

В нерабочие часы Преображенский сильно скучал в Намаджане. Жил он в гостинице один, не требовал квартиры, не привозил из Ташкента на постоянное местожительство жену. Соня приезжала на свидание с мужем. Обычно останавливалась она в Намаджане у Храпковых, а к мужу лишь наведывалась во время работы. Однажды она остановилась и в гостинице, ибо намеревалась уговорить своего мужа сопровождать ее до Самарканда на экскурсионную прогулку; одна она не отваживалась ехать. В начале весны она приезжала навестить свою сестру Любовь Прохоровну, которая уже была в положении. После этого визита отношения Преображенских и Храпковых, до сих пор «официально родственные», стали более близкими. Любовь Прохоровна так и подумала, что Соня приезжала «вводить Виталия Нестеровича в круг друзей Евгения Викторовича».

Правда, Преображенский чаще всего приходил в дом Храпковых именно тогда, когда Евгения Викторовича не было дома; очевидно, ему было приятно проводить время в беседах с Любовью Прохоровной.

— У меня не муж, а какой-то непоседа, извините меня, Виталий Нестерович. Из дому уходит рано, а возвращается поздно… — как-то, между прочим, сказала Любовь Прохоровна Преображенскому, явно намекая на нетактичность подобных посещений. Но Преображенский не смутился.

— А мне, знаете, прелестная Любовь Прохоровна, очень приятно проводить время именно с вами. Соня мне столько рассказывала о вашем чутком сердце, и я убедился, что она еще не знает всей глубины вашей душевной красоты. Из вас получится идеальная мать… Я просто авансом начинаю ревновать вас к будущему дитяти…

— Что вы говорите, Виталий Нестерович, опомнитесь! В такую краску бросаете женщину… — искренне сердилась хозяйка.

— Ваша доброта к нашей семье дает мне право, извините меня, так далеко заходить в своей откровенности. Я очень завидую Евгению Викторовичу. Быть в этих дебрях почти знаменитым хирургом, активным государственным деятелем и… отцом ребенка такой молодой женщины!..

Любовь Прохоровна вспыхнула еще сильнее, резко бросила вопросительный взгляд прямо в его глаза, прячущиеся между белесыми веками, и вдруг с ужасом поняла: он все знает! Откуда? Может быть, от старых аксакалов, живущих в Чадаке?

Она повернулась и почти выбежала из комнаты, оставив Преображенского одного. Больше к нему она не вышла. Инженер удалился, загадочно улыбаясь в свои рыжие щетинистые усы. Впрочем, в один из ближайших дней он появился снова, но подобных разговоров уже больше никогда не затевал, ни наедине, ни тем более в присутствии Храпкова. Любовь Прохоровна стала проявлять больше родственных чувств к Преображенскому, стараясь всячески угождать ему, чувствуя себя в зависимости от этого все знающего человека. Разве можно предвидеть — когда и в какой ситуации он использует страшную для нее осведомленность?!

…Саид-Али то появлялся в Намаджане, то исчезал снова. Он больше жил в вагоне поезда, чем в конторе. Бывали дни, когда он с Мациевским или с каким-нибудь другим десятником всю неделю рыскали в горах по течению Кзыл-су, изучали соседние кишлаки. Их поражала бедность дехкан. На весь кишлак, как правило, имелось два-три ишана-кулака, которые чувствовали себя настоящими князьками среди этой повальной нищеты. Конечно, кулаки были против орошения пустыни и твердили об оскорблении аллаха, о неуважении к нему, об угрозе, нависшей над святой обителью.

Ох, эта святая обитель! Саид в частных разговорах и в общественных выступлениях советовал уничтожить это гнездо, а птенцов, которые оперились в нем, заставить трудиться, как трудится каждый дехканин.

Вот в таких заботах и пролетела зима. Последний раз Саид вернулся из Москвы после доклада союзному правительству уже весною. Жители Намаджана вылезли из своих глиняных хижин. Жизнь, точно молодые побеги, снова оживала.

В каждую пятницу в парке, на островке, среди молодой зелени широколистых яворов узбеки отмечали свой выходной день. Как и прежде, певцы, надрывая голоса, состязались между собой, но в их песнях звучали уже и новые мотивы:

Кое-кто из певцов уверял правоверных, что аллах не будет терпеть подобное глумление над его волей. И когда противная богу кровь Кзыл-су оросит проклятую пустыню, то высохнет кровь у правоверных и рухнет святыня отцов под ударами машин…

— Ай-яй-а-яй…

Саид слушал эти песни, и в сердце его закипало возмущение. Что он должен сделать для того, чтобы показать лживость этих слов людям, которые будут нищенствовать до тех пор, пока будут господствовать ишаны и муллы, пока будет процветать обитель мазар Дыхана!

К врачу Саид больше не показывался. Иногда на островке он встречался с хирургом, вежливо справлялся о здоровье его жены и отказывался посетить их из-за отсутствия времени.

— Любовь Прохоровна часто вспоминает о вас. Ваша импровизация, особенно же исполнение Чайковского, очень тронула ее. Вы знаете, она около недели хворала после того вечера. Ведь ей нельзя волноваться.

Саид старался прекратить этот поток информации каким-нибудь сторонним вопросом или вежливой благодарностью, просьбой передать поклон жене.

В эти дни Саид решил поехать в Чадак, чтобы проведать мать и немного отдохнуть. У него было еще одно желание, но Саид боялся в нем признаться самому себе.

Однажды он заговорил об этом с Лодыженко.

— Годы мои, сам понимаешь, Семен, фигурально выражаясь, созрели. Люди в таком возрасте подумывают о создании семьи, вьют себе гнездышко…

— Ты что же, начал уже выздоравливать? — недоверчиво спросил Лодыженко.

— Наоборот, заболел. И очень тяжело… — ответил Саид, горько улыбаясь. — От тебя я ничего не скрываю, мои интимные дела ты, кажется, знаешь лучше, чем свои.

— У меня их, к сожалению, нет.

— Ждешь Суламифь?

— Ветра в поле, Саид-Али… Значит, с женой врача ты порвал навсегда? — спрашивал Лодыженко.

— Не порвал, а связал себя с нею навеки! Она беременна…

— A-а! Вот оно что. Ну, и как же ты чувствуешь себя? Раскаиваешься?

— Какое там раскаяние? Оставь этот тон. Как видишь, мне не до шуток.

Некоторое время они сидели молча. Потом Саид заговорил оживленнее и решительнее:

— Давай, Семен, на эти два-три праздничных дня поедем в Чадак. Мать моя давно уже собирается найти мне невесту узбечку. Может быть, какие-нибудь смотрины устроим. Поехали, а? Поговорим обо всем на лоне природы в Чадаке. Такая ситуация сложилась…

Назавтра в рассветном полумраке двое всадников спускались со взгорья к Чадак-саю. Саида немного тревожила одна мысль, и он, преодолевая шум бурных чадакских водопадов, поделился ею со своим другом:

— Мы с тобой подъезжаем к кишлаку в такую пору, когда просыпаются женщины и спешат использовать предутренний сон мужчин, чтобы спокойно искупаться в освежающих волнах бурного сая… Как бы мы им не помешали и не оказались в неловком положении!

— Тогда подождем наступления дня в горах, — предложил Лодыженко. — Какая теплынь, красота!..

— Испугался?

— Ну, видишь ли… Вашим адатам сам черт в ступе не угодит. За такой героизм еще без головы на плечах останешься.

— А может быть, ничего и не случится. Знаешь что, давай проедем дальше, там тоже есть брод. Наконец, кони у нас свежие, ускачем от беды.

Саид свернул на какую-то горную тропу. По ней всадники проехали около двух километров и опять спустились к реке, ее шум раздавался явственнее и откликался эхом в горах и лесных чащах. На противоположном берегу, над кишлаком, утопавшим в зелени, поднимался туман. Кони послушно направились к броду.

За кустами боярышника и тутовника слабо шумела вода, преодолевая последнюю гряду чадакского водопада. Дальше река несла свои воды по равнине, разбрасывая их, как разбрасывает свои побеги дерево, арыками, орошавшими поля дехкан.

Всадники одновременно остановили своих ретивых коней. Им показалось, будто за кустами плеснула рыба или, может статься, сказочная русалка беззаботно нежилась в утренних волнах. Даже их кони стали водить ушами. И вдруг все умолкло.

— Мы, кажется, уже галлюцинировать стали, — пробормотал Саид, направляя коня к реке. — Кто станет купаться здесь, так далеко от кишлака.

Быстро преодолев последний перевал, они подъехали к воде и замерли. У самого берега по колени в воде стояла обнаженная молодая девушка. Ее волосы, заплетенные во множество косичек, точно змейки, опускались ниже пояса.

Девушка, очевидно, испугалась. Как держала руки на воде, собираясь плыть, так и застыла. Только ее стройные ноги дрожали, будто от холода. Саид стегнул кнутом коня и бросился вскачь от нее, точно от привидения. За ним помчался и Лодыженко. В его глазах точно отпечаталось смуглое обворожительное лицо девушки.

Уже на другом берегу он оглянулся. Придержал коня и Саид. Девушка сломя голову бежала по берегу к широкому карагачу и, остановившись подле него, стала в смятении торопливо одеваться, но руки ее дрожали, она путалась в своей одежде и, наконец, схватив платье в охапку, точно коза, укрылась за деревом.

— Эх, помешали бедной девушке! — вслух подумал Саид-Али. Лодыженко промолчал.

Девушка, уже натянувшая на себя длинную паранджу, быстро пошла вдоль реки к кишлаку.

На ней была красная девичья паранджа…

Среди тысячи паранджей такого же цвета Лодыженко непременно узнал бы эту!.. Да, вот она какая, узбекская красавица!..

Перед глазами Лодыженко все время стояло испуганное и такое прекрасное лицо, казалось, созданное для веселой улыбки, освещающей и нежную ласку и утонченную беседу.

А сколько огня в глазах, сколько силы и красоты в ее точно вылитой из бронзы фигуре, сколько волнующей женственности и очарования…

Совсем неожиданно Лодыженко вспомнил разговор с Саидом о замужней женщине и о тех национальных особенностях, которые так разительно отличали Саида-Али от его возлюбленной. Думы об узбекской девушке бросали его в краску и заставляли трепетать сердце…

Медленно с первыми лучами солнца въезжали они по центральной улице в Чадак, омытый брызгами водопадов, наслаждающийся пением перепелок… Суфи уже закончили свой утренний призыв к верующим. Дехкане, встречая сына аксакала Али Мухтарова и едущего с ним уже знакомого им техника, прикладывали руки к груди.

Кони остановились возле дома Саида. Старик Файзула открыл ворота и стал торопливо помогать усталым всадникам спешиться.

— Саламат, саламат, ходжа-баба Саид-ака. Овцы живы и здоровы, виноград весь созрел, и буренка счастливо отелилась. Джугару и хлопок собрали… — скороговоркой сообщал старик.

— А как мать? — спросил Саид, не дождавшись окончания рассказа.

Даже для Саида не мог нарушить адата старый дехканин. Рассказывать обо всем, что произошло в хозяйстве, можно и должно, но ни слова не следует говорить о женщине — пусть это будет и мать. Таким богопротивным словом, как «женщина», нельзя осквернять слух всевышнего.

— Мать? Бельмейман… — бормотал сбитый с толку Файзула, уводя коней.

В комнате Саида мать угощала сына и его гостя традиционным пловом и чаем. Красноречивыми жестами она приглашала кушать Лодыженко, разговаривала с сыном, отвечала на его вопросы.

Разве Адолят-хон запрещает своему сыну жениться на ком он хочет: на русской или на своей — узбечке? Она не могла даже думать так! Но все-таки для материнского сердца небезразличным будет, если ее невесткой станет женщина чужой веры. Кто она, эта женщина, так бесстыдно приходившая к ее сыну в узбекской парандже? Но мать тогда молчала, ибо верила, что Саид не совсем еще утратил разум и верность адату. Не станет же он женитьбой на христианке позорить свой род, оскорблять прах своего правоверного отца.

Он не оскорбил и не насмеялся над адатом. Он не женился на этой неправоверной бесстыднице.

— Нет, она-джон, не женюсь до тех пор, пока не закончу строительство, — заявил он своей матери в ответ на настойчивые напоминания о женитьбе.

— Но почему, оглым-бала? Тебе уже давно пора утешить свою мать внуками. Разве в Узбекистане нет достойной красавицы?.. Сама выберу, сама проверю…

Из кратких объяснений Саида Лодыженко понял, о чем шел разговор, но принять в нем участие не мог.

А сын Адолят-хон пил кок-чай из материнской пиалы, глядел на мать, слушал ее, но мысли его витали где-то далеко. Однако последние слова матери заставили Саида вернуться из мира мечтаний к реальной жизни. В памяти промелькнула омытая утренними водами Чадака стройная фигура девушки. Если бы она замерла на месте, ее можно было бы принять за статую, воплощающую девичью красоту, и упиваться созерцанием совершенных форм…

— Мать советует жениться на узбечке — обещает подобрать невесту, — рассказывал Саид Лодыженко. — Если уже дело к этому идет, то невесту мы сами сегодня видели. Что же тут еще выбирать?

Углубившись в свои думы, Лодыженко плохо понял Саида и пожал плечами: мол, его дело сторона.

— Не надо, мама, не надо выбирать, — ответил Саид матери. — Как-нибудь и сам займусь этим. Дайте только срок. Я так долго не был в Узбекистане.

— Да я же калым приготовила. Две тысячи…

Позавтракали. Гости поднялись с ковра.

Саид нервно подошел к окну. Мать тоже умолкла. Старая женщина, убирая посуду, чувствовала настроение сына и переживала его тревогу. В такие минуты она для счастья сына готова была пожертвовать своей старой жизнью.

— Я молчала, оглым-бала, ждала столько лет. Буду молчать еще, пока жива. Мать все знает. Не таким стал мой сын, каким был, но… ведь сын…

— Да, мама, не таким, — обернулся к ней Саид и горячо заговорил: — Уважая свою мать, я соглашусь на все, кроме одного: я не позволю глумиться над моим человеческим достоинством и покупать за калым жену. Женюсь на той, которую буду любить, как… вас, мама, как самого себя. А для этого надо найти хорошую девушку и не оскорблять ее женственности, святых человеческих чувств позорной куплей — точно речь идет о вещи или о животном!

Мать посмотрела на Лодыженко так, будто хотела найти в нем союзника, тяжко вздохнула, но не протестовала, когда сын подошел к ней и поцеловал в морщинистую щеку.

— Не знаю, — промолвила она, вытирая слезы и встряхивая скатерть. — Я не знаю! — еще раз повторила она.

— А я знаю, мама. — И Саид снова подошел к матери. — Давайте поговорим о другом. На этих днях или, может быть, через неделю-две к нам должен приехать один… таджик. Я пригласил его к нам. Только, прошу тебя, выслушай меня спокойно и не перебивай.

Лодыженко понял, что его присутствие смущает старуху. По требованию Саида она не закрыла свое лицо перед чужим, да еще и неправоверным мужчиной и теперь чувствовала себя в присутствии постороннего человека словно связанной по рукам и ногам.

— Я пойду, Саид-Али, немного пройдусь, — сказал Лодыженко и вышел.

— Говори, оглым-бала, — сказала мать таким тоном, будто она решилась слушать своего сына, хотя бы он здесь стал говорить о ниспровержении неба.

— Ну вот и отлично, она-джон. Я еще выпью чаю с тобой.

Мать чинно налила чай в свою пиалу и дрожащей рукой подала ее сыну. Со страхом смотрела она ему в глаза, решительно и кротко, как и подобает матери, разговаривающей со своим любимым сыном.

— Женюсь я, конечно, без калыма. Свою жену я буду любить, и моя мать тоже будет уважать любимую сына. Но собранный тобой калым я хочу отдать в уплату за освобождение нашей несчастной Този-хон.

— Что? — вскочила мать и остолбенело умолкла. А Саид, попивая из пиалы кок-чай, продолжал все так же спокойно:

— Ты обещала дослушать меня до конца… Този-хон жива.

— Мать знает об этом, оглым-бала! Мать все знает.

— И о ее сыне?

— Ио мальчике, моем несчастном внуке.

Теперь Саид резко поднялся с коврика. Лицо его побледнело. Он с раздражением выплеснул из пиалы чай прямо на пол.

— Нет, не внук он! У этого бедного создания была только мать и больше никого…

— Саид-бала!..

— Не перебивай меня, мать. Този-хон — несчастная жертва звериного адата, темных предрассудков. Мы должны спасти ее хотя бы теперь. Она выглядит старше тебя, своей матери. Я не могу спокойно жить на земле, зная о такой несправедливости… Погоди, мама! Я обо всем подумал, все взвесил. Ты мать, а я ее младший брат! Я мог бы прямо пойти к имам-да-мулле Алимбаеву, показать ему на ущелье Кзыл-су, где утонул сын нашей Този-хон, приказать привезти ее сюда и передать из рук в руки тебе — ее матери. Ведь я. могу и так поступить. Но я понимаю, что мы еще живем в такое время, когда над людьми тяготеют страшные предрассудки. Мы должны найти такой способ, который даст возможность вернуть Този-хон домой и при этом обойтись без большой огласки…

— Что ты задумал, сын мой, что ты задумал? Я же бедная, старая женщина. Если меня и не убьют, то проклянут служители правоверных.

— Об этом я и забочусь, о покое моей матери. Если бы я не думал об этом… Свой суд учинил бы над ними, а если поступим так — ишаны и муллы не проклянут тебя. Они просто ничего не узнают. Нашу Този-хон привезут сюда как… мою жену за твой калым! Но им не уйти от суда, еще придет время…

Мать сплела пальцы и перепуганными глазами смотрела на сына. Ее уста, как и руки, крепко сжались. Нельзя сказать, что она, услышав от сына страшные для нее слова, потеряла дар речи. Она просто-напросто была ошеломлена новыми для нее переживаниями.

Взволнованный Саид отошел от ковров и подушек, разложенных на полу, и стал прохаживаться возле окна. За окном у подножия горы расстилались виноградники, а правее, у моста, шумел тот самый водопад, где Любовь Прохоровна любовалась радугой, игравшей в его брызгах. Туда направлялся теперь Лодыженко, приглядываясь по дороге к каждой парандже, шедшей ему навстречу.

— Мама, мы, кажется, договорились. Я хочу, чтобы так было, и ты не станешь мне возражать…

Нет, мать не станет возражать! Она всегда покорна своему умному, доброму сыну.

Три недели промелькнули незаметно. Саид-Али Мухтаров, попрощавшись с Лодыженко, прямо из Чадака поехал в столицу республики, куда прибыли представители центра с важными решениями. Газеты впервые опубликовали постановление правительства о создании строительной организации по орошению Голодной степи и о том, что ее начальником назначен инженер Саид-Али Мухтаров. Находясь в столице, Мухтаров ощущал прилив энергии. О проблеме орошения Голодной степи здесь говорили с воодушевлением, а создателя основного проекта, начальника строительства инженера Мухтарова, называли выдающейся личностью, видным деятелем великих индустриальных работ, развернувшихся в Советской стране, и в Узбекистане в частности. Колоссальные средства были выделены для реализации этого грандиозного проекта, большие надежды возлагались на руководителя этого важного сооружения.

Председатель комиссии союзного правительства по окончании совещания в УзЦИКе пожал Мухтарову руку и обещал оказывать ему всемерную поддержку. Выражая благодарность за хорошее выполнение подготовительных работ, он сказал:

— На вашем пути еще будет много препятствий. Мы ясно представляем, что на такое строительство наши враги неминуемо обратят внимание и всячески постараются нанести ему ущерб. Англичане прокладывают стратегические дороги в соседнем с нами государстве. Разве они ограничатся этим… Партия и правительство доверили вам дело, успешное завершение которого сделает наши текстильные предприятия независимыми от английских и американских хлопковых концернов. Строительство в Голодной степи — это ярко выраженное свидетельство успехов социализма в нашей стране, это наша безусловная победа на Востоке! Кто этого не понимает, тот вообще ничего не понимает в целях и путях Великой Октябрьской революции в России, в учении Ленина… Вы здесь первый советский инженер, коммунист, который сознательно берется за почетную и ответственную работу такого масштаба. Это дело вашей чести, чести большевика, и страна, партия оценят ваш труд. Желаю успеха…

Бывшему бездомному бурлаку с каспийских островов приятно было услышать эти слова из уст представителя страны; ему казалось, что с ним говорят сами хозяева отчизны, многомиллионные массы мардыкеров и чайрыкеров…

В гостиницу к Саиду Мухтарову налетели репортеры, фотографы. По нескольку часов сидели у него представители трестов и организаций, которые должны были обеспечивать строительство материалами и рабочей силой. Корреспонденты иностранной печати высокомерно требовали, чтобы их раньше других допускали к инженеру Мухтарову: у них, дескать, есть мандаты, они иностранные гости, перед ними всюду вне очереди должны открываться все двери.

Когда Саид принял их, то предложил заносчивым корреспондентам говорить с ним по-русски или по-узбекски.

Одновременно с корреспондентами на прием к Мухтарову пришел мужчина. Одет он был в новый, словно бы для этого визита приобретенный, но слишком большой по размеру костюм. На его левой щеке протянулся до самого уха старый шрам, который раньше, возможно, был старательно скрыт роскошными бакенбардами, теперь начисто сбритыми. По внешнему виду ему можно было дать значительно больше сорока лет, но в его русых, словно полинявших, как солома от солнца, по-во-сточному вьющихся волосах не было даже признаков седины. В светло-серых глазах еще блестел огонек.

— Я вас задержал из-за этих корреспондентов. Простите. Садитесь, рассказывайте, — обратился Мухтаров к посетителю, терпеливо стоявшему возле двери, пока он горячо разговаривал с назойливыми корреспондентами.

— Не беспокойтесь, спасибо. Я на одну минутку, — ответил посетитель.

— Ну, тогда говорите, зачем пришли ко мне. Мне казалось, что говорить удобнее, сидя в кресле. А так вы… просто подгоняете меня.

— А что вы думаете? — независимым тоном ответил тот вопросом, подойдя на несколько шагов ближе к столу, за которым стоял поднявшийся с кресла Саид-Али Мухтаров. — Вам, знаете, надо поторапливать посетителей. А то, если каждый будет засиживаться…

— Какое же у вас ко мне дело? — перебил его Мухтаров.

— Пришел наниматься на работу.

— Вы инженер, техник? — спросил Мухтаров и внимательнее пригляделся к посетителю, чувствуя, что начинает нервничать.

— Нет, товарищ Мухтаров. Я хочу, скажем, по графе канцелярии… У меня прекрасный почерк, безупречное знание языка, юриспруденции.

И посетитель, заметив, как пристально посмотрел на него Саид-Али, как его взгляд остановился на шраме, потом на костюме, что висел на нем, как на вешалке, умолк. Но он, видимо, не смутился, а будто давал хозяину возможность осмотреть себя.

— А вы в самом деле особенный посетитель. Да кто же это вам посоветовал прийти ко мне в гостиницу наниматься на работу? Контора строительства создается в Уч-Каргале, там есть люди, которым известно, какие работники нужны. Меня ваш каллиграфический почерк, даже эта самая… юриспруденция сейчас абсолютно не заинтересовали. Советую вам поехать в Уч-Каргал… Вы кавалерист, или кто это вам так щеку расписал? — совсем другим, неофициальным, тоном спросил Мухтаров, садясь снова за стол.

— А это… ну, понимаете, в молодости всякое бывает. В армии я не служил.

— Сколько же вам лет, что вы в армии не служили? Вы русский?

— К полсотне добираюсь. Да, русский, родители из Самары в Баку переселились. Моя фамилия Молокан, Василий Онуфриевич Молокан. Я попал не в армию… Да это не имеет никакого отношения к нашему разговору…

— Конечно. Тогда — все, товарищ Молокан. Будьте здоровы. Не забудьте же — Уч-Каргал.

— Хорошо, хорошо, благодарю.

И когда вслед за ним вошли другие посетители, Мухтаров некоторое время все еще думал о красноватом шраме на свежепобритой щеке, о новеньком, не по росту, костюме, о непринужденных манерах, так мало подходящих человеку, пришедшему в столичную гостиницу наниматься канцеляристом…

В Намаджане Саид-Али Мухтарова уже ждали инженеры, техники и другие специалисты, приехавшие сюда со всех концов страны, узнав из газет о начале строительства.

Синявин еще не вернулся из экспедиции, обследовавшей Кзыл-су. Ежедневно с верховьев реки он сообщал о положительных результатах работ. В горных ущельях Кзыл-су теряла много воды, но количество ее можно было и удвоить, если обуздать реку и ввести ее в постоянное русло.

Началась строительная горячка. В намаджанской конторе Синявин временно оставил вместо себя Преображенского, и Мухтаров не собирался отменять решение старого инженера. Наоборот, он пригласил Преображенского к себе и после краткого, но довольно обстоятельного разговора поручил ему организовать строительный отдел в управлении, подобрать штаты.

Преображенский охотно принял предложение Мухтарова. Быть начальником строительного отдела означало стать заместителем начальника строительства. Об этом еще ничего не говорил Мухтаров, об этом еще не было написано в приказе по строительству в Голодной степи, но логика вещей вела к этому.

— Я с удовольствием поеду с вами в Уч-Каргал, товарищ Мухтаров, где мы сможем подобрать место для строительной конторы, — заявил Преображенский, узнав о том, что Мухтаров собрался ехать в Караташ и в обитель. — Это значительно бы ускорило дело.

— Абсолютно правильно. Сегодня же и выедем, Виталий Нестерович.

Только потом уже, обдумывая свой поступок, он решил зайти к Лодыженко. Почему-то вспомнилась ему первая встреча с этим инженером в парке, даже его смешок сейчас зазвучал в ушах Саида. «Такая чепуха взбредет в голову», — тут же подумал он. Очевидно, на него произвела тогда плохое впечатление подчеркнуто аристократическая манера речи Преображенского.

— Понимаешь, Семен, это лишь проявление какой-то субъективной неприязни, и не в ней дело. Я назначил его, а у самого на душе кошки скребут. Надо было бы все же нам посоветоваться сначала. Ты с ним больше сталкивался на работе, скажи, не дал ли я здесь маху?

— Да кто его знает… Вообще, он очень старается. Однако присматривать за ним надо. Подберем в отдел пару хороших техников, чертежников, укрепим коммунистами, комсомольцами. Будем считать, что назначение состоялось. Инженер он знающий, а что за человек — поглядим.

Рустам Алаев всю ночь не спал, обдумывая предложение Мухтарова. Он знал толк в коммерческих делах и за свою долгую жизнь хорошо научился понимать людей с первого взгляда. У него не было оснований не доверять этому ученому узбеку.

На следующий день утром он уже был у имам-да-муллы и, в меру величая его «святейшим умом здравствующих правоверных», предложил выдать замуж Този-хон за тысячу рублей калыма.

— Как же можно отдать ее замуж, если она является одной из моих наложниц?

— Одна из бывших наложниц святейшего имам-да-муллы. Но… святейший за нее ни калыма не платил, не присягал за нее, как за жену, перед законом Магомета.

Однако мулла Рустам позволил себе слишком уж многое знать о внутренних, только одному аллаху известных делах обители мазар Дыхана.

— Это ничего, святейший имам-да-мулла. Да простят мне аллах и его пророк Магомет. Однако смею напомнить вам: тысяча рублей — и со своей души вы снимете один совершенный вами грех против корана Магомета…

«Святейший ум здравствующих правоверных» согласился с тем, что Рустам Алаев говорит как настоящий правоверный, и коммерческая сделка состоялась. В то же утро Алимбаев получил от чайханщика Рустама Алаева тысячу рублей, а Този-хон переселилась в ичкари ловкого таджика.

Когда же Мухтаров зашел в чайхану и заказал себе чаю да лепешек, Рустам Алаев сел по другую сторону подноса и целый час торговался с Саидом, пытаясь вырвать у него более двух тысяч калыма за Този-хон.

Но сошлись они на двух тысячах.

— Вы будете открыто вводить в дом невесту? — поинтересовался таджик, доливая в обе пиалы кок-чай.

— Думаю, что в этом нет нужды, — равнодушно ответил Мухтаров.

Таджик засмеялся и покачал головой, но, ничего не сказав, меланхолически припал к пиале с чаем. Это заинтересовало Саида.

— У вас, Рустам Алаев, есть другие соображения? Чайханщик только утвердительно кивнул головой.

— Хорошо, рассказывайте все.

— О том, что мой добрый ака коммунист, я уже знаю. Знаю, что он инженер, начальник этого страшного строительства, и Този-хон его родная сестра.

— Да, у вас полная информация. Продолжайте.

— За это я платы не беру, мой добрый ака. Я лишь предупреждаю.

И он, снова хлебнув чая, уголком глаз следил за Саидом, который начинал уже пугать его своим равнодушным молчанием.

— А ваша мать, старуха Адолят-хон… Минуточку, Саид-ака. Вы же видите, как солидно подошел к делу этот облысевший неказистый чайханщик из обители мазар Дыхана?

— Все равно доплачивать не буду. Что вы еще хотите сказать?

— Ваша мать, старуха Адолят-хон, живет в кишлаке, где существуют свои законы жизни, есть свои глаза и уши. Никакая чиммат, даже дувал, ичкари не скроют истины. А ишаны, аксакалы умеют соблюдать адат. Каждый правоверный будет считать для себя подвигом бросить камень в голову старухе, отступившей от законов предков. Над ее головой повиснет приговор мести за измену мусульманству…

— Что-о?

— Минуточку, Саид-ака! Не мы это придумали, и не нам его и отменять.

— Я отменяю! Слышите, отменяю… Достаточно уже того, что я согласился на этот торг. Ведь я же мог пойти с милицией прямо к Алимбаеву и забрать у него сестру.

— Ничего не получилось бы из этого. Мусульмане собственными трупами преградили бы путь такому богохульству. Вы поступили умно, заменив милицию деньгами. С деньгами можно все сделать, аллагу акбар. Поэтому советую вам пожалеть мать и сестру. Надо сделать так, чтобы казалось, будто вам привезли законную жену. Пусть лучше спустя некоторое время выяснится, что чайханщик Рустам Алаев вас обманул. Спекулянту, как вы говорите, все дозволено. Вместо жены вам привезли родную сестру!.. Ну и что же? Ищите тогда Рустама Алаева. Он уедет себе в горы Таджикистана и под своей собственной фамилией продолжит коммерческую деятельность, к тому же будучи уверенным, что «обманутый» им жених искать его не будет.

Они умолкли. Приближался вечер. Саид-Али задумался: проблема, которую предстояло решить, не казалась ему слишком сложной. Заночевать ли ему у таджика, настоять на том, чтобы он устроил ему свидание с сестрой, или уехать? Потом Саид спросил у таджика:

— А как нужно по закону адата ввести Този-хон в дом ее матери?

— Для этого потребуются небольшие дополнительные затраты. Ну, а кроме этого… Саид-Али должен надеть расписной шелковый чапан. Старуха Адолят-хон принесет ему, как святыню, новенькую, белую словно снег чалму. Платочки для пояса и даже галоши к новым его сапогам принесет к порогу старик Файзула. И все это видят жители кишлака, за всем этим наблюдают ишаны, потому что Саид-Али женится, и адат торжественно отмечает этот день. Ведь они же знают, что Саид-Али коммунист… Потом наступает вечер. Чадак заливается песнями джигитов. Джигиты вместе с Саидом разъезжают по кишлаку, поют песни, в которых советуют ему забыть о своей молодецкой свободе. Он должен стать мужественным, щедрым, но и суровым. Теперь ему надо крепко держать в своих руках вечную грешницу перед аллахом. Он должен не спать по ночам, не щадить своего сердца, а следить за тем, чтобы жена не опозорила его, чтобы не напрасны были хлопоты хозяина и не пропали бы затраченные им деньги. Вот такие песни должен выслушать Саид-ака в тот день. А у старухи Адолят-хон соберутся женщины. И тоже будут петь свои песни, давать советы…

— Довольно! — резко оборвал Саид увлекательный рассказ Алаева. — Ничего этого не будет! Ясно?

— Однако же, Саид-ака…

— И не смейте что-нибудь подобное затевать. А Този-хон должна знать, что она идет к матери в дом.

Таджик поднялся с ковра и обескураженно развел руками.

— Конечно, мое дело сторона. Когда Саид-Али разрешит бедному чайханщику получить деньги?

— Завтра или послезавтра. Но не позже, чем Рустам-ата привезет свою «дочь» Този-хон и передаст ее на руки моей матери.

— А две тысячи?

— Ваша жена у Адолят-хон получит две тысячи за десять минут до передачи ей Този-хон.

— Хоп! Майли, ходжа-баба! Я только честно предупреждаю, если вы дорожите жизнью матери, надо, чтобы ишаны не узнали правду…

Саид-Али не остался ночевать в обители и добрую половину ночи ехал верхом пустынной степью к станции Уч-Каргал.

Свершилось.

Хитрый Рустам Алаев не полностью выполнил указания Саида. Но все-таки он сказал Този-хон о предстоящем ее отъезде в Чадак, к матери, и предупредил, что об этом не знают жители кишлака, считающие, будто она является женой Саида-Али Мухтарова. Поскольку Саид коммунист, он не придерживается адата, однако Рустам — старый человек, и он совершит обряд. Правда, обряд будет несколько упрощен и произведен больше для того, чтобы отвести подозрение у ишанов и уберечь мать… от камней, которыми, по безжалостному адату, должны они забросать ее за измену его вечным законам…

Об этом Алаев говорил ей уже в кишлаке. А четырем чадакским ишанам он сказал о том, что вынужден свою дочь выдать замуж за Саида-Али Мухтарова. Коммунисту неудобно точно придерживаться обычаев правоверных, но он честно уплатил калым и поклялся не снимать со своей молодой жены в присутствии людей паранджи, не выпускать ее из ичкари…

— Бисмилла… Ллоиллага иллалла! — благословили ишаны этот обряд. Пусть будет хоть так мало, чем ничего.

Им, старым аксакалам, известно, что этот мерзкий вероотступник Саид-Али Мухтаров водил к себе в дом русскую женщину. Ну, а если у него жена мусульманка носит паранджу, находится в ичкари — и то хорошо!

Този-хон привезли на расписной арбе уже под вечер. Во двор въехал арбакеш, старательно выкрикивавший: «Пошт-пошт!»

Когда арба остановилась, из нее вылезли две женщины в паранджах. Арбакеш — это был сам Рустам Алаев — развернул арбу в сторону ворот и тоже слез с коня, задержав около себя женщину в парандже.

Саид-Али нервно расхаживал по своей комнате, запретив Файзуле зажигать свет. В который уже раз обдумывал Саид обстоятельства, связанные с возвращением его сестры домой. Вполне возможно, что таджик был прав. Предрассудки владеют жителями кишлака еще так крепко, что их за один раз не преодолеешь. Для этого нужны годы напряженного труда. Надо показать дехканину иную, новую жизнь, и тогда лишь он сам уничтожит все старое.

Дехканину… Дехканин — темный, отсталый человек… А… Любовь Прохоровна? Разве не такие же самые адаты русских принуждают ее калечить свою и его жизнь во имя какого-то дикого фетиша — «обвенчанная…»

Вдруг он услыхал на половине матери громкое женское рыдание. Во дворе раздался скрип колес арбы, а потом, вторя ему, заскрипели высокие тяжелые ворота.

Он решительно и без предупреждения пошел в ичкари.

— А-ах! — захлебнулся, будто от страха, женский голос.

Возле матери сидела, подняв с колен заплаканное лицо, закрывая свой рот руками, такая же, как и она, старая женщина без паранджи.

— Този-хон! Сестра! — крикнул Саид, решительно направляясь к женщине. По пути он зацепил ногой пиалу, чай разлился, и столб пара поднялся между ними.

— Този-хон, родненькая! Это ты?

— Да, Саид-ака, я! Всю жизнь буду благодарить тебя… Но что ты наделал?

— Все будет в порядке, моя сестра…

И он не договорил. Со двора настойчивым и тревожным голосом звали его:

— Саид-ака! Ау, Саид-ака!

Это кричал старик Файзула.

Саид вышел из ичкари и направился во двор, огороженный дувалами.

В темноте он увидел стоявшего рядом с Файзулой неизвестного ему дехканина, который держал в поводу своего коня.

— Эссаламу аллейкум!

— Вам пакет, ходжа инженер.

Они вошли в кабинет Саида, служивший ему одновременно и спальней. В этой же комнате он когда-то принимал свою необычную гостью — Любовь Прохоровну, закрытую паранджой.

Саид взял конверт у курьера и ждал, пока Файзула зажжет лампу. Конверт был из Намаджана, надписанный рукой Семена Лодыженко.

Он быстро пробежал написанное и не сразу понял его содержание. Слова были тяжелыми, страшными, в них таилась змеиная угроза врагов.

«Синявина пытались убить в горах. Необходимо твое присутствие. Среди инженеров возможна паника. Мациевский держится, а изыскательские партии и остальные возвращаются в Уч-Каргал. Преображенский обещал вернуться, но ждем твоих указаний. Семен Лодыженко».

Было слышно, как за дувалами в материнском ичкари все еще плакала сестра Саида.

На минуту Исенджан остановился на каменистой гряде.

В его блестящих глазах, спрятанных в густых, будто вьющихся, бровях, отражались лучи полуденного солнца, и казалось, что это семидесятилетняя злость тлеет в еще крепком не по годам арык-аксакале.

Зачем он, не щадя своих старых ног, так поспешно пробирался сюда по ущельям из обители мазар Дыхана? Старик оставил на попечение своих мирабов Кзыл-су, шумные арыки и ушел. Его сердце не знало другой радости, как биться единым ритмом с водой, бегущей по арыкам. Душа арык-аксакала живет до тех пор, пока течет арык, пока по темно-зеленым полям льется-переливается вода — эта кровь Ферганы. А остановится Кзыл-су, пересохнут шумные арыки на обительских землях и умолкнет сердце старого Исенджана…

Старик очень торопился. И к этой гряде, с которой была видна Голодная степь, Исенджан пришел раньше, чем предполагал. Ему нужно попасть в лагерь рабочих магистрального канала только ночью. Ведь кто не знает Исенджана? Кто не слыхал на сотни километров вокруг о славе укротителя самых больших силевых вод Кзыл-су?

Исенджана знает каждый правоверный, посетивший хоть раз в жизни обитель святейшего Дыхана. Узнав его крепкую фигуру, тяжелые бирюзовые четки в руках, всякий правоверный оказывал ему надлежащее почтение.

Ему кланялись так, как не кланялись в обители самому имам-да-мулле Алимбаеву. Поэтому появление его среди рабочих сразу же привлечет внимание администрации строительства. Пробраться в лагерь ночью безопаснее: он может скрыться под покровом темноты и, встретив первого встречного дехканина, предупредить о своем приходе рабочих. Он может легко скрыть свое пребывание, затерявшись среди десятка тысяч пришедших сюда на работу дехкан. И это даст ему возможность спокойно, без помех, работать на пользу обители.

Он расстелил свой чапан на зеленом еще с весны мхе, покрывающем каменную гряду. Между пальцев своей левой руки он протянул ниточку бирюзовых четок и, повертев, по привычке надел ее на локоть. Так освободил Исенджан свои руки для молитвы.

Для большого дела нужна большая молитва.

Сколько лет уже молится старый Исенджан!.. С той поры как ему, тринадцатилетнему мальчику, отрезали в обители косичку, он старательно пять раз в день протягивал руки к небу и молился. И только теперь, когда он стоял коленопреклоненный на чапане, какое-то запоздалое разочарование возникло в его сердце. Оно не часто посещает верных последователей ислама, но если уж появляется, то глубоко тревожит душу.

Исенджан, уже воздевший было свои морщинистые руки к небу, где багровое солнце собиралось распрощаться с горными вершинами, повернулся резче, чем позволял его возраст. Ему вдруг показалось, что кто-то подслушивает его грешную мысль. До сих пор Исенджана никто не мог обвинить в том, что его молитвы неискренни. А тут такое пришло в голову…

— Ллоиллага иллалла. Мухаммадан рассул алла… — спешил приученный язык, а мучительные вопросы настойчиво копошились в мозгу, словно черви…

Кому и какую пользу принесли его молитвы? Семьдесят лет топтал своими ногами берега реки Кзыл-су, жил рядом с ней, как со сварливой, Но добродетельной хозяйкой, госпожой. И ни разу не узнал — приняты ли его молитвы, удовлетворили они или оставили равнодушным того, кому посылались эти веками заученные слова.

Три раза он пешком ходил в Мекку, в мазар самого Магомета, но не ощутил счастья. Долгих семьдесят лет, и не для себя, а…

Он с тревогой думал о прожитой жизни и еще ревностнее то поднимал руки вверх, то прикладывал их к груди во время долгого страстного поклона. Его толстые побледневшие губы механически шептали арабские слова молитвы.

А от подножия гор, от безграничной равнины Голодной степи доносился непривычный для него шум. Казалось, пустыня не хотела воспринять этот человеческий говор, и он собирался в клубок, поднимался к облакам.

«Зачем пришли сюда эти люди? Неужели они верят в то, что мертвые безграничные поля можно оживить ценой своей жизни? Какими водами удастся им напоить эту голодную землю? Разве что потом своим и кровью…»

Воздев в последний раз руки к небу, Исенджан точно окоченел. Слово застряло у него в горле, а глаза от неимоверного напряжения затянулись кровью, которая будто остановилась в его жилах…

Колоссальный столб из камня и пыли неожиданно поднялся над Голодной степью, оттуда, где шумели люди, и тотчас задрожала земля. Страшный взрыв прокатился по горным ущельям, по дикой пустыне Голодной степи. За первым столбом рванулись к небу второй, третий… десятый. Тяжелая пыль закрыла уходящее солнце, и тут, будто отвечая старику Исенджану, в горах прозвучало эхо. Перед могучей силой взрывов замерли проклятия, только что возникшие на его устах, — проклятия на головы инженеров, пришедших сюда, в Голодную степь, и пытающихся разрушить обитель святого Дыхана, а водами Кзыл-су оросить эти дикие дебри и, может… может быть, еще и создать на ней коммуны?

Сзади раздались голоса. Он вздрогнул, как преступник, пойманный на месте преступления. Его бирюзовые четки, точно мертвая змея, сползли с руки и, покатившись по камням, легли к его ногам. К Исенджану приближалась группа людей, по-видимому инженеров. Падать снова на колени и молиться было поздно. Бежать — значит испортить все дело.

Кротость… Проявить кротость овцы, и ты, старый Исенджан, исполнишь то, ради чего сюда пришел. Тебе нечего их бояться. Кто может доказать, что ты понимаешь их язык? А без языка, без знания их языка ты — невинный человек.

— Не мешают ли тебе, старик, наши взрывы молиться? — смеясь, обратился к нему инженер Преображенский, обходя камень, отшлифованный ветрами, похожий на какое-то чудовище.

Исенджан чуть было не ответил ему по-русски, но удержался и немощно залепетал.

— Бельмейман, ходжа бельмей[17] — произносил он, прикладывая поочередно руку то к челу, то к сердцу и отбивая тяжелые старческие поклоны. Кто-то из толпы повторил те же самые слова. И снова на лице Исенджана — кротость и почтение.

Покорная рабская улыбка и взгляд в ту сторону, где в вечерних сумерках тучами оседала поднятая пыль и отдавалось эхо первых взрывов.

— О нет, нет, великий господин! Может быть, мои старческие кости преграждают вам путь, я прошу извинить меня… я слишком стар, чтобы понимать, где следует стелить чапан для молитвы.

Преображенскому перевели слова Исенджана. То ли Преображенский был очень польщен оказанным уважением, то ли какие-то другие соображения побудили его благосклонно отнестись к старику.

— Хороший господин, великий господин… — шептали уста Исенджана, а его глаза провожали толпу людей, проходящих мимо него.

Преображенский еще раз остановился и отстал от группы. Остановился и переводчик технической комиссии. Преображенскому о чем-то важном хотелось спросить у старика, но как ты ему скажешь, чтобы он понял? И Преображенский с помощью переводчика спросил у Исенджана:

— Ты не из обители?

Старик виновато замялся. Ответить было бы проще, если бы вопрос задавали без переводчика. Тогда Исенджан лучше ориентировался бы, как ему отвечать, чтобы не испортить дело.

— Да, из святейшей обители мазар Дыхана, — глубоко вздыхая, ответил старик, лишь теперь заметивший, что у него в руках нет бирюзовых четок. — Добрый господин, я ушел из обители. Меня влекут к себе ваши люди, которые трудятся вон там, в Голодной степи… Наверное, там правоверные нуждаются в хорошем имам-да-мулле…

— Так, может, ты хотел стать муллой в рабочем поселке?

— Мои семьдесят лет повелевают мне служить аллаху там, где есть правоверные.

— Ну что ж. Там уже есть несколько карнайчей, а ты будешь единственным имамом. Я не буду противиться этому, если твои семьдесят лет так жаждут молитвы.

Последние слова Преображенский произнес, уже удаляясь от старика, и Исенджану показалось, что этот первый из начальников одобряет его намерения.

По ту сторону пустыни за вершинами далеких гор догорали последние лучи уставшего за день туркестанского солнца, угасал багрянец на горизонте.

В воображении Исенджана все еще стояла загадочная усмешка инженера. Под этим впечатлением его бородатое лицо постепенно расплывалось в мечтательно довольной улыбке.

Он на верном пути.

— Аллагу акбар! Аллагу акбар, — твердили его все еще улыбающиеся уста, а руки проворно поднимали с земли чапан.

Он видел, как спускались в долину всемогущие инженеры.

Надо спешить.

Мухтаров назначил инженера Мациевского прорабом северного участка строительства туннеля. Это был самый отдаленный и ответственный участок, требовавший от администрации особенного внимания. Туннель начинали строить возле огромного плоскогорья, где Кзыл-су несла свои силевые воды. Там должны были соорудить голову магистрального канала и гидростанцию.

Невысокий, но коренастый, Мациевский скорее был похож на агронома, чем на инженера. Спокойным и открытым взглядом своих светло-голубых глаз обвел он новую для него комнату, новых людей. Несмотря на то, что на дворе было жарко, Мациевский носил форменную тужурку с блестящими латунными пуговицами; самое большее, что он разрешал себе, — расстегнуть пуговицы, но тужурку не снимал никогда.

— Такова уж мода, — оправдывался он перед товарищами. — Вон поглядите, в какую жару аксакалы форсят в ватных чапанах.

Мациевский встретился с Мухтаровым в первый же день своего приезда в Уч-Каргал и не скрывал недовольства полученным им назначением на работу в Голодную степь.

— Я, товарищ Мухтаров, строитель железных дорог, а не гидротехник. В сорок лет переучиваться не только трудно, но и нецелесообразно. Мне, конечно, известно, что вы без разбору берете инженеров. Однако… лучше бы отбирали.

— Вас, товарищ Мациевский, совсем неправильно информировали. За вас мне пришлось держать такой бой на расширенном заседании бюро обкома… Нам, если хотите, именно и нужны инженеры типа Мациевского. А тех, что присылают по принципу — на тебе, боже… приходится, конечно, брать, и… вам придется с ними работать. — И, помолчав немного, Мухтаров добавил: — Вот что, товарищ Мациевский: наше строительство не только ирригационное, но и политическое. Вы советский человек, инженер. Вот за это я и «воевал» на бюро.

— Но ведь вы, товарищ Мухтаров, не знаете меня. Я вам очень благодарен за такую неожиданную и приятную для меня оценку…

— Знаю! Вас я очень хорошо знаю по рассказам товарищей, которые руководили борьбой с так называемым правительством кокандских буржуазно-националистических автономистов. Как ваша рана?

— Спасибо, зажила. Пролежал четыре месяца в Ташкенте… Вы просто, знаете, растрогали меня. Конечно, я охотно буду работать там, где меня поставит… веление эпохи. Понятно, я человек с настроением.

Мухтаров подошел к нему и, улыбаясь, пожал руку.

— Будем работать вместе, товарищ Мациевский, я тоже инженер-транспортник! Ничего. Это хорошо, что вы человек с настроением. Пока что помогите нам укрепить техническую контору. А уж когда выйдем в степь, работа найдется.

Так Мациевский принял назначение. Он в тот же день буквально с головой окунулся в работу. Ему предложили выехать в Уч-Каргал — и он в ночь направился туда, а через несколько дней уже нельзя было узнать уч-каргальскую контору. Кроме всего прочего, он обладал особым «секретом» нравиться людям и очень быстро объединял их вокруг себя на работе.

Несколько раз Мухтаров ездил с Мациевским на обследование Кзыл-су, горных перевалов. Ночевать им приходилось где-нибудь в горах, возле бурных водопадов Кзыл-су. Мациевский был инициативный инженер-исследователь, активный советчик, упорно отстаивающий свои идеи, — вот за это ценил и уважал его Мухтаров.

Когда Мациевского принимали в кандидаты партии, он попросил слова перед голосованием и заявил:

— Я честно и искренне работал, будучи только инженером. За это я лично отвечал своими знаниями и любовью к труду. Теперь я буду просить партию помочь мне справиться еще и с обязанностями коммуниста!..

Преображенский не проявил особых симпатий к инженеру Мациевскому, который казался ему очень проницательным и даже опасным… конкурентом. Этот человек за несколько месяцев успел стать своим, вступить в партию. Когда Мухтаров назначал Мациевского прорабом северного участка строительства туннеля, Преображенский тоже находился в кабинете начальника.

— Берите участок туннеля и начинайте работать. Я не буду возражать против вашего предложения немного отклониться от трассы. В самом деле, плато Кзыл-су должно оставаться несколько выше головы канала. Расчеты на вашей стороне, — это будет стоить дешевле. Забирайте прибывших рабочих и машины. Они уже на станции.

Преображенский, оформляя в строительном отделе назначение Мациевского, так и не удержался, грубо спросил его:

— А справитесь ли вы со строительством туннеля? Это не то, что спланировать разъезд…

— Не знаю, — спокойно ответил Мациевский, пожав плечами, глядя в упор на начальника отдела. — Мухтаров уверен, что справлюсь, значит… справлюсь! Это, конечно, будет зависеть от настроения, Виталий Нестерович, хотя спланировать разъезд действительно легче, чем пробить туннель в несколько километров…

На следующий день Мациевский с сотней рабочих был уже на участке, строил бараки и даже взорвал шпуры у входа в туннель. А через десять дней у него на участке насчитывалось около тысячи человек, работали бетонный цех и электроустановка, действовала новейшая бурильная машина и было сделано сорок три метра облицованного, готового туннеля.

На строительство приехал секретарь обкома партии Гафур Ходжаев, и Мухтаров повез его на участок Мациевского.

Его застали в бетонном цехе. Ясные голубые глаза инженера чуть блестели, рассматривая прибывшего. Запыленный цементом от сапог до фуражки, Мациевский казался седым. Тужурка на нем была застегнута на все пуговицы. Как всегда деятельный и спокойный, отвечая на вопросы прибывших, он ни на секунду не задержал ни одного блока облицовки, которые лично осматривал перед отправкой в туннель.

— Ну, как? — здороваясь, спросил его Мухтаров.

— Вот так. Не нравится мне кое-что в конторе. Я заказал электромеханизмы — отказали: говорят, не предусмотрено сметой. Телефон не предусмотрен по плану, вот и бегаем на собственном пару через хребет. Не нравится мне все это… А вообще, работаем неплохо. Сорок шесть рабочих-узбеков прислал нам какой-то учитель из Шахимардана. Энтузиасты!

— Это Хамза старается в Шахимардане, — с радостью сообщил Ходжаев.

Он осмотрел туннель, побывал в бетонном цехе, где изготовлялись на каркасе из стальных прутьев лекальные сектора-тюбинги туннельной облицовки. Долгое время пробыл он с Мухтаровым на отвале породы, внимательно знакомился с организацией работы и остался доволен.

Мациевский оправдал надежды Саида.

Старый Исенджан, скрестив руки на груди, стоял на пороге кабинета Преображенского, дожидаясь прихода переводчика, и наблюдал, как длинный прилизанный человек, расхаживая по огромному кабинету, что-то говорил инженеру на незнакомом языке. Аксакалу было уже известно, что это корреспондент заграничной рабочей газеты. Преображенский разговаривал с ним на том же языке, лишь иногда вставляя русские слова. Что мог понять старый аксакал из этого разговора? Он слышал лишь отрывки:

— Все силы… к черту… какая там концессия… шестнадцать миллионов пудов хлопка… Не буду я Преображенский… — Но что означали эти слова, вкрапленные в длинный и горячий разговор двух господ?

А на дворе в вечерних сумерках все сильнее и сильнее нарастал шум человеческих голосов. Утомленные дневной работой люди возвращались в поселок. Впрочем, может быть, они вовсе и не говорили. Может, это гул от вздохов десятков тысяч усталых людей, от биения их возбужденных сердец. Где-то надрывались наемные карнайчи. Их медные трубы скрипуче рычали, и эта музыка не вдохновляла людей, потому что была далека от живых чувств и побуждений. Даже притупленный слух Исенджана резали здесь привычные мотивы.

Но как же долго разговаривают эти господа! Почему не идет сюда мулла Юлдаш, чтобы перевести несколько слов, пускай даже и не совсем точно?

Мулла Юлдаш важно вошел в кабинет. Он нисколько не был похож на обычного толмача. На нем был новый шелковый чапан, на поясе у него висели такие же платочки, а на голове красовалась золотом вышитая бухарская тюбетейка, — и все это придавало ему сановитый вид. Он не в меру важничал, пытался выглядеть таким же серьезным, как и Преображенский, и от этого его красное лицо еще больше наливалось кровью.

— Я хочу предложить этому аксакалу работу. Согласен ли он работать у нас… выполнять какую-нибудь простую работу? — сказал Преображенский переводчику. Тот сделал паузу и по-своему передал слова инженера:

— Инженер Преображенский не любит бездельников, если даже они аксакалы. Хочешь работать — давай согласие, а если будешь увиливать от дела, так чтобы и духу твоего не было на строительстве.

Старик умел достойно вести беседу с людьми.

— Ну, конечно, согласен. Мне семьдесят лет… Аллагу акбар. А без дела — не спится. Только я уже старик… какую же работу уважаемый инженер не пожалеет дать такому бездельнику?

— Работу? О, у нас есть работа, — бросил Преображенский, на мгновение прервав разговор с иностранным корреспондентом.

Исенджан видел, что он был зачем-то нужен этому рыжему инженеру со щетинистыми усами. Он понимал также, что, если бы стал отказываться, эти господа ничего бы не пожалели, чтобы привлечь его па свою сторону. Даже вот этот совсем чужой ему человек и тот осматривал старика, точно шустрый прасол скотину, за которую тут же должен уплатить деньги.

— Ну, как же?

— Я согласен, пожальста… Но какая же работа… какая работа?

— Известно, какую работу можно дать старику. С кетменем не пошлем. А какую работу ты выбрал бы для себя сам?

Преображенский, как после хорошего обеда, облизнулся и, постучав концом папиросы о желтый портсигар с голой женщиной на крышке, остановил свой взгляд на старике Исенджане.

— Бельмей ман, — только и мог сказать заинтересованный аксакал.

— Переведи ему, что нам нужен хороший имам-да-мулла. Понимаешь? Собачливый человек, который молитвой подгонял бы этих лодырей, заставлял бы их работать, — и, повернувшись к иностранцу, объяснил ему: — Имею счастье подчиняться закону, запрещающему принуждать рабочих трудиться. Вот и должны приспосабливаться к «местным условиям», ха-ха-ха…

Мулла Юлдаш, толком не поняв, что означает: «Собачливый человек», по-видимому, хотел уже обрушиться на старика с новыми угрозами, но инженер перебил его:

— По вашим законам — правоверные должны покоряться аксакалам, ишанам. Я хочу, чтобы старик, — инженер указал рукой на Исенджана, хотя смотрел только на переводчика, — чтобы этот уважаемый аксакал согласился помочь нам. Иногда, понимаешь… надо уговорить мардыкера, чтобы он работал добросовестнее или не часто бегал… ну, понимаешь, ты уж ему своими словами объясни… На строительстве нам нужен набожный хозяин. На некоторых участках уже есть такие, а вот на северо-туннельном, собственно на кампыр-раватском… Словом, передай там…

А Исенджан уже давно понял, о чем идет речь, и готов был, не дожидаясь, пока Юлдаш окажет ему милость и перескажет это своими словами, дать согласие инженеру. Но ведь и мулла Юлдаш тоже имеет какое-то право на уважение к ответственной роли, им исполняемой.

— Тут инженеру нужен хороший имам-да-мулла, чтобы его боялись мардыкеры…

— Ну, согласен, согласен, — наконец не выдержал аксакал.

— Тонтан, ата[18]. Ты должен им объяснить, что начальству нужно подчиняться беспрекословно. Возьми в руки хорошую палку или кнут и покажи им, что лень к добру не приведет.

— Да я же согласен. Мне не впервые. Обитель самого Дыхана так строили и таньгадан пуль берганда?[19]Да и поработали… ежегодно так работали…

— Ну, тогда уходи себе, — махнул рукой Преображенский. — Вот тебе записка к технику Лодыженко, чтобы он назначил тебя на работу, — и будто про себя добавил — Это наш комиссар, ему и бог велел работать с «массами», а не загорать на солнце возле инструментов.

Исенджан вышел из кабинета, как после бани. Предвечерняя духота и без того сжимала грудь, а здесь еще такое волнение пришлось испытать!

Несколько месяцев идет напряженная работа в Голодной степи. После стольких разговоров, совещаний, газетных статей в реальности строительства убедились самые закоренелые пессимисты. По дорогам в Голодную степь беспрерывным потоком двигались люди, скрипели ширококолесные арбы, поднимали пыль еще редкие в то время быстроходные грузовые и легковые автомобили. В адрес уч-каргальской конторы строительства бесконечно шли эшелоны с цементом, лесом, железом и машинами.

Духота, обычная в этих краях, казалась на строительстве нестерпимой от огромного напряжения, неимоверного возбуждения, царившего не только среди работников, но и среди местного населения. И в этой созидательной атмосфере резко определились две диаметрально противоположные силы: энтузиасты строительства, заботящиеся о будущем страны, и его скрытые враги, враги нового, советского общества. Правда, по количеству они были не равны и действовали по-разному. Но наличие двух противоборствующих сил дало себя знать сразу же после первого удара молота о забурник и взрыва первого шпура в скалах над Кзыл-су. Вот и Синявина…

Партийная организация строительства, Саид-Али Мухтаров острее других ощущали эту борьбу. Именно против коммунистов враг направлял злодейские удары. Надо было распознавать своих врагов.

Саид размышлял об этом, и мороз пробегал у него по коже. Открытых врагов он знал, знал, кого остерегаться, на кого самому нападать. Но существуют такие враги, которые приносят много зла, а уличить их в этом трудно.

Среди несознательных противников строительства Мухтаров видел и свою родную мать.

Мама, мама! Сколько любви, старательности, заботы вкладываешь ты в то, чтобы сделать сына счастливым, непременно женить его с калымом, обязательно закрыть паранджой лицо его будущей жены. И ты искренне проклинаешь строительство, в которое твой сын вкладывает всю свою жизнь. Неужели не радует тебя то, что на сотнях тысяч веретен будут прясть хлопок, выращенный в Советской стране, а не купленный за границей? Тебе лишь бы завтрашний день не был хуже сегодняшнего! Чтобы так же торжественно провозглашались азаны с минаретов, а матери дрожали бы за судьбу своих детей, всегда и во всем зависящих от воли всевышнего? Неужели тебе все равно — выиграют ли миллионы Саидов этот решительный бой, или проиграют его, — ты даже не думаешь об этом?

А им не все равно!

Им не все равно, будет ли обездоленный дехканин и впредь в нищете и нужде плодить себе подобных, а ишаны в обители мазар Дыхана, как пауки, высасывать его — присваивать каждодневный, неизмеримый и веками неоплаченный труд. О, Мухтаровы и Каримбаевы на себе испытали тяжесть и ужас беспросветного существования, под гнетом охраняемого ишанами адата.

Они угрожают местью адата… Камень в голову, нож в спину! Чья же рука поднимет этот камень? Народ не даст для этого своей руки!..

Не будут и они советскими строителями, не будут большевиками, сыновьями зеленой, цветущей межгорной красавицы Ферганы, если не вырвут с корнем этот дурман, если устрашатся дикой угрозы фанатиков, занесенной руки с этим камнем…

Все-таки расцветет на поднятой раскорчеванной пашне новая, социалистическая республика — Узбекистан! Как пышное растение, вырастет она в братском саду Советской отчизны! И Саид-Али Мухтаров не пощадит для этого своих сил.

И когда на полях Голодной степи зашумят чинары, а воздух пронзят могучие гудки заводов, фабрик и разнесется аромат ярких цветов, — он падет ниц и будет воздавать хвалу ей, красоте социалистического труда, возродившего мертвые, пустынные земли!..

Вот так Преображенский и легализовал Исенджана.

Пришел он из обители, слонялся недели три между арбами и… вошел в доверие. Вскоре старый аксакал знакомился с работами южного туннеля, присматривался к мардыкерам. Лодыженко бывал на этом участке, разговаривал с десятниками, а потом с Исенджаном, которого встретил возле туннеля. Дружелюбно размахивая руками, он спрашивал у аксакала:

— Я совсем не понимаю, какую работу обещали вам в строительной конторе. Может, на земляных работах, там работает много дехкан. Тут же, в туннелях, трудятся квалифицированные рабочие…

Они остановились возле бетонщиков, изготовлявших железобетонные массивные тюбинги для облицовки туннеля. Лодыженко показывал старику:

— Ну вот, глядите, тут работают все мастера, в большинстве приехавшие из центров Советского Союза. Подручными, правда, работают и узбеки, старые ташкентские рабочие, шахимарданцы. Вряд ли им чем-либо поможет, пускай даже и почтенный, да-мулла. Что нового может им сказать аксакал?

Грохот железа да какие-то воющие звуки заглушили их разговор. Перед самым их носом пронеслись вагонетки с породой. На электровозе беспрерывно звенел колокольчик и трещал, как свежий лед на реке, электрический провод на спайке.

— Или хотя бы тут, — бросил Лодыженко вслед вагонеткам.

У аксакала с непривычки кружилась голова. Он чувствовал себя здесь, как рыба, попавшая в сеть. Ему казалось, что на него вот-вот налетят вагонетки. Они сновали по разным направлениям и все торопились, будто на пожар. В туннель они несли железобетон для облицовки — изобретение Саида. Звон колокольчиков, шум рельсов, бряцание железа и людской говор сбивали с толку Исенджана. Он вертелся, шарахался в стороны, обливался потом, хватался за Лодыженко.

Только вечером он немного овладел собой и поговорил кое с кем из правоверных. Рабочие после работы собирались в лагерь, расположенный на горном склоне. Там журчал небольшой ручеек, из которого они вволю могли насладиться водой. Здесь, возле хауза, разместилось около тысячи человек.

Прораб Тяжелов раскинул палатку чуть поодаль. Она, как береговой маяк, была видна далеко в долине.

Опрятные повара раздавали ужин. Они казались не обычными работниками кухни, а жрецами, утолявшими голод трудолюбивых людей. Священнодействуя, молча вливали они огромную ложку редкой, слегка прокисшей «шурпы» в подставленную каждым миску.

Исенджан окунул кусочек лепешки в одну из мисок, пососал ее, с удовольствием причмокнул и, заметив, что Лодыженко отошел, чтобы разрешить какой-то спор между карнайчи и мардыкером, громко произнес:

— Начальники своих свиней лучше кормят.

Разве правоверный не поверит Исенджану? Вокруг него сгруппировались люди, послышались недовольные голоса.

А старик уже льстиво говорил подошедшему Лодыженко:

— Джуда-а яхши шурпа болибдир[20].

— Я бы этого не сказал. Куда только уходят деньги? Наперчили так, что даже кожа с языка слезает, а вкуса никакого. Да это же черт знает что за еда! Если бы собака лизнула ее, то и она сбежала бы к черту на кулички… Завхоз! Где завхоз?

Лодыженко, не обращая внимания на умильно улыбающегося аксакала, разносил завхоза и поваров за плохую стряпню.

Рабочие ужинали, прислушиваясь к взрывам шурфов.

Опустевшие кишлаки печальной тишиной провожали автомобиль Саида. Может, женщины, запертые в этих глиняных мешках, и выглядывают в отверстия, известные лишь им одним, но это не делает картину более оживленной.

Кишлак замер. Все живое пошло на заработки, на неслыханно большой труд.

Какое-то тревожное чувство овладело сильным, привыкшим ко всему человеком.

«А что, если постигнет неудача, провал?..» — он даже оглянулся вокруг. «Провал? Кто это сказал?» — хотелось ему громко спросить.

Наконец автомобиль выбрался из Уч-Каргала и, увеличив скорость, полетел по новой, но уже наезженной дороге. Далеко в синем мареве виднелись широко раскинувшиеся лагеря участников празднества.

— Налево, к центральному лагерю! — приказал Саид шоферу, поднявшись с сиденья. Ему захотелось поскорее быть там, в степи, где идут работы, где может и он приложить всю бушующую в нем энергию.

Что происходит в Голодной степи в выходной день — в пятницу?

Саид хотел остановить автомашину возле нового железобетонного моста через Майли-сайский магистральный канал. У него было желание собственными глазами измерить вот эту новую артерию, по которой пойдет кровь, питающая созданные здесь колхозы. Весь Майли-сайский участок будет первым заселен колхозниками.

Автомашина послушно неслась к горам.

Арыки, большие и маленькие, уже оконченные и только начатые, со свежими кучами вырытой земли, с мостами, с желобами и сифонными колодцами все чаще и чаще встречались по пути. Работа была видна — большая работа! Голодную степь в течение одного лета можно разрыть силой дехкан, соскучившихся по настоящему труду. А вот пустить воду через горы, отобрать Кзыл-су у обители мазар Дыхана — куда сложнее!

Обитель направила в УзЦИК какое-то послание. С ними еще мороки не оберешься! А что, если удовлетворят их просьбу?

Не удовлетворят!

Автомобиль на полном ходу въехал в шумную праздничную толпу: отовсюду неслись звуки песен, гремела музыка. Вокруг стоял лес поднятых к небу оглобель и высоких, узорчатых, как затейливое кружево, колес.

— Саид-Али! Саид келя-ятыр…[21] Саид-оглы!.. — передавалось из чайханы в чайхану. Люди направлялись к тому месту, где остановилась автомашина главного начальника строительства. У них было о чем поговорить с ним.

— О, наконец, товарищ Мухтаров, вы не побрезговали навестить нас и в праздник, — здороваясь с Саидом, сказал Преображенский. Его лоснящееся, упитанное лицо, бритая голова были похожи на большой, щедро смазанный маслом, хорошо поджаренный блин. Его маленький женский рот лепетал почтительные слова, а рыжие подстриженные щетинистые усы шевелились, как рыбьи плавники.

— Салам, уртакляр, салам, — обратился Саид-Али к огромной толпе, все теснее окружавшей машину. Саид хотел выйти и уже наклонился, чтобы открыть дверцу, но не смог, потому что сотни людей плотно окружили автомобиль. Казалось, стихийно возникает митинг рабочих.

Саид поглядел в степную даль. Она была покрыта новыми арыками, плотинами. Левее, освещенный солнцем, виднелся лагерь Майли-Сая. И здесь, рядом, между холмами, двигались рабочие люди. Их загорелые тела играли выпуклыми связками мышц в море солнечного света. Они спешили.

— Уртакляр, — взволнованный всем увиденным, обратился Саид к присутствующим. — Я приехал сюда и вижу, что наша работа идет вперед неслыханными темпами. Возрождение Голодной степи — это строительство нового, социалистического Узбекистана, расцвет человеческого труда без угнетателей…

Саиду впервые после гражданской войны пришлось выступать перед такой массой рабочих. Вид новых арыков и мостов, близость многих сотен возбужденных людей вдохновляли его — слова плавно лились, и ему хотелось говорить еще и еще, изливая перед ними всю радость.

Как много еще нужно сказать!

Но почему же переглядываются рабочие? Разве он сказал что-нибудь неладное?

— В колхозах, совхозах мы обретем облегчение для нашей жизни. Мы сумеем культурной…

— А сейчас поставил над нами десятников-белогвардейцев, чтобы уже нынче выжать из нас последние силы! — услыхал Саид голос за спиною.

— А-а-а-а! — заревела толпа.

Саид, изумленный, оборвал свою речь на полуслове и повернулся в сторону кричавшего.

— Твои инженеры лучше своих собак кормят, чем ты рабочих. Плов обещали каждую неделю, а…

— А-а-а! Собак… Десятники… Мелкие деньги… На десять душ, хоть разрывай на части… Пло-о-ов… — гремело в ушах удивленного Саида.

Он посмотрел вокруг, думая о том, как же сейчас надо говорить с рабочими, понимая, что ему не обо всем пишут в своих отчетах руководители строительных контор.

Но шум не утихал. Рабочие потрясали в воздухе мозолистыми кулаками. Казалось, толпа, как море, играющее волнами, вот-вот нахлынет на него страшным валом, разобьет, уничтожит.

Так надо же найти выход из создавшейся обстановки! Волны не бушевали бы, если бы не было скалистых берегов. Но тогда море утратило бы свое величие.

Надо защищать берега!

Он резко поднял правую руку.

Могучая фигура Саида будто излучала энергию, его движение остановило крик, рвущийся из ртов, сделало окружающих на миг послушными.

И вдруг Саид снова умолк, будто не мог слова выдавить из себя, не мог придумать, что сказать. Его глаза были прикованы к лицу бородатого мужчины.

Толпа ждет, силится заранее угадать, что скажет этот молодой, сильный человек, а он не отрывает своего взгляда от аксакала с широкой седой бородой. Голова у него болела от напряжения. Не так-то легко узнать бородатого человека, с которым встречался один раз в своей жизни!

Когда же это было?

А, в тот раз… Разве Саид может забыть вечер в Чадаке, когда его не захотели слушать дехкане? Нет, белобородого муллу он узнает и перед смертью.

— О том, что администрация строительства не заботится о рабочих, сейчас поговорим. Прошу прислать ко мне сейчас же делегацию от рабочих, — неожиданно выкрикнул расстроенный Саид-Али и вышел из машины.

Оказавшись в толпе людей, он почувствовал смущение, ему было стыдно своего городского костюма. Почему он перед отъездом не надел узбекскую одежду?

— Ты, аксакал, чего шатаешься тут среди рабочих? Твой сан разрешает тебе, кажется, жить и без труда?

Исенджан посмотрел на рабочих, сгорбился было, но, встретив взгляд Преображенского, стоявшего за спиной Саида, улыбнулся, слегка поклонился и ответил, не прикладывая даже руки к груди (такое непочтение!):

— Сам хорошо знаешь, начальник, что должен делать потомок Магомета среди правоверных.

Саид посмотрел на правоверных. Однако их любопытные глаза, мелькнувшие кое-где улыбки ничего не объясняли.

— Чтобы с сегодняшнего дня тебя не было на строительстве! Ты из обители?

— Да, да. Но я же…

— Больше ни слова! Чтобы я не видел тебя, ата, в Голодной степи! Мы обойдемся и без потомков Магомета! А мардыкерам тут не до Магомета… Тоже нашел место! Виталий Нестерович! Позаботьтесь о том, чтобы на работе без дела не шатались всякие проходимцы. С вас буду спрашивать!..

Множество арб на огромных колесах везли бочки с водой.

Колеса вертелись медленно, со скрипом. Будто бы по чьему-то фантастическому заказу прибыли сюда со всего Узбекистана эти скрипучие колесницы.

Техник Лодыженко, умело маневрируя в этом хаосе оглоблей, колес и лошадей, прикладывал ко рту сложенные рупором руки и что-то кричал.

Исенджан попался на глаза этому озабоченному человеку и тотчас пожалел.

Сперва Лодыженко не заметил его, прошел мимо, но вдруг, повернув обратно, налетел на сгорбившегося в молитве старика. Рулетка выскользнула из рук Лодыженко, покатилась под арбу, а он сам, споткнувшись, плечом ударился о кованное железом колесо.

— Тебя здесь… черт носит.

А Исенджан продолжал молиться с таким рвением, будто он здесь стоял на коленях бесконечное количество лет. И все же не донизал до конца длинную нить молитвенных четок. Он даже не поднял глаза из-под клочковатых бровей на обозленное начальство. Старик уже хорошо понимал, какую роль играет Лодыженко на строительстве.

— Не выбрал бы ты себе, святой пророк, такое место, чтобы тебя никакие собаки не нашли? — ворчал Лодыженко, пытавшийся достать рулетку из-под ног облезлого ослика.

У Исенджана промелькнула было мысль — бежать. Его положение среди рабочих строительства в Голодной степи и без этого было небезопасным, а тут еще такая досадная встреча с Лодыженко.

В Чадаке Исенджан совсем не обращал внимания на Лодыженко. Там все техники были одинаковы. Но, встретив Лодыженко в горах около пропасти, над которой лежал чуть живой Синявин, Исенджан понял, что тот не рядовой человек. В приказах Лодыженко чувствовалась воля людей, пришедших вместе с ним. Еще и сейчас звучит в ушах вопрос, который задал Лодыженко, глядя на него своими острыми сердитыми глазами:

— За что вы его хотели убить?

Попав на строительство, Исенджан в первую очередь изучил своих «старых знакомых» и теперь хорошо знал, кто такой Лодыженко.

Исенджан, заметив, что из носа техника течет кровь, бросил молиться, подполз к вонючему ослику и достал рулетку. Подавая ее Лодыженко, он ожидал получить в награду хорошую пощечину, но это его не страшило. За семьдесят лет жизни Исенджан ко всему привык, и когда он увидел, что улыбка засияла в глазах Лодыженко, и услыхал слова благодарности, его покорность перешла в испуг, а удивление сковало его тело.

И все-таки Исенджан бросился бежать. Он просто не мог постигнуть своим умом поведение Лодыженко. Человек из-за него разбил себе нос, не выполнил какого-то своего намерения, и вот тебе на: вместо того чтобы ударить ногой в его старческую грудь (он до самой смерти не забудет ударов, которыми награждали его когда-то полицейские), заорать на него и заставить целовать ему ноги, техник благодарит и без всякого повода улыбается.

Слишком это было необычно для него!

— Аа-а! Старый знакомый! Не в рай ли к Магомету торопишься, аксакал?

Перед ним стоял Преображенский и тот же высокий, как отражение на бутылке, мужчина в огромных очках. Угодливый переводчик Юлдаш (старик хорошо знает этого слугу) перевел ему слова инженера. Надо что-то ответить. Но сзади уже подходил Лодыженко. Он мог пожаловаться этому большому инженеру и сделать невозможным пребывание старика на строительстве.

— Винуват, винуват… старость… глаза… винуват… — бормотал Исенджан, как провинившийся шаловливый мальчишка. Здесь ему и конец. Он даже не заметил, как выдал, что знает русский язык.

— Какой-то сумасшедший, что ли? — спросил Лодыженко и кивнул головой в сторону сгорбленного несчастного Исенджана, подавая левой рукой засургученный пакет Преображенскому, а правой держась за нос.

Сейчас он еще раз присмотрелся к Исенджану. Лодыженко вспомнил многократные встречи с ним — скалистые берега Кзыл-су, утреннюю росу в горах, едва живого Синявина и… старика аксакала из обители мазар Дыхана. Лодыженко всем туловищем резко повернулся к Исенджану, и тот сразу побледнел.

— Не слишком ли часто болтаешься ты по строительству, ата? Я, кажется, видел тебя на месте одного загадочного злодеяния? По Чадаку ты тоже бродил?

Конечно, добрый техник мог видеть его, никчемное существо, на берегу Кзыл-су. Он тогда еще нужен был обители. А после случая с толстым инженером его прогнали оттуда. Он стал им не нужен, поскольку на его старческую голову пало подозрение властей.

— Прогнали! — щурясь, произнес Лодыженко, пытавшийся разобраться в догадках, в хаотическом сплетении улик и подозрений.

А тут еще и этот пакет да лицо читающего эти бумаги Преображенского: то печально бледное, то вдруг, как ошпаренное, свекольно-синего цвета… Написано немного, а понять содержание, наверное, тяжело! Преображенский уже несколько раз прочитал письмо и все еще продолжал бегать по его строкам встревоженными глазами. На пакете было написано рукой Саида-Али Мухтарова.

«Срочно. Секретно.»

Исенджан хотел уже было ускользнуть, но на него обратили внимание две пары глаз.

— Погоди, погоди, ата-ака! — повелительным тоном сказал Лодыженко. Исенджан сразу же подумал, что он погиб. Его поймали. Виновен он или нет, кто будет спрашивать? Ему казалось, что черствое, жестокое чувство властно владеет этими господами инженерами.

— Вы мне тоже нужны, аксакал, — перевел переводчик Исенджану слова Преображенского. И самый смысл этой фразы, и тон, которым она была произнесена, обрадовали старика. Он почувствовал здесь спасение для себя.

«Вы мне нужны». О, теперь можно поторговаться. Можно даже не обращать внимания на этого Лодыженко, если он понадобился таким всесильным персонам, как Преображенский.

— Мулла-ата, зайдите ко мне в контору. Если можете, то сейчас и подождите меня там. Товарищ Лодыженко! Здесь вот приказ Мухтарова… Просто ничего не пойму. Может быть, поможете мне? Инженер Мациевский такой человек, что одного моего приказа не послушается.

— Что случилось? — спросил техник, увидев в руках начальника строительного отдела пакет.

Преображенский заметил этот взгляд, но не отдал пакет Лодыженко.

— Надо срочно связаться с Мациевским и от имени начальника строительства и моего предложить ему сейчас же снять с северного туннеля всех рабочих, оборудование и перебросить их на Кампыр-раватскую плотину. Понимаете, это нужно сделать без промедления. А вас он послушает.

Лодыженко недружелюбно посмотрел на начальника строительного отдела и с трудом сдержал свое возмущение.

— Если у вас есть приказ Мухтарова, так почему вы думаете, что Мациевский не послушается вас? Я, товарищ Преображенский, такого приказа не читал.

— Я, товарищ Лодыженко, собственно, никак не могу понять одного: зарплату вы получаете как техник для поручений, а делаете на строительстве, что сами хотите.

Преображенский повернулся весьма решительно. Но он сразу почувствовал, что перегнул палку. С Лодыженко не следовало бы разговаривать таким тоном. Ведь он является партийным глазом на строительстве и должен больше контролировать, чем передавать указания. К тому же техник был любимцем всего строительства, другом Мухтарова. Все эти соображения подействовали на Преображенского, как холодный душ… Уже совсем было выбравшись из леса колес и арб, Преображенский вдруг остановился, вздохнул и вернулся обратно.

— Прошу вас, товарищ Лодыженко, извините меня за мою резкость…

— Говорить с Мациевским о переброске людей и техники я не буду, товарищ Преображенский, хотя и получаю зарплату как техник для поручений. Это какое-то недоразумение: перебросить рабочих — это одно дело, но ведь там и машины! Я должен сам связаться с Мухтаровым.

— А я просил бы вас поговорить. Вот… нас обвиняют в саботаже. Единственное, что сейчас надо сделать, — перебросить Мациевского. Прошу меня понять правильно. Я, конечно, погорячился и наговорил много глупостей, прошу извинить меня… Мациевского я переброшу сам.

Теперь уже Преображенский повернулся спокойнее и пошел в сопровождении Исенджана, который с достоинством настоящего имам-да-муллы победоносно шествовал за ним в контору.

Лодыженко некоторое время глядел вслед Исенджану, но думал об этом удивительном распоряжении.

После нескольких месяцев тяжелого труда такой дикий приказ: перебросить Мациевского с людьми, машинами на Кампыр-раватскую плотину!

Лодыженко решил во что бы то ни стало связаться с Мухтаровым в главной конторе и добиться отмены этого приказа. Работая секретарем партийной организации строительства, он выполнял и обязанности так называемого техника для поручений. Очевидно, Преображенский хотел воспользоваться им как техником для поручений, прекрасно зная, что указания Лодыженко всегда выполняются как партийная директива.

Настойчивость начальника строительного отдела насторожила Лодыженко, поэтому он отказался выполнить поручение до беседы с Мухтаровым.

Но поговорить с ним было не так просто: единственный телефон, который связывал отдел с Намаджаном, находился в кабинете Преображенского. Параллельно с ним, на том же проводе, работал еще один телефон в канцелярии. Вот к нему и бросился Лодыженко.

Несколько раз Лодыженко пытался дозвониться в Намаджан, но неизменно наталкивался на Преображенского, который тоже добивался разговора с начальником строительства.

Лодыженко пришлось отказаться от разговора по телефону. Ему оставалось одно — добраться до Мациевского и посоветовать ему не выполнять этого распоряжения до получения личных указаний от Мухтарова.

На всех участках строительства было около полутора десятков коммунистов, и среди них добрая половина молодых членов партии и кандидатов. Но Лодыженко никогда не пренебрегал советами даже самого молодого из них. Всегда при случае интересовался их мнением.

На центральном участке строительства работал землекопом Ахмет Каримбаев. Уже в первые дни разворота строительных работ его приняли кандидатом в члены партии. По пути к Мациевскому Лодыженко решил заехать посоветоваться с Каримбаевым.

— Послушай, Каримбаев, что делать? Мухтаров прислал странный приказ. Преображенский приказал немедленно перебросить Мациевского с северного туннеля на Кампыр-раватскую долину.

— Ну?

— Во-первых, строительство плотины еще окончательно не утверждено. Возможно, будет еще иной, обходный вариант. А главное… срывается работа. Такая сложная новая машина для проходки туннеля, и перебрасывать ее через хребет… Преображенский даже позеленел, но приказал Мациевскому срочно перебросить всю группу!

Каримбаев задумался. Не впервые советуется с ним Лодыженко в такие ответственные минуты! Лодыженко откатил и высыпал землю из Ахметовой тачки, поставил рядом с ним уже пустую и ждал.

— Вот так штука… — громко рассуждал Каримбаев. — А имеем ли мы право?

— Дело не в праве… Наша парторганизация отвечает за строительство. Если Мухтаров отдал такое приказание…

— А ты читал его?

— Нет, не читал.

— Тогда прочти. Посоветуйся с Мациевским, а может быть, тебе еще удастся связаться ночью с Мухтаровым и выяснить у него. Мне кажется, такой приказ выполнять нельзя.

Но Лодыженко не посчастливилось прочитать этот злополучный приказ Мухтарова. Он вернулся в строительную контору, но Преображенского там не застал; опять взялся за телефон, звонил до поздней ночи, но так и не связался с Мухтаровым.

Отправившись ночью из конторы строительства, Семен Лодыженко только на следующий день утром добрался на северный участок главного туннеля. Он почти не спал в эту короткую летнюю ночь.

Среди неимоверного шума, в гуле клокочущего восточного говора и позвякивания рабочего инструмента едва можно было разобрать отдельные громкие слова инженера Мациевского. Это не была ругань. Мациевский дорожил каждым словом, направляя и организуя эту, казалось бы, стихию труда. Инженер появлялся то среди возбужденных рабочих, собравшихся около машины, то бежал к людям, столпившимся у входа в туннель. К нему на ходу обращались с вопросами рабочие, техники в белых форменных фуражках. Ни одного человека не отпускал он без своего лаконичного слова, приказа, совета.

Этот напряженный стремительный ритм работы передавался инженерам, техникам, десятникам и всему полуторатысячному отряду рабочих. Все вокруг кипело и гудело, как потревоженный рой шмелей. Каждый выполнял какую-то долю ошеломившего всех приказа.

— О, наконец, товарищ Лодыженко! Какому идиоту пришла в голову такая мысль? Кто это надоумил Мухтарова?

— Вы уже получили приказ? — спросил Лодыженко.

— Еще вчера. Его прислал Преображенский верховым. Всю ночь барахолимся, тьфу! Коржиков! Сейчас же отправляйтесь на плотину и готовьте трассу, а Мусанбекова поставьте на бараки… Эх, черт! Не по моему духу такие… начальники, товарищ Лодыженко.

Было ясно, что Лодыженко опоздал. По тому, как секретарь парторганизации добивался разговора по телефону, Преображенский понял, что тот будет категорически возражать против выполнения приказа, и поторопился передать его Мациевскому.

Но почему начальник строительного отдела так заинтересован в выполнении этого приказа? Впервые у Лодыженко зародился этот вопрос только здесь, после нескольких нервных замечаний Мациевского.

— Что написано в приказе Мухтарова? — спросил Лодыженко Мациевского.

— Я никакого приказа от Мухтарова не получал. А вот приказ начальника строительной конторы… Пожалуйста, прочтите сами.

Изо дня в день на Мухтарова наваливалась лавина дел. Он едва успевал на час-два вырваться на строительство и опять спешил в кабинет. Бумаги и телефонограммы он рассматривал как злую стихию и старался поскорее от них избавиться.

— Товарищ Мухтаров! Как только вы выехали в обком, снова звонил инженер Преображенский, — доложила сонная секретарша, когда Саид однажды около двух часов ночи вернулся из обкома к себе в кабинет.

— А вы почему не спите? — сердито спросил ее Мухтаров.

— Да знаете… — оправдывалась секретарша, сдерживая себя, чтобы не зевнуть. — Потом Лодыженко очень настойчиво добивался разговора с вами. Такого еще никогда не было. Он даже выругался и плюнул в телефон.

— Давно это было?

— Плюнул?

— Да-да. Давно ли плюнул Лодыженко? — уже более миролюбиво выяснял у нее Мухтаров.

— Еще днем. Но ночью звонил Вася из кабинета Преображенского и сказал что-то такое…

— Что именно? Припомните его слова.

— Да что вы, товарищ Мухтаров! Удобно ли девушке говорить так? Он говорит: «Черт его знает, трам-та-ра-рам…» Он вообще невоспитанный у Преображенского, а тут еще ко всему и «каша какая-то заварилась», кричал он в телефон. То давай ему Мухтарова, душа с тебя вон!.. Будто бы я прячу вас, что ли. А вы говорите, чего я не сплю. Где уж тут уснешь. Да еще и какая-то одна…

— Все равно, спать нужно. Скажите шоферу, чтобы подавал машину.

— Куда это вы опять? А если позвонит этот противный Вася? Потом еще… Да вот, кажется, и она…

Мухтаров недоуменно посмотрел на дверь, куда бросилась секретарша. Перед его глазами внезапно возник облик Васи Молокана с красным шрамом через всю щеку и с независимыми манерами. Он вспомнил также о том, что тот недавно все-таки устроился работать на строительство. Именно став секретарем в отделе Преображенского, Молокан сделался почему-то… «невоспитанным», как говорит секретарша. Саид бросил ей вслед:

— Надя, я еду к противному Васе. Да поживее! А это еще что такое? Я сейчас не принимаю! Вам дня мало?.. Надя, позовите Ахмет-бая! Скажите на милость, что это такое: глубокой ночью на прием идут…

Секретарша загородила собой дверь кабинета и безуспешно пыталась не пропустить что-то лепетавшую молодую девушку.

— Да пропустите же вы, настоящий цербер, а не секретарша. Какая же вы, право… — бормотала девушка, все-таки прорвавшаяся в кабинет. У порога она поскользнулась, но не упала, быстро поправила платье, затем привычным жестом отбросила толстую косу за спину и, торжествующе улыбаясь, повернулась к Мухтарову.

— Кто вас учил этому? Молодая девушка, а врываетесь… — начал было Саид-Али, но тут же запнулся.

— Да вы же и научили! Здравствуйте, товарищ Мухтаров. Помните, как вы к нам в Фергане…

— Припоминаю… — взволнованно и радостно ответил Саид-Али, решительно выйдя из-за стола навстречу отважной девушке. — Как вы выросли, Вероника Александровна…

— Не так выросла, как в совершенстве усвоила вашу науку… Весь день просидела в ожидании вас… вот им… даже надоела. И вдруг слышу… опять требуете шофера… Я к вам по очень важному делу.

После встречи в Фергане Саид не виделся с дочерью Синявина. Теперь он любовался энергичной девушкой. Не выпуская ее руки, подвел к дивану и усадил.

— Вижу, что вы, Вероника Александровна, отлично перенимаете от старших науку поведения…

— Зовите меня просто Рона! Так меня зовут родители, и я тоже привыкла к этому имени…

— Хорошо, спасибо. Однако рассказывайте, Роночка, что у вас за неотложные дела ко мне, я вас слушаю. «Вам подать печенье или булку с маслом?..» Надя! Угостите девушку чем-нибудь из моих запасов в шкафу, — сказал Саид, направляясь к столу.

— Ах, что вы! Мне ничего не нужно, вы же не дома… Я хочу поговорить с вами об отце. Он послал меня к вам, воспользовавшись отъездов мамы в Фергану…

Девушка, торопясь, передала Саиду просьбу отца.

А Надя в это время взяла из шкафа коробку шоколадных конфет, привезенных Мухтаровым еще из Москвы и припрятанных «на всякий случай», и придвинула их вместе со столиком к дивану, где неспокойно сидела девушка. Она по-детски непосредственно, хотя ей было уже почти шестнадцать лет, брала из коробки шоколад, ела его и одновременно излагала суть дела.

Инженер Синявин категорически протестует против того, что его вот уже несколько месяцев держат в больнице.

— Будто в тюрьму запер его этот… ваш заместитель, что ли… — убеждала Мухтарова девушка. — Понятно, и мама тоже заодно с тем инженером: пускай, говорит, лучше лечится, а то снова получит камнем по голове. А папа категорически настаивает, чтобы его выписали. Он однажды по телефону просил Васю сообщить вам об этом. «Я им, говорит, не преступник какой-то! Поезжай, говорит, Роночка, к нему», то есть к вам, потому что вы, говорит папа, в этих делах разбираетесь лучше своих помощников. «А если я, сказал он, не нужен Мухтарову, уеду в Фергану»…

— Да, да-а! — бормотал Мухтаров, едва сдерживая возмущение, вызванное прямодушным рассказом девушки. Он несколько раз порывался подняться из-за стола, но снова опускался в кресло. — Роночка, вы учитесь?

— Конечно, в последнем классе средней школы. А сейчас из-за болезни папы взяла отпуск, и мы с мамой живем возле вашей больницы в степи.

— Хорошо, Роночка! Спасибо за искренность… Я сейчас уезжаю в степь, могу подвезти…

— О нет! И не подумаю. Мама мне такую ижицу прописала бы! Она ведь завтра приезжает из Ферганы. Иначе я бы и не явилась к вам. Спасибо, я приеду с мамой…

Даже ночью по дороге в Уч-Каргал тащились подводы, толпами и в одиночку шли люди. Они сходили с дороги, слыша гудок машины, хмурили глаза или прикрывали их ладонями от света автомобильных фар, но все же присматривались — кто же это ночью едет на строительство?

Ночь была совсем ясной, тихой. В эту пору суток небо в зените особенно густо усеяно звездами. Но на востоке, у самого горизонта, они уже начинают затухать, и черное величественное зеркало мертвеет и блекнет от этого.

Возле конторы строительного отдела — ни души. «Чего ради я прикатил сюда в такое время?» — укоризненно спрашивал себя Мухтаров.

Все же он вошел в контору, разбудил сторожа и приказал разыскать Преображенского.

— А их нет на строительстве, — протирая глаза, уверенно ответил сторож.

— Нет? А где же они? — в тон ему спросил Мухтаров, и старик, поняв иронию, улыбнулся. — Вы меня знаете?

— А почему бы это я вас не знал? Начальника строительства все знают. Инженер Преображенский как будто и поехал к вам. Тут же такое случилось…

— Что?

— Да уж и не знаю. Только, видать, что-то серьезное, товарищ начальник. Вы-то приказали перебросить инженера Мациевского на плотину, ну, а товарищ Лодыженко воспротивился… Словом, каша какая-то.

— Погоди, погоди, старик. Я что-то уже не в первый раз сегодня слышу об этой «каше». На какую плотину я приказал перебросить Мациевского? Да, собственно… давно ли здесь был Лодыженко?

— Вася сказывал: где-то днем. Он должен сейчас быть у Мациевского на той Кавпырморатской плотине. Чтоб она провалилась, даже и не выговоришь, а люди-то и воду собираются там пить.

Мухтаров, уже направляясь к машине, едва разобрал эти слова старика.

Саид-Али долго стоял на улице, поставив ногу на подножку автомобиля. Он во что бы то ни стало должен разыскать Лодыженко. Что за чертовщина тут произошла?

«Я приказал перебросить Мациевского на Кампыр-раватскую плотину? Они, наверное, тут с ума спятили от безумной работы и духоты?..»

— Э-эй! Мулла-ата, — крикнул он какому-то дехканину, неожиданно вынырнувшему между постройками. — Вы здесь кто будете: сторож, рабочий или посторонний человек?

Дехканин почтительно положил руки на грудь и быстро подошел к автомашине.

— Лаббай? — спросил он.

— Что вы делаете на строительстве?

— Дехканин, арбакеш. Мы цемент возим со станции. Утром мы должны были отвезти инженеру Мациевскому, но мулла Исенджан говорит, что его уже там нет.

— А это что за… мулла Исенджан? А ну-ка, давайте его сюда!

— Мулла Исенджан пошел искать техника Лодыженко. Не знаю, где его теперь найдешь.

— Ну хорошо, идите себе. Поехали, — велел Саид шоферу. — Через центральный участок дорогу найдем?

— Найдем. Поедем по времянке у трассы магистрального канала, а там около распределителя свернем. Да я знаю.

Начинало светать. Времянка была забита арбами с материалами и порожняком. Одни отдыхали, а другие медленно двигались дальше. Саиду приходилось каждый раз объезжать их, и сильные снопы света, бросаемые фарами, будто разыскивали кого-то в темноте.

— Платон, остановись! — услышал Мухтаров окрик из арбы, ехавшей им навстречу и остановившейся при приближении к ней автомашины. С арбы в осевшую за ночь пыль лёссовой почвы торопливо соскочил человек.

Шофер притормозил машину, но не останавливался до тех пор, пока не получил приказания от Мухтарова. Вокруг темно, далеко ли до беды?

К машине подошел Семен Лодыженко.

— Саид-Али? — спросил он, заглядывая в открытое окошко.

Мухтаров пулей выскочил из машины. Не здороваясь, он схватил Лодыженко за плечи и спросил:

— Что случилось? Почему Мациевского нет на туннельном участке?

Окончательно сбитый с толку Лодыженко не знал, что ему отвечать.

— У меня голова, черт возьми, закружилась, как на карусели. Погоди минутку, Саид-Али.

— А ты садись в машину. Платон, обратно в контору!

Они подъехали к конторе уже с выключенными фарами: утро в Голодной степи наступает внезапно.

По дороге оба молчали. Мухтаров ждал, пока Лодыженко оправится от головокружения. А тот, болезненно напрягая мозг, старался понять, что же в самом деле произошло?

Они зашли в помещение.

— Ну, давай рассказывай, Семен, где же Мациевский?

— Со вчерашнего дня — на Кампыр-раватской плотине. Преображенский от твоего имени приказал им немедленно перебазироваться туда с туннеля. Я не успел приостановить переброску. В туннеле нам удалось оставить только Коржикова с рабочими. Вот копия приказа Преображенского.

Мухтаров наклонился к окну, за которым уже светилось утро, и долго вчитывался в приказ. Потом, оторвавшись от клочка бумаги, он судорожно сжал его в кулаке и стал расхаживать по просторному кабинету Преображенского.

— Папаша, — крикнул он, выглянув за дверь, — инженер Преображенский поздно приходит на работу?

— Когда как, товарищ начальник. Иногда вместе с солнцем, а бывает, что и попозже.

— Так. Бывает, что и вместе с солнцем?

— Бывает. Сегодня они должны бы раньше прибыть — ведь узнают в конторе, что вы на строительстве. Да и Вася, определенно, скажет ему об этом.

— Откуда Вася может знать, что я приеду ночью? — спросил Саид-Али.

— Ага! Да это такой Вася! Как раз он знает. Вася обо всем знает, что творится на строительстве, он же секретарь…

— A-а, ну конечно…

— Я как раз ехал к тебе в Намаджан по поводу этого приказа, — сказал Лодыженко. — Что-то у нас дела идут не так, как нужно.

— Что именно?

— Начальника строительства можно лишь где-нибудь случайно встретить вот здесь, или… или в Чадаке хоть с помощью борзых ищи…

— Ну-ну, давай, давай, я слушаю.

— Саид-Али, нечего обижаться. Строительство стало уже таким огромным, и работа на нем ведется такими темпами, что всякие там… личные дела начальника строительства или секретаря партийной организации вредят работе!

Мухтаров прикрыл дверь и подошел к окну. Рождалось свежее, тихое утро. Лишь где-то вдали скрипели несмазанные колеса арб да разбуженный скрипом ишак оглашал поселок своим воющим мычанием.

— А разве секретарь партийной организации тоже увлекся личными делами? — спросил он Лодыженко.

— Говорю тебе — нечего обижаться. С тобой разговаривает не только секретарь партийной организации, но и друг. В самом деле, кому понадобилось устроить ненужную переброску тысячи рабочих, вагонеток узкоколейки, инструмента? А начальника даже по телефону нигде не найдешь…

— …даже «с помощью борзых», — добавил Саид. — Это правда. Даже всезнайка, как сказал сторож, Вася и тот не нашел. В котором часу ты звонил ко мне? В конторе я был до пяти часов вечера. А потом выехал… Разумеется, не в Чадак. Гафур Ходжаев вызывал к себе секретаря парторганизации строительства. Но его в это время ни по телефону нельзя было разыскать на строительстве, ни… как там у нас это называется?

— Ни с помощью борзых… — примирительно добавил Лодыженко.

— Именно так. И мне самому пришлось срочно выехать в обком партии…

— Партийное руководство у нас на строительстве не имеет постоянного места. Оно — как зять у плохой тещи.

— А начальник строительства, кажется, предлагал партийному руководству кабинет и телефон? — спросил Мухтаров. — Но… видишь ли, секретарь — великий пуританин, боится «обюрократиться» и, вместо того чтобы послушаться совета окончательно увязшего в личных делах начальника строительства, предпочитает ютиться на задворках у плохой тещи.

За это короткое время они, напряженные и изнервничавшиеся, столько наговорили друг другу, что теперь должны были умолкнуть. Мухтаров отошел от окна, снова стал шагать по кабинету. А Лодыженко стоял неподвижно, и его душу терзало раскаяние.

— В Чадаке, товарищ Лодыженко, я не был уже более трех месяцев после происшествия с моей сестрой. Неужели не имел права заехать тогда в Чадак по такому поводу? Наконец, у нас в партии принято всякие принципиальные вопросы, касающиеся поведения коммунистов, обсуждать на партийном собрании. Как член партии, я готов ответить на вопрос: почему я, коммунист, разрешил себе позаботиться о судьбе своей сестры и возвратить ее из обители к матери?

— Саид-Али! Ты меня должен понять, что, упрекая тебя, не это я имел в виду…

— Ты, Семен, сказал то, о чем думал. А думал… по-моему, уж слишком прямолинейно и, если хочешь, бессердечно.

— Да прекрати ты наконец углубляться в такие колючие дебри! Как секретарь я ничего не говорил о твоих личных делах, об этом тебе хорошо известно. А мог бы кое-что сказать… у каждого большевика есть и его личная жизнь, если хочешь, и вот эти сердечные дела. Устав партии никому не запрещает любить, иметь семью. Партия лишь заботится о чистоте и святости этих взаимоотношений, а также о том, чтобы коммунист не забывал о своих основных обязанностях, за выполнение которых он в первую очередь отвечает перед партией и народом!.. Но пойми, Саид-Али, что я… правда, кое-что сгоряча, не по уставным соображениям… Пойми это и… извини. Такая сложилась ситуация, нервы…

В кабинет не вошел, а вскочил, словно подгоняемый псами, инженер Преображенский. Он стал у порога, не отрывая своей руки от дверной ручки, будто пережидая, когда эти двое вдоволь наговорятся, и глядя на них пятнами своих дымчатых очков, скрывавших и его белесые веки, и выражение глаз.

Он все понял. Ему было известно, как настойчиво добивался Лодыженко разговора по телефону с начальником строительства, как попал к Мациевскому, протестовал и злился. Он все это знал и каким-то подобием улыбки старался маскировать чувства, обуревавшие его в этот момент. Наконец, оторвавшись от двери, он приблизился, по пути деловито подобрав с пола смятую копию своего приказа Мациевскому.

— Просто чудесно! Точно по заказу — я вас обоих сам разыскиваю всю ночь. Доброе утро. Не мешаю?

— О нет, наоборот! Мы вас тоже поджидаем еще с рассвета, — ответил Мухтаров.

— Как жаль! А я к вам, товарищ Мухтаров, в Намаджан ездил. Даже доктора Храпкова побеспокоил, думал, может быть, он вас где-нибудь встречал. Кстати: Любовь Прохоровна просила передать вам привет. Она еще болеет, дочь родила! Такое хорошенькое черненькое создание… — Но вдруг Преображенский изменил тон, выпрямился, стал серьезным: — Я, собственно, и предполагал, что происходит нечто странное. Ваша телефонограмма, товарищ Мухтаров, буквально сбила меня с толку.

— Получается, что Мациевского вы перебросили на основании какого-то моего приказа?

Преображенский, вполне владея собой, молча достал из кармана брюк связку ключей на цепочке и, не садясь в кресло, вытащил из среднего ящика стола бумагу.

— Вот, пожалуйста. Я никого не обвиняю. Но прошу и меня понять: как я должен был поступить, получив директиву в такой категорической форме?

— Позвольте, вы ведь говорили со мной около пяти часов вечера по телефону и ни на что не жаловались, а, наоборот, сказали — все в порядке.

— Разумеется, все в порядке, товарищ Мухтаров. Мациевский исключительно оперативно перебросил своих людей на Кампыр-раватскую плотину, несмотря на некоторую нервозность со стороны товарища Лодыженко. Он даже свой скоростной вариант предложил.

Саид-Али пробежал телефонограмму, пожал плечами и передал бумажку Лодыженко.

«Срочно. Инженеру Преображенскому. Получил ваши сводки. Темпы Мациевского диктуют немедленный переход к строительству Кампыр-раватской плотины. То, что вы оттягиваете строительство этого ответственного участка, граничит с преступлением. Под вашу личную ответственность строительный отдел должен принять срочные меры, чтобы строительство плотины было завершено до окончания северного туннеля. Мухтаров».

Выходя из конторы, Саид ощутил какую-то рану в сердце. Еще не так давно рабочая делегация напомнила ему о том, что на строительстве не все в порядке.

«Не думайте, что вам посчастливится получить награду за то, что мы своими костьми устелим дно Кзыл-су», — еще и поныне звучит в его ушах чей-то злой голос.

«Своими костьми…» В самом деле, почему он сам не расследовал каждый несчастный случай? Правда, у него есть помощники. Их сотни. Каждый из них получает заработную плату. Хотя бы это в какой-то степени обязывает их наравне с ним отвечать перед людьми!

И тут же вспомнил одного из своих главных «помощников», который только что так благородно доказывал свою невиновность, совершив очевидную и грубую ошибку…

«Ошибка? А может быть, это и есть вредительство? Использовавшее некоторые неточности в приказе, самое настоящее вредительство!..»

В его воображении, как живой, стоит в своей угодливой позе Преображенский, подающий ему эту злополучную телефонограмму. Может, следовало бы крикнуть ему прямо в рыжую морду: «Вы больше не начальник строительного отдела! Я не нуждаюсь в вас…» «Ведь имел же я, в самом деле, право так сказать? Так почему же не сказал и сразу не снял его с работы в отделе?» — почти вслух подумал он, уже садясь в машину. Но нужно быть спокойным и рассудительным. Не надо действовать сгоряча, поддаваясь минутному настроению. Преображенский — беспартийный «спец», может быть, даже и совсем аполитичный… Как мало у нас людей! Сотни инженеров, техников работают, а за строительство перед страной должны отвечать Саид-Али, Лодыженко, Каримбаев. Они обязаны заботиться о Голодной степи, о людях, которые оставили свое хозяйство, семью и пришли… чтобы взять за горло его, Саида, потому что завхоз не каждую неделю варит плов.

В калейдоскопе терзавших его дум мелькнуло и воспоминание о наивном искреннем удивлении Вероники Синявиной по поводу того, что ее «папа» слишком долго не выздоравливает. Да и правда: не является ли это звеном все той же цепи? Этот человек хотя и не очень смело, но честно отдает весь свой опыт строительству. А чья-то коварная рука нанесла ему удар, чтобы удалить его с арены борьбы. Нанесла удар камнем…

Камнем в голову!..

А он, Саид? Может, и его где-нибудь подстерегают с таким же оружием. А как же иначе? За то, что на мертвых пустынных равнинах он хочет создать колхозы, заводы, тоже найдутся желающие отомстить, поднять на него руку.

И его вдруг охватила какая-то тревога. Тысячи рабочих трудятся на строительстве, Лодыженко уже снова, как в водоворот, углубился в обычные хлопоты. Преображенский вместе с корреспондентом готовят интервью с Саидом о ходе работ, а он вдруг разволновался, не знает что делать, пока шофер подает машину.

Направо, в тени, у подножия горы, разместилась главная больница строительства.

Там находятся на излечении те, кто пострадал от несчастных случаев на строительстве в Голодной степи. В больнице находится и Синявин!

«Туда ты боишься заглянуть?» — бросил ему как-то упрек ташкентский бетонщик, будто Саид своими руками, по какой-то безумной причуде, покалечил их.

Бесшумно, точно подкрадываясь, подъехала машина.

— В больницу! — приказал Мухтаров.

Евгений Викторович закончил свой ежедневный обход тяжелобольных. Проходя мимо палаты, где лежал Синявин, он хотел зайти и к нему. Администрация строительства постоянно просила врачебный персонал больницы обеспечить старательное лечение Синявина, заботливый уход за ним и рекомендовала не торопиться с выпиской его из больницы, чтобы избежать осложнений. Ведь он был ранен в голову! Преображенский лично как-то между прочим напоминал об этом. Кто-то говорил и о недовольстве рабочих тем, что в больнице лучшие места занимают вполне здоровые инженеры. Ну так что же — у Храпкова в кармане есть и записочка Мухтарова: «Ответственность за здоровье инженера Синявина полностью лежит на вас».

И несмотря на это, пора бы уже выписать Синявина из больницы. Пусть ему дают отпуск, отдых…

— Вас, Евгений Викторович, из конторы просят к телефону.

Он повернулся и грузной походкой прошел в кабинет, пропуская впереди себя сестру Тасю, которая и в палате, и в кабинете, и даже во время его научных исследований помогала одаренному хирургу.

— Слушаю. Виталий Нестерович? Приветствую… Что? Сам или еще с кем-нибудь? Хорошо. Рабочие? Ну конечно… Думаю, что нет… Да. К нам? Чего? Уже и выехал?.. Хорошо, спасибо… искренне благодарю.

— Тася, голубушка. Немедленно же идите к Синявину! Чтобы везде был порядок! Настроение, Тасечка, настроение ему… Мухтаров едет сюда.

Храпков почему-то стал побаиваться начальника строительства. Не физическая мощь Саида пугала Евгения Викторовича. Он и в себе ощущал достаточно этой силы. Пугало его что-то иное. Мухтаров и вежлив, и образован, и как начальник никогда не делал оскорбительных замечаний, а вот побаивается его Евгений Викторович. Боится тем внутренним страхом, в котором кроется подсознательное признание превосходства Мухтарова над ним. Он без свойственных Евгению Викторовичу сомнений и колебаний решает такие проблемы строительства! Он с полуслова понимает человека и, кажется… кажется, даже читает твои мысли. А мысли, к сожалению, у купеческого сына бывают всякие, будь они прокляты… Разве он только один? А разве другие инженеры не остерегаются Мухтарова? Да хотя бы Преображенский, какой инженер… Ну, Синявин, Лодыженко, Ма-циевский, они — другое дело…

Вдруг Храпков стал думать об этих людях. Неужели они искренне уважают Саида Мухтарова? Пускай Мациевский — он хотя и русский, но во время гражданской войны воевал здесь против белых. Ничего удивительного, акклиматизировался. Лодыженко — коммунист, и к тому же еще неизвестно, какой он техник, — ему и бог велел вертеться возле начальства. А вот Синявин — это загадка. Преображенский все подшучивает, будто старик «неспроста подлизывается». Да черт их поймет! Тут бы самому попасть в нормальную колею и каждый раз перед встречей не ощущать этого унизительного страха.

Под окнами раздался гул автомашины.

Хирург хотя и был несколько тяжеловат на подъем, но опрометью помчался прямо к парадному. Чувствовал, что все же опоздал. Такая неприятность!

Парадную дверь открыла Тася и впустила Саида. На его лице светилась печаль. Он даже не улыбнулся Тасе в ответ на ее внимание. Храпков растерялся. Он растерялся, как всякий простой смертный, который находится на ответственном посту и считает необходимым, как барометр на погоду, реагировать на настроение начальства.

— Милости просим! Наконец-то, товарищ Мухтаров!

— Здравствуйте, доктор! Почему это у вас уборные без дверей и тропинки к ним загажены? Пригласите, пожалуйста, санитарного врача, — обратился Мухтаров к сестре.

— Позовите срочно доктора Боголюбского! — бросил Храпков сестре повышенным, начальственным тоном.

Он должен был спешить за Саидом. Надо успеть предупредить всякие вопросы, точно рассказать, когда и при каких обстоятельствах тот или иной больной палаты получил увечье. Об этом он знал досконально. Храпков даже повеселел и, как бы невзначай, напомнил об игре Саида на скрипке. Это, по-видимому, несколько улучшило настроение Мухтарова.

— В каком состоянии здоровье инженера Синявина? — наконец спросил Мухтаров у Храпкова, видимо устав выслушивать разные истории об увечьях (главным образом в туннеле).

— О, Александр Данилович на этих днях выпишется из больницы. Пожалуйста, вот его палата. — Наконец-то Храпков улучил момент и открыл дверь в палату Синявина.

Саид-Али улыбнулся Синявину, вскочившему из-за стола при виде неожиданного посетителя.

— Простите нас, инженер, — промолвил Саид, — мы так увлеклись разговором, что забыли даже постучать к вам в дверь, — и посмотрел на покрасневшего смущенного Храпкова.

Да, конечно, думал про себя в эту минуту Храпков, он поступил некультурно, ворвавшись в комнату без стука, но сделал он это неумышленно. Да разве здесь не одичаешь!..

Храпков даже не понял, о чем говорили два инженера: толстяк ирригатор Синявин и лихой красавец узбек.

— Спасибо Евгению Викторовичу, — наконец дошли до его сознания слова Синявина.

— Да оставьте, пожалуйста. Благодарите свой организм, а мы — вспомогательная инстанция.

— Ну нет, Евгений Викторович, не скромничайте. Фергана может гордиться таким врачом, как вы! — с улыбкой сказал Саид Храпкову.

Затем они перешли в кабинет Храпкова. Саид окинул взглядом строго деловую обстановку кабинета. Евгений Викторович почти насильно усадил его в свое кресло, а сам уселся на диване. Это невольно сблизило их.

Над самым ухом Саида прозвучал звонок телефона. Почти автоматически, как привык это делать у себя в кабинете, он взял трубку.

— Слушаю. Да, больница. А вам кто нужен? Нет, скажите вы… Хорошо: говорит начальник строительства инженер Мухт… — Саид бросил взгляд на Евгения Викторовича.

— Наверное, моя жена? — спокойно спросил Храпков, медленно поднимаясь с дивана.

— Спасибо, Любовь Прохор… Здравствуйте… Случайно. Любовь… Нет, здесь. Могу передать ему трубку. Что? Конечно, конечно, поздравляю… передаю… Евгений Викторович! Ваша жена.

— Вот еще коза! Ну, слушаю! Привет вам, товарищ Мухтаров, от моей жены, — промолвил вспотевший, как после солнечной ванны, Храпков.

— Спасибо… Так вас можно поздравить с наследником?

— С наследницей, — поправил Саида довольный отец, кладя на рычаг телефонную трубку.

После этого беседа стала еще оживленней. Евгений Викторович, как говорится, попал в тон, уловил настроение. Посыпались обоюдные комплименты, шутки, остроты, потом перешли к деловым разговорам. Синявин уже и сам решил выписаться из больницы. Вот только разрешит ли ему Евгений Викторович? Врач, конечно, уверен, что инженер Синявин уже здоров. Как советуют его коллеги, ему, во всяком случае, не помешало бы два-три месяца побыть хотя бы в Джалал-Абаде, на теплых водах, да попить кумыс. В самом деле, это очень способствует укреплению организма… но он, Храпков, предоставляет решить это самому больному. Наконец они решили, что Синявин сегодня же выписывается из больницы и уезжает вместе с Саидом, а с завтрашнего дня берет на себя всю ответственность за строительный отдел.

Об этом решении Храпков и сообщил по телефону Преображенскому буквально через пять минут после того, как автомашина Мухтарова, поднимая столбы пыли, выехала за пределы больницы. Надо сказать, что Преображенский впервые в разговоре с Храпковым так громко закричал в трубку телефона; он кричал о том, что выписывать Синявина из больницы — это исключительно его, врача, компетенция!.. И бросил трубку. В эту минуту вошел в кабинет Храпкова санитарный врач Боголюбский.

— Слыхали, Мухтаров сделал нам замечание по поводу уборных? Надо, чтобы они выглядели более комфортабельно! Подготовьте свои соображения, и попросим отпустить для этого денег. Не зажимайте, не ограничивайте фантазию, но чтобы за уборные нам больше замечаний не было, — распорядился главврач.

— Знаете, товарищ Мухтаров, Преображенский действительно крупный специалист. Я не буду спорить с вами, возможно, он и допустил тут какую-то организационную поспешность, но это уже иное дело. А как специалист он рассуждал по-деловому.

Мухтаров посмотрел на толстяка Синявина, как тот настойчиво взбирался на камень, рассматривал скалу, прикрыв глаза ладонью, переходил на другое место и без устали говорил. Саид едва поспевал за старым инженером, чтобы слышать его рассуждения. Порой они казались такими убедительными, что Мухтарову становилось неловко за горячность, проявленную в то утро.

— Именно инженеру Мациевскому надо было уже давно поручить Кампыр-Рават!

— Я вас не понимаю, Александр Данилович, уточните. Его перебросить сюда, сняв с такого ответственного участка…

— Это другое дело. Вы читали докладную записку Мациевского? Обрушить скалу Кампыр-Равата в пропасть… Да это же гениально! Безусловно, Преображенский допустил ошибку, что предложил Мациевскому так поспешно перебросить людей и машины. Затем после вашего «нагоняя» он немного подправил дело, отправив половину техники и людей инженеру Коржикову.

— И это обошлось…

— Да, это обошлось строительству в копеечку, — энергично перебил его Синявин. — И, может быть, вы напрасно утвердили ему эти расходы, поскольку нет еще экономии на строительстве плотины. Но экономия здесь, безусловно, будет. Знаете, Виталий Нестерович говорил со мной об этом и… удивлялся, что вы так «смело» пошли на эти затраты.

— Это черт знает что! Он так и говорил?

— Да. Я понимаю вас, товарищ Мухтаров. Но… лучше не стоит нервничать. Подписи на этих документах все равно стоят ваши, а не Преображенского… Посмотрите, товарищ Мухтаров, вот отсюда: всю эту громадину хорошим зарядом взрывчатки можно обрушить за один раз и завалить ею пропасть. А от туннеля направление канала немного изменим, вот и весь разговор. Кроме того, по мнению Мациевского, значительное повышение уровня следует использовать не на плотине, а уже в туннеле, сделав его покатым. Он рассуждает абсолютно правильно. Правда, это удлинит туннель, но тогда он превратится в деривационный канал с падением уровня воды до двадцати четырех метров! Да понимаете ли вы, какую еще одну гидростанцию можно будет построить на контрольном шурфе!..

Синявин так же ловко стал спускаться к подножию горы, куда подходил уже с большой группой людей инженер Мациевский. Среди них были и Преображенский, и Лодыженко, и прораб Тяжелое, недавно назначенный на участок южного туннеля.

— Не-ет, не так уж плохо, как мы думали, — бормотал Синявин. — Вот только с бурками. Здесь есть опасность. Инженер Мациевский должен обратить на это внимание: взрывы нарушают равновесие скал…

Потом они пошли в обход, чтобы перебраться на другую сторону пропасти. Сотни рабочих подготавливали трассу для бетонирования от подножия горы до самой пропасти. Синявин уже перестал расхваливать рабочих и всюду находил мелкие и крупные недоделки. Он носил свой живот среди кирок, лопат и вагонеток. Потом выбрался на небольшой ровный уступ на скале, на котором стоял репер, и покачал головой. Сколько надо было приложить труда, чтобы перенести этот репер через такие горы! Поднявшись еще выше, Синявин, прикрыв глаза ладонью, посмотрел на громадную скалу, висевшую будто над самой плотиной. Кто мог измерить, где были ее края? Только лишь от солнца блестел до сих пор не растаявший лед да по трещинам-ущельям, как по морщинам этой бабушки-горы, стекали слезы-водопады. Их не было видно. Они скрывались в своих веками проложенных бороздах и только беспокойным шумом напоминали о своем существовании. Они разъедали эту гигантскую скалу, и, кто его знает, не превратят ли они вскоре ее в труху…

Снова Синявин покачал головой, скатываясь с горы, как мешок с мякиной.

— Опасное дело. Закладывать взрывчатку надо только тогда, когда все рабочие будут удалены на полкилометра от скалы!..

— Что же делать? Мы уже заканчиваем. Здесь, право, будет неплохо. Кзыл-су можно будет очень легко направить от тех гор на плотину и в туннель. Жаль только труда и денег, которые израсходовали на дерганье такого количества людей. С подрывниками я уже разговаривал, люди положительные.

— Люди положительные? Вы глядите за ними…

— Ими руководят… Наше дело тут маленькое, Александр Данилович.

— А вы обратили их внимание на эту скалу? Боюсь, что она принесет нам беду еще до взрывов. Сначала надо взорвать, а потом уже пускать сюда людей.

— Все учтено, — ответил Мациевский, вполне разделяя беспокойство Синявина.

По настоянию Лодыженко, который никак не мог примириться с тем, что Преображенский возглавлял строительный отдел, Мухтаров наконец освободил его от этой должности. Он никуда его не перевел и никакого конкретного участка строительства ему не поручил. Мухтаров подписал приказ, в котором значилось, что начальником строительного отдела и заместителем Мухтарова по производству назначен инженер Синявин, а Преображенский остается инженером для особых поручений в том же отделе.

Преображенский, зная доброе мнение Синявина о себе, иногда пытался разыгрывать скромного человека и «протестовал против преувеличений» со стороны старика. Но своей должностью он был вполне доволен. «Особые поручения» предоставляли ему полную возможность и право давать от «имени инженера Синявина» распоряжения прорабам и по существу ни за что не отвечать. Сам Синявин не любил засиживаться в конторе, часто выезжал на участки, оставляя своим заместителем Преображенского. Одним из значительных новшеств, после прихода Синявина в строительный отдел, была прокладка узкоколейки от станции Уч-Каргал к конторе строительства.

Затраты были незначительны, поскольку Синявин взял для нее оборудование из не использованных участками ресурсов. Он не обращал никакого внимания на возражения со стороны Преображенского и бухгалтерии.

— Можете жаловаться в Ташкент или даже в Москву. Я эту линию железной дороги проведу ко всем участкам строительства и в первую очередь к магистральному каналу. К самой голове, вплоть до Кзыл-су, доведу…

Однажды Синявина срочно вызвали с участка в контору. Именно в этот день была закончена прокладка узкоколейки от строительной конторы до входа в туннель на южно-туннельном участке. Преображенский формально будто бы и не возражал против этих «новшеств» начальника, однако несколько раз напоминал ему о том, что строительство сейчас ощущает недостаток в средствах. Отпуск ассигнованных сумм задерживается, а постройка узкоколейки не предусмотрена сметой.

— Спишите, ну, скажем… на транспортные расходы…

— Конечно, Александр Данилович, — охотно соглашался с ним Преображенский. Но, приказывая бухгалтерии произвести расчеты, не забывал напомнить главбуху — Такие расходы не приведут строительство к добру. Сообщаете ли вы хоть об этом повыше? Собственно, стоит ли? Синявин — любимчик Мухтарова. Разве что для сведения?

А эти сведения читали «наверху», и они делали свое дело. В конце концов из таких сообщений собралось целое дело, которому дали ход. На строительство приехала комиссия Совнаркома…

Преображенский глядел в окно на линию узкоколейки, заранее обдумывая ответы на вопросы. Расстроенный и разгоряченный, Саид похаживал по конторе. А за столом в кабинете сидели трое, переворачивая горы бумаги. Сонм делопроизводителей, счетоводов сновал с этими бумагами, поднимая столбы голодностепской пыли, просочившейся сюда со двора. По своему внешнему виду это были разные люди. Типичный ротный писарь из какого-то теперь уже не существующего белогвардейского штаба, подобрав живот, разъяснял работникам Совнаркома какие-то «законные основания».

— Я, собственно говоря, специалист по ассигновкам, но… — представлялся он членам комиссии.

— То есть как по ассигновкам?

— Я в опродкомгубе девять месяцев занимался исключительно ассигновками, а в штабе…

Дальше его никто не слушал. Длинношеий, невзрачный счетовод приносил вороха корешков разных ордерных книг. Его независимая поза и расстегнутая ковбойка должны были привлечь внимание комиссии хотя бы уже тем, что он был похож на комсомольца. Скривившись от едкой папироски в зубах, он небрежно бросал корешки ордерных книжек толстому, в помятой одежде, помбуху с бритой головой и шеей. Помбух каждый раз поглядывал поверх очков своими выпученными глазами на счетовода и запускал свои пухлые руки в эти вороха. Иногда он поглядывал на быстро работавших машинисток и счетоводов, которые так свободно вели себя в присутствии комиссии, или же обращал внимание на слишком уж дисциплинированного писаря-делопроизводителя. Только усатый главбух, не снимавший фуражки, отвечал своей деловитостью духу ревизии.

— Едет инженер Синявин! — сообщил Преображенский, стоявший перед окном, таким тоном, будто приглашал еще кого-то подойти. Действительно, один из трех членов комиссии, зажигая трубку, направился к Преображенскому и стал рядом с ним.

Саид ждал.

Синявин, запыленный так, что только его глаза блестели, как у крота, тяжелой походкой вошел в кабинет.

— Инженер Синявин, комиссия Совнаркома… — представил Мухтаров присутствующих друг другу.

— Очень приятно! Здравствуйте! Не задержал ли я вас, случаем? Мациевский мне что-то говорил по телефону…

— О нет, нет, инженер! У вас теперь очень хорошее сообщение с конторой, — перебил Синявина один из работников Совнаркома, дымивший трубкой.

Синявину показалось это замечание ироническим. Он хотел было тотчас отпарировать его, но в это время Саид произнес:

— Так давайте начнем! Карим, закройте дверь и никого не пропускайте сюда…

Главбух и помбух наконец смогут отдохнуть, посидеть и, не прислушиваясь к тому, о чем будут говорить здесь, помечтать хотя бы о наступающем полугодовом отчете.

Какое им дело до споров о том, нужно ли было строить десятки километров узкоколейки к южному туннелю или можно было и без нее обойтись, как обходились несколько месяцев до Синявина?

Смета? Какая там может быть смета, если Синявин на второй же день, как стал начальником, сообщил рапортичкой о том, что он приступил к постройке узкоколейки!

— Да, я дал согласие по телефону, — ответил Саид. — Я и теперь считаю, что поступил правильно, хотя и с опозданием. К тому же, я был уверен, что между прорабами и начальником строительной конторы все было согласовано. По крайней мере инженер Преображенский…

— Я вам доложил, что строительство узкоколейки не предусмотрено сметой. Но это еще не столь важно. Согласно существующему у нас положению каждый прораб волен распоряжаться отпущенными ему средствами по своему усмотрению. Может быть, инженер Синявин имеет в виду воспользоваться некоторой экономией на участках? Но я не знаю об этом, ибо выполняю сейчас обязанности инженера для поручений. Кстати, на строительстве туннеля рабочим, кажется, повысили ставки.

Саид напряженно следил за тем, как по-деловому вежливо спорили между собой инженеры, а член комиссии с трубкой в зубах старательно записывал это в блокнот. Записывая, он выражал удивление тем, что вообще так легкомысленно и несвоевременно затеяли такое огромное сооружение. Но если уж начали, то надо кончать его. Однако нужно не забывать, что деньги в этом деле имеют решающее значение. Двадцать одна тысяча рублей на строительство узкоколейки из Уч-Каргала, тридцать шесть тысяч — к туннелю, сорок две — на переброску Мациевского и другие расходы, может, и не остановили бы строительство, если бы государство не переживало таких трудностей.

— Но ведь строительство никто не прекращает! — перебил Преображенский председателя комиссии, поглядев на Мухтарова.

— Пока что, товарищ инженер. Меня это тоже не радовало бы, — ответил член комиссии.

— Кое у кого в Совнаркоме есть такая мысль, — промолвил председатель.

Саид-Али знал об этом. Такие мнения высказывались и перед началом строительства. Но все это пустые разговоры. Уже проделана большая работа. Голодная степь вдоль и поперек покрыта ирригационной сетью. На центральной распределительной станции монтируются совершенные в техническом отношении механизмы. Почти на протяжении десяти километров пробита штольня для туннеля, значительная часть которого уже облицована. А какие-то пустяки в несколько десятков тысяч рублей…

— Пустяки, за которые, товарищ Мухтаров, отдают под суд! — изрек работник Совнаркома, выбивая свою трубку.

Синявин не выдержал и вскочил так, что своим животом сдвинул набок стол, по которому ударил кулаком.

— Если под суд, так и под суд, я согласен, я растратил эти несколько тысяч! А кто пойдет под суд за то, что в течение нескольких месяцев на горбах верблюдов возили цемент к туннелю? Расходовали денег на транспортировку материалов больше, чем на само строительство?

— Это предусмотрено сметой, товарищ Синявин, — бросил главбух.

— Предусмотрено? А скажите-ка, сколько пошло, по предварительным данным, на перевозку одного цемента? А? Около четырехсот тысяч? То есть каждые две недели приходилось расходовать на доставку одного цемента около сорока тысяч рублей… А скажите, пожалуйста, товарищ главбух, какую «непредусмотренную» сумму израсходовали вы за последние две недели на доставку цемента узкоколейкой?.. А ну, ну… Под суд!..

Помбух, как искусный циркач, своими пухленькими ручками выхватил из вороха документов книгу и подал ее главбуху.

— Итог еще окончательно не подведен, но все же обойдется нам около девяти-десяти тысяч.

Совнаркомовские работники переглянулись между собой.

— Десять, но не сорок же! Прибавьте к этим, товарищ председатель, и те, что я «растратил», так вы будете иметь возможность за счет этой экономии еще раз перебросить Мациевского.

— Стоит ли так нервничать, Александр Данилович? Если уж под суд, так первым пойду я… Если бы это было нерационально, то разве разрешил бы я, инженер для особых поручений, так напрасно расходовать государственные деньги?

Такое неожиданное выступление Преображенского окончательно отбило желание говорить об этой мелочи — узкоколейке. Синявин медленно, точно боялся, как бы не раздавить кого-нибудь, опустился в кресло. Он даже не понял Преображенского и уже злился на себя за резкое выступление.

Присутствующие почтительнее, казалось, даже с какой-то осторожностью, продолжали разговор. Словно они боялись нарушить чей-то сон и спокойно, без возражений, соглашались и подписывались. Смущение их исчезло лишь тогда, когда они перешли к обсуждению текущих вопросов.

— Дело здесь простое, но… деликатное. Думаю, что комиссия согласится рассмотреть его в присутствии одного только начальника строительства. Прошу извинить, товарищи, — сказал председатель, зажигая уже не трубку, а обыкновенную папиросу.

— Здесь присутствуют мои ближайшие помощники. Начинайте разбор вашего деликатного дела, — бросил Мухтаров, стоявший у окна.

— Нет, сделайте милость, пожалуйста, — с исключительным подобострастием произнес Преображенский, поднимаясь из-за стола. — Может быть, о нас и речь будет? Пойдемте, Александр Данилович.

Саиду-Али уже давно хотелось пройтись по комнате. Была у него такая нервная привычка. И хоть они договорились с Лодыженко — вести борьбу с подобными привычками, но сейчас Саид забыл об уговоре и уже не мог сдержать себя. Молча он прошел в самый дальний угол комнаты. Потом вернулся и закрыл дверь за Преображенским, который вежливо пропустил впереди себя посиневшего от нервного возбуждения инженера Синявина.

— Я слушаю вас.

— А вы, товарищ Мухтаров, все-таки присаживайтесь, — предложил председатель комиссии. — Дело хотя и небольшое, но серьезное.

О том, что первое дело — о строительстве узкоколейки — возникло в результате доноса, Саид не сомневался. Что же это еще за дело приобщено? Словечко «деликатное» глубоко задело его. Он напрягал свою память, вспоминал о всех своих встречах с Любовью Прохоровной, интимные и не интимные разговоры с ней. И почувствовал, что закипает, как котел на костре. Молча он сел напротив председателя комиссии. Лишь одно твердил себе: надо взять себя в руки! Надо выслушать.

Председатель тоже не спешил. Он затянулся папиросой, деловито сбил пепел в пепельницу. Обоими локтями уперся в стол. Создалось такое впечатление, что Саид-Али и председатель комиссии испытывали друг у друга твердость нервов.

«Во что бы то ни стало выдержать!»

— Комиссия просит вас объяснить ей, — торжественно начал председатель, глядя в окно. — Объясните, пожалуйста, товарищ начальник строительства, нам, какими мотивами вы руководствовались, отстраняя инженера Преображенского от должности начальника строительного отдела, заменяя его инженером Синявиным и в то же время оставляя инженером для поручений? Кстати, у вас в штатах нет такой должности. Личные симпатии — это очень существенно, мы уважаем их… Комиссия познакомилась с вашим приказом, просмотрела еще некоторые материалы. Посудите сами, оснований для таких действий у начальника строительства слишком… мало, будем откровенны. Вполне возможно, что у товарища Мухтарова есть какие-то иные, может быть, даже личные мотивы? Инженер Преображенский — опытный инженер, русский. Однако нам трудно поверить только букве вашего приказа. Не исключено, что здесь замешаны какие-то абсолютно интимные…

— Довольно!

Мухтаров поднялся из-за стола и с такой силой положил на него руку, что даже стекла задрожали в окнах. Работник Совнаркома намекал на родственные связи Преображенского с Любовью Прохоровной.

— Что это, неуважение к комиссии? — зло улыбаясь, спросил председатель и тоже поднялся со стула. Он зажал папиросу меж пальцев и растирал ее, вытряхивая из нее табак.

— Да! Комиссия, утруждающая себя такими «деликатными» делами, не заслуживает уважения. Вы, товарищ председатель, забыли, что начальником строительства являюсь я, а не ваша милость. А об этом может забыть только человек, которому случайно поручили такое почетное задание.

— Вот как? Это уже оскорбление! Товарищи члены комиссии, заседание мы продолжим в другом месте. Пойдемте…

— Я, собственно, это и хотел предложить вам. Продолжайте, где вам угодно. С меня достаточно. Можете идти!

И Саид тяжелой поступью зашагал по кабинету. Председатель выскочил за дверь.

Так же поспешно вышли из комнаты и остальные члены комиссии. Почти тотчас влетел, широко расставив руки, с перепуганными глазами Преображенский.

— Ради бога, что здесь случилось, товарищ Мухтаров? Это же правительственная комиссия! Они оскорбили вас? Скандал!

— Ничего. Никакого скандала, Виталий Нестерович. Они интересовались, почему я вместо вас назначил начальником отдела инженера Синявина.

— Лопнуть можно! Так я и догадывался, что какая-нибудь белиберда… Они просят подвезти их на автомашине к станции. Вы пока что никуда не уезжаете?

— Ни автомашины, ни другого транспорта им не давать!

— А как же? Правительственная комиссия!

— Пусть идут пешком. Это не мое дело.

— Да, собственно… — улыбнулся Преображенский. — Командировочные они получают, проезд в отчет впишут, если даже и не заплатят. А мы должны на них перерасходовать смету.

Мухтаров остановился и молча выпроводил за дверь повеселевшего инженера. «Почему я его совсем не увольняю?» — подумал он нахмурившись.

На очередном заседании бюро обкома КП (б) Уз Мухтаров докладывал о выполнении планов строительства. Еще во время предыдущего посещения обкома Саид договорился с Ходжаевым о том, что этот доклад подготовит Лодыженко. Так и сделали. Семен подбирал цифры, материалы, составлял тезисы.

Но уже в день заседания Гафур Ходжаев предупредил Мухтарова, что хочет видеться с ним, и поэтому просил его сделать доклад, тем более что надеялся от него получить более полную информацию о ходе строительства.

Вообще в обкоме и в иных инстанциях был заведен такой порядок, что вопросы о строительстве в Голодной степи рассматривались в первую очередь.

Мухтаров во время своего доклада и длительного оживленного обсуждения его членами бюро, даже в критических выступлениях, с большей частью которых он был согласен, не чувствовал и намека на предубежденное отношение к нему. Все проходило деловито, серьезно и с явной заинтересованностью со стороны присутствующих.

Это было неожиданностью для Мухтарова. То, что вызвали его, а не Лодыженко, как условились, посеяло тревожные мысли в его голове. Инцидент с комиссией Совнаркома, наверное, должен был всплыть при обсуждении работы администрации строительства. Саид-Али вот уже около десяти дней ждал неприятных последствий проявленной им горячности, ждал, но не раскаивался в содеянном.

Долго, почти до полуночи, заседали на бюро. Приходилось и Саиду несколько раз горячо выступать по делам области. А больше он молчал, думая о строительстве, Синявине, Мациевском, Преображенском, Каримбаеве.

Он мог бы уже давно попрощаться с товарищами и ночным поездом выехать в Намаджан. Но секретарь обкома предупредил его еще перед заседанием:

— Да гляди не вздумай после твоего вопроса уйти с заседания бюро. Люди очень обижаются, да и дела области требуют внимания к ним.

У Саида-Али была возможность обдумать здесь немало вопросов личной жизни и строительства. (Об инциденте с комиссией он много думал и еще до бюро советовался с Лодыженко. Теперь он не вспомнил об этом.) Несколько раз в его голове возникали мысли о Преображенском. Кто он, что за человек? Он работает, старается, о нем положительно отзываются, и не только Синявин.

Мухтаров вспомнил о своей первой встрече с Преображенским в намаджанском парке, когда Любовь Прохоровна так неожиданно познакомила их. Он ничего предосудительного не видел даже в том, что Преображенский тогда пошел вместе с Любовью, Прохоровной. Ведь они родственники! Потом его выступление в Намаджане от имени строителей. Неоднократно передаваемые им умышленно подчеркнутые приветы от Любови Прохоровны. «Такое черненькое создание…»

Гафур Ходжаев перебил мысли Саида, пригласив его к себе ночевать.

— Все равно поездов теперь не будет до самого утра. Автомашины я тебе не дам. Шутка сказать, гнать машину в такую даль. Пошли ко мне чай пить!

Это в самом деле был настоящий товарищеский легкий чай на коврике посреди комнаты. Они разговаривали, смеялись, отдыхали. Вдруг Ходжаев, наполняя пиалу, спросил:

— Это правда, Саид-Али, что ты выгнал из кабинета комиссию Совнаркома?

И внезапность и дружелюбие, с которыми был поставлен вопрос без тона упрека, как-то странно повлияли на Саида. Он, прыснув от смеха, чуть было не захлебнулся чаем. Ходжаев тоже рассмеялся.

— Тебя все-таки информировали?

— Ну а как же! Знаешь, к нашему берегу, в обком, плывет все. Это не так уж и плохо. Правда, обременительно, но зато имеем полную информацию.

— Нет, я не выгнал, — уже серьезно ответил Саид. Даже подумал: «Что же здесь смешного?» — Нет, не выгонял, Гафур.

Мухтаров кратко рассказал ему о том, что произошло тогда в конторе строительного отдела.

— Вот и суди сам — выгонял я их или нет. Но я прекрасно помню решение обкома о привлечении к активному участию в строительстве не только Синявина, но и Преображенского. Преображенский лично мне не по душе. Поверишь, едва терплю… И только потому, что вижу в этом некоторые элементы… субъективной антипатии, держу его на строительстве. Меня глубоко оскорбили грязные намеки одного из работников Совнаркома. А что, комиссия жаловалась и в обком?

— Нет. Я был в Ташкенте, когда они возвратились от тебя. Вначале их жалоба произвела большое впечатление, скажу тебе прямо. Но потом в ЦК разобрались, в чем дело.

— Как разобрались? Ведь с нами никто не говорил об этом инциденте.

Ходжаев поднялся, подошел к столу и зажег папиросу.

— Не всегда нужно проводить всеобъемлющее следствие. В ЦК заинтересовались обстоятельствами посылки комиссии. Оказалось, что предполагали послать исключительно финансовую комиссию. Председателем должен был поехать один бухгалтер из Наркомфина. Но Марченко, работник аппарата Совнаркома, почему-то сам напросился возглавить эту комиссию.

— Да он же и шага не ступил из конторы, — перебил его Мухтаров.

— Ха-ха-ха, чудак ты, Саид-Али! Где уж там ему было ходить по строительству, если ты выгнал его из конторы. Ведь ты сам сказал, что хотел предложить комиссии уйти из конторы?

— Что-то подобное сказал, теперь хорошо не помню.

— Ну вот, словом, пришли к выводу, что «грубое отношение к ним со стороны начальника строительства было вызвано нетактичным поведением членов комиссии». Совнаркому посоветовали впредь посылать в Голодную степь комиссии только с вполне конкретными заданиями, а мне…

— А тебе — прописать мне ижицу?

И они снова захохотали.

— Не ижицу. Просто посоветовать: всякие комиссии допускать к работе только после детального ознакомления с целью их прибытия и, само собой разумеется, внимательно проверив их полномочия и объем деятельности. Тогда ничего подобного впредь не случится. А в отношении Преображенского… мне кажется, что Лодыженко прав.

— Есть сигналы?

— Если хочешь, то уже антипатия к нему Лодыженко является сигналом. Он человек с крепкой хваткой, хорошим чутьем, беспредельно предан делу… Словом, советую тебе присматриваться повнимательнее ко всем, не только к Преображенскому…

— Все это чепуха. Бояться собственной тени — на солнце не выходить!..

— Ну что же, гляди сам. Голова у тебя есть на плечах.

— И партбилет! — подчеркнул Саид, сам не понимая зачем, и долго еще раскаивался, вспоминая на обратном пути этот разговор.

Кабинет начальника строительства. Саид-Али, как пораженный молнией, рухнул в кресло. Телефонная трубка вывалилась из рук. Лицо стало бледным, как у мертвеца.

Все присутствующие разом вскочили. Саид махнул им рукой, чтобы они вышли, и, когда за последним из них закрылась дверь, он вдруг схватил трубку и трижды крикнул:

— Лодыженко! Лодыженко! Лодыженко!..

Только теперь он понял весь ужас свершившегося, и еще большее горе охватило этого энергичного человека. Взявшись руками за голову и расхаживая из угла в угол по большому кабинету, он, стиснув зубы, кричал:

— Столько рабочих! Сколько жертв в один миг! Мациевский! Такой преданный человек…

Снова раздался телефонный звонок.

— Слушаю. Виталий Нестерович? Рассказывайте о причинах… Да, Мухтаров… Так это же преступление!.. Не может быть! Безусловно, преступление! Где Синявин? Еду сам…

Через пять минут начальник строительства в Голодной степи уже находился в автомашине и все поторапливал шофера ехать как можно быстрее.

Предсказание Синявина о том, что «принесет нам Кампыр-Рават беду», сбылось. У Саида нет никакого сомнения в искренности побуждений старого инженера. Но кто знает, не послужило ли это намеком преступнику… Отчего же случился преждевременный взрыв бурок под огромной скалой, висевшей как раз над трассой плотины голодностепской магистрали?

За полчаса до окончания работы под скалой неожиданно раздался взрыв, — тут-то и произошел страшный обвал.

А ведь закладывали взрывчатку опытные подрывники, закладывали и не в один шпур. Предполагалось осуществить взрыв после окончания работы, когда будет полная уверенность в том, что на трассе не останется ни одного живого существа.

Об этом были предупреждены рабочие. Особенно те, что работали на штрабах у спусков в пропасть. Им приказали закончить сегодня работу на двадцать минут раньше обычного.

Более двух тысяч мардыкеров работали на канале перед плотиной и больше сотни человек на штрабах. С ними был и инженер Мациевский.

За несколько минут до катастрофы ему сообщили, что его срочно вызывает к телефону инженер Коржиков.

Телефонный аппарат был установлен во временной будке, стоявшей на повороте бетонированного канала. Но он не спешил к телефону. Посмотрел на часы, отдал приказание закончить работу в штрабах и немедленно выйти всем из-под скалы. Мациевский успел выбраться из пропасти и сделать замечание десятнику о том, что рабочие выходят слишком медленно. Лишь тогда он зашагал к телефону, вытирая пот со лба. В этот момент и произошел взрыв.

Люди, находившиеся в пропасти, бросились бежать. А куда ты убежишь, если взрыв был предназначен для того, чтобы закрыть пропасть? Рабочие стали метаться на штрабах. Несколько человек, сорвавшись или прыгая со штрабов, рухнули вниз.

Не было слышно ни криков, ни стонов! Нависшая огромная скала задрожала от взрыва. Сползая в пропасть, она заглушила всякий шум, который мог услышать человек. Страшное движение этой массы на миг парализовало разум людей, работавших на бетонировании. Замерло все. Только угрожающее движение скалы Кам-пыр-Равата, гром и молнии взрывов наконец разбудили этих людей от страшного столбняка.

И вдруг все кинулись спасаться…

Мациевский побежал к рабочим и повел их за собой вдоль пропасти. За ним, однако, последовали не все. Некоторые устремились вдоль изогнутой трассы канала. Им казалось, что именно так можно спастись от гибели. Все бежали молча. Инстинкт самосохранения подгонял людей. Несколько человек упали замертво еще до того, когда глыбы с обвала, точно выпущенные из гигантской пращи, засыпали территорию строительства на сотни метров вокруг.

Но Мациевский… Что мог сделать он в этом хаосе взрывов и молний? А он оставил людей, бежавших за ним, и вдруг свернул к тем, что направились вдоль канала. Он махал им руками, ловил, возвращал обратно, падал, спотыкаясь о бочки с цементом, поднимался и снова размахивал руками. Но бежавшая перепуганная толпа оставила его далеко позади. Ему не догнать ее!

Мациевский остановился и решал, что делать.

И решил…

Но уже было поздно. Еще минута отчаянного бега навстречу беде, и гора Кампыр-Рават распласталась на том месте, где когда-то была пропасть. Гиганты-экскаваторы исчезли под обвалом, как нежная паутина под лапами верблюда. Их должны были передвинуть подальше от места взрыва, но не успели.

Мациевский отбежал от места обвала и потому не получил непосредственного удара, но воздушной волной его, как щепку, подняло вместе с клубами пыли и отбросило за несколько метров под высокий бетонированный берег канала.

Отбросило и рабочих, которые послушались совета Мациевского, только некоторых из них контузило воздушной волной. Остальных же оглушило громовым взрывом.

А другие? Те, что были на штрабах, на пути обвала гигантской горы? Она раздавила их, как слон муравьиное гнездо, не оставив и духу людского.

На месте глубокой пропасти выросла могила — курган Кампыр-Равата, покрытая льдом, блестевшим в лучах вечернего солнца. Далеко-далеко разнеслось тревожное эхо взрыва, а здесь все живое умолкло, точно удивленное тем, что уцелело от гибели, а потом застонало.

— Аллагу акбар! Аллагу акбар! Ллоиллага иллал-ла! — торжественно произнес Исенджан, стоявший позади взволнованного Лодыженко, прибежавшего из туннеля на место катастрофы.

Саид-Али пересел на дрезину и только возле южного туннеля встретил Синявина и Храпкова.

— Я хочу сейчас же видеть Лодыженко.

— Он там, у Коржикова.

— Где Преображенский?

— За ним послали машину! — поторопился ответить Храпков.

— Но ведь мне Лодыженко звонил по телефону из Кампыр-Равата! — нервничал Саид.

Саид вместе с Синявиным и Храпковым, поднявшись по ступенькам на первую скалу, опять сели в дрезину, курсировавшую по горной узкоколейке, которую Синявин только на днях проложил к распределительной станции. Как благодарен был Саид-Али Синявину за эту дорогу! Ему срочно надо быть в Кампыр-Равате, а разве сумел бы он добраться туда к утру, если бы не эта дрезина?

На станции было пусто. Все хлынули к Кампыр-Равату.

Так это же и с нижних участков люди устремятся сюда, как только узнают о катастрофе! Кто сможет их остановить? Более десяти тысяч людей сбегутся сюда в узенькое ущелье. И что скажут они Саиду? Ведь то, что они говорили ему на митинге, ни разу не сказали ни Преображенскому, ни своим прорабам! Только он один отвечает перед ними. От него будут требовать ответа за увечья и трупы рабочих, похороненных под грудами скал Кампыр-Равата.

Вихрем пронеслись над строительством в Голодной степи правительственные следствия, допросы, составление актов, протоколов. Несколько специальных комиссий подрывников, военных саперов старательно выясняли у строителей, кто закладывал взрывчатку под кампыр-раватской скалой, сколько ее было заложено, кто и какие ставил взрыватели.

Но от всего этого не стало яснее — почему преждевременно взорвались бурки. И у членов каждой комиссии срывалось с уст страшное слово:

«Диверсия!»

Но это слово в протоколы, в акты так и не было занесено. Пророческие слова, сказанные инженером Синявиным: «Эта скала принесет нам беду», — чуть было не обернулись против него самого. Кое-кто пытался обвинить инженера во вредительском замалчивании опасности. От Синявина требовали объяснений, ему задавали зловещие вопросы.

Наконец пришли к выводу — самовоспламенение. Синявин считал, что подмытая потоками воды, потрескавшаяся скала сама начала оседать от взрывов на соседних участках работ. В этот день оседание усилилось. Под давлением оседавшей скалы поднялась температура в месте заряда, наполненном несколькими тоннами взрывчатки, и поэтому произошел взрыв…

Много детей после этого взрыва осталось сиротами. Глиняные дувалы заглушали громкие рыдания, а густые волосяные чиммат скрывали неутешные вдовьи слезы. Из великодушия не спросят руководителей строительства о безвозвратной потере, а советами не уймешь тяжелую сиротскую боль.

В мечетях, в обители ишаны безнаказанно вопили о каре аллаха и цитатами из корана объясняли этот «промысел божий». Они пророчили, что за этим обвалом придет смертельная эпидемия и вавилонское смешение языков. Аллах больше не мог сносить глумления над правоверной мусульманской верой.

А в Голодной степи, несмотря на эти ужасные пророчества, кипела жизнь, продолжалось строительство.

Придавленный горем, но еще более уверенный в правоте своего дела, в больницу приехал начальник строительства. Тяжелые переживания покрыли его лоб морщинами, но не сломили воли. Суровый, молчаливый, около часа он просидел у постели инженера Мациевского, всматриваясь в бледное, обескровленное лицо, будто гипнотизируя больного своим ожиданием.

И он дождался. Впервые за несколько дней Мациевский пришел в сознание. Он открыл глаза и узнал Саида-Али Мухтарова.

Улыбка не появилась на лице инженера, но Мухтаров почувствовал ее. В порыве радости он поцеловал пылающие губы Мациевского и вскочил, не имея сил сдержать бурю чувств.

— Ты будешь жить! Мы еще поборемся! — произнес он, уходя от больного.

За дверью палаты он неожиданно встретился с. Любовью Прохоровной. Почему она здесь в такое время? Ему даже показалось, что она стояла возле двери и прислушивалась, ждала.

Потускневшие глаза Любови Прохоровны вдруг округлились, в них вспыхнули искры нежности, но тут же постепенно угасли, будто потушенные удивлением Мухтарова. В этом удивлении Любовь Прохоровна почувствовала нечто большее, и она испугалась…

Неужели это ненависть? В такое время, в пору тяжелых неудач, бурных волнений он возненавидел ее?

— Саид-Али… Я приехала выразить вам…

— Не надо, Любовь Прохоровна. Мы сами. Нам не нужны сочувствия.

— Погодите!

Но он прошел по коридору мимо нее. А потом все-таки остановился, оглянулся и стал поджидать.

— На строительстве, Саид-Али, у вас нет друзей. Вам завидуют…

Это его только рассмешило. Он подошел к женщине, которая с огромным трудом подыскивала слова для выражения своих чувств, погнавших ее из Намаджана в больницу Голодной степи.

— Я вам благодарна, очень благодарна… За Евгения Викторовича…

— За что именно? — искренне удивился Мухтаров.

— Он председатель конфликтной комиссии.

— Ну и что же, Любовь Прохоровна? Евгений Викторович нынче самый популярный человек на строительстве. У нас тут аварии, катастрофы, увечья, а он лечит, спасает людей! Ему доверяют… За что же тут благодарить?

— Вы этого не поймете, Саид… Мне тяжело быть женой рядового, серого муравья, который копошится где-то в своем уголке, никому не ведомый. Да вы не смейтесь надо мной, пожалейте женщину.

— Итак, благодарю за соболезнование, Любовь Прохоровна. Евгений Викторович, кажется, у себя в кабинете.

Мухтаров взял руку Любови Прохоровны, которую она прижала к груди, свидетельствуя свою искренность, и дружески пожал ее. Он заметил, как вздрогнули нежные губы женщины, как задрожали ее длинные, густые ресницы.

Так и не нашла она слов, чтобы выразить подлинные чувства, толкнувшие ее на это свидание.

Из кабинета выбежал озабоченный, деятельный Евгений Викторович. Он давно уже забыл о своей прилизанной прическе с пробором посередине. Теперь он расчесывал свои черные кудри пятерней. Мухтаров тут же задержал его. Даже взял его за плечи и вернул снова в кабинет.

— На вас, Евгений Викторович, вся надежда! Он пришел в сознание.

— Кто сейчас у него?

— Врач и, кажется, Таисия Трофимовна.

Храпкову почудился в словах Мухтарова какой-то намек.

— Я вам не помешаю? — спросила Любовь Прохоровна, входя в кабинет. Она уже вполне овладела собой и даже сумела выдавить улыбку.

— О, милости просим, Любовь Прохоровна. От вас нет секретов… Таким образом, Евгений Викторович, прошу вас взять Мациевского под свою личную опеку. Он должен жить! Понимаете?

— Боже мой, товарищ Мухтаров. Приложим все силы… Любочка, милая, не мешай нам. Я сейчас освобожусь. Такие дела.

— Хорошо, хорошо. Я посижу. Или лучше подожду тебя на дворе.

Какое-то время она постояла возле двери, мимолетным, даже почти равнодушным взглядом еще раз встретилась с глазами Саида-Али Мухтарова и вышла. В коридоре уже толпились дехкане, женщины, закрытые черными чиммат, с узелками и, наверное, подумала Любовь Прохоровна, со слезами на глазах.

— Но вы должны подписать соглашение тут же. Иначе дело передадим…

— Никуда не надо передавать.

Услыхала это за дверью, обернулась, точно хотела броситься спасать Мухтарова, так припертого ее Женечкой к стенке. Но решительно прошла между людьми и вышла во двор.

В тот же день, перед открытием широкого совещания строителей, прибыл на стройку второй секретарь обкома КП (б) Уз. Из конторы на центральный участок его привез инженер Преображенский, по дороге рассказав о совещании, о представительстве от рабочих, с особенными подробностями о старике аксакале Исенджане, возглавлявшем представителей рабочих.

— Понимаете, товарищ Щапов: с одной стороны, это будто мусульманский мулла, правоверный аксакал, которому буквально поклоняются все эти «мардыкеры» и «чайрыкеры». А с другой — это прямо-таки патриот строительства! Где среди рабочих появился Исенджан, там не нужны десятники, чтобы следить за дисциплиной.

— Интересно. Очень стар?

— Да, еще и какой старый, — ему под семьдесят лет… Но… право, интересный экспонат.

Лодыженко уже успел собрать актив коммунистов строительства, и Щапов попал на это собрание прямо из автомашины Преображенского. Шестнадцать человек партийного актива обсуждали один вопрос: кого избрать председателем широкого совещания строителей.

Коммунисты предлагали Лодыженко вести совещание. Мухтарову это делать неудобно — он выступает с отчетным докладом. А обсуждаться будет сложный вопрос о кампыр-раватском взрыве, о гибели и увечье стольких рабочих…

Но и Лодыженко, оказывается, по тем же мотивам не следовало председательствовать на этом совещании. И Щапов вдруг спросил:

— А почему бы не избрать председателем совещания инженера Преображенского! Умный и вполне лояльный человек, как мне показалось.

— Беспартийный спец… — отозвался Каримбаев.

— Даже сугубо беспартийный, — добавил Лодыженко, грустно улыбнувшись. Несколько человек из группы засмеялись.

— Если избирать беспартийного, — вмешался Саид-Али, — так уж лучше доктора Храпкова. Добросовестный советский врач, председатель конфликтной комиссии. К тому же еще и знающий строительные дела.

— Но Преображенский, кажется, ваш заместитель, товарищ Мухтаров? — не успокаивался Щапов.

— Уже не заместитель, товарищ Щапов. Был заместителем как начальник строительного отдела. Сейчас он только инженер для особых поручений при инженере Синявине, начальнике строительного отдела. Я настоятельно рекомендую Храпкова.

И уже потом, высказав свое предложение, он вдруг вспомнил: «Мне тяжело быть женой серенького муравья… в уголке…» Так и подмывало его после этого крикнуть: «Не надо Храпкова!»

Но Лодыженко уже проголосовал его предложение.

Совещание собралось в конторе участка. Евгений Викторович Храпков торжественно исполнял свои председательские обязанности. Открывая совещание, он сказал несколько слов, из которых не трудно было понять, что он является непримиримым поборником интересов рабочих строительства. Отстаивать эти интересы на совещании ему велит совесть советского человека.

Эти слова поразили участников совещания. Щапов посмотрел на Мухтарова. Тот внимательно рассматривал свои пальцы, сгибая их, как скрипач, готовящийся к игре.

Молчаливое внимание царило в зале после выступления Храпкова. Даже Синявин и тот молчал.

Исенджан в течение этих нескольких месяцев настолько «изучил» русский язык, что на строительстве все уже забыли о том, сколько надо было раньше приложить усилий, чтобы договориться со старым аксакалом. Он, как представитель от рабочих-узбеков, важно сидел рядом с Преображенским. Теперь уже не осталось и следа от его рабской покорности. Сидя за длинным столом, покрытым красной скатертью, он бесцеремонно употреблял свой нас и временами сплевывал зеленую жвачку прямо себе под ноги. Только бирюзовые четки, с которыми он не расставался, шелестели в его руках, как и в первые дни появления на строительстве.

Саид говорил коротко:

— Я согласен с предложением конфликтной комиссии, сформулированным инженером Преображенским. Мы должны обеспечить семьи погибших. Около миллиона рублей мы выделим из сметы. Все это…

— Тогда голосуйте предложение! — раздались голоса, не давшие Саиду окончить мысль. Но он лишь передохнул и продолжал:

— Все это касается только погибших… А как совещание считает нужным поступить с оставшимися в живых?

— То есть, товарищ Мухтаров? — раздались голоса.

— Ведь мы с вами должны доводить до конца начатое дело! Такое широкое совещание советских людей, которые собственным потом и кровью погибших освятили это строительство, нужное всей нашей стране, нашей социалистической родине, имеет право и должно сказать свое авторитетное слово о судьбе Голодной степи. Умершим — вечная память! Семьи их мы обеспечим. Но партии и правительству, наконец, всему народу мы должны сказать свое слово. Предлагаю выразить наше единодушное решение: продолжать строительство ускоренными темпами! Активизировать рабочих, инженерно-технический персонал, повысить производственные показатели на участках. Доказать нашим врагам, что советские люди не растерялись после этой страшной неудачи, от этой вражеской диверсии.

Он захлебнулся и умолк, вытирая пот рукой.

И случилось удивительное. Молчаливые, нахмуренные, будто и не благосклонно относящиеся к Мухтарову люди поднялись с мест и бурными аплодисментами покрыли его слова. Казалось, они хотели этим не только утешить Мухтарова, но и сурово пригрозить тайным диверсантам, о которых впервые так громко напомнил начальник строительства.

Преображенский, услышав эту бурю аплодисментов, с некоторым опозданием, как пойманный с поличным, поднялся и чуть ли не громче других захлопал в ладоши.

— Товарищи! — крикнул он, прерывая аплодисменты.

И пошел говорить, давать обещания. «Разумеется! Это же так понятно. Мы, строители, считали бы для себя самоубийством оставить такой труд, такую расчищенную дорогу к социализму, к счастливому будущему советского народа…»

Саида-Али Мухтарова даже покоробило от такого неожиданного порыва энтузиазма.

Преображенскому тоже аплодировали. Затем выступали рабочие, председательствующий Храпков, говорил Щапов, за ним Исенджан. Вносились разные предложения, их голосовали.

И вдруг попросил слова один рабочий-узбек. С большим трудом подбирая слова, он предложил:

— Назначить инженера Преображенского начальником строительного отдела. Пока он руководил отделом, не было таких страшных катастроф.

Все в зале умолкли. Люди стали переглядываться. Храпков авторитетно заявил, что этот вопрос не может обсуждаться на данном совещании.

— Так мы предлагаем обсудить его, — перебил Храпкова Исенджан, и его поддержало еще несколько человек.

Щапов в ответ на вопросительный взгляд Храпкова только пожал плечами. Лодыженко подошел поближе к председателю. Но Мухтаров поднял руку, и в зале наступила тишина.

— Это дело сугубо административное. Понятно, такое совещание может высказать свое мнение и по этому поводу. Руководство должно будет учесть этот совет при пересмотре штатов. Но я, начальник строительства, реорганизовывать руководство не собираюсь…

И все же в резолюцию, принятую совещанием, внесли предложение: рекомендовать начальнику строительства вернуть инженера Преображенского на должность своего заместителя.

Даже Щапов, беседуя после совещания с Мухтаровым, не нашел слов, чтобы возразить против такого предложения актива.

Только инженер Преображенский с негодованием и довольно громко выражал свое возмущение решением актива.

— Черт знает что творится! Говоришь им об одном, а выскочит какой-нибудь горячий и бахнет… Предложение называется! На все у них выработались стандарты демократизма. Предложение… — возмущался Преображенский, и его щетинистые усы трепетали.

Даже высокий, с прилизанной прической корреспондент, что стоял здесь же, опершись о дверь, был удивлен искренним гневом Преображенского.

В Голодной степи наступила пора ветров. Умолкли водопады в ущельях. Лето на исходе — время убирать хлопок. Строительство в Голодной степи переживало кризис. Темп работ стал снижаться. С тех пор как обрушилась кампыр-раватская скала, люди не работали с таким воодушевлением, как прежде. Но и по домам они не расходились. На всех четырех участках ежедневно собирались митинги. Чего добивались наиболее рьяные из участников, не знали ни в конторах, ни даже они сами. Кто-то старательно вырабатывал новые требования, потом их забывали и снова выискивали другие, поновее. На каждом участке среди десятников появились незаметные, но ловкие люди. Они приобрели уже славу вожаков, торопились, суетились. В карманах у них торчали заранее приготовленные проекты резолюций.

— Надо бросать работу! — горячились они. — Работу можно найти где угодно. Наши руки пригодятся всюду, но зато не будем мы подпирать своими телами скалу Кампыр-Равата, не будем оставлять своих детей сиротами.

Мухтаров пересмотрел штаты руководства, вернул Преображенского на должность начальника строительного отдела, и тот теперь чаще стал бывать среди рабочих.

При начальнике строительства была создана общественная совещательная организация — совет строительства. Председателем совета был Мухтаров, а его заместителем пленум единогласно избрал врача Храпкова.

Преображенский успевал в течение одного дня побывать на многих участках. Из полученных сверх плана полумиллиона рублей дотации на квартал немедленно закупил четыре новых автомобиля и тем наладил самую тесную связь с прорабами.

— Нельзя так злоупотреблять демократизмом… Вы же инженер, должны переубедить их. Или… или прогоните прочь. Будем тогда знать, что рабочих у нас нет, доложим об этом на совете строительства, запросим от ЦК строителей. Надо же достраивать, — кричал Преображенский в конторе Майли-Сая, и никто не осмелился ему возразить. Все и так было всем ясно.

Мухтаров, Лодыженко и вся партийная организация строительства в Голодной степи всячески старались устранить причины, породившие недовольство рабочих.

Мухтаров не выезжал со строительства, часто бывал на отдельных участках, там, где его совсем не ждали.

На одном из участков Саид застал Лодыженко. Семен тоже все время находился среди рабочих. Он обрадовался встрече с Мухтаровым. Все это время Лодыженко подбадривал Мухтарова, и тот был благодарен другу за моральную поддержку. И теперь Семен сочувственно смотрел на исхудавшее, даже почерневшее лицо Саида-Али, на пылающие лихорадочным огнем глаза…

На этом же участке среди рабочих-бетонщиков оказался и знаток «юриспруденции», канцелярист Вася Молокан. Мухтаров, проходя мимо пустой тары — бочек из-под цемента, заметил его, но не сразу вспомнил и не заинтересовался им. Только когда начальник строительства, закончив беседу с Лодыженко, собирался уезжать с участка, к нему подошел Молокан.

Он старательно отряхивал со своей одежды цементную пыль. Мухтаров даже улыбнулся про себя, вспомнив, каким франтом пришел к нему в гостиницу этот человек и как старательно расхваливал свои каллиграфические способности и знание юриспруденции.

— Я вижу, товарищ юрист, что вы прекрасно овладели и профессией бетонщика, — первым обратился к нему Саид.

— Это еще ерунда, товарищ начальник! Вон, говорят, кто-то даже зайца научил зажигать спички… — шуткой ответил Молокан Саиду и только тогда поздоровался с ним.

Давно не бритые щеки, заросшие густой бородой, заметно старили бетонщика. Саид только сейчас с особен-ним вниманием поглядел в светло-серые глаза этого пожилого рабочего. Запыленные бакенбарды, щеки, брови очень ярко оттеняли чистоту, можно было сказать — прозрачность, и удивительно молодую энергию, светившуюся в его взоре.

— Товарищ начальник, я к вам по личному делу.

— Снова «наниматься» в канцелярию? — в том же шутливом тоне, как и вначале, спросил Саид и засмеялся.

— Собственно… в канцелярию, только «не наниматься», а просил бы перевести туда, — промолвил Молокан и посмотрел на Лодыженко, который, наладив какие-то дела, возвращался к Саиду.

— Семен, можно тебя на минутку в нашу компанию? — крикнул ему Мухтаров. — Тут… сложная проблема. Товарищ Молокан…

— Я сам объясню, — перебил его Молокан, нисколько не стыдясь своей настойчивости. — Я, товарищ Лодыженко, поступил на строительство еще в самом начале…

— Нанялся.

— Ну, а как же иначе, товарищ начальник? «Нанялся»… Работал в строительной конторе не за страх, а за совесть, как говорится, писарем… то есть секретарем. Инженер Синявин очень старательно «почистил авгиевы конюшни», как он выражался, и выгнал меня за симпатию к инженеру Преображенскому, у которого я работал в канцелярии. Но от симпатий к хорошему инженеру не застрахованы и вы, товарищ начальник! Пришлось временно устроиться тут.

— Хорошую специальность бетонщика приобрели, товарищ, — ответил ему Лодыженко.

— Прошел также не худший путь и землекопа. Это, конечно, не водитель новой автомашины Преображенского… Но ведь я писарь, канцелярист, поймите это вы, товарищи!

— Ну, что же… — сказал Мухтаров и, еще раз с особенным интересом поглядев на запыленного цементом Молокана, снова остановился на его глазах, которые, не мигнув, выдержали его взгляд…

— У инженера Преображенского уже есть шофер, а вам, наверное, нужно, как тому зайцу…

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Ведь я канцелярист.

— Ну, так и возвращайтесь к Преображенскому в отдел. Он же вернулся. А я не возражаю.

— Он меня не примет.

— Вас? Почему?.. Ах, я же забыл, у Синявина там работала девушка…

— Пустая графа, уверяю вас… Но тут, товарищ начальник, девушка — не причина, — ответил Молокан, скользнув каким-то заговорщическим взглядом по глазам Мухтарова, и, отвернувшись, торопливо объяснил: — Я с его шофером, работающим на новой машине, как бы вам сказать, не… сработался по пьяной графе, товарищ начальник.

— С шофером? Это пустяки, будете работать в канцелярии главной конторы. Приезжайте в Намаджан.

— Так мне дураку и надо, чтобы знал!.. Да я тут, можно сказать, ветеран строительства, а вы — в Намаджан! Инженер Синявин погнал меня в землекопы, а потом на бетон. Теперь вы его, старика, на бетончик в туннельный участок! Правильно… А меня прошу вернуть, восстановить справедливость.

— Обязательно хотите в строительную контору, к Преображенскому? — спросил Мухтаров, у которого вдруг зародилось какое-то подозрение. — Но ведь у него работает шофером ваш недруг?

— Вот именно поэтому, так сказать, назло ему я и хочу перебраться к Преображенскому.

— Похвальная принципиальность! Хорошо, я скажу об этом Преображенскому, а девушку из строительной конторы переведу в Намаджан.

— Тоже решение правильное по всем графам! Благодарю вас, товарищ Саид-Али Мухтаров. Я знал, что вы поймете меня, — поблагодарил Молокан, впервые назвав Мухтарова не начальником, а по фамилии.

Когда Молокан отошел, Лодыженко проводил его внимательным взглядом и покачал головой.

— Знаешь, Саид, интересный человек: я как-то беседовал с ним, оказывается, он добровольно приехал из Москвы на строительство. Да, новость: на днях инженер Преображенский подал мне преинтереснейшее заявление. Он просит, «невзирая на профессию», записать его в группу сочувствующих при партячейке центрального участка, — и Лодыженко достал из кармана заявление, напечатанное на машинке и аккуратно подписанное Преображенским. — Расписался, как на червонце.

— А продиктовал секретарю, чтобы об этом вся контора знала? — спросил Саид.

— Выходит, так.

— Видишь ли, Семен, вот говорят, что я симпатизирую ему как специалисту, но это… снова какой-то трюк Преображенского.

— Можно допустить, что это трюк и не только самого Преображенского. Но отказать… — Лодыженко подумал немного. — Институт сочувствующих есть. Группа их на центральном участке все время увеличивается и проявила себя неплохо.

— И все же ты откажешь Преображенскому? — спросил, словно посоветовал, Мухтаров. — Хочешь, я сам предложу ему забрать заявление?

— Это было бы совсем худо. Отказать ему надо, это факт. Но это будет означать, что партийная организация строительства ему не доверяет. Должен буду идти просто на конфликт. Преображенский все предусмотрел, когда подавал заявление. Видишь — машинистке продиктовал.

— Товарищ Лодыженко! Подумаешь, какая проблема! Ведь никто не может обязать партийную организацию преподнести на блюдечке всякому неразгаданному сфинксу свое согласие? С каких это пор ты стал бояться конфликтов по принципиальным вопросам партийной политики на строительстве?

— Но ты-то снова назначил его своим заместителем.

— Что поделаешь? Это уступка требованиям представителей… Чрезвычайно обостренная была ситуация. Мы должны быть политиками, дорогой Семен. Да и решил я это не без согласия партийной организации. Словом, поступай как лучше. Я свое мнение высказал. А как Синявин отнесся к своему новому назначению?

— Прекрасно воспринял. Он говорил со мной об этом. Хорошо понимает ситуацию и абсолютно искренне одобряет. Кстати, он аккуратно посещает все политзанятия в группе сочувствующих на туннельном участке, но заявления не подает. Знаешь что, Саид-Али: я верну заявление Преображенскому. Человек он политически грамотный, и удобно ли ему начинать с «азов» в группе на участке? Скажу ему, чтобы он подыскал пять рекомендаций и пусть подает заявление о приеме в кандидаты.

Мухтаров уже порывался идти к машине. Он как-то неопределенно покачал головой, что-то пробурчал себе под нос и, только садясь в автомобиль, ответил Лодыженко:

— Правильно. И я буду иметь возможность убедиться, в чем же я ошибался, думая о нем… Ну, я поехал искать Преображенского. Он, кажется, у Синявина на северо-туннельном. У них какое-то тяготение друг к Другу.

Саид-Али приехал в контору северного туннельного участка, где Преображенский лично сам выдавал заработную плату рабочим и притом в неположенное время.

— Что вы делаете? Ведь работа еще не окончена.

— А что бы сделали вы? — вместо ответа спросил Преображенский у Саида. — Действительно, только что начали, а денег, денег сколько ухлопали! Я прямо удивляюсь инженеру Синявину. Вводит в заблуждение и меня и вас, уверяю…

Саид велел прекратить выплату и пригласил Преображенского в кабинет начальника участка. Туда же явились понурые инженеры и техники.

— Не хотят, и все. Шалтай-болтай, и все? Давайте деньги — и больше ничего.

— Но что мы дальше делать будем? Туннель не креплен, может обрушиться, — уже горячась, говорил Саид-Али. Преображенский с независимым видом расхаживал по кабинету. На его бритой голове блестел пот, на затылке краснели бесформенные пятна. Спрятав глаза под насупленными бровями, он отвечал:

— Мы телеграфировали в ЦК союза о том, чтобы нам прислали из центра пять тысяч человек квалифицированной силы — грабарей и плотников… Через две недели они будут здесь. Теперь же надо использовать местную практику трудповинности. Это…

— Трудповинность? Да в своем ли вы уме? Это же не ремонтные работы и не стихийное бедствие. В кишлаках знают о том, что государство отпускает деньги на строительство, — взволнованно возразил Синявин. Судя по его тону, этот разговор, по-видимому, происходил между ними не впервые.

— Товарищ Мухтаров! Разрешите мне руководить этим делом, пока вы доверяете мне, как начальнику строительной конторы. Видите, до чего дошло. Масса деморализована, а товарищ Синявин сел на своего конька. Я понимаю Александра Даниловича. Но интересы…

— Что вы предлагаете?

— Нужна твердая рука! Нужна конница из охраны пограничной оросительной системы… Надо в кишлаки срочно направить партийцев и по разверстке произвести набор рабочей силы. Кому же это строиться, как не им? Ну, заплатим, если… А тем временем из центра подоспеет квалифицированная сила.

— Я этого разрешить не могу. Это взбудоражило бы всю Фергану.

Лицо Преображенского от бессильной злости сделалось свекольно-сизого цвета. Саид смерил его пронизывающим взглядом. «Чего добивается этот человек? Неужели Лодыженко прав?» — мелькнуло вдруг. На какое-то неуловимое мгновение в голове Мухтарова возникла мысль о вредителях на строительстве. Казалось, что он вот-вот укажет пальцем на Преображенского: «Ты?!»

Это было лишь мимолетное подозрение, но его инстинктивно почувствовал и Преображенский.

— Тогда снимите с меня всю ответственность за строительство и даже…

— Что? — вскочил Саид из-за стола.

— Я не могу при таком отношении. Вы… вы лучше меня организуете.

Напряженное молчание было прервано совсем спокойной репликой Саида:

— Майли, договоримся. Вы тоже сумеете… если захотите. А о трудовой повинности забудьте и думать! Вообще же о помощи дехкан строительству рабочей силой… обязательно надо договориться в области.

В лаконичной телеграмме из Москвы сообщалось о том, что четыре эшелона строительных рабочих направлены по маршруту Оренбург — Ташкент — Уч-Каргал. Из кишлаков приходили первые партии дехкан.

Преображенский лично ездил в область и, ссылаясь на важность решения проблемы Голодной степи, доказывал необходимость временного введения трудповинности.

Специальные конные части милиции были только на пограничных или смежных с другими областями и республиками водных системах. Они наблюдали за порядком, установленной очередностью в водопользовании, а также предупреждали возможные конфликты. И вдруг конная милиция внезапно появилась в Уч-Каргале.

А в это время враги, пользуясь всяким удобным случаем, поносили власть, коммунистов, инженеров-европейцев, толковали об ужасах голой и мертвой Голодной степи. Даже дехкане, по доброй воле шедшие на строительство, наслушавшись таких разговоров, приходили к месту работы в угнетенном состоянии духа.

Лодыженко и Мухтаров вместе с партийно-комсомольским активом разъехались по кишлакам агитировать людей, звать их на помощь строительству. Всех желающих они направляли в центральную контору, а там Преображенский по своему усмотрению организовывал встречу этим новым рабочим.

И все же строительство в Голодной степи продолжалось.

Любовь Прохоровна собиралась выйти к гостям. Но почему же ей становилось так больно при мысли о том, что с каждой минутой все ближе то время, когда она должна будет их увидеть? То ли они надоели ей своими разговорами о строительстве в Голодной степи, то ли, может, ей стали противными скрытые насмешки обывателей над особенностями узбекского национального характера?

Да, это надоело ей, как и многое другое. Но где же обрести свой внутренний мир?

Добродетели, которыми ее увенчал муж Женя, были ей в тягость, точно сиротское горе. Ей снова хотелось ощутить полноту жизни. Крошка Тамара, это дитя, черными своими, как угольки, глазенками напоминала ей о настоящей полноценной жизни ума и сердца.

Вспомнились дни, проведенные в Чадаке, золотые дни ее любви! Какие слова срывались с уст под шум чадакских водопадов, какие мечты…

Ах, судьба, судьба…

— Чаем, что ли, угощай их, Мария, чтобы не скучали во время своих разговоров о строительстве, — сказала Любовь Прохоровна, оглядев себя в зеркале.

Преображенский, расхаживавший по гостиной, когда в двери появилась Любовь Прохоровна, сразу же остановился и, сложив руки на груди, произнес:

— Б-боже мой! Да вы царица красоты, Любовь Прохоровна… Ничего удивительного в том, что Мухтаров краснеет от одного упоминания вашего имени… Стальное сердце расплавите… а у них же — темперамент!

— Не придуривайтесь, Виталий, — фамильярно ответила Любовь Прохоровна, не в меру зардевшись от этих прозрачных намеков. — Придумывайте более остроумные комплименты, это возвысит вас в моих глазах… Женик, ты, наверно, тут скучаешь с гостями. Взял бы скрипку… — И снова вспыхнуло ее лицо.

Евгений Викторович устал за этот год. Таким существам, как он, распоряжаться самим собой тяжело, и он бы с удовольствием предоставил себя в чьи-то руки, подчинился бы чужой воле.

Ему бы заниматься одной только хирургией, а здесь тебе совет строительства, каждодневные проблемы, политика и, как на грех, привычные сомнения, внутренние упреки. Почему именно так сложилась жизнь? У других — заслуги со времен гражданской войны, благотворное окружение, ясные горизонты, соблазнительные перспективы. А ты «беспартийная индивидуальность», как говорит Преображенский, купеческий сын. Благодарная почва для всяких шатких дискуссий и банальных шуток. Тело тяжелеет, дух рыхлеет. На кого бы ему опереться? Такие годы…

Внешне, казалось бы, жизнь его — полная чаша радости. Жена, как солнечный день на Волге, старается озарить и согреть его. Только и отдыхать его обрюзгшему телу… А здесь гложут тебя сомнения, угрызения совести… «Чудес не бывает в медицине», — твердил он себе, а «чудо» свершилось: отец!

— Ах, Любочка, скрипку… Не раз ты мне говорила об этом и всегда возмущалась плохим исполнением Паганини.

— А он в самом деле так хорошо играл?

— Безусловно, хорошо, — вздохнув, ответил Евгений Викторович Преображенскому.

Соня Преображенская — молодая, но не в меру раздобревшая поповна — больше молчала, изредка посмеиваясь.

— Любовь Прохоровна, сделайте милость, пригласите Мухтарова на ужин. Имею же и я право послушать Паганини в его исполнении?

— Почему именно я должна приглашать, а не вы, не Соня?

— Э, да что там говорить… Ради вас он и в пропасть бросится.

— Прошу, вас, Виталий, прекратите эти глупости, — улыбаясь, ответила ему Любовь Прохоровна.

А спустя некоторое время все-таки на столе появилась бумага и вечное перо Преображенского. Телефонограмму Саиду-Али Мухтарову редактировали сообща во время веселого ужина у Храпковых. Любовь Прохоровна тоже будто искренне смеялась, разгораясь от вина и читая этот, казалось бы, невинный, шутливый документ, состряпанный на досуге. Но знают ли они, авторы этой шутки, как мечтает она о встрече с этим человеком, как жаждет услышать слово из его уст? А Храпков, настраивая скрипку, старался не вмешиваться в забавы гостей и лишь крикнул:

— И охота, ей-богу… Еще в дураках окажешься тут с вами…

Саид, вернувшись из поездки по кишлакам, не оставлял строительства. Все дни он просиживал на скале против северного туннеля с бумагой в руке. Каждый вечер, подводя итоги, он недовольно что-то бормотал про себя. Необученные люди, призванные по трудповинности, работали плохо, и нечего было думать о том, что эти два километра туннеля будут закончены к намеченному сроку. В течение дня едва-едва успевали поставить пять-шесть тюбингов облицовки. Синявин, однако, уверял Мухтарова, что вначале было еще хуже.

— Привыкают, осваиваются. Появляются энтузиасты, и, уверяю вас, будут работать значительно лучше. Ведь люди впервые знакомятся с процессом схватывания цемента, впервые видят работу компрессоров, перфораторов. Терпение, терпение!

Однажды Саид-Али, направляясь в уч-каргальскую контору, заехал на участок Майли-Сая.

— Работаем отлично, — заверил его прораб Тяже-лов. — Эти рабочие просто находка, никакого сравнения с теми, что работают по трудповинности.

— Что это за рабочие?

— Те, что недавно приехали из центра по нашему вызову. Золотые руки.

— А что вы с ними делаете? Закончили уже голову магистрали? Мы же планировали использовать их не на этом участке.

— Мы начали строить распределители на линии. Есть уверенность, что в течение двух-трех месяцев их закончим.

— Распределители? Да в уме ли вы? Кто прислал вам рабочих? Синявин на Кампыр-Равате строит туннель с дехканами, не строит, а мучается… работу затянули. А вы квалифицированную рабочую силу ставите на распределители?

Тяжелое развел руками.

— Контора их прислала, — только и мог он сказать на прощание.

Саид торопливо вскочил в автомобиль.

Пересекая свежевырытые арыки, он видел, как несоразмерно большими группами квалифицированные рабочие размечали бермы вдоль каналов или прокапывали «сосенками» распределители.

Возле «крестообразного» колодца — сифона, соединявшего два рукава главной магистрали, Саид встретил Лодыженко.

— Лодыженко, что они здесь делают?

Техник зло улыбнулся, пожал плечами и тоже развел руками.

— А я, начальник, собирался тебя спросить об этом. Это же черт знает что такое! Рабочие подбирают старые материалы, очищают от опалубки сифон и красят шлюзы. Только что сам нарвался на них. Просто голова кругом.

— А как рабочие?

— Очень хорошие… квалифицированные.

Саид нервно повернулся в сторону Майли-Сая, молча посмотрел, как возились с обломками досок полсотни людей, истомленных непривычной жарой, и тоже, горько улыбнувшись, пригласил Лодыженко:

— Садись… Право, черт его знает что творится! Почему скрывают от меня этих рабочих? Давно они прибыли?

— Кажется, уже несколько дней.

Они молча приехали в Уч-Каргал.

Преображенский, с запыленными щеками, пережевывая на ходу завтрак, встретил автомобиль Мухтарова.

— А вас по телефону спрашивала Любовь Прохоровна, — не здороваясь, произнес он, открывая дверцу автомобиля. Однако Саид тотчас же закрыл ее.

— Молокан! — крикнул Преображенский в контору. — Телефонограмму начальнику! — И, будто не заметив недовольного жеста Саида, обратился к Лодыженко: — Вы хорошо сделали, что приехали. На центральном участке что-то недовольны дехкане, отбывающие трудповинность. Придется вам, товарищ Лодыженко, взять конников и поехать поговорить с ними… Да, это она, — произнес Преображенский, взяв у секретаря бумажку, и, разворачивая ее, подал Саиду.

Саид взял телефонограмму, умышленно не задерживая своего взора на знакомом секретаре. Своей сдержанностью он прекратил поток льстивых слов Преображенского.

— Я сам поеду к дехканам.

— О, это еще лучше!

— Погодите! — перебил его Саид. — Сейчас же прикажите всех квалифицированных рабочих послать в распоряжение инженера Синявина, а на второстепенные работы поставьте дехкан. Немедленно. Почему не выполняются наши плановые разнарядки?..

— Позвольте, позвольте, товарищ Мухтаров! Это люди, организованные в профсоюз. Послать их можно куда угодно, но… снова им надо платить подъемные, проездные.

Мухтарову вдруг захотелось показать Лодыженко, как он в действительности относится к. Преображенскому, и он раздраженно сказал:

— Да вы что, навеселе, товарищ начальник строительного отдела? Тогда проспитесь.

— Товарищ Мухтаров, я не знаю, кто из нас пьян. Оскорбляете вы меня, а не я вас. Существует положение…

— Прошу извинить… Но квалифицированную рабочую силу мы решили направлять на ответственные участки строительства. Объясните же мне, пожалуйста… Собственно, об этом после… Немедленно сконцентрируйте у инженера Синявина и на Кампыр-Равате квалифицированных рабочих!.. Видно, товарищу Лодыженко следовало бы позаботиться о том, чтобы наши руководящие кадры знали законы использования рабочей силы на стройках. И не тратить подъемные на переброску рабочих с одного участка на другой! Нужно разъяснить это в первую очередь бухгалтерам… Право же, вы удивляете меня, Виталий Нестерович. А еще собираетесь вступать в партию!..

— Как это можно назвать, товарищ Преображенский? — с раздражением сказал Лодыженко.

— Вредительством, во всяком случае, это нельзя назвать, товарищ Лодыженко. Диверсанту надо быть круглым идиотом, чтобы при нашей суматохе и многоначалии не найти более чувствительного объекта для вредительства…

— Да перестаньте, не до этого! Ответьте толком, кто направил квалифицированную рабочую силу на второстепенные участки? — спросил Мухтаров, прекращая неприятный спор.

— Как это кто? — равнодушно спросил Преображенский.

— Приказ!.. Кто подписал приказ о том, чтобы квалифицированные рабочие снимали опалубку из бетона на Майли-Сае?

— В такой суете возможны и недосмотры и что хотите. Я получил от вас приказ, товарищ Мухтаров, срочно подготовить Майли-Сай для показа какой-то ответственной комиссии. Как раз подоспели эшелоны с рабочими… Наконец, погодите, я принесу ваш приказ. И не один!

Саид почувствовал в этих словах продуманное, хотя и замаскированное сопротивление со стороны Преображенского.

Преображенский, не говоря более ни слова, пошел в контору. Казалось, что Саид теперь выполнит то, чего так настойчиво добивался Лодыженко, а он все откладывал до удобного момента.

— Ну, что же, поедем к строителям? — воскликнул Мухтаров, не то советуясь с Лодыженко, не то отдавая распоряжение шоферу.

По пути Саид вспомнил о телефонограмме. Он еще до сих пор чувствовал себя оскорбленным, вспоминая ироническую улыбку Преображенского, подававшего ему развернутый листок бумаги. Хотелось разорвать этот клочок. Но здесь рядом сидел Лодыженко.

Телефонограмма была написана под копирку выдержанным каллиграфическим почерком Молокана. Даже подшили к делу копию. Кому нужна такая аккуратность?

«Многоуважаемый Саид-Али! Вы обещали зайти ко мне и посмотреть на нашу дочь. Не шокировала бы вас поездка в авто? Жду вашего визита. Может, пусть Женя захватит вас, когда будет ехать в Намаджан?

С уважением Любовь Прохоровна Храпкова».

Саид-Али, повинуясь неясному внутреннему побуждению, протянул клочок бумаги Лодыженко.

Автомашина приближалась к конторе участка. Вдоль дороги группами лежали дехкане с кетменями и узелками. Поглядев на них, Саид вспомнил Кампыр-Рават и таких же дехкан, которые, обливаясь потом, врубались в скалу или откатывали вагонетки с породой. Уже издали было слышно назойливое ворчание — это музыканты-карнайчи, как обычно с утра до ночи, надсадно дули в свои длинные медные трубы.

— Исенджан-ака! Аллагу акбар… Ассалам алей-кум! — набожно произнес один из дехкан, подходя к арык-аксакалу, когда тот катил пустую вагонетку меж рядов бетонных массивов, поджидавших своей очереди погрузки.

— Аманмысыз! — не останавливаясь, ответил старик.

— Исенджан-ака, вас просит имам-да-мулла святейшего мазар Дыхана заглянуть к нему завтра вечером.

Старик остановился. Зрачки его забегали, как у пойманного преступника. Казалось, это приглашение отрывало его от любимой работы или требовало от него представления какого-то неприятного отчета. Исенджан остановился, хотел было что-то сказать, да сдержал себя и, лишь махнув рукой, пробурчал уже на ходу:

— Э… Майли.

Исенджан хорошо знает, что это за собрания у имам-да-муллы. Совсем недавно он рассказал дехканам о жалобе, которую обитель направила правительству. И старик даже удивился, когда почувствовал, что все эти дела стали надоедать ему. Старательно выполняя задания, получаемые в обители мазар Дыхана, он вместе с тем привыкал к работе на строительстве. Здесь он — арык-аксакал! И, когда перед его глазами возникла новая полоса арыка, он почувствовал себя художником своего дела. Ему хотелось крикнуть так, чтобы слыхали все находящиеся на магистрали: «Мираб-ака-а! Четыре сипая в шпору, силевые воды приближаются…» А тут приглашение к имам-да-мулле!

Задумавшись, Исенджан толкнул вагонетку за поворотную крестовину. Вдруг из туннеля выехал эшелон вагонеток. Старик не обратил внимания на звонки тягача — здесь это было обычным явлением даже для него. Но находившийся рядом инженер Синявин быстро подхватил Исенджана, спасая его от беды. В этот момент эшелон налетел на пустую вагонетку старика и раздавил ее. Только треск вывел из оцепенения Исенджана. Отбитым тормозом ударило старика по ногам, и он, потеряв сознание, упал на руки Синявину. Рабочие, сопровождавшие эшелон, на ходу что-то крикнули, окинув взглядом потерявшего сознание аксакала и обломки вагонетки, и пролетели дальше, не выпуская из рук тормоза.

— Ах, ч-черрт! — выругался Синявин.

Двое дехкан подбежали к Синявину и унесли бесчувственного Исенджана.

В палатке, пока ожидали прихода фельдшера, больной пришел в сознание, застонал, потом, поняв, в каком оказался положении, попросил:

— Позовите ко мне муллу Гасанбая… он где-то тут. — Исенджан показал рукой куда-то в сторону палатки. Дехкане, торопясь разыскать муллу, покорно разбежались в разные стороны.

Высокий, совсем еще молодой мужчина, с набожно сложенными на груди руками, вошел в палатку. На лице у него печаль, на устах молитва.

— Аллагу акбар! Учитель, с тобой случилось несчастье, ты звал меня?

В палатке, кроме раненого учителя и молодого ученика, никого больше не было. Исенджан силился приподняться, и ученик помог ему.

— Мулла Гасанбай! Завтра вместо меня пойдешь в обитель к имам-да-мулле. Расскажи ему о несчастье со мной, послушаешь, что будут говорить в обители, помолишься…

— Но, учитель мой… Я здесь всего-навсего три недели, никого и ничего не знаю. Имам может спросить меня о чем-нибудь.

— Тем лучше, мулла Гасанбай, и тебя никто не знает. Иди туда, послушай и мне потом обо всем расскажешь. И никому слова не говори об этом. Даже самому себе. Забудь о том, что я послал тебя.

— Хоп, хоп, хоп! — каждый раз срывалось с губ молодого человека.

А на дворе Синявин говорил фельдшеру:

— Старик полезным стал, и какая досада, что его так неожиданно покалечило. Хотя бы кости остались целы.

В палатку вошел фельдшер и, наскоро осмотрев ноги аксакала, спокойно ответил:

— Ничего страшного. Три-четыре недели — и старик будет на ногах. Кости как будто целы, но много крови потерял он. Правая нога… Везите в больницу.

По саду обители стелились вечерние тени. Казалось, будто день постепенно засыпал от усталости. Освежающей росой покрылась зелень.

В душном воздухе аромат растений и цветов смешивался с гнилым болотным смрадом хауза. Летучие мыши камнем падали на белые чалмы толстых ишанов и на бухарские чапаны людей, что по знакомым тропам сквозь густые заросли сада украдкой пробирались к просторной садовой беседке возле хауза. Ни приветствиями, ни репликами, ни шепотом не нарушали они тишины заката, укрываясь в тени деревьев, которая с приближением ночи становилась все гуще и темнее.

Мулла Гасанбай еще на пороге в сад собирался сбросить свои башмаки, но, заметив, что другие этого не делали, на носках прошел за имам-да-муллой. Ему пришлось руками придерживать свою чалму, чтобы переплетавшиеся между собой ветви не сорвали ее с головы. Усаживаясь на ковре, Гасанбай услыхал, что сам имам-да-мулла рекомендовал его присутствующим как помощника Исенджана.

А лунный свет серебрил тени, пробирался сквозь густое кружево листьев.

Люди расселись возле хауза. В этой романтической полутьме их лица, исполосованные лунным светом, казались загадочными. На ковры подали кок-чай, и присутствующие сразу же заговорили.

Гасанбай растерялся от неожиданности. Он должен был о чем-то рассказать присутствующим, но ему даже никто вопроса не задал. Он только кратко проинформировал Алимбаева о несчастье, постигшем старика Исенджана.

Беседа, как показалось Гасанбаю, началась где-то в другом месте — здесь ее лишь продолжали, и ему вначале трудно было уловить суть разговоров, а ведь он должен будет обо всем услышанном рассказать старику. К тому же этот стройный мужчина, которого зовут имамом из Амритсара или капитаном Шоу из Мирам-Шаха, говорил на не совсем понятном для Гасанбая персидском или турецком языке. А к своему спутнику — очень высокому, одетому в новый бухарский халат, он обращался на вовсе неизвестном языке, называя его «сэром». Он долго и горячо, но негромко говорил об упадке ислама в узбекской долине, где собралось столько людей на строительстве в Голодной степи. Длинноногий «сэр» расхаживал вдоль хауза. Его голова, в расшитой золотом бухарской тюбетейке, то отсвечивала лунным светом, то пряталась в тени. Иногда он бросал какие-то, очевидно острые, реплики имаму из Мирам-Шаха, также неизменно называя его «сэром», и то и дело раскуривал свою трубку, почему-то все время гаснувшую.

Говорили и другие. Гасанбай понемногу стал понимать, на какое совещание попал он по воле Исенджана. Он ловил каждое слово, запоминая имена. Особенно трудно было ему запомнить одну фамилию, которую все время упоминали ораторы, толкуя о строительстве в Голодной степи. Об этом человеке говорили пониженным голосом, неясно называли его фамилию, особенно аксакалы-имамы, которым трудно было произнести ее. Только имам-да-мулла из Амритсара произносил эту фамилию ясно, выразительно и непременно величая его тоже «сэром»: сэр де Кампо-Сципиу.

Так длилась таинственная беседа в черной пустоте ночи, кое-где прорезанной лунными зайчиками, скакавшими меж густых ветвей. Гасанбай чувствовал, что все его существо дрожит от страха и от непривычного напряжения.

Стройный, с типичной арабской бородкой, как у молодых еще шейхов, имам-да-мулла из Амритсара, будто устав от пылких слов, присел, взял пиалу, вылив через плечо остывший чай, подставил ее кому-то, чтобы налили горячего, и, ни к кому не обращаясь, пробормотал:

— Такой упадок, такой упадок…

— Я сомневаюсь, капитан, в том, что нам удастся здесь что-нибудь сделать. Строительство основного арыка, по которому пойдет вода в степь, уже почти закончено, — сдержанно ответил ему Алимбаев.

— Сэр де Кампо-Сципиу уверяет, что на строительство уже израсходовано более двухсот миллионов рублей, — бросил реплику, с трудом подбирая узбекские слова, высокий человек с погасшей трубкой, стоявший в тени.

— Более двухсот миллионов — это правда, хотя считал их только один сэр де Кампо-Сципиу. Но поверим ему, ведь он сподвижник наш. И все же строительство не прекращено… — прихлебывая чай, заметил имам из Амритсара.

Алимбаев, поддавшись настроению имама, которого он в горячке называл и капитаном, тяжело вздохнул.

— Аллагу акбар! Строительством все более увлекаются дехкане, — продолжал имам из Амритсара. — Дехкане перестают верить нашим молитвам, ибо здесь, в степи, они плохо проникают им в души. Исенджан, да и другие молятся уже с большой оглядкой. Боятся они или сами теряют веру?.. Об этом надо вам знать, имам Алимбаев! Даже женщины в кишлаках благословенной аллахом долины — и те заговорили о Голодной степи, священная чиммат становится теперь тяжелой для них.

— Пускай!.. — решительно отрубил высокий с потухшей трубкой. — Инженеры верят в то, что надо тратить деньги на строительство. Мы должны расходовать их без конца, не останавливаясь.

— Чтобы достроить? — полуиронически спросил имам-да мулла Алимбаев, точно не доверяя тому высокому, который все время скрывался в тени возле хауза.

— И не достроить… Чтобы истощить, понимаете? Они уже на шестьдесят процентов сократили ассигнования на образование; есть проект совсем прекратить кредитование бедноты, и все это поглощает строительство. Еще год… и оно поглотит даже правительство вместе с их главкомами, наркомами и всякими другими «комами». Наш же «Комитет действия» пока что израсходовал на это не ахти какие суммы.

В разговор снова вмешался «капитан».

— Все же я считаю, что Мухтарова надо удалить со строительства. Мелкое вредительство неэффективно, да и к тому же бросается в глаза. Нужно, чтобы у руля находился свой человек, который сумел бы доказать на деле нецелесообразность дальнейшего строительства. Последний случай с заменой начальника строительной конторы показывает, что у нас есть такая же возможность заменить и самого Мухтарова. А секретаря партийной организации — устранить…

— С работы?

— Из жизни!.. К тому же имейте в виду — на строительстве нет ни одной мечети, и поэтому рабочие-дехкане отвыкают от ислама, не слыша ежедневных утренних и вечерних призывов азана…

«Капитан» еще долго говорил. Когда же, забыв об осторожности, начали высказываться все разом, к толпе, крадучись, подошел на носках один из обительских слуг и шепнул имам-да-мулле: его просит таджик-чайханщик, только что вернувшийся из Намаджана. Имам-да-мулла, поднимаясь, промолвил:

— Ну что же: его могут судить и снять со строительства — это уже очевидно. А хотелось бы совсем избавиться от него. Ему верят, да и сам он, как Моисей, уверен в том, что призван вывести Узбекистан в обетованную землю коммун и социализма. Уже несколько дней на центральном участке шумят дехкане, призванные на работу по трудповинности. Но Мухтаров отослал конную милицию и сам живет среди бунтовщиков. Люди уже заговорили не по-нашему. Камень в голову, нож в спину — вот что осталось ему, как и Лодыженко. Все зло в них… А впрочем, как знаете, так и решайте, мы все исполним.

Сидевшие на коврах люди задвигались, поднялись и, точно боясь нарушить царившую вокруг тишину, начали исчезать, как привидения, один за другим в густой тьме, окутавшей сад. Только взволнованный Гасанбай заторопился, наскочил на высокого, высохшего, точно обломанный тутовник, человека, рванулся в сторону, побежал, но чалма, зацепившись за ветку, упала с головы. Хотелось как можно скорее вырваться отсюда, чтобы его как преступника не запятнали вот эти насмешливые, такие подвижные серебряные зайчики лунного сияния.

Лодыженко, не заезжая в строительную контору, прямо с вокзала направился на участок к Саиду. Мухтаров уже четыре дня на центральном участке, где митинговали дехкане. Вместе с Каримбаевым он старался ввести в берега это волнующееся море.

Аксакалы днем и ночью уверяли Саида, что «бунт» можно ликвидировать быстро.

— Только дайте нам в помощь милицию. Зачем вы отослали конников с участка? С людьми сладу нет…

И вот наконец Лодыженко вернулся из области.

— Ну?.. — спросил Саид, встретив его недалеко от лагеря.

— А что делается тут? Милицию не вернул?

— Нет. И возвращать не намерен.

— Правильно! Секретарь обкома собирается на днях сам приехать сюда. На бюро ставили вопрос о дехканах, работающих по трудповинности. Нам такого нагоняя… обоим записали. И о конной милиции — тоже. Ходжаев говорит — это сделали умышленно, чтобы спровоцировать массы на беспорядки.

— А разве я не то же говорил?

— Да, все это Преображенский.

— Преображенский… Мы должны были бы уже знать, как работать с этим беспартийным специалистом… А об оплате дехкан наравне с рабочими, об организации коллективов говорили?

— Согласились с нашим предложением. Только о коллективах будет дополнительно принято развернутое решение. Обком сам будет проводить широкую кампанию в кишлаках. В связи с этим Гафур Ходжаев хочет приехать в степь.

Какие нечеловеческие усилия надо приложить, чтобы успокоить взбудораженную массу людей! Она, точно стихийный вал, несется, нарушая порядок. В этом сплошном гуле выделяются отдельные крикливые голоса, но они лишь увеличивают сумятицу — трудно понять, чего добиваются собравшиеся.

— Чего они хотят? — спрашивал Лодыженко у Саида.

Когда дехкане стали немного успокаиваться, Саид-Али и другие поняли, что они могли утихнуть, лишь накричавшись вволю.

— Никакой натурповинности. Каждому, кто будет работать честно, уплатим полностью за его труд. Но не только это должно интересовать советского дехканина, который влачил нищенское существование, получая ничтожное количество тегирманов воды в своем кишлаке. Мы даем жизнь пустыне. Для кого все это? Вы же должны создать на этих землях колхозы! Каждый, кто понимает меня и желает себе добра, пускай подумает над этим как следует. Запишитесь в конторе и работайте на распределителях. Наше дело — подать сюда воду, а вы сами должны распоряжаться ею, — заканчивал свое выступление Саид перед утихшими людьми.

Люди выбирали из своей среды мирабов, записывались и уходили работать. Но были и такие, кто втихомолку обходили помещение конторы и скрывались в степной пыли.

Саид-Али, еле держась на ногах, садился в автомашину строительного отдела. На этой машине приехал сюда Лодыженко, который теперь оставался здесь, чтобы подготовить запись, подбодрить упавших духом людей. Саиду тяжело становилось справляться самому. В помощь Лодыженко он оставил и Каримбаева. «Неужели дехкане до сих пор не понимают, что от орошения Голодной степи зависит судьба страны? Неужели… или не хотят они сбросить ярмо со своей шеи? Какая напряженная борьба! И как здесь нужен пролетариат…»

— В Чадак! — решительно крикнул Саид шоферу, забыв за овладевшими им думами и о Лодыженко, и об успокоенных дехканах.

И только когда автомашина тронулась, Саид вспомнил о телефонограмме, которую он отдал Лодыженко. Ему стало досадно. Почему-то сейчас Саиду хотелось верить в ее искренность.

«Поглядеть на нашу дочь…»

Саиду в самом деле хотелось поглядеть на свою дочь. Он расправил плечи, вздохнул полной грудью, но все же ему было тесно, не хватало воздуха. Наклонившись к шоферу, он так крикнул «айда!», что тот испуганно поглядел на начальника.

Однако Саид-Али заметил в глазах шофера не только испуг, но и внимание и настороженность. Вдруг он вспомнил о разговоре с Васей Молоканом, о его каком-то соперничестве «по пьяной графе» с этим человеком. Ему хотелось бы расспросить, как помирились они по той «графе». Но в быстром взгляде шофера он не заметил даже проблеска человеческого тепла, располагавшего к такому разговору. Напротив, в нем можно было прочесть решимость дать отпор любому вмешательству в его личные дела. Саид подумал о том, что внешность шофера была примечательной. Аккуратно подстриженные, густые, будто шелковистые усы русого цвета придавали ему солидность человека, у которого за плечами более тридцати лет. А в то же время раскрасневшееся от быстрой езды лицо, огоньки в глазах, развевающиеся на ветру густые волосы делали его совсем молодым. Когда он правой рукой легко и уверенно правил блестевшим на солнце рулем, а левую клал на борт машины, то его плечи становились не по-юношески широки, поражали своей силой.

«Серьезный соперник для Молокана», — подумал Саид и перевел взгляд на степь, на дорогу. Но его все же подмывало узнать: что же в той «пьяной графе» могло послужить поводом для столкновения этих двух совсем разных людей?

Они проезжали по мостам через арыки, мимо лотков. Кое-где на засушливых гурум-сарайских землях виднелась убогая растительность. Голодная степь сюда вклинивалась своим южным крылом глубже, чем в других местах. Левее, у подножия горы, в знойной мгле, как мираж, вырисовывался зеленый Караташ, и над ним возвышался древний минарет обители мазар Дыхана.

У Саида мелькнула мысль свернуть в степь и поехать прямо к Караташу. Он даже приподнялся, чтобы сказать шоферу о своем желании, но это была лишь вспышка энергии, тотчас угасшая.

Из-за невысоких кустов, росших на заброшенном зауре, показался молодой мулла Гасанбай. Он бодро шагал из Караташа на строительство и, казалось, не ощущал ни зноя, ни усталости. Аккуратно завязанная чалма являлась наглядным свидетельством чистоты и искренности этого будущего служителя ислама.

Саид, не раздумывая, велел остановить машину.

— Аманмысыз, уртак! — поздоровался он, еще не поравнявшись с ним.

— Саламат бармыляр!

— Откуда держишь путь, мулла? — опираясь на борт машины, обратился к нему Саид на родном языке.

— Из обители, ходжа-бай.

— Из обители? Молиться ходите в такую даль или впервые идете на строительство?

Честные юношеские глаза, никогда еще не лгавшие, тревожно забегали, а лицо зарделось, как у посватанной девушки. Гасанбай посмотрел на управленческого шофера, потом на Саида и, отважившись, сказал:

— Молился… А тебе, ходжа-бай, следовало бы быть поосторожнее, — уже шепотом добавил он, снова поглядывая на шофера. — В обители молятся и инженеры, капитаны, сэры-имамы… Все они в саду имам-да-муллы молятся при лунном свете и что-то недоброе замышляют против степи…

— Какие инженеры, капитаны? Что ты говоришь, мулла? Вино в Караташе пил? — смеясь, спросил Саид, но, почувствовав в его словах тревогу, огляделся.

— Мне, юноше, непристойно лгать такому башка ходжайину!.. — сказал Гасанбай и пошел себе дальше. Саид поднялся с сиденья, хотел было остановить юношу, но им уже овладели сомнения, догадки. А тело просило, требовало покоя. Шофер почувствовал состояние Мухтарова и спросил:

— Может, вернемся, подвезем муллу, закончите с ним разговор?

По вопросу шофера нельзя было судить, понял ли он, о чем говорили по-узбекски Саид и мулла. Быть может, он только обратил внимание на возбуждение начальника, очевидно, не все сказавшего этому узбеку.

— Поехали дальше! — приказал Саид, обдумывая слова молодого муллы. Шофер нажал на газ, автомобиль рванулся с места и понесся по степи.

«Инженеры тоже молятся в садах имам-да-муллы», — сверлила мозг Саида фраза, только что им услышанная. Он оглянулся вокруг, но уже никого не было среди гурум-сарайских кустов.

«Богатому черт детей качает», — говорит старая пословица. Гурум-сарайцы не были богатыми, а своих детей даже сами не качали. Кишлак, точно заброшенные развалины, лежал среди сыпучих песков. Разбитый арык по неделям стоял сухим, ожидая, пока чадакчане соизволят подать из Чадак-сая на несколько дней воду.

И это называется жизнь!

Скудное, жалкое нищенское существование! И как только живут люди в Гурум-Сарае? Саид проехал между убогими развалинами дувалов, таща за собой пыль, будто собранную со всей степи. Автомашина остановилась возле общественной чайханы.

Это была какая-то пародия на чайхану: здесь не было ни нар, ни кошмы. Потрепанные циновки на полу сиротливо топорщились, а на темной стене с трудом можно было разглядеть портреты.

Ветер. Пыль. Мухи.

Казалось, они слетелись сюда со всего мира, будто предвещая появление здесь голодной чумы. Дехкане спокойно, полусонно отгоняли их, вытаскивали из пиалы, не выражая никакого возмущения. Это им кара за то, что неверные заполонили правоверные земли, за то, что Голодную степь, убежище шайтана, хотят оросить водами святейшего Дыхана. Началось с мух, уверяли седобородые деды, а скоро придет время, когда степные шакалы в таком количестве нахлынут в кишлаки, что наконец-то разбудят их от спячки, принудят их стать на защиту веры отцов…

Саиду тяжело было видеть эту нищету и темноту. Но какие слова здесь могут подействовать?

Закрыли дверь чайханы, зажгли сальную плошку. Ослепленные мухи так загудели в темноте, что казалось, будто они вот-вот разрушат стены, а на дворе зашумел ветер, поднимавший вихри пыли и песка.

Тоскливо…

— Вам надо уйти из Гурум-Сарая. Вы все больны, голодны. Нищета вас замучила, — только и мог для начала произнести угнетенный всем увиденным Саид.

— А куда денешься? Да тут была бы такая земля, если бы не эта пыль из Голодной степи да воды побольше! Испокон веков мы получали воду каждую неделю или даже два раза в неделю, а теперь только раз в две недели. Арык, точно сковородка: зашипит вода по горячему дну, испарится от солнца, и, пока пройдет пятнадцать километров до кишлака, землю лишь слезой оросит.

Освоившись со светом, мухи снова полезли в пиалы, Саид вынужден был отказаться от чая.

— Куда идти? В Голодную степь! — воскликнул Саид-Али, почувствовав, как вернулась к нему его энергия. — В Голодную степь, — подтвердил он и задумался: а что, если пойдут? Вот поднимутся сейчас всей массой и пойдут, расселятся на сухой равнине и зашумят по всей Голодной степи голодным криком: «Су-у киряк![23] Во-ды-ы, во-о-ды-ы!..»

— В Голодную степь? — спросил общественный чайханщик, прерывая думы Саида-Али.

— Да. Там чудесные земли. Какой дурак забил ваши головы мыслью о том, что это проклятая земля? Да я же узбек или тоже «неверный»? А ваш Каримбаев, а другие? Они такие же узбеки, как и вы, заботятся о судьбе своих детей, о судьбе края! Разве нам не жаль и края, где родились, и людей, с которыми выросли, и тех же… отцов! «Неверные»… — произнес с горечью Саид, и злость и жалость к этим забитым, обездоленным дехканам овладели им.

Оторопевшие дехкане скорее почувствовали страдания Саида, чем поняли его слова. Чайханщик торопливо налил чай в пустую пиалу Саида, хотя все они пили из одной пиалы.

— Каримбаев коммунист! А коммунисты… Но ведь и там нет воды, — робко возразил кто-то из сидевших позади.

— Так должна быть! И разве коммунисты не такие же люди?.. Если бы только вы, дехкане, беднота, смелее поддержали их! Эх… Тяжело мне говорить об этом. Будто только партия, большевики, только мы, узбеки-коммунисты, а не тысячи трудящихся узбеков хотят оросить Голодную степь, хотят оживить эту мертвую долину, чтобы край…

— Но тогда должна будет погибнуть обитель…

— Погибнет! Надо, чтобы погибла. Она уж больно разжирела от вашего пота. Вы голодаете, вы изнемогли от постоянного горя, а обительские ишаны становятся все толще и сундуки имам-да-муллы все тяжелее. Они заняли самые лучшие земли, создали для себя рай земной, а вам за ваши пот и кровь пока что обещают только счастливую загробную жизнь. Этого им совсем не жаль! Да пускай лучше умрет царство ишанов, чем мы с вами погибнем в борьбе и своими костьми удобрим их землю. Они перенесли сюда мединский коран, обманывают…

Саид говорил уже с таким воодушевлением, что некоторые даже поднялись с циновок. Встал и Саид-Али.

— Так что же делать?

— Что делать? — спросил Саид и тут же подумал: «Как, в самом деле, помочь им сейчас же, в эту секунду?» И сказал: — Обсудите у себя на собрании, организуйте артель, коллектив, если хотите. Вам дадут самые лучшие земли… Я еще заеду к вам, пришлю людей… — закончил Саид и быстро направился к выходу, будто торопился подготовить им достойную встречу в степи.

В открывшуюся дверь ударили свет и пыль. Мухи покрыли циновку, поднос с лепешками, пиалы. Саид садился в машину, а следившие за ним дехкане сидели неподвижно, словно у них не хватало решимости и сил задержать его, чтобы повременил, пока их отяжелевшие от тягостных забот головы не продумают сказанное им.

Саид уехал, а дехкане все сидели в чайхане, раздумывая над его словами, которые вселили в них надежду на спасение.

— Он странный человек, — сказал кто-то, когда автомобиль скрылся за дувалом.

— Странный, но наш! Он вместе с Каримбаевым и другими борется за лучшую долю для народа. Коммунисты!..

Саид ощущал, как в его душе крепли могучие жизненные силы. Ему казалось, что теперь созданы условия, которые позволят усилить темпы строительства в Голодной степи. Постановление обкома партии, о котором рассказал ему Лодыженко, открыло новые горизонты. Теперь строительство спасено! И он ясно представил себе картину завершения строительства.

Неужели ему не хватает простора для деятельности? Обычные «исходящие» и «входящие» бумаги засыпали машинисток, горами завалили столы ответственных руководителей, затуманили им глаза, отравили разум. «Что я сделал за это время по собственной инициативе? Подписывал бумаги, отвечал на них, торопился составлять отчеты, доклады… А эти несчастные с таким жаром торопятся передать друг другу идиотское сообщение о том, что, дескать, аллах будет карать всех за орошение Голодной степи. И в то же время сколько у них силы, сколько неразбуженной энергии! И мы, инженеры, коммунисты, далеко не все сделали, чтобы направить эту творческую силу масс по правильному руслу. Сам… уничтожил на своем пути не одного носителя гнили, и вот теперь уселся в то же самое протертое кресло, еще старательнее подписываю, накладываю резолюции. Тьфу!..» Саид так громко сплюнул, что шофер обернулся к нему и, словно поняв его переживания, улыбнулся, чуть показав ряд разукрашенных золотом зубов.

Улыбнулся и Саид, но тотчас же вспыхнул: «Почему шофер улыбается, неужели он понимает мои мысли?»

Саиду показалось, что шофер строительной конторы — совсем чужой ему человек — подслушивает его думы. И он еще больше разозлился в ожидании новой возни с очередным ворохом бумаг.

Подъезжали к чадакским землям. Будто сама природа отделила их от гурум-сарайских земель. На нивах не было и клочка обнаженной земли. А огромная полоса зеленых тополей тянулась к солнцу. Саид оглянулся, но за длинным хвостом пыли, поднятой машиной, он не увидел кишлака, который пробудил в нем столько свежих мыслей, пробудил так много радостных надежд. А вот эта зелень, это изобилие — они рождают только праздные мысли да жажду к поэтической неге.

Вспомнил…

Воспоминания нахлынули, как саранча… Разочарования сжимают грудь и заставляют тревожно биться сердце.

«Скорее добраться бы в Чадак, да вскочить на неоседланного Серого, и податься в горы, в ущелья».

— Файзула! — крикнул он всаднику, промелькнувшему мимо в дорожной пыли.

Остановились. Файзула, босой, в одной рубахе, едва держась в стареньком седле, подталкивая пятками Саидова Серого, подскакал к машине. Конь шарахнулся в сторону, а Файзула что-то бормотал, но Саид-Али не мог разобрать слов: мешал гул мотора, и Серый в страхе пятился. Наконец шофер выключил мотор автомашины.

— Саид-ака, Този-хон умирает… вчера это произошло… Мать просила.

И тополя, и квадраты нив с распустившимся хлопком, и удивленные дехкане, сбежавшиеся на шум автомобиля, — все осталось позади, вместе со столбом пыли, поднимаемым автомашиной Саида.

«Този… Его сестра умирает… Този-хон», — и у него вдруг мелькнула иная мысль. «Умирает его жена… В Чадаке не знают о его тайне. Жители уверены, что умирает его, Саида, жена».

— Какая бессмысленная, дикая трагедия… трагикомедия… — вслух поправился взволнованный Саид-Али.

Первая забота — это выпроводить знахарок, которые суетились во дворе и особенно в ичкари. Они ходили и, нашептывая какие-то заклинания, размахивали еще новой красной паранджой Този-хон. Саид, увидев это, почувствовал себя глубоко оскорбленным и не выдержал:

— Файзула-ака! Скажите маме, Адолят-хон, чтобы она сейчас же выгнала со двора знахарок. Всех до одной, слышите? Или я уеду прочь, хоть и все здесь… — едва расслышал торопившийся старый Файзула последние слова Саида.

Заплаканная Адолят-хон вышла к виноградной беседке, где расхаживал Саид-Али, расстроенный внезапно налетевшими мыслями и неожиданными событиями.

— Сын мой! Ты накличешь беду на наш дом. Фаланга смертельно укусила нашу Този-хон. Кто же, как не они, спасут ее от смерти…

— Тогда я уеду из дому. Я не могу пережить такого стыда, такого надругательства.

— Саид! Она твоя сестра. Този-хон просит, чтобы ты зашел к ней, она хочет поговорить с тобой о чем-то, что так терзает ее душу. Ты не оставишь двор твоего отца, не исполнив просьбы нашей Този.

— Мама! Я уважаю Този-хон, и у меня нет сомнений в том, что она родная сестра, но все ж… не пойду к ней до тех пор, пока во дворе не простынет и след от знахарок. Умирайте все… Пусть исчезнет Чадак… не пойду, — возбужденно, со слезами на глазах выкрикнул Саид-Али, мечась меж виноградных лоз и прутьев.

— Ведь она же умирает, Саид, — горестно простонала мать.

— Не пойду-у! — ответил Саид и вдруг бросился бежать так, что чуть было не сбил с ног шофера, шедшего по тропинке к беседке.

— За врачом! Немедленно за врачом, за Евгением Викторовичем. С предельной скоростью… слышите?

— Хорошо, хорошо, товарищ Мухтаров. Я, собственно, и сам думал… Хоп… хоп… Через час я вернусь с Храпковым.

— Поезжайте! — упавшим голосом промолвил Саид, поворачиваясь к матери. Он обеими руками сдавил себе голову. Тюбетейка упала и покатилась с бугорка, а пальцы нервно перебирали пышные волосы. Адолят-хон заметила, что его кудри на висках были сильно тронуты сединой. Волосок за волоском завивались колечками среди густой шевелюры серебряные нити, и при их виде сердце матери разрывалось на части.

«Сын, но уже не дитя, не дитя…»

— Саид-оглым! Зайди к Този.

— Лишь тогда, когда во дворе не будет ни единой знахарки!

Старуха Адолят-хон, вздохнув, еще раз поглядела на взволнованного сына и, склонив голову, спустилась во двор.

Спустя некоторое время по той же тропинке сошел и Саид-Али. Старик Файзула плотно закрыл ворота за последней знахаркой. Обозленные старухи бормотали что-то себе под нос да все поворачивали свои черные и пожелтевшие чиммат к беседке, утопавшей в винограде.

Автомашина на большой скорости вернулась на участок без Саида, и Лодыженко торопился узнать, что же с ним произошло. Но, не дойдя еще до конторы, он успел заметить, как шофер, поспешая к автомобилю, что-то крикнул Преображенскому, а затем машина пролетела буквально перед самым носом у Лодыженко и, выбравшись из гущи арб, вместе со столбом пыли понеслась к больнице.

— Что случилось с Мухтаровым? — еще издали спросил Лодыженко у Преображенского.

— Ничего не понимаю. Шофер выскочил, схватил записку к главному врачу и вот, как видите, покатил. Только крикнул, что в Чадак, там какая-то жена или… сестра. Ни черта не понимаю… — ответил он, зажигая трубку.

— Удивительно.

— М-да-а! — протянул Преображенский, выпуская клуб дыма. — У меня возникла новая идея, товарищ Лодыженко. К сожалению, я человек беспартийный, и мои идеи, как правило, не доходят до вас.

— Что же это еще за идея такая? У вас что-то часто стали появляться все новые идеи, товарищ Преображенский. Даже не мешает и то, что вы беспартийный.

— А знаете, все же я жалею об этом. Иногда просто становится непонятным. Вместе работаем, болеем…

— Так какая у вас идея?

— Идея! Видите ли, я подумал о том, что можно было бы дехканам, призванным по трудповинности, уплатить за их работу да пообещать им самые лучшие участки вот тут, возле Уч-Каргала. Вот и можно было бы с ними закончить работы, а этих, выписанных, отправить бы…

— Так быстро? Но ведь им надо платить ликвидационные, проездные.

— Сейчас не лучше. Мухтаров приказал перебросить их на Кампыр-Рават. Во-первых, у меня есть данные о том, что они, наслушавшись об обвале, не захотят туда переезжать. Ну, скажем, это чепуха; но подъемные же им, безусловно, придется платить. Это составит по меньшей мере…

— Интересно, а кому же это взбрело в голову направить их на Майли-Сай, на котором и без них строительство было уже почти закончено? Просто, скажу, какая-то злая воля. Но я должен огорчить вас — квалифицированные рабочие уже сегодня переезжают в Кампыр-Рават к Синявину. Никаких подъемных не просят. Только бараки… О них Синявин позаботится. Да, около сотни человек пожелали возвратиться обратно. Придется отправить их.

Преображенский вынул изо рта трубку и, не глядя на Лодыженко, деловито перебил его:

— Без ликвидационных и проездных?

— Нет, этих с ликвидационными и проездными. Вот приказ инженера Мухтарова. В течение осени и зимы мы должны закончить первую очередь строительства в Голодной степи. Весной должны пустить воду на два участка, а у нас…

В это время к конторе приближался запыленный и, очевидно, усталый мулла Гасанбай.

Гасанбай подошел к Лодыженко и, показывая глазами на дверь, в которую скрылся Преображенский, только успел спросить у него:

— Ким у?[24]

— Начальник строительного отдела.

— Гасанбай-ака! — окликнул его Юлдаш-бай, переводчик главной строительной конторы, вынырнувший из-за входной двери.

Гасанбай пошел за Юлдашем.

По дороге пронеслась машина с хирургом Храпковым и старшей сестрой фельдшерицей Тасей. Лодыженко хотел было остановить автомашину, увидев, что в ней нет Саида. Но шофер не заметил его, заглядевшись на Га-санбая и переводчика Юлдаша, стоявших возле конторы.

В ичкари на груде ковров и одеял лежала Този-хон. Ее лицо горело в лихорадке, а глаза испуганно блуждали по окну, по потолку, по нишам с посудой и останавливались на двери. Саид-Али на минутку задержался у двери, будто, входя в эту комнату, предполагал встретиться не с сестрой, а с кем-то другим. Он был без тюбетейки, с растрепанными волосами.

— Ака! — простонала его единственная сестра.

— Този, ты звала меня, но прости, я не мог зайти сюда, пока все эти кликуши… — И он зарделся. Ему стало стыдно, что он занимается рассуждениями, в то время как эта несчастная женщина то водит глазами по комнате, то останавливает свой взор на брате, и тогда ее зрачки сужаются и блекнут. В ее взгляде были печаль и безысходность.

— Този-хон! Ты хотела мне что-то сказать? Я послал за врачом.

— Саид-ака, я умираю… Меня жжет уже вот здесь в груди, где шевелится душа. Наклонись ко мне поближе… Я жила в обители. Таких, как я, там было немало. Все мы убегали в Намаджан и поэтому… утратили доверие имама и понесли наказание… Но, Саид…

Больная захлебнулась, и ее тело судорожно заметалось по постели. Саид схватил кружку с водой, чтобы дать сестре попить, но Този-хон отвела ее рукой, и на устах бедняжки едва заметно заиграла улыбка сестринской любви и благодарности.

— Я умираю, Саид… В обители твои… злейшие враги… Берегись их… — промолвила она и замахала руками, чтобы он уходил, а потом вдруг поднялась на локте и уже шепотом закончила: — У шейхов и мулл… есть свои инженеры на строительстве, они молитвами заклинают дехкан… Камень в голову… — И она еще энергичнее замахала руками, а ее глаза залились слезами. Она неотрывно глядела на Саида.

Саид-Али, ошеломленный словами сестры, пятясь, выходил из комнаты больной. У него мелькнула надежда, что Храпков, может быть, спасет ее. Только бы он подоспел вовремя.

Во дворе старика Файзулу окружили бородатые ишаны, соседи-дехкане. Между ними происходил какой-то спор, но Саид, объятый вихрем мыслей, вызванных словами Този-хон, не мог понять, о чем они толкуют.

— Саид-бай, нехорошо поступаешь! — такова была первая услышанная им фраза, произнесенная одним из ишанов. С Саидом-Али никто не поздоровался, а может, кто-нибудь и приветствовал его, да он не слыхал. У него кружилась голова и не было никакого желания видеть этих ишанов, а тем более выслушивать их набожные советы.

— Нехорошо поступаешь! — снова он услыхал чей-то голос, донесшийся из притихшей толпы.

— Я ничего не могу понять… В чем дело?

— Ты прогнал со двора лучших в Чадаке знахарок и пригласил врача к мусульманке. Доктора-мужчину, неверного, и при таком несчастье… Да известно ли тебе, молодой человек, какую ты беду накличешь на весь Чадак? Знахарки накличут… Для Голодной степи воды Кзыл-су забираешь у обители. Нарушаешь обычаи… Не позволим!

— Отцы любезные! Прошу вас не вмешиваться в мои личные дела. Уйдите с моего двора и дайте мне покой. И без вас тут…

Ишан угрожающе шагнул к Саиду. Толпа тоже зашевелилась. Во двор входили все новые и новые дехкане в праздничных чалмах, с руками, скрещенными на груди.

От подножия горы полетел звонкий уверенный голос суфи, призывавший к послеобеденной молитве.

— Аллагу акбар! Аллагу акбар!.. — забормотали на разные лады ишаны — прямые потомки Магомета.

Но автомобильный сигнал прорезал чадакский уличный шум, и за дувалом захрипела машина, привезшая Храпкова.

Кучка людей в белых чалмах бросилась к воротам и закрыла их. У ворот сплошной стеной встали добрых два десятка правоверных. Саид понял, что задумала эта кучка мракобесов.

— Не пустим к мусульманке! — заревели ишаны и выставили свои раскрытые груди, будто приготовились умереть смертью храбрых. Евгений Викторович приподнялся на сиденье, почти испуганно, непонимающе спросил их, разводя руками:

— В чем дело? Я врач, к больной… Скажите мне по-русски.

— Они не хотят впустить вас к мусульманке, — перевела ему побледневшая Тася.

— Не пускают меня? Но ведь товарищ Мухтаров…

В это время Саид, возмущенный поступком дехкан, бросился к воротам. Один из дехкан преградил ему путь, но Саид почти бессознательно отшвырнул его от себя.

— Это дикость! Не смейте, вы, несчастные… Там умирает человек! Пустите врача…

— Не допустим, не разрешим глумиться над нашей верой… глумиться над адатом… К правоверной — впустить мужчину неверного?

Сквозь калитку Евгений Викторович видел всю эту свалку и готов был развернуть машину и унести ноги, пока его еще не схватили озверелые ишаны.

Однако Тасе, очевидно, вдруг пришла в голову какая-то мысль, и она, выпрыгнув из автомашины, подскочила к большой толпе чадакчан, собравшихся возле калитки, и обратилась к ним по-узбекски:

— Аталяр! Но ведь я-то женщина… Пропустите меня. Мы обязаны спасти жизнь правоверной. Пропустите меня, не задерживайте… она умирает.

После небольшой паузы дехкане снова загудели, замахали руками и выпустили со двора белобородого ишана, спорившего с Мухтаровым.

За ним вывели двоих и того дехканина, которого Саид оглушил ударом.

— Дохтур, пожальста, лечи этого. А женщине можно пройти к больной, только без этого ящичка.

— Однако же… — только и успела произнести Тася, как чемоданчик с инструментами и лекарствами исчез в толпе. Евгений Викторович схватился за голову, крикнул:

— Идите поскорее, что там… — а сам с трудом вылез из автомашины и направился к пострадавшему. Во дворе бранился Саид-Али, тесно окруженный жителями Чадака.

— Воды. Су киряк!.. — промолвил Евгений Викторович, осмотрев больного. — Хорошо же он его приутюжил! — и, оглянувшись, пальцем показал, чтобы ему дали чемоданчик с лекарствами. Дехкане больше не спорили и подали ему чемоданчик.

Дав лекарство больному, Храпков стал смелее и попросил, чтобы его все-таки пустили к больной. Нашлись и переводчики, переведшие его просьбу. Снова поднялся крик.

В толпу вскочила Тася.

— Евгений Викторович! Скорее дайте антитоксин! Может быть, еще удастся спасти ее.

Больной поднялся с земли. Он оглянул толпу, наклонил голову и сказал:

— Пропустите!

Это или что-то другое повлияло на толпу дехкан, продолжавших шуметь, но они постепенно расступались, давая проход врачу. Храпков схватил чемоданчик и стрелой понесся к дому, чуть было не сбив с ног рыдающую, с открытым лицом, седовласую Адолят-хон, бежавшую ему навстречу.

— Она умерла! — закричала Адолят-хон, вцепившись в Тасины руки. Тася быстро перевела Храпкову слова матери.

Врач был ошеломлен, и его лицо густо покрылось капельками пота.

— Это дикость, ужас… — промолвил он, уже не сдерживая себя и возвращаясь на улицу к автомобилю.

Вернувшись в управление, Саид зашел прямо к себе в кабинет. Курьеры аккуратно сметали пыль со стола, но забывали менять полинявшие от солнца листы бумаги, и от них веяло чем-то прошлым, ненужным.

Ему не хотелось шевелить эти вороха второстепенных бумаг, рассмотрение которых он все откладывал до более свободного времени. Ему казалось — раз они залежались здесь и строительство без них не остановилось, так следует ли пробуждать их к жизни? Пошевели их, поройся, и снова они понесутся нескончаемым потоком, как силевые воды в Кара-Дарье.

Первый стук в дверь кабинета.

Он никогда не приглашал войти. Иногда просто говорил «да», а обычно молчал. И люди входили. Сегодня почему-то, наверное, отдавая дань уважения первому посетителю, повернулся к двери и крикнул:

— Пожалуйста, заходите!

В кабинет вошла Любовь Прохоровна. Шелковая ткань, как и ее глаза, — цвета морской глубины, окутывала молодую женщину. Широкополая шляпа с серебристо-голубой лентой очень шла к нежным чертам ее лица — все это было старательнейшим образом подобрано в тон, как подбирает хороший художник краски на полотне. Дорогое ожерелье из рубиновых ягод хорошо контрастировало с мягкими волнами шелка.

— Саид-Али, предполагали ли вы в своем кабинете встретить такое привидение? — промолвила Любовь Прохоровна тем незабываемым голосом, который напомнил Саиду счастливые дни Чадака. Опираясь на китайский зонтик и играя розой, она покорно направилась к креслу, указанному ей молчаливым жестом.

— Правду говоря, не ожидал.

— Появления такого привидения не ожидали? — переспросила она, видимо теряя решимость, с которой вошла в кабинет.

— Не привидения, конечно, но и вас… каким ветром занесло такую парадно-воинственную?

— Загнал ветер, а попала на бурю? — снова спросила она его совсем упавшим голосом.

Саид вышел из-за стола, точно торопился куда-то. Любовь Прохоровна, продолжая все так же играть розой, бросила взгляд на дверь и предупредительно сказала:

— Было бы лучше, если бы вы заперли дверь.

— То есть? — спросил искренне удивленный Мухтаров и остановился.

Вместо ответа — женский взгляд из-под насупленных бровей, взгляд, который никак не гармонировал с широкополой шляпой. Она, наверное, забыла, зачем пришла, так старательно разодевшись.

Саид-Али, сделав два шага, остановился у двери и, задержавшись на миг, открыл ее.

— Ахмет-бей! Ко мне никого не впускайте до тех пор, пока я вам не скажу.

— Хоп! — в ответ ему хлопнуло вместе с дверью.

— А все же странно, что вы пришли, — произнес Саид, пригласив гостью сесть. — Говорите прямо: мир или война?

— Самый обыкновенный визит, — ответила Любовь Прохоровна и немного погодя добавила — Деловой.

— Даже?

— Да, деловой визит. А мириться нам, не воевавши, я уж и не знаю как. Хотелось бы уже, как люди… — сказала она, зарделась и умолкла.

— Я вас слушаю.

Вдруг Саиду захотелось быть подальше от этой «обвенчанной» красавицы. Любовь Прохоровна, улыбаясь, поднялась с кресла.

— Мое имя — Любовь Прохоровна, так величают меня все давно, и я не привыкла к такому тону. А кое-кто называл меня еще ласковее…

— Вы не будете возражать, если я…

— Ах, окажите милость! — произнесла она и снова села. — Но оставим это, Саид. В самом деле, получается у вас это как-то неестественно. А мне вы цельным нравитесь… Однако я, право, к вам по делу.

Наступила тишина. Саид стоял, бездумно глядя в пространство. Его и Любовь Прохоровну разделял широкий стол. Только один метр зеленого сукна был между ними. Каждый думал о своем.

По какому делу она зашла к Саиду, выброшенному ею из своего сердца? Или, может, ей захотелось разогнать свою будничную скуку?

Он вспомнил о телефонограмме и начал верить, что у Любови Прохоровны к нему действительно есть дело.

— Я вчера похоронил свою сестру, — неожиданно сорвалось у Саида. Тень искреннего сочувствия омрачила лицо Любови Прохоровны, которая тут же с нескрываемым удивлением спросила:

— Вы хотели сказать: жену? Я вам сочувствую, Саид-Али.

Эти немногие слова, неожиданно произнесенные ими, разрушили их первоначальные намерения изводить друг друга остротами и колкостями. Уважение к семейному горю хозяина не благоприятствовало шутливому настроению.

— Жену? Нет, не жену, Любовь Прохоровна, — сестру, — побледнев, объяснил Саид.

Расценив по-своему это объяснение, Любовь Прохоровна зарделась от радости, ее обрадовали то ли искренность сказанных слов, то ли самое сообщение о том, что у Саида, кроме нее, Любови Прохоровны, другой жены не было.

— Однако у вас ко мне есть дело? — снова заговорил Саид.

Произнося эти слова, он выглядел таким горделиво-серьезным и деловитым, что Любовь Прохоровна даже заколебалась: сказать ли ему о действительной причине ее прихода или отделаться шутками. Визит и так уже затянулся намного дольше, чем этого требовали дела самой деловитой женщины.

Но у нее не было времени выпутаться, да и не было сил.

— Я все намереваюсь переубедить вас, Саид, доказать, что я не враг ваш, а…

Он поднялся и снова вышел из-за стола. Вышел будто бы для того, чтобы стать поближе к этой женщине в широкополой шляпе, из-под которой так смело и так покорно глядели на него полные слез глаза. Она замолчала, но Мухтаров ждал и был уверен, что это только передышка.

— Нет, я не враг вам, а искренний и верный друг. Ваша воля ненавидеть меня…

— Это неправда, Любовь…

— Что я — друг?

— Неправда, что я ненавижу. Но здесь… — не кончив фразы, Саид показал рукой на стол, даже пошевелил на нем кипу бумаг. Потом он сел, готовый слушать все, что захочет высказать ему эта женщина, настроенная так необычно.

— Саид-Али! У вас так мало друзей на строительстве.

— Об этом я уже слышал не раз. Может быть, вы посоветовали бы мне, с кем дружить?

— Посоветовала бы? — подчеркнуто переспросила она. — Да, я согласна, Саид. Мне так хочется посоветовать тебе… собственно, посоветовать вам.

— Тебе, моя Люба!

— Пускай… Не в этом же дело. Я ничего не знаю, но… чувствую, что к тебе подбираются скрытые враги. Прости… Собственно, я заметила, что, не всем нравится начальник строительства. Кое-кто относится к нему не совсем лояльно, точнее — враждебно. Прошу извинить меня, я, может, немного экспансивная женщина. Но в данном случае говорит не разум, а глубоко раненное сердце.

Саид-Али засмеялся, глядя куда-то в дальний угол.

— Зачем так усложнять, Любовь Прохоровна? Я начальник, по долгу службы отдаю приказы, и они не всегда нравятся моим подчиненным. Целовать за это они меня никак не могут.

— Да, но я имела в виду совсем иное… Когда-нибудь я постараюсь объяснить вам более понятно. А сейчас боюсь вашего смеха, Саид. Поверьте в мою искренность… Неправда, что я вас ненавижу — тоже говорю вам искренне. Я просто… несчастная женщина и… и не насмешки заслуживает моя… моя…

— О, прошу прощения, Любовь, это не насмешка… Вы только это хотели… о деле мне сказать?

— С вами трудно говорить, — промолвила Любовь Прохоровна, уже вполне овладев собой. Глаза ее стали задумчивы, затянулись туманом, они не видели даже розу, которую ее рука машинально положила на край стола: — Хорошо, я хотела поговорить с вами «о деле»… Мне стало известно, что, готовясь к октябрьскому празднику, вы, как начальник строительства, лично внесли в список для награждения и Евгения Викторовича, моего мужа, как действительно видного работника на строительстве.

— Возражаете?

— О нет, не возражаю! — сказала она и, оживившись, сердечнее посмотрела ему в глаза. — Не возражаю. Мне тяжело оценивать его заслуги, — она умолкла и закрыла глаза, будто сдерживала душившую ее боль. — Но буду откровенна: я рада! Мне нужно быть женой человека…

— И об этом я уже знаю, слыхал.

— Вы, Саид, очень бессердечный человек. Ну, так послушайте еще раз! Известно ли тебе, что Тамарочка — твоя копия? Рот, подбородок, лоб. А глаза! Об этом ты должен знать… Евгений Викторович человек с умом, он поймет все. И только общественное положение может сдержать его…

Мухтаров, опираясь обеими руками о стол, медленно поднимался с кресла. Вдруг вспомнил, что он в одной рубахе, да и то без галстука. Он посмотрел на пиджак, небрежно брошенный на подоконник.

— Что касается возражений, пожалуйста: в тот же список внесен и Преображенский… — произнесла Любовь Прохоровна.

— Ну и что же? — спросил Мухтаров, охваченный тревогой. И он выпрямился, как отпущенная пружина. В его глазах блеснул огонь. — Но ведь он ваш родственник, ваши телефонограммы проходят через его руки, он протеже вашего мужа! Можно было думать, что это вам тоже будет приятно… К тому же… инженер с дарованием.

— Извините меня, Саид-Али. Я втесалась, как говорят, «в калашный ряд»… Теперь я уже все сказала, зачем пришла к вам. До свидания. А Преображенский недостоин быть в этом списке, прошу поверить в искренность матери вашей дочери. Он — муж моей сестры, моей благодетельницы в тяжелую пору юности. Но и это не мешает мне предупредить…

Она порывисто подала ему руку и вырвала ее так поспешно, будто испугалась мужественного пожатия руки Мухтарова. Повернулась и быстро пошла к двери.

В это время открылась дверь. В нее заглянул Ахмет-бай, постоянный курьер и швейцар Саида, и доложил:

— Срочно просит разрешения зайти к вам начальник ГПУ.

— Просите, — машинально промолвил Саид, выходя из-за стола. В двери уже показался великан латыш Август Штейн.

— Як тебе, товарищ Мухтаров, по важному делу! Что это наша гордость намаджанская к тебе в кабинет зачастила? — шутя спросил он.

— Пустяки. Современная Помпадур… Решила проветриться женщина.

— Да-а… Женщина со вкусом. Дело такое: этой ночью у вас там, возле конторы Синявина, нашли убитого молодого дехканина — какого-то муллу. Очень загадочное убийство, если принять во внимание, что перед этим он разговаривал со своим учителем в больнице и довольно-таки горячо спорил с переводчиком в строительной конторе. Переводчик сам отыскал муллу после его посещения больного. Это — первое. А второе: твой начстрой Преображенский сообщил мне, что часть приезжих рабочих отказалась переехать работать на туннельный участок, поскольку ты отказался уплатить подъемные.

— Да. И я приказал отправить их домой. Преображенский, очевидно, именно об этом хотел проинформировать тебя?

— Возможно… — Штейн помолчал какую-то минуту. По этому Саид-Али понял, что начальник ГПУ сказал ему еще не все.

— Говори обо всем сразу, вижу, что ты колеблешься, — ободрил его Мухтаров.

— Да, собственно, это и все. Немного погодя еще кое-что сообщу дополнительно. У нас на строительстве есть какой-то инженер. Аноним, на которого ссылаются враждебные нам иностранные круги…

— Что за круги, откуда у тебя такие сведения? — насторожился Саид-Али.

— Сегодня мы еще поговорим об этом… Может быть, болтовня, ну а если допустить, что это правда… Поговорим…

Каким-то иным, угрожающим и тревожным ветром повеяло в Голодной степи. То ли давало себя знать приближение осени, то ли сказывалось однообразие жизни на строительстве, но сердце сжимало предчувствие какой-то беды.

По дорогам беспрерывно тянулись скрипучие арбы, поднимая высокими колесами столбы пыли. Тяжело было дышать в этом неподвижном воздухе, насыщенном пылью. Дехкане скупо перебрасываются словами со всадником, который, высоко подняв колени, сидит верхом на коне, запряженном в арбу. Иногда проедет обоз на верблюдах в таких же арбах на двух, как у водяной мельницы, колесах.

Возле конторы толпились, перешептываясь между собой, всегда свободные лишние люди. Майли-сайскую контору широким кольцом окружали рабочие. Чтобы укрыться от жгучего солнца, они натягивали на лопаты или же палки тряпки, казахские войлочные шляпы, а чаще всего — свои рубахи.

Такие импровизированные палатки да валявшиеся кое-где опрокинутые вагонетки, торчавшие доски, тачки создавали впечатление, что люди, притаившись, ожидают удара молнии, которая вот-вот блеснет в знойном безоблачном небе.

Только на участке Синявина била ключом трудовая жизнь. Даже дехкане, явившиеся для отбывания труд-повинности, энергично толкали вагонетки, и из открытой пасти туннеля доносился ритмичный гул врубовой машины.

Неподалеку от конторы, на дороге, ведущей к центральной больнице, толпились замасленные рабочие без рубах, которыми, вместо чалмы, были покрыты их головы. В центре толпы стояла обыкновенная арба, торчали два паукообразных колеса.

Саид-Али вместе с Синявиным и Штейном протискались сквозь толпу к арбе. К колесам были привязаны лошади, а два милиционера, стоявшие рядом, лениво хлопали прутьями по голенищам своих сапог. Увидев Саида, они подтянулись, заставили толпу расступиться и освободили проход.

На земле лежал труп убитого.

Из-под арбы поднялся Евгений Викторович Храпков и, расставив руки с засученными рукавами, пошел им навстречу.

— Камнем в голову… Череп пробит на три сантиметра, а в спину был нанесен удар ножом, безусловно не смертельный. Смерть наступила мгновенно от кровоизлияния в мозг.

На пыльной дороге лежал, скорчившись в неестественной позе, мулла Гасанбай. Саид не сразу узнал юношу, которого встретил за мостом заброшенного заура, но потом ему показались знакомыми и черты его лица и чалма, что теперь сиротливо лежала поодаль в пыли. Нервные движения Саида показали присутствующим, что он знает Гасанбая.

— Вы его тоже знаете, товарищ Мухтаров? — удивленно спросил Саида Синявин.

— Нет, — поколебавшись, ответил он, но потом шепотом, обращаясь к Штейну, добавил: — Этими днями, едучи в Чадак, я встретил его… Он мне показался каким-то одержимым, фанатиком. Но то, что он сказал мне, загадочно понизив голос, заслуживает внимания. Я встретил его на дороге, которая ведет из обители. При этом разговоре, правда, присутствовал и шофер стройконторы, но мы разговаривали по-узбекски: «Некоторые инженеры, — сказал он, — тоже молятся в обители…» — совсем тихо закончил Мухтаров.

— Ну что же, доктор, составьте акт. Думаю, что во вскрытии нет надобности? — заметил Штейн, обращаясь к врачу, и, повернувшись к Саиду, шепнул: — Переводчик стройконторы исчез…

— Явное преступление… Человека убили… Какое-то удивительное совпадение: камнем в голову, ножом в спину, — бормотал хирург Храпков, идя позади Мухтарова и ревниво наблюдая, как они вдвоем со Штейном, таясь от него, говорят о чем-то шепотом.

Лишь теперь Саид-Али почувствовал настоящий страх. Невольно он вздрогнул, представив, какой опасности подвергается днем и ночью. Саид был уверен, что убийство имеет непосредственную связь с загадочным намеком, который доброжелательно бросил ему этот юноша. Он был уверен и в том, что сестра его, покойная Този-хон, напоминала ему именно о тех врагах, чьи руки обагрены кровью этого муллы. И даже в туманной фразе Любови Прохоровны о друзьях и врагах таились намеки на тесную, душную атмосферу преступлений и заговоров… Скорее бы, скорее завершить строительство! Обитель, муллы, вредительство… Они хотят загнать его в силки, как зверя, и наслаждаться своей победой. В Голодную степь столько нахлынуло людей, тысячи собрались сюда! Их привело сюда стремление преодолеть проклятие ишанов и мулл. Партия доверила ему, Саиду, эти тысячи людей и судьбу строительства, и он ощущает ее могучую поддержку!

— Штейн! Помоги мне вызвать к телефону секретаря обкома партии.

— Он сейчас в ЦК, я это хорошо знаю.

Саид сел за стол в кабинете Преображенского. Перед его глазами лежал подсунутый Преображенским рапорт о «стачке» части дехкан, работающих на строительстве головы магистрального канала. Сам Преображенский, начальник строительного отдела, нервничал. Он расхаживал по кабинету и, казалось, был уверен, что они забастовали всерьез. От напряжения лицо его делалось еще бледнее, а рыжие веснушки резче выделялись на лбу и щеках. Казалось, что он вот-вот, улучив счастливую минуту, рванет дверь и скроется в просторах пустыни. В рапорте он требовал от Мухтарова откомандировать рабочих или снять с него ответственность.

Под Саидом затрещали ножки кресла. Он посмотрел на Штейна огненными глазами.

— А я не снимаю ответственности! Инженеру Долидзе поручить закончить сооружение головы канала и приступить к строительству гидростанции. Эльясберга оставить в отделе. Долидзе успокоить «забастовщиков»… Товарищ Преображенский, — и Саид нервно подписал свою фамилию под приказом. — Напрасно досаждаете своей ответственностью, стыдитесь! Надо будет — так и освободим!

Ехали они долго и скучно. Арбакеш был недоволен. Его еще с утра заставили ехать. Он мало верил Лодыженко, который обещал ему уплатить, и поэтому не торопился. К вечеру скрипящая арба въехала на ровную, обсаженную с обеих сторон деревьями ходжентскую дорогу. Под сенью густой зелени стало прохладнее. Лодыженко хотелось поскорее выбраться из-под этого расписного шатра на арбе, из этих клубов едкой пыли на простор, вздохнуть полной грудью.

— Эй, мулла-дехканин! Скоро ли приедем в Ходжент? Не в Мекку ли ты меня везешь, таким раем тут запахло.

Арбакеш, качаясь на оглоблях, поворачивал свое безразличное лицо к Лодыженко и, помолчав немного, однотонно отвечал:

— Якын калды![26] — и снова покачивался на оглоблях, мурлыча порой невеселую дорожную песню. И песня, немудреная и долгая, как дорога, и покачивание, казалось, будут тянуться вечно.

«Преинтереснейшая эпоха! — размышлял Лодыженко. — Идея, которая в истории человечества на протяжении веков оставалась недосягаемой мечтой, теперь стала действительностью для одной шестой части мира, превратилась в практическую задачу эпохи. Посланцы партии, считанные единицы коммунистов, из кишлака в кишлак разносят пламя идеи. Пускай она освещает людям путь. Огонь — это проявление сложной реакции превращения вещества в новое качество… Вот и сейчас, в Ход-женте… Сколько новых мыслей, забот принесешь с собой ты, труженик первой социалистической пятилетки! Одни насторожатся и недоверчиво будут ждать, чем завершится твое появление здесь, чтобы сделать для себя тот или иной вывод. Другие просто уже верят и твое появление здесь приветствуют, как торжественный праздник. Но есть еще и такие, которые, только услышав слово «агитатор», начинают шептать в кулак, суетиться по кишлаку и подогревать ненависть ко всему тому, что имеет отношение к советской власти. Может быть, не один нож сейчас рассыпает искры на точильном камне, насыщается змеиным ядом, чтобы встретить коммуниста в темных уголках дувалов…»

И Лодыженко вспомнил о своем крае, где он мог бы тихо и спокойно работать техником в какой-нибудь строительной конторе. А как ему хотелось поступить в высшее учебное заведение и стать инженером! Он молод. Он представлял себе, как ежедневно, из года в год рулетка или рейсфедер будет находиться в его руках. Все те же насыпи, выемки для железной дороги, мосты, платформы, туннели. Они тоже будто живые. Строишь и ставишь их на большую службу человеку. И живые люди — вот самая могучая строительная сила… О, для того чтобы овладеть ею, нужно большое уменье! И гордость наполняет все его существо. Не отдыхать, а трудиться!

«Вечно странствующий бунтарь…» — думал он, радостно улыбаясь. Мулла-дехканин, как маятник, покачивался на оглоблях. Он тоже решал проблему: уплатят ли ему за потраченное время или нет. Порой он упирался рукой в спину коня, оборачивался к пассажиру и смотрел на него долгим меланхолическим взглядом. И снова — без жалоб, без вопросов мурлыкал свою импровизированную песню.

«Сколько еще надо работать с этой массой…» — с сожалением думал Лодыженко, встречаясь глазами с дехканином.

Повеяло вечерней прохладой, Семену снова захотелось потянуться в арбе. Вдруг он вспомнил о девушке, которую видел в реке. Хорошо было бы ехать на этой арбе вдвоем. Расшитые покрывала раскачиваются по бокам. Цветы, которыми расписана арба, заиграли бы иными, живыми красками. И ехали бы они хоть на край света…

— Где мы остановимся, мулла-дехканин? Хотя бы переночевать… по-человечески.

Усаженная деревьями дорога круто повернула, в сгустившихся сумерках кое-где замелькали звездочки в окнах. Они въезжали в Ходжент.

После собрания Лодыженко, почувствовав непреодолимое желание поговорить, собрал ходжентский актив. На этот «актив» давно уже обратили внимание партийные органы. Беспокоил он своим случайным составом. Около десятка молодых коммунистов, каждый из которых еще хорошо не понимал: две жены у коммуниста — это преступление или только лишние хлопоты? Кое-кто из них стремился вести себя словно первый попавшийся сорвиголова: и властно и нагло. Один работник исполкома, почти одинаковых размеров в ширину и высоту, все время пытался рассказать по-русски скабрезный анекдот. По-видимому, он видел в этом проявление «культурности». Культурность эту они понимали по-своему: сумел связать два-три слова на трибуне — уже культурный, а если еще мог после каждого слова выругаться на ломаном русском языке, то его «культурность» достигала самого высокого уровня.

Правда, добрая половина актива не считала таких людей образцом. Лодыженко заметил, что молодежь иногда краснела от стыда за подобные выступления. А иные смирнехонько сидели и иногда украдкой посасывали свой нас, очевидно плохо понимая слова Лодыженко.

Так бывало в пору становления советской власти в этих заброшенных уголках.

Мираб Юсуп Алиев поздоровался неторопливо по-узбекски с Лодыженко. Он, чувствовавший себя активистом только потому, что был мирабом-баши, поспешно отошел в дальний угол, и, сгорбившись, не смея сесть на ковер, стал там. Ходжентских коммунистов и комсомольцев он почему-то сторонился. Приезжих коммунистов Юсуп мог уважать, а вот этих, своих, сторонился.

Время от времени он смущенно прикрывал руками бороду, точно боясь, что она занимает много места.

— Почему это вы, мираб-баши. не садитесь? Присаживайтесь поближе, — предложил ему Лодыженко, когда все уже расселись на коврах.

Веранда, на которой разместился актив, находилась в самой возвышенной части Кзыл-баху и была густо увита разноцветными розами. Здесь было хорошо вести легкую, приятную беседу. Мираб сел. Принесли чай. Каждому дали по пиале, и уже это удивило техника.

Запах цветов, теплынь да неугомонное- пение птиц в саду не располагали к деловому разговору. Лодыженко поднялся с ковра, внимательно поглядел на Сыр-Дарью. Да, трудно было не заглядеться на нее — могучую, свежую, ярко сияющую под лучами солнца.

Беседа завязывалась вяло. Мираб-баши не торопился высказаться, как это делал «активист» из исполкома.

Он откусывал кусочки сахара и медленно, будто в праздник, прихлебывал остывший кок-чай.

— Ого, — выкрикнул исполкомовец, — она у меня, как уж, свернулась… У нас адат! — рассказывал он о своей первой женитьбе.

Видимо, не всем понравился его цинизм. Сохранявшие уважение к адату краснели от возмущения. Другие, чувствовавшие важность собрания, нервничали, но не смели возразить исполкомовцу. Да разве к этому стремился Лодыженко, начиная разговор о бытовых вопросах? Он краснел, вставлял реплики, старался изменить характер беседы, упоминая о коллективе, о раскрепощении женщины, но ему не удавалось помешать чрезмерно откровенной болтовне исполкомовца.

— Почему же вы держите их взаперти? — спросил он. — Почему не выпустите их из ичкари и не сделаете равными с мужчинами?

Но на эти искренние вопросы Лодыженко не получал искренних ответов. Казалось, его пытались сбить с толку, отвлечь пустыми разговорами от главной темы, мешали раскрыть весь ужас диких предрассудков, которые тяготели над ними.

Юсуп-Ахмат Алиев подошел к взволнованному Лодыженко и пригласил его к себе домой.

— Это зачем же? — удивился Лодыженко. — И здесь хорошо, а кроме того, мы должны прийти к какому-то решению. Пока что я слышу одни разговоры. Обком направляет своих уполномоченных не для того, чтобы слушать анекдоты.

— Этим россказням не будет конца, — спокойно ответил ему мираб-баши. — Я знаю, что вам нужно, и поэтому приглашаю к себе на обед. Там и поговорим мы, может быть, что-нибудь и решим… Там будут и коммунисты.

Лодыженко удивило не то, что приглашение было сделано в самый разгар беседы, а то, что этот беспартийный мираб разгадал его мысли.

— Ну что же! — пожав плечами, наконец согласился он. — Майли! — И на некоторых лицах он прочел безмолвное одобрение его решения.

Привыкшие к покорности, дехкане только взглядами могли повторить за ним это «майли».

Лодыженко шел по извилистой улице между дувалами вместе с несколькими активистами, возмущавшимися болтовней исполкомовца. Чувствуя доверие к ним, он спросил:

— Кому нужно подобное словоблудие Азизбекбаева. Меня интересует… почему вы узбекскую женщину держите взаперти? Боитесь, что кто-то украдет или… Ведь женщина — человек, ей тоже хочется людей повидать, да и себя показать… Или они у вас какие-то неуклюжие, некрасивые, прошу извинить меня?..

Мираб-баши посмотрел на Лодыженко и с достоинством ответил:

— Так издавна повелось: приезжали царские чиновники, жандармы и расспрашивали только об этом… А кроме того, Азизбекбаев — человек испорченный, извините, хотя, кажется, и записался в коммунисты… это — странный случай. У нас не верят в искренность его партийности. Но лучших пока что очень мало.

Юсуп-Ахмат Алиев нанизывал слова, как ожерелье на нитку. Лодыженко снова подумал о том, как разумно поступил мираб, пригласив его к себе «на беседу»: говорить он, как видно, умел хорошо.

Открывая калитку, Лодыженко готов был произнести властное «пошт», чтобы предупредить женщин о своем появлении. Но странно, почему сам хозяин не делал этого? Лодыженко нарочно говорил громче, вызывая едва заметную улыбку мираба.

Лодыженко чуть не ахнул, переступив порог, — это был обыкновенный узбекский дом с нишами, коврами, чилимом, но передняя стенка комнаты была увешана образцами старинной резьбы и какими-то изречениями.

— Что это за письменность? — остановившись, спросил Лодыженко. — Простите, что…

— О, пожалуйста! Это действительно старинное письмо. Начиная от двери, там написано: «Не противься злу». А дальше…

— Не противься злу? Да это же…

— Высказывание Толстого, — так же спокойно ответил мираб, сбрасывая шелковый чапан без подкладки и снимая с головы чалму, изрядно тронутую временем. Почтение, которое вызывал в нем этот человек, заставило Лодыженко пожалеть о том, что, войдя в комнату, он не поздоровался, как этого требовали обычаи страны. Только теперь он заметил пожелтевшие корешки книг, размещенных вдоль стены.

— Это ваши книги? — садясь, произнес он, сам того не желая, таким тоном, будто поймал мираба на месте преступления. «Кто же притащил их сюда целые кипы?» — мысленно спрашивал он себя и тут же поражался: «Да ты гляди, какая у этого мираба библиотека!» Лодыженко был в восторге. Его уважение к Юсупу все росло.

— В этом только и радость моя, — произнес Юсуп и тут же крикнул: — Гулям-бай!

В комнату вошел мальчик лет десяти. Он был без косички, и это поразило Лодыженко больше, чем наличие библиотеки в глиняном узбекском доме.

— Ты покажи товарищу книги, а я выйду. Потом придете чай пить, — сказал Юсуп и быстро вышел.

Лодыженко получил доступ к книгам хозяина. Он бросился к первой же полке и, не выбирая, вытащил первый попавшийся ему том.

Его сразу же охватило разочарование и досада на себя за незнание языка. Он глядел на пестрые титульные страницы, казавшиеся ему такими же загадочными, как и сам хозяин дома.

Среди кучи газет, лежавших в углу, он заметил несколько экземпляров брошюр, изданных после революции. А остальные, будто шелковой, как снег, чалмой, были старательно покрыты тем, что хочется стереть из жизни: «Аллагу акбар. Аллагу акбар».

Старательно разбирая узбекское письмо (в арабском начертании), Лодыженко с трудом прочитал на титульных страницах: Фирдоуси, Метерлинк, Достоевский, Низами-Ганджеви, Руссо, Толстой, Навои, Тагор… и другие имена, не часто встречавшиеся ему. Он с еще большим удивлением подошел ко второй, к третьей полке и едва разобрал среди неизвестных ему фамилий имена Абу-Али ибн Сина, Омар ибн аль-Фарид. Какое несметное множество идей заложено в этих книгах и каковы жизненные стремления их владельца!

Лодыженко заметил отдельно лежавшую на столике книжечку нового издания. По всей вероятности, это настольная книга хозяина. Книга была в необычной обложке, разукрашенной цветами. Он напряженно вчитывался в неизвестное ему словосочетание: «Ядгари хур-рият». В верхней части обложки была напечатана длинная фамилия, которую Лодыженко уже не раз слыхал: «Хамза Хаким-заде Ниязи».

— Хамза! — громко повторил он фамилию автора книги.

Мальчик сидел, поджав ноги, и смотрел, как жадно перебирал этот человек отцовские книги, словно торопился выбрать самую нужную и поскорее уйти.

— Пойдемте, отец зовет, — услыхал Лодыженко, едва поняв, о чем говорил ему мальчик.

Вдруг он вспомнил о задании, с которым приехал в Ходжент, и это посещение мираб-баши показалось ему таким странным и забавным.

Кое-кто думает, что, организовав собрание дехкан, прочитав им большущий доклад, можно будет создать не одну артель: они так и побегут наперегонки туда, успевай только протоколы составлять, успокаивая свою совесть. Но здесь очень сердечно поблагодарили за доклад, пригласили на чай да попотчевали развязной галиматьей в поэтической беседке на берегу Сыр-Дарьи, вот и все. Где же эти колхозы, где энтузиасты строительства в Голодной степи, где артели желающих идти заканчивать стройку? Все точно соблазнительный мираж, очаровывающий и многообещающий лишь издали.

Юсуп-Ахмат Алиев стоял, опершись о косяк двери, и кроткой, загадочной улыбкой встречал взволнованного гостя.

Только сейчас понял Лодыженко, что его пригласили на женскую половину и, вопреки заплесневелым грозным запретам адата, покажут ее обитательниц.

Познай вначале сам этот быт, погляди на него собственными глазами, а потом уже бросай крылатые слова, давай обещания…

— Тохта-а! — властно крикнул мираб-баши, да еще и ногой топнул на кого-то в ичкари. Там кто-то кратко, но покорно ответил, а затем все стихло. Хозяин произнес еще несколько слов, не понятых Лодыженко, и снова, приветливо улыбаясь, пригласил:

— Пожалуйста! Вам хотелось поговорить с нашими женщинами. Я предоставляю вам такую возможность, надеясь, что об этом никто не будет знать. Пожалуйста, заходите… — еще раз повторил он, давая дорогу Лодыженко.

На коврах сидели три женщины с открытыми лицами, испуганно глядевшие на Семена. Самая старшая из них, как показалось Семену, враждебно посмотрев на него, тотчас отвернулась и поднялась с ковра. Лодыженко ощутил, что своим присутствием он оскорбил ее. Инстинктивно, будто прося у нее прощения, он перевел взгляд на других женщин.

— Юсуп-бай! Я должна заняться хозяйством, — сказала пожилая женщина так, точно она всю жизнь прожила в подземелье и только сейчас впервые услыхала свой голос.

— Хо-ош! — ответил Юсуп и обернулся к Лодыженко. Он заметил на лице своего гостя выражение не то страха, не то удивления, но так же спокойно и приветливо, как и раньше, представил:

— Моя дочь — Назира-хон, две жены…

Лодыженко скорее почувствовал, чем понял, какая из двух оставшихся женщин дочь и какая — жена; самая старшая из женщин, которая, по всей вероятности, была матерью девушки, сторонясь Лодыженко, уже вышла из ичкари.

К Лодыженко подошла девушка лет пятнадцати — в этом краю она могла считаться совсем взрослой женщиной, — и не успел он молвить ей слово или сделать движение, как она своим пальцем поставила на его лбу точку из священного ила Сыр-Дарьй. Это было выражением самого глубокого почтения к гостю.

А потом она улыбнулась. Улыбнулась чистосердечно, не сдерживая себя, открыв белоснежный ряд мелких девичьих зубов. Затем, будто завершив шутку, она наклонила голову и исподлобья наблюдала, какое произвела впечатление на молодого человека.

Лодыженко растерянно поглядел на хозяина, стоявшего у двери, словно не понимая толком, действительно ли он находится здесь, или это ему только кажется. Хотелось перешагнуть порог, скрыться. Но долг вежливости…

Так вот она, узбекская женщина!

Молодая жена, ростом немного пониже своей неродной дочери, быстро набросила на голову платок, принесла медный чайник, из которого клубился пар.

Наклоняясь, она придерживала руками непокорную грудь, выглядывавшую в прорезь платья.

Лодыженко, краснея, ощущал, как наполняет его душу смешанное чувство удивления, стыда и любопытства.

— Каны, бу якга, олтырын[27], — сказала девушка, рукой указав на подушку, лежавшую посреди комнаты, и добавила, продолжая глядеть на него исподлобья и искренне, по-детски улыбаясь: —Атынгыз нима?[28]

Лодыженко подошел к девушке и, протягивая руку, промолвил:

— Лодыженко! Семен Лодыженко…

И тотчас же он почувствовал себя так, будто под ним проваливается земля. Назира-хон, не поняв его движения, посмотрела на протянутую руку Лодыженко, потом — на мачеху и попятилась в сторону. Мачеха что-то сказала ей, а Лодыженко медленно опустил руку и смущенно потер о штаны.

Глиняная точка на лбу, точно рана, жгла его. В руке он продолжал держать книгу, взятую. из библиотеки хозяина.

— Вы читаете, Наз… заира? — спросил Лодыженко, припоминая имя девушки. Та не поняла его и переспросила, удивленно взмахнув длинными ресницами:

— Лаббай?

Густые черные брови, соединенные искусственной полосой, низко нависали над глазами.

На ней было длинное полосатое платье, с прорезями, высокой талией, с длинными рукавами, как сорочка, облегавшее гибкое тело, и это заставляло Лодыженко краснеть после каждого взгляда на девушку.

С трудом подбирая узбекские слова, он повторил свой вопрос и снова запнулся, произнося ее имя.

Подавая ему пиалу с чаем, она так громко засмеялась, что ему показалось, будто фарфор сосуда эхом откликнулся на ее смех. С трудом сдержалась и мачеха, разливая кок-чай.

— Назира-хон! Называйте Зир-хон, так зовет меня Гулям-бай… — и она снова засмеялась, нашептывая: — Наз-заир, Наз-заир…

— Зир-хон, Звезда. Прекрасное имя! Звездочка… — повторял Лодыженко и, попивая чай, следил за этой дочерью природы, жалея о том, что он не местный джигит.

Какие слова, какие чувства могут нахлынуть в такую минуту? Две молодые женщины ухаживали за ним, как за желанным гостем. Разговор не вязался, небольшой запас узбекских слов, которые он выучил с помощью Каримбаева, улетучился как пар. А девушка говорила и говорила чудесным контральто, которое, казалось, вот-вот вырвется из ее груди и зазвучит чарующей песней, и ее слова проникали в глубину его души, наполняя ее радостью! Назира была молода и нежна, как распустившаяся роза.

— Это книги отца… Иногда он показывает их мне, но… адат… ишаны… да еще соседи…

— Но вы сами читаете?

— Нет, — ответила она и смущенно опустила глаза. Лодыженко был в восторге от девушки. Смесью из трех языков засыпал ее вопросами. Разве адаты, ишаны способны остановить кровь в ее жилах, положить предел ее стремлениям? Какую долю избрала или изберет она себе? Понимает ли Назира, что жизнь вокруг бьет ключом и ей следовало бы найти в ней свое место, да, может…

— Но что я должна делать? О каком комсомоле я могу мечтать, если мне трудно выглянуть за ворота без густого покрывала на лице? А я уже на выданье. Отец из-за меня выехал из Чадака. Меня покупают наперебой.

— И вас не оскорбляет это? — спросил Лодыженко.

— Что?

— Что, как скотину па ярмарке, вас продадут за какую-нибудь сотню.

— За меня уже дают три тысячи! И я буду рада услужить этим своему отцу.

— Ужас!.. — вздохнул Лодыженко.

— Я не понимаю этого слова, — дрожащим голосом произнесла Назира-хон. Но по ее глазам Лодыженко увидел, что она поняла, чем вызвано его восклицание и вздох. И по ее лицу, точно первый ветерок по тихому пруду, пробежала тень скорби и тревоги. «Почему он, этот «европеец», вдруг побледнел и так опечалился?»

Она поднялась и тряхнула головой. Пышные длинные волосы, казалось, стремительным водопадом полились по сгжне, скрывая ее стан.

«Даже под паранджой можно заметить нежные изгибы ее дивной фигуры…» — вспомнил он чьи-то слова, сказанные о прекрасной узбечке из Ходжента.

— Это о ней! — вслух подумал Лодыженко.

В двери показался Юсуп-Ахмат Алиев.

Около трех десятков загорелых пожилых дехкан и столько же юношей сидели на коврах в комнате мираб-баши. Лодыженко узнал кое-кого из участников актива. Их головы были покрыты не священными чалмами, а тюбетейками, в большинстве своем уже утратившими блеск замысловатой шелковой вышивки. Не отличались свежестью и разноцветные чапаны.

Мираб-баши, вводя Лодыженко, еще в двери крикнул:

— Суходжалик техник[29].

А когда дехкане учтиво встали, оставив на полу подносы с коржиками и пиалы с недопитым чаем, Юсуп по-хозяйски пригласил всех сесть.

Дехкане, открыто и добродушно улыбаясь, окружили Лодыженко, здоровались с ним.

От неожиданности Семен даже не знал, как вести себя. Подали кок-чай в общей пиале, и он машинально пил его, оглядывая дехкан и думая в то же время: «Знают ли они о том, что хозяин дома водил его на женскую половину? Понимают ли они, какое вдохновение вспыхнуло в нем пламенем после посещения ичкари?»

— Дехкане изъявили желание послушать о новых землях и о коллективах в Голодной степи, — начал торжественно Юсуп Алиев. Эти слова напомнили Лодыженко о цели его приезда, подбодрили его.

— Хорошо, хо-ош! — оживился он. Внимательные лица встретили эту смесь узбекского и русского языков довольной, сердечной улыбкой.

Присутствующие решили, что Лодыженко будет говорить по-русски, а переведет его слова сам Юсуп.

— Я всего лишь год живу тут, в Ходженте, — сказал Юсуп, обращаясь к Лодыженко, — но уже успел познакомиться с некоторыми присутствующими здесь людьми. Это лучшая часть искренних советских дехкан, на которых можно вполне положиться. Я в своем Чадаке немного знал таких людей.

— Вы из Чадака? — с удивлением спросил его Лодыженко, хотя об этом он уже слыхал из уст Назиры-хон. Много воспоминаний связывало его с этим межгорным, окутанным тишиной, кишлаком. Но одно воспоминание зажгло его сейчас, как молнией. Лодыженко чувствовал, что краснеет, но старался дослушать ответ мираба.

— Всего год, как переехал сюда. По некоторым соображениям семейного порядка…

Лодыженко захотелось помочь этому человеку в его семейных делах тут же, немедленно. Ему почему-то казалось, что семейные дела Юсупа начинаются с Назиры-хон и заканчиваются ею. Во всяком случае, Лодыженко хотелось, чтобы это было так, а не иначе. Недаром же уважаемый Юсуп-бай сообщил ему об этом таким трагическим голосом, оглядываясь из осторожности, чтобы кто-нибудь из присутствующих не понял его речи, произносимой на русском языке.

Говорили они долго. Бедный мальчишка выбился из сил, разнося чай и разжигая чилим. Лодыженко постепенно забыл о том, что случилось в ичкари, и с увлечением объяснял присутствующим задачи и формы объединения дехкан в Голодной степи.

Правительство и партия, расходуя огромные средства на строительство в Голодной степи, мобилизуют трудящиеся массы, чтобы скорее довести до конца дело огромной важности. Осталось приложить последнее усилие, чтобы сломить сопротивление степи и все-таки покорить ее, заставить служить благу людей. Еще в этом году можно будет использовать часть плодородных земель для посадки огородных культур, а в будущем хоть все сотни тысяч гектаров засевай хлопком. И вот теперь наступило время, когда люди — хозяева этой земли — должны практически взяться за обработку ее. Они в последний раз обязаны взять за глотку эту горную стихию и услышать от нее: «Покоряюсь!..»

— Конечно, мы, работники строительства, — чем дальше, тем больше увлекался Лодыженко, — мы не сложили оружие. Мы заверили партию и правительство, что закончим строительство. Мы закончим его, если даже придется собственными костьми закрыть горло этому упорному зверю — пустыне. У нас есть кадры специалистов, которые преданно трудятся в степи и не уйдут из нее. Но нас мало. Надо, чтобы дехкане Узбекистана широко поддержали мероприятия партии и советской власти. Для кого же, как не для народа, строится эта первая крепость социалистического хлопкового хозяйства! Он и должен поддержать нас, освежить силы строительства. Нам надо вовлечь дехканскую бедноту, тысячи кошчи-дехкан в колхозы, которые для себя же будут заканчивать освоение Голодной степи!..

Лодыженко, обливаясь потом, едва успевал передохнуть, слушая такой же пламенный перевод его речи Юсуп-баем. Дехкане, увлеченные речью техника-коммуниста, забыли даже о своем остывающем кок-чае.

Только когда закатные лучи солнца в последний раз скользнули по зыби Сыр-Дарьи и в третий раз суфи прокричал свой надоевший молитвенный призыв, возбужденные дехкане уходили со двора Юсупа. А охрипший Лодыженко, набросившись на свежий чай и прошлогоднюю сухую дыню, почувствовал, что говорил не только он, но говорила и душа каждого присутствующего здесь дехканина. Их красноречивое молчание, их глубокие вздохи и редкие реплики были выражением их общего желания — скорее окончить строительство в Голодной степи… Радостное ощущение победы наполняло его грудь.

Да, они победят! Четыреста дворов гурум-сарайцев уже выехали в Майли-сайскую долину и создали там два колхоза. Только шесть закоренелых кулаков-баев остались в кишлаке как обреченные, ибо ни один колхоз не принял их к себе. Колхозники ханабадской, шаариханской, алмазской, башарыкской артелей, изнывавшие в знойной и безводной пустыне, теперь осели в Голодной степи и шли достраивать Кампыр-Рават и северный туннель.

Как и он, как и Саид, — десятки других уполномоченных обкома партии, даже сам Гафур Ходжаев, носятся по кишлакам Ферганы, разговаривают с людьми, которые их понимают и пойдут в степь, глубоко веря, что обретут там свое счастье.

А там приедут и ходжентцы. Приедет Юсуп-Ахмат Алиев со своей семьей.

Лодыженко устыдился своих юношеских мечтаний… Но что он может поделать, если молодость требует своего? Что поделаешь, если порой будущее кажется украшенным розами, среди которых торжествующе расцветает окруженная колючими шипами, непобедимая и чарующая красота! Она волнует, зовет…

Назира-хон, Звездочка…

Невольно в памяти Лодыженко возникла и девушка, вышедшая из бурных волн Чадак-сая. И возбужденная фантазия молодого техника роднила ее с Назирой.

Руза галити.

Съезжались богомольцы. Отовсюду приходили они в Караташ. Обитель мазар Дыхана, казалось, просыпалась, празднично возбужденная, а сундуки имам-да-муллы, поскрипывая ржавым железом, наполнялись даяниями правоверных.

Жара делала свое дело. Солнце и засуха владычествовали безраздельно. Белые вершины гор вначале становились серыми, а потом черными. Спасительные облака, которые своими силевыми водами ослабили бы зной, все реже и реже посещали горные просторы.

Засуха!

Это страшное слово старались не произносить. Оно словно было вычеркнуто из ежедневного обихода. Но им был наполнен воздух.

Земли дехкан, жителей Караташа, по распоряжению водной комиссии, были орошены водами кара-киргизских рек. В глубокой древности эти старые обрушившиеся зауры орошали здешние земли, но когда они высохли — никто не припомнит. Теперь по ним пустили воду, чтобы оросить землю и оживить утраченные надежды дехкан. А полноводная и бурная Кзыл-су, оросив земли обители, все так же бесплодно несла свои воды по неприступным ущельям.

Вокруг, как человек, безнадежно больной туберкулезом, желтела и хирела зелень.

— Такая же земля, такая же самая, а урожаи не те. Хлопок точно заколдован. Там, на землях обители, как из воды тянется, а тут…

— Курукчилик!

— Аллагу акбар! В обители и в засушливые годы даже на камнях пшеница и хлопок как море играли.

— Обитель — сам авлие Дыхан незримо оберегает и посылает ей в изобилии воды Кзыл-су из раватских ущелий.

— Аллагу акбар! Неверие наше, неискренность. Мы забываем адаты отцов. Вот поэтому и высыхают наши поля, прекращается жизнь, а когда-то было…

— Вот Голодная степь!

— А-а-а-а!.. — зашумели сразу на все лады, будто это слово было гранатой, неосторожно брошенной в экзальтированную толпу паломников, явившихся к святому мазару, и вспыхнувшей взрывом ужаса, ненависти, удивления. Но какими бы ни были чувства, вызванные испуганным, истерическим криком: «Голодная степь», — эти слова теперь волновали тысячи богомольцев, а порой несли в себе и надежду!

Голодная степь!

Только и осталось, что Голодная степь. А поля обители красовались под солнцем своим богатством и свежестью. Кзыл-су шутя орошала эти земли, журчала в садах, обновляла хаузы.

— Для кого же все это растет? — сорвалось с уст пожилого истощенного человека.

Это был дехканин, без чалмы, в поношенном чапане. Убогая бородка, точно засушенная трава, сбивалась в порыжевшие комки, и пятнисто-оспенное лицо его, казалось, принадлежало существу, отрешенному от мира.

«Все должно для кого-то расти». Вот мораль, которую утверждали слова этого дехканина.

Несколько человек глубокомысленно обратили свои взоры на дехканина, а затем друг на друга. К чему такой вопрос? Разве об этом шел разговор? Растет, ну пускай себе и растет. Обитель — нечто гигантское и никому не подвластное — господствовала и над полями, покрытыми рядами тяжелых стеблей хлопка, и над склонившейся от тяжести пшеницей на благодатных нивах, тоже принадлежавших мазар Дыхану.

— Аллагу акбар! А на что жили бы в Кабуле два сына имам-да-муллы? Да и сам бай-ата. Чем Алимбаев будет кормить своих жен да на какие деньги будет ездить в Мекку или в Багдад? — сразу же услыхали дехкане ответ из толпы. Это сказал моложавый на вид, худой, энергичный узбек, независимо себя державший. Не обращая внимания на то, какое впечатление произвели его слова на присутствующих, он продолжал: — А разве Алимбаев один? У каждого муллы-ата в обители есть свои собственные потребности, но вы не скажете, что они такие же, как и у вас.

— А какие же? — не выдержал кто-то.

— Вы не гневайтесь на меня, но они не такие, как вот у вас. Вам достаточно одной жены, потому что другая вам ни к чему, — благодарение богу, и одной вполне достаточно для семейной радости и для успокоения совести. А имаму — полдесятка подавай. Аллах сквозь пальцы смотрит на такую распущенность в обители… Да и детей своих надо учить! Вон младший обительский суфи обучает своего сына в Карачи и владеет акциями в английской промышленности.

Не всем это было понятно, но почему-то брало за душу.

— А откуда же у него деньги для этого? — протестующе спрашивали люди.

— Не знаю. Может быть, когда он спит, ему аллах присылает их, а может… если бы вам удалось побыть обительским суфи или хотя бы послушником, так и вы знали бы, кому и на какие нужды идут все вот эти пожертвования ради будущих привилегий в раю Магомета или кто пользуется плодами с этих нив, щедро орошаемых водами Кзыл-су. А ваши поля выгорают от солнца, лишь бы только обитель наслаждалась красотой водопадов, которые за тысячи ташей эхом разносят свой могучий величественный гул…

Сквозь толпу к этому пылкому и смелому агитатору пробирался такой же молодой и загорелый мужчина с волевым, решительным выражением лица. В его взгляде отражались радость и удивление.

— Саламат, саламат, ака! — поздоровался он. — Разрешите выразить вам благодарность за умную речь. Вы оказываете большую услугу Советскому Узбекистану. Это позорное гнездо паразитов следовало бы уничтожить дотла, а водой Кзыл-су напоить истощенную засухой Голодную степь. Рассказывайте им еще, люди будут благодарны вам за разумное слово.

Так встретились здесь Саид-Али Мухтаров и Хамза Ниязи из Шахимардана. Впрочем, не так-то легко было узнать Саида, одетого в поношенный чапан и полинявшую тюбетейку. Неожиданное появление среди богомольцев этого известного инженера и общественного деятеля не на шутку удивило Хамзу.

— Вы?

— Молчите! — уже по-русски шепнул Саид-Али.

В чайхану заходили новые и новые люди. Мест на нарах уже не было, и дехкане садились прямо на циновки под чинарами. Обительские чайханы ломились от наплыва богомольцев. Горы ярко-желтого урюка из садов обители с жадностью поедались богомольцами от азана до азана. Мальчики-чайханщики беспрерывно разносили кипяток и кок-чай. К Юсуп-баю подсели Хамза и Саид, лишь глазами поздоровавшийся с аксакалом. К этому кружку присоединялись и другие люди, вмешивались в разговоры, спорили и так увлеклись, что даже не слыхали призывов суфи.

Саид-Али, Хамза, Юсуп и Каримбаев не успевали отвечать на поток удивленных вопросов и возражений. Некоторые богомольцы спорили настолько энергично, что их чалмы сползли набок, но они продолжали доказывать свою правоту. Юсуп-бай, цитировавший целые отрывки сур, показал себя лучшим знатоком корана и этим заслужил у присутствующих глубокое уважение. А яркая речь Саида и убедительные доказательства Хамзы увлекли присутствующих. Люди, одетые в белые как снег чалмы, постепенно умолкали или же исчезали в дальних чайханах. Самый сильный козырь обители — перенесенный сюда мединский коран — терял свое значение под воздействием дружного натиска Саида и его товарищей.

— У вас среди богомольцев, пришедших отпраздновать великий байрам, есть неизвестные люди, — сказал во время обеда в саду имам-да-муллы высокий мужчина, который на строительстве в Голодной степи выдавал себя за корреспондента иностранной «профсоюзной» печати. Вечерами его можно было встретить в обительском саду разгуливающим в одиночестве или же с каким-нибудь европейцем со строительства. В темноте густых аллей трудно было узнать этих людей. Только громкая иностранная речь выдавала высокого человека.

— Есть неизвестные и очень опасные люди, — еще раз подтвердил он в ответ на вопросительный взгляд имам-да-муллы. И, когда тот все же не понял его, он объяснил, понижая по возможности свой высокий голос:

— Среди богомольцев находится Саид-Али Мухтаров… И, кажется, даже этот… Хамза из Шахимардана.

Имам-да-мулла вздрогнул. Инстинкт преступника заставил его оглянуться без нужды.

— Э, да вы здесь трусы! А еще взялись за такое дело… Держите связь с заграницей, концессии обещаете, а Хамзы испугались!

Такая самоуверенная, даже наглая прямолинейность оскорбляла чувствительную натуру имама, но он должен был признать правоту журналиста. Да, они трусы. Вот-вот у них из-под носа ускользнет Кзыл-су, и на ее водах вырастут колхозы и совхозы, а обитель по-прежнему будет тешить себя надеждами.

— Саид-Али? Хамза Ниязи?

— Это какие-то выродки — от ваших женщин такие не родятся.

«Да, да, — мысленно согласился имам-да-мулла. — Какая из наших женщин родила бы такого вампира, что уничтожает родные обычаи, веками скрепляемые адатом, как усохшие стебли хлопчатника на брошенных джаяках или как сильный межгорный буран».

— И вы уверены, что это они? Но что они здесь делают? Неверующие, обасурманенные?

— Пойдите да послушайте. Около главной чайханы — точно на Красной площади. Так и жди Октябрьской революции в самом мазаре. А в другой чайхане — пьяный писарь из строительной конторы. Безобразие.

— Гм… — промычал имам, покорно шагая следом за высоким человеком к дувалу.

Возле чайхан толпились и шумели люди. Им впервые в жизни пришлось так широко праздновать великий бай-рам. Все чайханы были забиты праздным людом. Из огромных самоваров валил пар. Но в чайханах в такой день пили не только кок-чай. Обитель выкатила из своих погребов бочки старого вина, чтобы, используя праздник, продать вино и высвободить тару.

Молокан не пошел в центральную чайхану, где митинговали энтузиасты строительства в Голодной степи. Он, одетый в старенький чапан, смешался с аксакалами в чайхане, находившейся возле обительского дувала, и охотно сменил кок-чай на доброе обительское вино. Ему составили компанию аксакалы, ведь платил этот удивительный «урус», который хотя и не знает их языка, но хвастается своей любовью к «узбекскому богу» и угощает…

Жители Чадака, узнав Саида, уже из одного чувства землячества были на его стороне и готовы были защищать его чуть ли не до драки. На трибуне, роль которой выполняли нары чайханы, появлялись все новые и новые ораторы. Хотя они и не обладали красноречием, но в пылу разгоревшихся страстей покоряли слушателей своей искренней убежденностью.

— Довольно уж им барствовать за нашими горбами. Наши молитвы к аллаху дойдут и из дому.

— Кровопийцы! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Не давать им воды! Пускай, как и мы, гибнут с голоду!

— Пусть молятся!

— Сыновей своих за границей обучают да с какими-то буржуями в своем саду, как в раю Магомета, нашими душами торгуют на погибель свою.

— Пошли!..

Куда именно кто-то энергично предложил идти — неизвестно, но настроение среди присутствующих сложилось не в пользу обители.

Из-за старинного дувала, ограждавшего сад обители, вынырнули две головы. Одна из них принадлежала имам-да-мулле. Ее украшали холеная волнистая борода и роскошная чалма. Лицо у имама расширялось книзу, а синий нос, будто луковица, казался случайно приплюснутым. Другая голова, подстриженная по-европейски, в новой атласной тюбетейке, принадлежала не узбеку. Они скрывались от людского глаза за густой растительностью.

— Саид, Саид! — прокатилось в толпе, которая залила уже и улицу перед обительским садом.

— Саид-Али! — прошептали стоявшие за дувалом.

— Мы возлагаем надежды на вас, — долетали к ним слова Саида. — Вы сыны нашей страны, вы тот самый народ, о котором вдохновенно говорит великая партия как о непобедимой силе строителей социализма. Это для трудового народа партия и правительство, преодолевая такие трудности, строят оросительную систему в Голодной степи. Должны же вы освободить себя от этого кулачества (и он взмахнул рукой в сторону минарета, на котором появился очередной суфи), спасти себя от голодной смерти. У вас засуха, земля истощена, а тут… — в это время будто нарочно донесся гул обительского водопада, — вон видите, куда уходит ваше богатство — вода?..

Поднялся такой шум, что Саида уже не было слышно.

— Колхозы… совхозы… Поможем закончить… Спасение… — вырывались отдельные слова.

Люди толпились, спорили. Откуда-то из-за дувала, поблизости от центральной чайханы, неожиданно раздался выстрел. Не видно было ни дыма, ни пламени — только приглушенный щелчок на мгновение прорезал шум. Еще большее смятение поднялось в толпе. На трибуне прямо на руки Саиду упал мираб-баши Юсуп-бай. Но и Саид ощутил боль в боку, почувствовал, как по его телу поползло к ногам что-то скользкое, мокрое. Он схватился за бок рукой. На ней была кровь.

Угрожающе подняв окровавленную руку, Саид закричал:

— Вот кровью своей клянусь, что мы уничтожим это гнездо вампира! Вы видите… нас…

Разбушевавшаяся масса людей всколыхнулась и своим криком заглушила сильный голос Саида. Раненого Юсуп-бая отнесли в крайнюю чайхану. Саид, прижав рукой рану, постарался незаметно скрыться в толпе.

И еще долго гудела, будто вылетевший из улья рой пчел, толпа на площади. Суфи давно уже прокричал свой вечерний азан, а люди все шумели, точно чувствовали, что их, разобщенных по чайханам, могут легче прибрать по одному, как куропаток, к своим рукам и уничтожить. Исчезли головы в кустах сада, за дувалами.

Выстрел на Руза галити замер между дувалами. А в Голодной степи, на просторах строительства, он прозвучал как гром. Он прогремел угрожающим предвестием, встревожил и без этого обеспокоенных поселенцев.

Значит, обитель воды не даст? Караташ будет вести борьбу за Кзыл-су? Тогда что же получат вот эти новые, точно на картинке, распланированные кишлаки? Они и сейчас, чтобы обеспечить себя водой, целый день тратят на поездку в Уч-Каргал. А степь чем ты напоишь?

Ходжентским артелям выделили землю на южно-туннельном участке. Кишлаки расположили у подножия первого горного вала, где находились бараки рабочих. Два очищенных источника журча несли в хаузы свои прозрачные и очень бедные ручейки. Но они оживляли надежды этих сотен семейств, покинувших Ходжент, поверивших коммунистам и пришедших сюда искать нового счастья.

Землемер Дарьин неуклюже перекатывался с одного края лагеря на другой. Его двое помощников суетились, как на пожаре. Заранее распланированный кишлак на триста дворов не мог вместить и половины населения. Каждый дехканин шел за толпой, чтобы проверить, не в лучшем ли месте селят его соседа. Некоторые из них, проходя мимо шатров ранее пришедших поселенцев, успевших уже обнести свои усадьбы канавами, выражали свое недовольство. А когда такой дехканин получал свой участок земли, то бегал по нему из конца в конец, вымерял шагами, и казалось, что он вот-вот распластается на этом клочке земли, чтобы своим телом оградить его от завистливых соседей.

Возле одного хауза Дарьин неожиданно нарвался на толпу женщин. Они стояли и ждали, пока источник наполнял их кувшины желанной влагой. Тихий спор между ними из-за очереди вдруг превратился в сплошной крик:

— Ай-й! Пошт!.. Ай!..

Дарьин знал о том, что узбекских женщин надо обходить стороной как можно дальше, но, идя по делу и страшно торопясь, он остановился только на миг. Ему показалось странным, что вот и здесь, среди будущих колхозниц, царят такие предрассудки.

Но его кто-то очень сильно дернул сзади за рукав.

— Нельзя. Урус нилиза! Они женщины без паранджи… Вон хауз для мужчин…

Нежный голос никак не соответствовал сильной руке, так резко рванувшей землеустроителя за рукав, и с его уст вырвался какой-то неопределенный звук. Он увидел только волосы. Распущенные волосы, будто поток кипящей смолы, скрывали ее лицо. Одной рукой она придерживала их, а другой дергала землемера. В этом движении чувствовались испуг и настойчивость.

— Убирайтесь отсюда прочь! Уходите! Это хауз для женщин! — почти шепотом говорила она, скрывая свое лицо покрывалом из длинных шелковистых волос. Сквозь отдельные пряди светились ее глаза, блестевшие словно звездочки.

— Товарищ Дарьин, ты что же это — в плен к женщинам попал?

— Ни черта не понимаю. Мне нужно добраться до репера, а она пристала ко мне. Да еще девчонка…

Девушка обернулась и вдруг стрелой понеслась к испуганной толпе женщин.

— Назира-хон, Назира-хон! — останавливаясь, чуть слышно промолвил Лодыженко.

— Забавная девчонка, товарищ Лодыженко! А я все-таки должен идти к реперу.

— Немного погодя! Погодя! Надо их предупредить, а то…

— А что?

— Не оберешься беды. Пойдемте со мной, я вас давно ищу. Ваши помощники нарезают участки возле территории завода. Мы условились, что завод надо отделить от населенного пункта парком.

— Для парка отрезано двадцать гектаров земли.

— Их уже делят между дехканами. Поторопитесь, — сказал Лодыженко и остановился, провожая глазами низенького и толстого Дарьина, который, казалось, не шел, а катился напрямик туда, где вырастали заводские строения. Глазами Семен провожал Дарьина, а его мысли уносились к хаузу, вслед за Назйрой-хон, что бежала как испуганная горная лань.

От Юсуп-бая Лодыженко узнал, что все ходжентцы будут поселены возле хлопкоочистительного и маслобойного заводов. Он также знал о том, что Юсуп-Ахмат Алиев тоже остается здесь и что его уже избрали мирабом, но ему почему-то не верилось, что здесь будет жить и Назира-хон. Все, что произошло этой весной в далеком Ходженте, казалось ему сказкой, которую пришлось услышать ему в сладкой дремоте прохладной вечерней порой.

«Может быть, это и не она?» — всплыл ненужный, докучный вопрос. Но глубокая уверенность владела Лодыженко, и его губы шепотом твердили:

— Это она, она!

Ходжентцы селились подальше от насиженных и обжитых мест. Их кишлак — Кзыл-Юрта. Жителям этого кишлака позже всех нарезали землю. Великий байрам прошел для ходжентцев в хлопотах, переездах и в горячке, сопутствовавшей разделу земли. На праздник в обитель мазар Дыхана ходило около двух десятков людей и вместе с ними — мулла Юсуп-бай.

По Голодной степи, точно ветер, разнесся слух о том, что на этих днях в обители подстрелили Саида, и чувство растерянности стало охватывать заброшенных сюда людей. Но побеждали не отчаяние, а уверенность и твердость.

От центрального участка ехала крытая арба, а за ней, в клубах степной пыли, маячили два всадника. Люди, работавшие в конторе заводского строительства, еще издали заметили этот кортеж и были поражены тем, что арба двигалась по дороге, ведшей к больнице. По этому пути обычно возили больных или мертвых.

Справились по больничному телефону. Ответили не сразу. Наконец Евгений Викторович сообщил:

— Мираб-баши Юсуп-Ахмат Алиев. Его ранили во время праздника в обители. Положите в бараке заводской амбулатории.

— Кто ранил? — спросил инженер Данилко.

— Да черт их разберет! Нашего Мухтарова тоже задели. Он ехал сегодня в Кампыр-Рават. А этой ночью где-то по дороге в Шахимардан камнем в голову был убит еще узбекский писатель Хамза. Ну и дела пошли… Из Намаджана выезжала милиция, но пока ничего не обнаружили.

Арба остановилась на заводском дворе. Один милиционер соскочил с лошади и направился в контору, но его остановил инженер Данилко.

— Везите к амбулаторному бараку, — и, взяв из рук милиционера пакет, не читая, положил его в карман.

Когда Юсуп-бая снимали с арбы, сбежались жители Кзыл-Юрты. Даже землю свою бросили. Еще никто ничего не говорил, а в толпе уже разнеслось:

— Привезли раненого Юсуп-бая. Из обители… За Кзыл-су… Юсуп-Ахмата.

Появился Лодыженко, который подошел к инженеру Данилко и спросил его тихим голосом:

— Кто это?

— Ранен на празднике в обители. Саида тоже…

— Как это — Саида? Где он? Мне известно только о мираб-баши, — еще более тревожным голосом сказал Лодыженко.

В толпе переглянулись. Имя Саида стали произносить сотни уст, а окруженный толпой раненый пересохшим голосом бросал отдельные фразы своим соседям:

— Обитель за воду… дехканам тяжело… урожаи в обители…

— Аллагу акбар! Аллагу акбар! — произносили пожилые люди, стоявшие позади толпы. Когда они услышали в речи Юсупа богохульные намеки, их сочувствие к нему сразу же охладело. Но чувство самозащиты принуждало их независимо от собственной воли думать о своей судьбе. У каждого готов был сорваться с уст вопрос:

«Неужели только жизнь обительских шейхов должна быть устлана роскошными коврами? А дети стольких голодных людей, дети, у которых еще и греха-то никакого нет на душе, разве они не имеют такого же права на Кзыл-су?»

— Обитель или мы? — вдруг прозвучал чей-то твердый голос. Сплошной и горячий шум, в котором не слышалось сочувствия к обители, заглушил этот вопрос.

— В нас уже начали стрелять служители бога! — крикнул молодой узбек в красноармейской одежде. — Довольно нам богобоязненно оглядываться на восток, где угнездилось это страшилище — мазар какого-то…

— Аллагу акбар!

— Хватит! Замолчи!

— Кзыл-су! В Голодную степь! Кзыл-су! — закричали сотни голосов, заглушая охрипший голос красноармейца.

Назира-хон, под красной паранджой, пробиралась сквозь толпу к бараку. Даже набожные старики и те замолчали, увидев убитую горем дочь. Красноармеец застыл на полуслове, когда он увидел девушку и услыхал, будто из могилы, ее сдержанный стон из-под черной чиммат.

Не раз сердце Лодыженко переполнялось беспокойством о судьбах строительства. У него были хорошие «уши». Самые лживые и бессмысленные слухи, появлявшиеся на строительстве, доходили к нему в тот же день. Неизвестные черпали эти слухи из «самых авторитетнейших» источников, подкрепляли их «действительными фактами», «обобщали» их и создавали на строительстве неспокойную обстановку. Выстрел в обители, трагическая расправа с Хамзой в Шахимардане о многом говорили Лодыженко. Ведь если бы Саид-Али стоял на несколько сантиметров левее — пуля пронзила бы его сердце! А если бы он отошел от рабочих, — как Хамзу, камнем, по совету корана, убили бы его озверелые фанатики, подстрекаемые шейхами, баями…

Лодыженко, организовав работу первой партийной ячейки на Кзыл-юртовском заводе, возвращался на дрезине в Кампыр-Рават. После встречи с Назирой в Кзыл-Юрте он все чаще думал о ней. Но от этого строительству было не легче, а Лодыженко прибавились лишние хлопоты.

Сидит Лодыженко на дрезине, погруженный в думы, и ничего вокруг себя не видит.

— Башкам парпал?[30] — услышал он сочувственный вопрос рабочего-узбека, который, обливаясь потом, двигал рычагом дрезины.

— Йок, ака![31] Я не пью, — ответил Лодыженко, также взявшись за рычаг.

Рабочий, отодвинувшись немного, еще энергичнее заработал, словно показывая пример. Попробуй-ка, мол, поработать так, как я. Быть начальником — легко, а ты подвигай руками…

И они, соревнуясь и напрягая все силы, погнали дрезину на подъем. Лодыженко хотел скрыть свои мысли о Назире как можно подальше от всевидящего ока верных поклонников ислама.

— Башкам парпал! — уже более уверенно, с легкой улыбкой сказал рабочий.

— Да ну тебя, пристал! — рассердился Лодыженко и поглядел вокруг. Слева виднелась полоса канала, тянущаяся к хребту, а в конце ее чернело пятно — вход в южный туннель. Еще весной прекратили здесь работы и перенесли на противоположную сторону хребта. Северный туннель соединялся с южным только тремя километрами бетонированного арыка, пробитого в скале.

Арык, упираясь зигзагом в Кампыр-Раватский хребет, тянулся по ущелью, засыпанному во время обвала горы. А дальше — по наклонному туннелю — вода, падая с высоты более сорока метров, будет проходить свыше двух километров пути, как по деривационной трубе, к контрольному шурфу. По проекту Мухтарова сразу же после контрольных ворот предусматривалось строительство мощной турбины подземной электростанции. Только миновав ее, вода пройдет три тысячи шестьсот метров по туннелю и попадет в бетонированный арык на дамбе.

А это уже — степь! Еще левее на километр во впадине степи было запланировано строительство завода. А дальше — Кзыл-Юрта и степь, степь, покрытая знойным маревом…

Лодыженко торопился добраться на северный участок к Синявину, но задержался возле глубокой впадины перед туннелем. Отсутствие людей поразило его и, как обычно, ему захотелось проверить, почему здесь так тихо. Он велел остановить дрезину и, поразмыслив немного, напрямик пошел к впадине, чтобы по ней добраться к входу в туннель.

— Странно, оставили туннель. Даже нет света. Может быть, режим экономии и Преображенского коснулся? Удивительно… — рассуждал Лодыженко. Чуть ли не на четвереньках спустился он с крутого косогора и, оглянувшись, пошел к туннелю. На рельсах узкоколейки не было видно следов работы, они покрылись свежей ржавчиной. На дне канала в беспорядке валялись глыбы камней, разбросанные взрывами и не убранные после окончания работы.

Рабочий оставил дрезину и тоже пошел следом за Лодыженко. У сырого мрачного входа в туннель Семен на минуту остановился. Движением руки он попросил рабочего поспешить к нему.

— Пойдем вдоль стены на ощупь, только тихонько и, смотри, не кашляй.

— А шакалы?

— Тут нет шакалов… их давно уже перебили или угнали в горы. Пошли!

Темнота как-то удлиняет время: Лодыженко, хорошо знавший этот туннель, шел без остановки, но и ему показалось, что уж слишком долго длится эта надоевшая тишина. Почему нет фонарей? Он каждый раз ощупывал электропровода и не мог понять, почему нет света. Оглядываясь назад, он уже не видел светлой точки входа.

«Мы уже на четвертом километре», — подумал он. Значит, вот-вот должен быть вертикальный шурф, где проектируется постройка гидростанции и контрольных ворот. Он вспомнил о том, что уже несколько месяцев тому назад Синявину были выданы наряды на строительство ворот в туннеле, и его охватило сомнение. Поставил он их или нет?

— Придется вернуться, — почти вслух промолвил Лодыженко и оторопел. На него наскочил его спутник, и в эту же минуту в глубине туннеля звездочкой замелькал фонарь и донесся отдаленный говор. Порой звездочка, передвигаясь с места на место, исчезала и затем снова появлялась.

— Работают? — шепнул на ухо Семену рабочий.

— Цс-с! Тут работы уже давно закончены. Такое безлюдье!..

Звездочка качнулась и стала будто приближаться к ним. Лодыженко ощупью провел рукой по стенке туннеля, отыскивая место для укрытия. Вспомнив, что туннель уже облицован, он схватил за руку рабочего, и они тотчас же улеглись между ребрами узкоколейки. Это было единственное спасение, ибо в туннеле можно ходить только вдоль стен, чтобы не спотыкаться о лестницу штампованных железных шпал. Лежать, притаившись и сгорбившись, было неудобно, к тому же нельзя было видеть идущих. Но делать нечего — приходилось лежать.

Только бы Турдыоган не кашлянул!..

Было слышно, как шаркали чувяки по засоренному гравием бетону. Иногда камешек, сбитый ногой, отскакивал и ударялся о рельс узкоколейки. Пологое дно туннеля все время тянуло пешеходов выйти на середину, и Лодыженко даже мог сосчитать, сколько раз спотыкались они о рельсы.

Бледный свет фонаря поплыл по полу. Можно было уже отличить шпалу от серого бетона. Лодыженко прикрывал глаза и затем снова вглядывался…

— Тьфу ты, черт!.. — выругался один из неизвестных. Они молча зажгли папиросы.

Отблеск, скользнувший по полу, исчез, и сопения людей уже не было слышно. Лодыженко поднял голову и осмотрелся. Вдали на фоне светового пятна выделялись три широкие тени. Видны были взмахи рук да щели между тенями, то увеличивавшиеся, то уменьшавшиеся в туманном кольце света.

Лодыженко, нащупав Турдыогана, толкнул его слегка, тот вздрогнул. Ожидая, пока мимо них пройдут неизвестные, Турдыоган успел задремать. А Лодыженко ломал голову — он не мог понять, почему три человека бродят по безлюдному туннелю? Может быть, это монтеры? Может быть, собираются начать работы с этой стороны туннеля? Но почему же тогда на поверхности земли нет ни бетонщиков, ни цемента, ни вагонеток, ни обычного в таких случаях флажка? Да и он должен был бы знать заранее об этом.

Им долго еще пришлось продвигаться вперед, и Лодыженко по пути на все лады обдумывал эту встречу. Позади уже давно исчез огонек фонаря. Почти незаметно перед ними появилась уходящая вверх шахта с приподнятыми готовыми щитами ворот.

Лестница в шахте, как и в заводских трубах, крепилась только в стволе шурфа. А до него было около трех метров. Привыкшие к темноте глаза Лодыженко заметили электрический провод. Ощупав его, техник еще больше был удивлен тем, что он пересекал туннель поперек. Временный электрический провод…

«К взрывным скважинам? А может, целая мина?..» — подумал он, и сердце тревожно забилось. Рука потянулась к карману за ножом, чтобы разомкнуть проводку. Но карманы были пусты. Тут же обнаружил он и отсутствие своего карманного фонарика.

— Пчак бармы?[32] Дай мне поскорее нож…

И, как только проводка была разрезана, другая мысль, точно упрек, овладела им:

«А может быть, это в конце туннеля заложили скважины для взрыва? Предполагали же не сегодня-завтра соединить северный кампыр-раватский вход туннеля с южным. Может, последние скважины заложили с обеих сторон?»

И он, держа в руках провод, пошел дальше по туннелю. Провод то тянулся по полу, то повисал на старой электропроводке. Лодыженко ощупывал свои карманы в надежде найти там свой фонарик. В хлопотах и размышлениях время тянулось, как вечность. Турдыоган едва поспевал за Лодыженко и что-то бормотал себе под нос. Техник только машинально ворчал на него, а сам двигался с какой-то лихорадочной горячностью. Он должен успеть проверить — это скважины для взрыва или нет, и если нужно будет — заблаговременно обеспечить соединение проводов. «Но зачем такая таинственность? Проводка сверху…»

В волнении он не заметил, как стер кожу на пальцах.

Вдруг Лодыженко наскочил на что-то твердое, неподвижное и, тихо ахнув, упал на рельсы. Турдыоган, услыхав стон, остановился. Какое-то время он стоял и соображал, что же произошло впереди. Лодыженко вновь застонал.

— Турдыоган! Осторожно, не ушибись, — насилу разобрал рабочий слова, доносившиеся снизу. Он на ощупь добрался до каких-то штабелей железных ящиков и, обойдя их, свернул в сторону, туда, откуда слышался голос техника.

— Спички у тебя есть? — вопрос донесся будто из погреба.

— Йок[33], — ответил он беспомощно.

— Йок-да, йок-да! — злился Лодыженко, сидя на рельсе. Ему все казалось, что он ушибся о каменный выступ в конце туннеля, и удивился, как незаметно прошел средний шурф, где в начале работ был маленький источник. Подняв голову, осмотрелся вокруг, беспомощно водя глазами, от чего они только сильнее заболели. Сплюнул от злости.

— Турдыоган-ака! Что там?

— Здесь какие-то ящички… целая куча.

— Ящички? Может, динамит?

— Даламит, даламит! Тот самый даламит, что мы возили… Целая гора. Коп бар[34] даламит.

Ноги у Лодыженко онемели, но он вскочил. Коснулся штабеля холодных цинковых ящичков с динамитом. Его пальцы нащупывали провод, подведенный к каждому ящичку.

— Сволочи! — сквозь стиснутые зубы процедил Лодыженко, а его руки все еще измеряли мину. — Сколько навалили динамита! Да еще в таком месте!..

Потом Лодыженко обнаружил в туннеле уступ, куда была подложена мина. Это было как раз в начале подъема туннеля, где проходчики натолкнулись на откос каменных пластов и плывунов. Поэтому плывун оставили и стали пробивать туннель с другой стороны, чтобы идти навстречу каменным пластам.

Он на ощупь оторвал провода от коллектора мины, который был встроен в своды туннеля. Оборвав с обеих сторон туннеля проводку, он торопливо отправился назад к выходу.

Железные ворота шлюза в контрольном стволе уже кто-то предусмотрительно закрыл.

Какая дьявольская точность и осторожность! Заложили мину и закрыли вход в туннель.

И это сделали люди, которые живут здесь, среди тех, кто вот уже два года упорно долбит эти громады гор, чтобы наконец пробить туннель и пропустить по нему воду. Эти мерзавцы наплевали на огромный труд тысяч людей!

— Сволочи!.. — только и мог опять произнести Лодыженко, поглядывая вверх, где светилась круглая дыра. В дыре едва-едва виднелись звезды.

— Турдыоган! Поддержи меня, я полезу. Не сидеть же нам здесь… — и, не досказав, вскочил на сильные плечи рабочего.

С трудом удалось Семену дотянуться до цепи от ворот шлюза. А взобравшись ногами на первую ступеньку стремянки, он крикнул негромко:

— Когда открою, айда к выходу, я буду там.

Но ответа не было.

«Двадцать шесть метров…» — навязчиво вертелось в голове. В круге уже не были видны звезды. Бинокль, висевший через плечо, ударялся о бетон, пот заливал глаза. Становилось теплее.

Только когда осталось преодолеть последние три метра, он решил передохнуть и бросил взгляд вниз.

Прижимаясь к прутьям стремянки, сдержанно покрякивая, взбирался наверх и Турдыоган.

Отводной канал на Кампыр-Раватском взгорье давно уже построили. Синявин интенсивно работал на строительстве наклонного туннеля в Кампыр-Равате. Он вложил столько энергии и труда в строительство северного туннеля и колена бетонированного арыка через завал, в эти десять километров пути, что у него даже живот стал меньше. Он удивлялся, что одежда на нем теперь была словно с чужих плеч, — она болталась и обвисла. Зато нервная система инженера настолько окрепла, что он, зажигая трубку, смог спокойно выслушать рассказ Лодыженко, как в южном туннеле, на сто сорок шестом пикете, была выключена приготовленная для взрыва мина. Синявин слушал так, будто бы речь шла о чем-то незначительном, о нескольких вагонетках, соскочивших с рельсов. Только глаза на его загоревшем лице то воспламенялись, то угасали и щурились.

— Я вызвал по телефону милицию с горной станции и поставил охрану у входа в туннель и возле контрольного шурфа, — закончил свой рассказ Лодыженко.

— Хорошо сделали. Динамит в самом деле надо проверить. Да-а!.. Скандальная история. А мы уже заканчиваем! Мухтаров здесь. Надеемся на этих днях пропустить пробную воду даже сюда, к южному туннелю.

— А северный туннель?

— Там мы пробили четырехкилометровую штольню. Думаю, что и на южном участке пробьем… Тогда бы удалось пропустить воду до самого Майли-Сая. Вы понимаете, как бы заговорила эта масса, которая нынче селится в Голодной степи!.. — с воодушевлением промолвил Синявин.

Лодыженко понял по его поведению, что инженер нашел уже не одну злодейскую мину. Лодыженко был уверен, что рука, подкладывающая мины, хотя и тянется из обители, но принадлежит тем, кто специально примазался с этой целью к строительству. Поскорее бы да поживее отвести отсюда пришлых людей. Дехкане не будут закладывать мины!

— А мина, знаете, вещь понятная. Гибель рабочих на Кампыр-раватской плотине, контузия Мациевского — это тоже мина, и, может быть, не меньше той, которую вы обнаружили в южном туннеле. Преображенский… как бы вам сказать, ну, очень хладнокровно относится ко всем этим неприятностям. Взял к себе в канцелярию какого-то пьянчужку.

— Молокана?

— Кажется. Человек он, собственно, неплохой. Работал у меня, неспокойный какой-то, и мне что-то не верится, чтобы он не знал узбекского языка… Я, знаете, прихожу к выводу — не послать ли нам и его с пакетом в ГПУ вместе с данными о мине… У меня пропало уважение к Преображенскому, хотя он как будто бы и старается… Мухтаров заверяет нас, что в ближайшие дни все же пробьют хотя бы временную штольню с северной стороны.

— В южном туннеле работами руководил сам Преображенский. Почти всех инженеров и техников сняли с отделов и перебросили на строительство.

— Уже с неделю как Мухтаров прогнал его сюда. На днях, кажется, и Мациевский выйдет из больницы. Ему поручили руководить строительным отделом. Он лишился левой руки, — сказал Синявин и затянулся трубкой так, что даже пламя вспыхнуло в ней. Морщины под глазами разгладились, и он весело воскликнул: — А вы знаете — эти переселенцы работают зверски. Ну, просто, я вам скажу, как ошалелые! Я позавчера соединял штольню, так вы подумайте — утренняя смена без обеда работала до позднего вечера! Говорят, закончим… Работали до тех пор, пока не пришла ночная смена. «Напрасно, говорят, не даете нам работать. Это наше дело… делаем для себя и платы не требуем, а поэтому сами и время устанавливаем».

— Получается, что добровольцы работают лучше специалистов?

— Как вам сказать? У них интересы разные. Конечно, и те работают хорошо, но другой… как бы сказать, у них совсем другой энтузиазм. Эти стремятся поскорее добраться до воды. Они сейчас направились вместе с инженером Мухтаровым пробивать полукилометровую штольню к Кзыл-су выше главного шлюза. Вчера он звонил, что через два-три дня получим первую пробу…

И по ходу работ чувствовалось, что Синявин готовится принять «пробу». Из туннеля беспрерывным потоком двигались вагонетки, груженные породой или разными отходами, а обратно шли пустые; возле вагонеток и в канале большей частью находились узбеки-дехкане, они работали горячо, с увлечением. Их оголенные до пояса потные тела блестели под солнцем, точно чугун. Звон железа, грохот камней, говор гармонично сливались в единый трудовой шум. И что удивительнее всего — здесь нет ни единого карнайчи. Даже как-то странно, что, когда на миг приостанавливалась работа, не было слышно ни тяжелых ударов меди, ни голоса певца.

Поняв улыбку Лодыженко, Синявин добавил:

— Отлично работают! Нет, знаете, я много думал об этом народе. Хочу вспомнить с Мухтаровым один наш разговор. Разговор был интересный, и… теперь бы мы с ним нашли общий язык.

— Правда? Очень рад, — ответил Лодыженко, которому хорошо были известны настроения Синявина в прошлом.

Главное сооружение канала в Голодной степи было заложено там, где Кзыл-су разливается во время самого интенсивного притока воды. Оно было построено над входом в туннель, пронизывающий на протяжении ста пятидесяти метров высокую гору. До Кзыл-су осталось каких-нибудь полкилометра пространства.

После южного туннеля шел глубокий арык — ложбина — вплоть до северного туннеля. Кзыл-су создала здесь себе что-то наподобие гнезда, покрыв его илом, и как бы отдыхала в нем во время самого большого прилива силевых вод.

Саид-Али еще при исследовании Голодной степи, проезжая здесь на своем Сером, наметил это неприступное, отдаленное гнездо. Члены инженерной комиссии считали, что главное сооружение канала в Голодной степи должно быть на пятнадцать километров ниже этого места. Это больше чем на сто метров уменьшало снижение течения при помощи четырех водопадов, но там естественное ущелье отклонялось от Кзыл-су и тянулось чуть ли не до злополучной кампыр-раватской плотины. Это ущелье было даже глубже Кзыл-су, и в нем круглый год стояла вода.

Но на месте, избранном Саидом, устье было совсем неприступным и окружено высокими скалами. Даже самым большим силевым водам можно здесь преградить путь, и они, поднявшись, разольются по долине выше главного сооружения. Капля воды никуда не пропадет, сохраняясь в этом естественном бассейне.

На главном сооружении арыка заканчивали монтаж стоннеевских щитов и агрегатов к турбогенераторам, которые должны были работать после окончания строительства огромной электростанции с другой стороны этого небольшого туннеля. На протяжении ста пятидесяти метров туннель снижался на тридцать метров. Сила падающей воды в туннеле должна вращать турбины гидроэлектрической станции, которая вместе с другой станцией в южном туннеле будет обслуживать не только всю ирригационную систему в Голодной степи, но и промышленность, создаваемую здесь по проекту Совнаркома. Четыреста кубометров воды в секунду несла бурная Кзыл-су в самую засушливую пору года. Такое количество воды вполне бы гарантировало бесперебойную работу гидроэлектростанций.

Два инженера строительного отдела помогли Саиду организовать работы по очистке гирла реки. Саид-Али сам хотел присматривать за строительством сооружений, по которым первые капли воды Кзыл-су потекут на поля Голодной степи. Он постоянно держал телефонную связь с Преображенским, Синявиным, Тяжеловым. Он не обращал внимания ни на какие оправдания, доказательства, обрушивался на каждого, торопил и подгонял.

Каждый день по телефону из Намаджана спрашивали его, когда же он вернется с участка в управление. По тону этих вопросов Саид понял, что в Намаджане творится что-то неприятное, неожиданное для него, и он умышленно оттягивал свое возвращение со дня на день. Его голову все время сверлила мысль о сбежавшем переводчике Преображенского и еще некоторых людях, задержанных Штейном после убийства Гасанбая. А оттого, что Штейн уклонялся от разговора с ним на эти темы, ему стало казаться, что он в последний раз расхаживает в качестве начальника среди тысяч рабочих строительства в Голодной степи.

События этого года, и особенно выстрелы в обители, принуждали его быть бдительным. Тысячи дехкан под его непосредственным руководством овладевали Кзыл-су, подбирались к животворной жиле обители мазар Ды-хана, чтобы обескровить это гнездо. А его охватывал страх…

Саид ощутил около плеча боль в ране. Кто стрелял в него тогда?

Из будки, где находилась охрана шлюза, Саида пригласили к телефону. Шел он неохотно и также нехотя ответил:

— Храпков? Здравствуйте, Евгений Викторович… — а в голове мелькнула мысль: «Не слишком ли я мягко говорю с ним? Вместо «товарищ Храпков» — «Евгений Викторович»?..» — Да, да, Ев… товарищ. Что РКИ? Ну так что же? Я уволил по их просьбе… Они не подчинились моему приказу, не переехали на туннельный участок и требовали отправить их домой. О какой же компенсации может идти речь?.. Тут действует какой-то подставной комитет, поверьте мне. И дехкане по трудповинности… Должен… Да не бросать же нам начатое дело? Они добровольно… Даже нисколько! Платим полностью…

Вспотевший Саид повесил трубку. Звонок телефона еще несколько раз прорезал наступившую тишину. Саид посмотрел на аппарат, и вдруг какое-то новое решение пришло ему в голову. Он схватил трубку:

— Доктор Храпков? Алло! Вы слышите? Больницу передайте врачу Тарусиной, а сами выезжайте в Намаджан! Я назначаю вас своим заместителем в управлении!.. И не думайте! Свяжитесь с Лодыженко и скажите ему, что вы согласны. Это давно решено… Гоните их в шею!.. Никакой компенсации, пусть подают в суд… Преображенский?.. Пусть собственными деньгами компенсирует. Я понимаю, кто заваривает эту кашу… Он только начальник строительного отдела. Заместителем будете вы! Да, да! Довольно! Никаких уступок!.. Да, оставьте вы… Вы мой заместитель по совету строительства, а я расширяю ваши полномочия и обязанности… Я запрещаю вам уступать даже копейку для удовлетворения этой враждебной затеи!.. Приеду не раньше как через месяц. Должен еще побывать в обкоме и в центре.

Саид с такой силой повесил трубку, что аппарат зазвенел. В первое мгновение он так был расстроен, что несколько раз снова хватался за трубку, пока не разразился бранью:

— Рвачи!.. Безобразие! Еще деньги им плати! За то, что они бросили работу… Новое дело! Я еще должен их спрашивать. Кто эти хулиганы? Инженеры, называется! Плетутся за каким-то проходимцем… А! Это все дело рук Атарбекова! Он прямо художник, можно сказать, по конфликтным делам… — Посиневший от злости Саид-Али продолжал бормотать себе под нос. Вдруг неожиданно перед Саидом оказался Исенджан.

— Ты чего это здесь?

— Саид-бай! Послушай меня. Сюда идут возбужденные правоверные. Они чересчур верят в то, что Кзыл-су — река святейшего Дыхана. Аллагу акбар! Не накликай на свою голову беды-зла. Поговори с ними.

— С кем? — не понимая старика, спросил Саид.

— Там идут…

Похудевший Исенджан со своей жиденькой бородой был похож на пса, который после длительного блуждания по кишлачным ярмаркам все-таки добрался к дому. И радостно, и виновато, и непривычно обнюхивает своего хозяина, будто ждет от него гнева или ласки за содеянный им какой-то проступок. Глядя на запыленного и усталого Исенджана, Саид-Али спросил:

— Откуда это ты пришел в наши дебри?

— Я из больницы. Мне сказали, и я напрямик, а они… идут. Да я уже встречался с ними. Здесь, возле водопада. Весь Караташ и богомольцы со всего Узбекистана идут сюда.

Исенджан оглядывался так, точно собирался бежать от Саидова гнева, который, казалось, вот-вот вспыхнет.

А силу этого гнева старик уже наблюдал в первый год своей работы в Голодной степи.

Саид посмотрел туда, где стояли конники, и подозвал одного из них к себе. А Исенджан решил, что в этих обстоятельствах лучше всего скрыться за ближайшей горной скалой.

— Передайте командиру, чтобы его люди были в полной готовности!

И сразу же Саиду стало стыдно. Разве просил он у кого-то помощи для разговоров с дехканами-аксакалами? Думал ли он когда-нибудь, что ему будут нужны милиционеры для защиты?

Саид глубоко вздохнул и направился к гирлу.

Он прислушался, как шумел водопад Кзыл-су. Этот шум поднимал его неугомонный дух и звал вперед, к большой и славной победе.

Но со стороны гирла доносились и иные звуки. Эти звуки говорили о спешке и увлечении работой. Пройдет еще два-три дня, и в гирле будет проложен такой арык, по которому можно будет в достаточном количестве пропустить воду в степь. Это даст возможность оросить ее и успокоить майлисайцев, ибо именно отсутствие воды вселяет в них неверие в собственные силы. Десятки тысяч людей поселились в долине Голодной степи, й взоры их обращены к Саиду.

— Где же вода? Давай нам воду, чтобы мы поверили в твои обещания. Воду!.. — раздавалось в предвечерней тишине Голодной степи.

И он обязан дать им хоть немного воды, открыв временные шлюзы.

Рокот водопада отозвался едва уловимым дрожащим эхом в горах, а слух Саида уловил тысячеголосый говор.

«Идут!» — вспомнил он предупреждение Исенджана. Вдруг набежавшие из-за гор тучи закрыли солнце и заморосил дождь. Такой дождь выпадает здесь в горах по нескольку раз на день. Брызнет, прибьет пыль и снова перестанет, точно стыдясь жгучего солнца. Тучи распадутся, рассеются беспомощными каплями и освободят солнцу путь в небесных просторах.

Вдоль берега Кзыл-су плыло, будто украшенное цветным шелком, облако. Белые чалмы покрывали множество голов, и казалось порою, будто толпа людей несла гигантский хлеб. А когда они преодолевали многочисленные рвы и овраги — белая полоса напоминала собой змею, что извивалась своим пестрым телом, издавала какой-то зловещий шум.

Саид-Али вздрогнул, увидев такую картину. Он вспомнил митинг на площади в день великого байрама и еще явственнее ощутил боль в плече.

— Работу не прекращать! — приказал он молодому инженеру-стажеру, ходившему даже в большую жару с непокрытой головой. У этого молодого инженера были покалечены пальцы на левой руке, которую он все время держал в кармане, и поэтому казалось, будто он небрежно, несерьезно относится к работе. Но Саид хорошо знал инженера Коржикова.

— Позаботьтесь о том, чтобы как можно быстрее пробили временное русло к Кзыл-су. Можно даже не откатывать землю в сторону.

— Я, товарищ Мухтаров, еще утром дал такое указание. Мы с Долидзе договорились об этом. Он и с гирла перебросил ко мне часть рабочих.

— Правильно! Погодите, — остановил Саид Коржикова, — вон идут люди от обители!

— Мы уже знаем. Нам сказал об этом какой-то старик.

— Да. Так что вы намерены делать?

— Ничего.

— Как это «ничего»? Ведь они-то идут сюда с воинственными намерениями.

— Ну конечно, они подготовились как следует. В этом нет ничего удивительного. Но это пустяки, у нас тоже люди есть.

— Люди? — допрашивал его Саид, едва сдерживая волнение.

— Да, — ответил Коржиков. — Рабочие, техники, все… Мы встретим их. Уже и делегацию избрали. Вы только не вмешивайтесь. Вон уже наша делегация пошла им навстречу.

Саид только теперь заметил, как из гирла выбирались около двух десятков подпоясанных чапанами полуголых дехкан-рабочих. Они карабкались друг за другом по склону горы напрямик, так что их можно было легко пересчитать. А внизу кипела работа, будто за пределами гирла не существовало для людей никаких интересов и никаких тревог. Инженер Долидзе, в белом кителе, в войлочной казахской шляпе, бегал по «подошве» очищенного гирла. Кто-то из техников нивелировал «подошву», а по склону одну за другой катили нагруженные землей вагонетки, каждую по два человека. Полосой протянулось вдаль временное русло, туда, где в ущельях скрывалась Кзыл-су. Люди, как муравьи, копошились в гирле.

А на берегу все возрастал шум тысяч людей в белых чалмах.

К Саиду подошел командир конного отряда милиции, за которым он без слов последовал по холмам в обход гирла, навстречу этой толпе. Потом он остановился и… все-таки приказал командиру уйти обратно.

Делегация рабочих вежливо встретила авангард защитников обители. Здесь были ишаны-муллы, ближайшие помощники имам-да-муллы Алимбаева, за которыми шли его верные последователи, собравшиеся со всего Узбекистана. Сознание того, что они этим путешествием к верховьям канала в Голодной степи приносят большую жертву аллаху, отражалось на их лицах мрачной торжественностью, а усталость от многокилометрового движения по горам придавала им еще и мученический вид.

Работу в гирле не прекратили даже тогда, когда пришло время полуденного чаепития. Рабочие-дехкане хотели как можно чувствительнее отплатить обители за то, что ее пшеница и хлопок не выгорели, купаясь в воде, а они в кишлаках даже вдоволь не могут напиться. Из загрязненных хаузов допивали они, может быть, позапрошлогоднюю, позеленевшую воду.

Дехкане уже хорошо сознавали, зачем они пришли в Голодную степь, и трудились, напрягая все свои силы, чтобы поскорее получить долгожданную воду.

— Работа-ай! — раздавалось вокруг.

Казалось, что даже железо было охвачено азартом и звон его дополнял общую гармонию вдохновенного труда.

— Работа-ай!

Люди на взгорье остановились.

— Эльхамду лилла![35] — первыми произнесли делегаты.

— Бисмилла, — ответили усталые ишаны.

— Бисмилла, бисмилла, бисмилла-а-а… — загудело в первых рядах и эхом понеслось по толпе, как сплошной вздох.

— Лла-а-а… а-а-а!

— Эс-салам алейкум! — опять начали рабочие стройки.

— Ваалейкум эс-салам! — здороваются пришедшие и, по примеру рабочих, садятся рядом с ними.

— Похвально, очень похвально, что правоверные мужи задумали в такие дни великого байрама проведать и нас, вынужденных трудиться, чтобы получить для себя каплю воды. Аллагу акбар!

— Ллоиллага иллалла. Мухаммадан-рассул алла[36], — рассаживаясь, подхватили муллы-ишаны.

Одноглазый гурум-сараец Каримбаев нацелился на них своим глазом и так энергично завертел заросшей до самых щек головой, что ишаны покорно замолчали.

Может, и никакой злости не было у этого широкоплечего одноглазого человека, но почему-то, когда его глаз бегал по рядам, немели языки. Он должен говорить первым, молчаливо решили ишаны.

Шум все еще прибывавшей толпы нарастал. Небольшие группы людей отделялись и напрямик спускались вниз, к месту, где кипела работа. А вдоль Кзыл-су все еще тянулась бесконечная полоса белых чалм и разукрашенных чапанов. Те же, у кого было меньше сил, злости или желания идти в такую даль, плелись в хвосте. Казалось, что они вот-вот начнут проклинать инициаторов такого бессмысленного похода. Ведь в ушах многих еще раздавался звон от выстрела в день великого байрама.

Ахмат Каримбаев начал:

— Аталяр! Нам очень приятно узнать, что вы с добрыми намерениями пришли в такую даль, чтобы увидеть и благословить наш труд, — так сказал он и богобоязненно устремил свое око в небесный простор. Исенджан, сидевший рядом с Каримбаевым, поднялся потихоньку и протиснулся в толпу. — Мы пришли сюда искать для народа каплю воды, чтобы наши дети не только ели черствую лепешку, но и могли бы запить ее чаем. Нас пригнала сюда не лихая напасть. Мы сознательно пришли сюда, чтобы переделать устаревшую жизнь! — и он, замолчав, посмотрел на задние ряды. Его голос вновь зазвучал над внимательно слушавшей толпой. — А зачем пришли вы? — уже угрожающе загремел он. — У вас нет ни капли воды, или ваш хлопок побледнел от засухи, или ваши дети плачут и не хотят есть черных ягод тутовника? Чего, скажите! Если вас пригнало сюда горе, тогда идите, идите! Берите в руки кетмень и копайте, добывайте себе воду, чтобы не голодали ваши дети! А может быть, вас прислал сюда имам обители? Успокойтесь! — продолжал он, поднимая свою волосатую руку. — Успокойтесь! Если вы пришли сюда, чтобы не дать мне, — и он ударил себя рукой по волосатой и мускулистой груди, — тысячам, миллионам трудящихся преградить путь к счастью, если вы пришли защищать обительских мироедов, вредить нашей народной власти, то… — и умолк, будто у него что-то стало поперек горла. Глаз его, казалось, вот-вот лопнет от напряжения. Он размахивал рукой, но голоса не было слышно. Это произвело сильное впечатление на сидевших вблизи, а стоявшие позади угрожающе закричали.

— Мы вас не подпустим к месту работы! — кричал тонким голосом один из рабочих, низенький, но широкоплечий бешарыкец. Кое-кто вскочил на ноги. Встал и Каримбаев. К нему вернулся голос.

— Не допустим! Мы не боимся даже умереть за великое народное дело. А обители будем давать для поливки воду в очередь. Мы не позволим обительским пташкам ежедневно купаться в свежей воде, а гостям Алимбаева наслаждаться красотой водопадов, когда у нас нет ни капли воды, когда бесплодно гуляет такая степь! Довольно!

Из толпы вышел Исенджан. Его всклокоченную бороду развевал предвечерний горный ветер. Слабо поблескивали его утомленные семидесятилетние глаза.

Тяжело было старику перекричать тысячную толпу. Но ведь когда-то его слушали, верили ему.

Он взмахнул рукой, поиграл своими бирюзовыми четками. Правоверные затихли. И он своим старческим, но еще сильным голосом заговорил:

— Я уже стар… Полвека я охранял Кзыл-су, сжился с ней и понимаю ее говор. Мне тоже тяжело было подумать о том, что перестанут шуметь ее роскошные водопады. Скорбел я и о нашем самом святом месте мазар Дыхана. Но поднимется ли моя рука на голодных детей, которые пришли сюда, в Голодную степь, искать для себя спасения? Я правоверный… Аллагу акбар!.. Два года тому назад я пришел на строительство, два года служу тут по воле бога и вот не знаю… где больше его прогневаю? Бисмилла!.. Ибо я убедился, что строительство в Голодной степи — это тоже воля аллаха! Я знаю, что в эту пятницу дадут первую воду в Голодную степь…

— А… А-а-а! Воду-у-у? — покатилось по взгорью.

— Мы обязаны быть там и первыми испить благословенной аллахом и добытой трудом людей воды! — закончил Исенджан.

Пытались говорить и ишаны, но их прерывал своим громовым голосом Каримбаев. Люди так кричали, что в общем шуме каждый слышал только себя. Солнце садилось за вершинами гор, и холодный туман стлался по ущельям. Из лагеря поднимались на взгорье рабочие строительства. Они кучками рассаживались среди белых чалм и долго-долго, уже при луне, говорили о голодных детях, о своих выжженных полях. Они рассказывали о том, как в долине Голодной степи вырастали новые кишлаки! Там строят хлопкоочистительные заводы! Ежедневно везут сюда тысячами пудов хлеб. Тракторами пашут веками гулявшие земли, чтобы оросить их уже этой весной… И честным людям становилось стыдно, а ишаны, поняв свое бессилие, только вздыхали да обещали ниспослать на головы неверных немилость аллаха.

— Аллагу акбар! — не сходило с уст ишанов.

— Аллагу акбар! — ядовито улыбаясь, соглашались и рабочие.

К утру взгорье, как поле брани, было покрыто скорчившимися телами спящих людей. А на разостланном чапане, воздев свои старческие руки к восходящему солнцу, молился Исенджан. Он молился и, может быть, проклинал эту давнюю привычку, не дававшую покоя ни днем, ни ночью его старому телу.

Один из обительских суфи выкрикнул первые слова азана, и промокшие от росы люди зашевелились.

— Ллоиллага иллалла!

Саид-Али в бараке-конторе участка дописывал приказы и телефонограммы о празднике пуска первой воды. Восклицание суфи напомнило ему о кознях, коварстве врагов.

Кзыл-юртовский завод стал центром, куда стекалась молодежь, ибо и сам он был новый, молодой и потому притягивал их к себе. Шли сюда и старики, ибо их отчаяние сменилось спокойствием при виде заводских строений и системы арыков в будущем парке, по-хозяйски отхвативших огромный кусок покрытой пылью земли по соседству. Им казалось, будто эти арыки вот-вот наполнит вода и будет журчать до тех пор, пока земля не покроется зеленой травой и не распустятся пышные цветы в саду. Все это радовало и вселяло надежду. Люди на заводе верили, что вода будет.

Назира-хон, посетив больного отца и получив у него разрешение, уже трижды ходила в комсомольскую организацию. Ей было тяжело сидеть на последней скамье в душной комнате. На нее поглядывали молодые узбеки, потому что среди них она была единственной женщиной, непонятно какими путями попавшей в эту комнату. Она еще плотнее натягивала на себя чиммат и куталась в красную паранджу.

Неужели вот эти собравшиеся здесь молодые люди с такими вдохновенно смелыми лицами будут ее вожаками, защитниками? За столом сидела только одна девушка, да и то не узбечка. Она выглядела словно роза, расцветающая ранним утром, — и смеялась, и говорила, и писала. Она, единственная комсомолка на собрании, успевала и вопросы задавать и отвечать на них.

Хорошая ты, неузбекская девушка! Если бы ты заглянула под паранджу. Если бы… Вдруг к столу подошли трое мужчин. Шедший вторым оглянулся и будто про себя назвал ее имя.

— Назира-хон!

Это Лодыженко пришел делать доклад о ходе строительства в Голодной степи.

Назира-хон готова была уже подняться и скрыться в кишлачном шатре. Ей показалось, что два узбека, вошедших вместе с секретарем партийной организации, заметили ее волнение, неловкость. Но Назира-хон осталась сидеть на последней скамье в своем шелковом покрывале.

Лодыженко докладывал. Вкрапливая в русскую речь узбекские слова, он обстоятельно рисовал присутствующим картину трудностей и помех на строительстве. Докладывая, он часто поглядывал на последнюю скамью. Он чувствовал волнение смущенной девушки, ее недетские, может быть, и ей самой непонятные переживания. И это вдохновляло его.

— …Вот в эту пятницу мы должны дать первую воду в Голодную степь. Мы знаем, что в среду тысяч энтузиастов нашего дела пробрались отдельные враги. Не исключено, что вместе с водой прольется и чья-то кровь, кровь преданных борцов за возрождение Голодной степи, но мы все же победим. Вы знаете о кампыр-раватской катастрофе. Огромный труд, вложенный народом в строительство туннеля, какие-то злые, недобитые враги хотели уничтожить неслыханным взрывом. Но им не удалось полностью осуществить свой преступный замысел. Нашего начальника строительства в Голодной степи несколько раз пытались убить. И только несокрушимая воля партии, которую поддержали тысячи дехкан, дает нам возможность пустить в пятницу пробную воду…

Молодые люди бурно зааплодировали. Лодыженко увидел, как Назира-хон, забыв о своем особом положении, тоже быстро и громко захлопала. Техник сделал паузу, увлеченный общим подъемом, сам ударил в ладоши.

Привет! Привет тебе, дитя, рожденное в борьбе за Голодную степь! Привет и низкий поклон тебе, узбекская девушка, которую взволновали боль и радость нашей победы!

— …В этот день Ленинский комсомол должен продемонстрировать свою мощь и понимание новых задач, стоящих перед молодым поколением. В степи работает около пятисот комсомольцев! Как жаль, что узбекская женщина… Голодная степь должна и ее сделать полноправным человеком. Вот если бы среди вас нашлась такая комсомолка, которая в этот день на всенародном митинге сбросила бы свою паранджу! Это был бы взрыв, расчищающий на строительстве место для нового, социалистического быта. Но жаль…

Назира-хон взволнованно слушала, сидя в красной парандже с черной сеткой. Сотня глаз глядели на нее, но. она сидела, не двигаясь, и всем своим видом как будто говорила: «Столетиями покрывали женщину паранджой, заслоняли от нее мир волосяной сеткой… Хватило ли бы у вас, юноши, которые еще и сами неуверенно делаете первые шаги по земле, столько сил, чтобы освободить меня от такого унижения? Не рухнул бы мир от этого?» Воплощением силы традиций, силы адата казался этот небольшой красный комок на последней скамье в зале, где происходило комсомольское собрание. И по лицам некоторых юношей (были еще и такие) пробежала надменная усмешка. У них есть могучий адат, есть покорные ему женщины. Они согласны с оратором и вместе с ним сожалеют, что в этот праздник не найдется комсомолки, которая всенародно открыла бы свое лицо, но… поверить в то, что это может совершиться, — значит оскорбить прошлое, оскорбить отцов и свою красавицу Фергану, красотой и традициями которой должен гордиться весь мир.

— Эта девушка вступила в комсомол? — спросил Лодыженко у дочери инженера Данилко, руководившей собранием.

— Нет еще. Это дочь Юсуп-бая, что лежит в бараке.

— Знаю, — резко перебил ее Лодыженко.

— Я хотела с ней поговорить сегодня об этом, но девушка почему-то ушла раньше всех. Такого с нею никогда не случалось.

— Гм… странно. Может, она испугалась, чтобы не заставили ее снять паранджу?

— У нее славный отец, — промолвила Маруся. — «Перевоспитайте, говорит, мне дочь, и я буду всю жизнь благодарить вас». А у самого две жены. Интересный аксакал. Даже читает…

— Вы еще не все знаете о нем. Это — высокообразованный человек. Он мог бы оказать нам большую услугу, если бы не находился под влиянием сектантско-анархических и толстовских идей. У него в сознании глубоко и крепко засели идеалистические представления.

— Но откуда у вас такие сведения о Юсуп-бае? В нем я вижу аксакала, правда, намного умнее других, но не больше.

— Плохо вы его знаете. Но, во всяком случае, он будет рад, если его дочь Назиру…

— Вы даже знаете ее имя? — искренне удивилась Маруся, перестав собирать бумаги со стола.

К столу подошли комсомольцы и оттеснили Марусю от Лодыженко. А по двору, от больничного барака, проскользнула мимо заводских лесов красная паранджа. Лодыженко настолько осмелел, что, не удержавшись, крикнул:

— Назира-хон! Назира!

Красная паранджа скрылась за лесами построек. Некоторые комсомольцы-узбеки не совсем дружелюбно посмотрели на секретаря парторганизации. Они точно не могли разобрать, кого звал Лодыженко, но заметили, куда он смотрел, и беспокойство, тревога отразились в черных юношеских глазах.

Преображенский нервничал и не скрывал этого от осточертевшего ему иностранного корреспондента. Большой кабинет уч-каргальской конторы казался ему каким-то чужим. Куда бы он ни глядел — удобного уголка, спокойной рабочей обстановки нельзя было найти.

«Проклятая профессия!»

Он останавливался, в какой уже раз брал бумажку со стола, читал ее и снова ходил по кабинету.

— Успокоились? — спросил корреспондент, и в этом вопросе Преображенский почувствовал иронию, упрек, насмешку над его нервозностью.

— Значит… Там мину обнаружили, а там… обитель жалуется на… потерю религиозного влияния. Будто я имам-да-мулла. Я инженер, черт подери…

— Да-а! — протяжно произнес корреспондент и застучал пальцами по столу. — Значит, в пятницу поселенцы получат первую воду? Здорово! А при чем здесь обительские идиоты?

— Они повели к голове канала толпу верующих с кораном. Ну конечно… и их сагитировали там принять участие в празднике пуска воды. Это какое-то стадо дураков, а не политики, — сказал с раздражением Преображенский. Потом он встал напротив корреспондента, помолчал минуту, будто взвешивая, не осмеливаясь что-то высказать ему. Наконец он тряхнул головой, отвернулся и отошел.

— Инженер, вы хотели мне что-то сказать? — долетел до Преображенского вопрос, в котором чувствовались нотки приказа. — Не стоит так нервничать: как инженер и начальник отдела вы сделали все. У Мухтарова нет оснований обвинять вас в нелояльном отношении к строительству. Если вас беспокоит именно это…

— Да перестаньте! Все это значительно сложнее, куда сложнее… Каждая мина… Да разве только мина? Слово «вредительство» стало ходячим на строительстве. Узбеки превратили его в бранное слово «вердитла», а нашего брата, европейца, называют если не «шайтаном», «неверным», то «вердитла»…

Преображенский оборвал фразу, услыхав характерный скрип дверной ручки. Но Молокан так стремительно распахнул дверь, что, наверное, понял, о чем шла речь.

— Прошу извинения, Виталий Нестерович, но у меня неотложное дело, — заговорил он, встав на пороге.

— Что такое? У вас, товарищ Молокан, удивительная манера находить неотложные дела… Ну, давайте, что там такое?

По тому, как инженер нервно бросил недокуренную папиросу прямо под ноги Молокану, тот понял, что помешал беседе этих двух до удивления неразлучных людей. И он улыбнулся как-то слегка, не то презрительно, не то с торжеством, медленно наклоняясь, чтобы поднять недокуренную папиросу Преображенского.

— Срочная телефонограмма от Мухтарова. В пятницу будет пробный пуск воды. Но это все юрында, тут… — И Молокан замялся. Преображенскому уже давно бросилось в глаза, что Молокан как-то неестественно, словно нарочно, говорит это слово «юрында».

— Ну? — поторапливал он секретаря, почувствовав, что за молокановским «тут» кроется нечто более значительное. Молокан посмотрел на корреспондента: удобно ли, мол, при нем говорить. Преображенский без колебания утвердительно кивнул головой, разрешая секретарю говорить обо всем. А он вытянул голову вперед, предостерегающе приложил палец к губам и, пронизывающе вглядываясь в обоих, сообщил:

— Вашего шофера вызвал к себе Август Штейн!..

— Моего шофера? — переспросил Преображенский, хватаясь за телефонную трубку. Он не мог скрыть своего испуга от наблюдательного Молокана.

— Не надо звонить! — крикнул Молокан. — Может, какая-то юрында. Разрешите мне пойти и от вашего имени выяснить…

Рука Преображенского замерла на телефоне. У него от напряжения разболелась голова. Он, наверное, держит себя не совсем пристойно. Больше выдержки!.. Затем он медленно повернул голову в сторону своего секретаря, который с угодливой миной подошел к нему и подал телефонограмму начальника строительства.

— Хорошо! Пойдите выясните. Если что-то серьезное… сообщите мне по телефону… — произнес он немного смущенно, а потом, вполне овладев собой, добавил: — Я и сам приду к Штейну. Идите! Да не забудьте позвонить… Погодите: заготовьте приказ инженеру… Кто у нас там есть из инженеров для поручений? Инженеру Эльясбергу в пятницу быть на главном сооружении канала и обеспечить напор воды. Надо с вечера поставить надежную сипайную шпору…

— Понятно, Виталий Нестерович, приказ Эльясбергу передам… Так я махну к Штейну.

Корреспондент, закрыв свою папку с бумагами, вышел из-за стола.

— Что за человек этот секретарь? — спросил он вполголоса.

— А то, что видите. Больше ничего.

— Почему же он так предостерегал нас, приложив палец к губам? Ведь… его можно отдать, как…. вредителя! Вы думали об этом?

— Но Молокан, во всяком случае, меньше всего пригоден для той роли, которую вы ему прочите… Да и вообще… чего стоят все эти вредительские планы на строительстве, если коммунизм в лице, скажем, Лодыженко организует… рабочие массы? Вредить вот здесь, в аппарате, стремиться перерасходовать смету то ли руками Молокана, то ли кого-нибудь другого — всему этому грош цена. Лодыженко сумел собрать бедноту со всего Узбекистана и поселить ее в Голодной степи. Они уже заканчивают строительство. А ишаны и обительские идиоты продолжают агитировать в кишлаках среди тех, что и без этого не пойдут в степь. Да сами же колхозники выгонят их отсюда. Ни в одном кишлаке в степи нет мечети и с минарета не звучат божественные призывы. Бойкот, организованный в кишлаках, сослужил службу Мухтарову и Лодыженко. При чем же здесь серенький человечек — Молокан?!

— Но ведь и вы руководите делами?

— Достаточно с меня подозрений! Меня, а не Молокана какой-нибудь Лодыженко не сегодня-завтра схватит за горло…

— Что делает на строительстве Исенджан?

— Видите что: с главного сооружения канала принес от Мухтарова распоряжение о празднике, — сказал Преображенский и снял пиджак. — Мне кажется, что старик увлекся строительством в Голодной степи. Его следовало бы прикрепить к кишлаку, построить для него мечеть, хотя бы, скажем, в Кзыл-Юрте.

— Стройте, деньги небольшие! — И высокий, сухой мужчина направился к столу. — Так в пятницу? — спросил он, не оборачиваясь.

— В пятницу, — ответил Преображенский.

В кабинет вошел Лодыженко, а за ним инженер Тяжелое.

Первое впечатление у Лодыженко было такое, что здесь только что выгоняли мух и поэтому еще не улеглась поднятая пыль. Корреспондент сел за свой стол, заваленный газетами на разных языках, и зажег недокуренную сигару.

Он так примелькался сотрудникам строительства, что на него не обращали внимания даже при решении важных дел. Корреспондентский мандат, да к тому же и от «профсоюзной» печати, оберегал его от всяких неприятностей, и он… читал.

— Виталий Нестерович! — обратился Тяжелое к Преображенскому, здороваясь с ним за руку и не снимая шляпы, сделанной из капюшона плаща. — Товарищ Лодыженко говорит, что на Майли-сайскую систему тоже будет дана пробная вода. Я руководствуюсь пока что вашим распоряжением, а вот…

— А разве я знаю… — раздраженно перебил инженера Преображенский, пожав плечами. Потом полез в карман за табаком — он бросил трубку и иногда курил сигары корреспондента… — Не знаю… — процедил он сквозь зубы, поглядывая на Лодыженко, облокотившегося на стол. — Может быть, у товарища Лодыженко есть последний приказ начальства? — Он всегда подчеркивал слово «начальство» и никогда в третьем лице не называл Саида по фамилии или по должности. — Мне начальство вот как приказало, — и подал телефонограмму Саида. — А впрочем, — спохватился Преображенский, — у товарища Лодыженко есть основания для такого решения. Если вода нужна центральному району, так почему же не дать ее и майлисайцам?

— Но ведь там еще не забетонирована вся дамба. Если прорвет ее, то погибнет вся система.

— Ну отчего же — «вся система»? — засмеялся Преображенский. — Дамбу восстановить не тяжело, но зачем же ее портить, если воду можно дать только до первого нуля в показателе распределителя.

Тяжелов покачал головой и отошел. Он был молод годами, но еще более молод как инженер. Даже несложные вопросы он решал только самолично. На его участке давно бы уже были закончены работы, если бы не эта дамба, в которую вложили более двухсот тысяч рублей, чтобы подать воду через ущелье, соединявшее центральный распределитель с Майли-сайской системой. Но одетые в бетон лёссовые берега плотины-канала, перегруженные водой, могут легко испортиться. Тогда вода хлынет по ущелью и ударит по Майли-сайскому распределителю. Предусмотренные проектом предохранительные средства предполагалось строить в последнюю очередь, Это и беспокоило молодого инженера.

Жизнь в Голодной степи забурлила еще сильнее. Упавшие духом дехкане ожили, услыхав о том, что скоро в степь пустят воду. Некоторые уже подумывали было о возвращении к своим старым очагам, а были и такие, что ночью поднимались и уходили.

И вдруг — вода!

Ее дадут на этих днях. Хотя только покажут ее, но уже и это наполнит людей верой и даст возможность переждать зиму.

Порой среди людей ходили слухи, что в эту пятницу дадут воду навсегда. Но из обители продолжали раздаваться проклятия по адресу Голодной степи, бередившие еще свежие душевные раны у мусульман, искавших в степи лучшей доли.

По степи, точно марево, ходили слухи о том, что обитель организовала поход к главному арыку в Голодной степи. Говорили также, что только одни ишаны и муллы вернулись обратно в обитель, ибо правоверные разбрелись по строительству и потом по новому каналу возвращались в степь, а оттуда тайком в свои далекие кишлаки. Там между зелеными посадками журчала обильная вода, а хлопоты обители оставались только в воспоминаниях правоверных.

Были и такие, что, вернувшись домой, направлялись в кишлачный совет и торжественно заявляли:

— Записывайте! Я тоже еду в Голодную степь! У меня есть семья… земли…

Ходжентцы, жившие в Кзыл-Юрте, были очень удивлены, когда однажды утром уже забытый ими голос суфи прорезал предутренний тихий сон в кишлаке. Даже собаки так отвыкли от этого призыва, что после первого же «аллагу акбар» сердито залаяли, завыли.

— Эльхамду лилла! Бисмилла! — забормотали в шатрах старики и по одному, по два стали выбираться во двор. Десятками шли люди на призыв первого суфи.

Имам-да-мулла Исенджан сидел на войлоке в огромном шатре, разбитом вчера вечером на краю кишлака. Эта импровизированная мечеть была первой в степи на двести с лишним новых кишлаков, разбросанных по недавней пустыне. Люди селились здесь, обжигая свои босые ноги накаленной пылью, как на поду печи. У истомленных ужасной духотой землеустроителей от нестерпимой жары текла кровь из носа. Они работали по ночам, благоустраивая кишлаки. За сотни километров привозили в бурдюках теплую воду в лагеря, и по капле, как драгоценное лекарство, давали ее людям. Здесь было не до молитв, не до мечетей.

И вдруг мечеть появилась в Кзыл-Юрте. Многим старикам это понравилось, им казалось, будто здесь стало как-то оживленнее. В долине Голодной степи люди проснулись на заре и с удивлением прислушивались к монотонному воплю суфи. Нашлись и Такие, что взволнованно вторили ему вполголоса:

— Ллоиллага, Мухаммадан-рассул алла.

Старик Исенджан выполнял обязанности имама без вдохновенья. Не ему, почтенному арык-аксакалу, становиться теперь перед богомольцами на колени и громко читать по пять раз в день старые молитвы. Исенджан стал привыкать к новым каналам, и, видимо, должность, выдуманная для него в обители, тяготила его.

— В кишлаке надо строить мечеть! — после первой молитвы сообщил дехканам Исенджан. — Обитель святейшего Дыхана поможет молитвой и деньгами, а правоверные должны послужить этому делу трудом, верой.

— Бисмилла!..

Руководители строительства нового завода пришли в замешательство. Никто не знал, как себя вести, если дехкане начнут строить рядом с заводом мечеть.

Инженер Данилко спорил со своей дочерью Марусей. Раскрасневшись, она требовала от отца, чтобы тот запретил строить молитвенный дом возле хлопкоочистительного завода и прогнал бы Исенджана с его опостылевшим шатром.

— Марюточка, нельзя же так! Это тебе не с комсомольцами иметь дело, а со старым, темным кишлаком, с азиатами…

— С азиатами! Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты выбросил из своего лексикона вот этих «азиатов». Мне просто непонятно: человек учился, считает себя культурным, а выражается, как… как последний арбакеш.

— Да не все ли равно: узбеки, мусульмане, азиаты?

— Не все равно! А все ли равно, что ты «хохол» или украинец? А этого шатра чтоб не было! Ты же тут хозяин?

Инженер уважал и пыл и современные мысли своей единственной дочери. Даже сам когда-то в Мариуполе предложил ей вступить в комсомол. И теперь был рад проявлению в ней такой самостоятельности.

— Я поговорю с ними… с твоими мусульманами. У меня об этом нет никаких указаний.

— Позвони в управление. Это же дикость: завод — и рядом с ним у колхозов будет своя мечеть. Ты понимаешь, что мы идем к бесклассовому обществу. А тут тебе мечеть, мулла. Разве для этого Ленин бросил лозунг…

— Ну, пошла агитировать! Да я уже слыхал о твоем бесклассовом обществе, а вот о том, разрешил бы Ленин кзылюртовцам мечеть…

— Папа, не смей оскорблять память! Ты ничего не понимаешь в политике, — сказала Маруся и надула губки.

Данилко махнул рукой и снова принялся рассматривать чертежи маслофильтровального цеха. Но Маруся не унималась.

— Так как же будет с мечетью? — снова наседала она на отца.

Сотрудники строительной конторы переглядывались между собой и потихоньку усмехались. Многие из них по меньшей мере прогнали бы ее отсюда, чтобы не мешала им работать. Не детского ума это дело. Своих родителей они так не поучали.

— С мечетью? — поднял глаза Данилко и улыбаясь ответил: — Она отделена от государства.

Все присутствующие, сидевшие за столами (а среди них были и бывшие офицеры анненковской армии, теперь канцелярские служащие и техники в самых глухих уголках Узбекистана) громко захохотали.

А во дворе шло строительство советского завода, который каждым движением шкива, дрожанием приводного ремня будет вызывать у некоторых из них, может быть, и слезы злости.

Смущенный отец поднялся из-за стола и потянулся к телефону. Все сидевшие в канцелярии замерли, желая услышать, какое же будет принято решение по такому, казалось бы, пустому делу.

Телефонисты разыскивают начальство. Раздается звонок телефона, и Данилко прикладывает трубку к уху. Ему хочется бросить все это и скорее управиться со своими делами. Но встревоженная и сердитая его единственная дочь стоит и, укоризненно глядя на него, требует ответа. Из Намаджана отвечает Храпков, который не понимает, почему это заместитель строительства должен знать о каких-то пустяках.

— Тогда обратитесь к Лодыженко, если вам нечего больше делать, — услыхал напоследок Данилко и выпустил из рук трубку.

— Ага. Хорошо, хорошо… Спасибо! — услышала дочь. — Ну что же, революционерка? — улыбаясь промолвил инженер, вешая трубку. — Мы не можем вмешиваться в личные дела колхозников. Узбеки — люди темпераментные. Тут как раз очень кстати отделение церкви от строителей.

Маруся хлопнула дверью конторы, и только дома припала к обессилевшей от духоты матери и расплакалась, жалуясь ей.

— Да это пройдет, — утешала мать свою дочь, не совсем понимая, в чем дело.

Только шум стройки как-то успокаивал и приглушал боль от оскорбления, нанесенного молодому восприимчивому сердцу.

— Ну вот, видите, Евгений Викторович! Вас назначили заместителем именно тогда, когда на строительстве случилось все это… Удивляюсь, право, удивляюсь. У вас, кажется, и ум не из обрезков, а все же… Ну, какая цена вашему заместительству, если касса и бухгалтерия опечатаны сургучом? Когда сотрудники Штейна вмешиваются в распорядок вашего приема в кабинете и арестовывают шоферов?

Евгений Викторович считал замечания Преображенского основательными, чувствовал тяжесть своего положения, но, рассуждая искренне, никак не мог понять, почему все это так трогает инженера. Он смотрел на часы, которые должны были сию минуту возвестить ему начало рабочего дня.

Любовь Прохоровна еще не выходила, и Преображенскому открыла дверь Мария, управившись с капризной девочкой. Что Преображенскому тут нужно?

— Я вас понимаю, Виталий Нестерович. Вам тяжело… за строительство, конечно, — сочувственно сказал Храпков.

— Больно.

— Но вашего-то шофера все же отпустили! А какой у вас влиятельный секретарь! Достаточно было вам послать его со своим протестом… Ну, а послезавтра мы дадим первую воду.

— Дадите? — закричал со злостью Преображенский. — Какая идиотская выдумка! Электричества нег, механизмы шлюзовых ворот не работают, приходится все регулировать вручную… А как вы его отрегулируете, если от главного сооружения, до центрального распределителя на сорок шесть километров протянулись степь и горы? Строительство Майли-сайской плотины не закончено.

— Ну и что из этого? — удивленно спрашивал врач.

— А то, что вы, Евгений Викторович, хороший хирург, но не инженер!

— Это вам так по злобе кажется, Виталий Нестерович.

— Что вы хирург?

— Нет, не то, что я хирург, а то, что я ни уха ни рыла не смыслю в строительном деле, а согласился… Да большого ума не нужно, чтобы понять, что по незаконченным сооружениям пускать воду нельзя. А для запуска механизмов распределителя Синявин обещает подключить передвижную электростанцию.

— Но ведь надо категорически возражать против этой идиотской пробы, которую проектирует слишком усердный узбек! Подумаешь, передвижная электростанция… Возражайте, Евгений Викторович. Это же… это же черт знает что. Дадут воду, покажут ее, а что будет дальше? Строительство еще не закончено, поймите вы это…

Евгению Викторовичу не раз хотелось было прервать инженера игриво дружеским именем «Витал», или же вообще ничего не отвечать.

Даже ему, хладнокровному человеку, уже стали надоедать эти постоянные опекунские наставления. Ну, одно время все это было необходимо. Необходимо потому, что Преображенский тогда был его начальником. Отдавай ему рапорт, приглашай «на чай-сахар», советуйся, какому больному раньше, а какому позже нужно сделать операцию, и даже заранее подготовленный акт экспертизы об убийстве Гасанбая подпиши. Ведь Преображенский не медик, а… сколько времени уже задерживает в больнице Мациевского?

— Разрешите мне все-таки, Витал Нестерович! Протестовать-то мы будем, только какой толк в этом? Третий год уже бьемся! Да мне самому, наконец, хочется поглядеть, какая же все-таки она, голодностепская вода!

Преображенский, заложив руки за спину, стоял напротив портрета Любови Прохоровны и, казалось, не слушал Евгения Викторовича. Портрет был очарователен. Преображенский, заходя в кабинет Храпкова, всегда любовался им. Однако он и слов врача не пропускал мимо ушей.

— Вы рассуждаете как заместитель начальника строительства.

— Я таки действительно его замещаю.

— Вот с этим я и поздравляю вас!.. А известно ли вам, Евгений Викторович, что о некоторых наших интимных разговорах, возможно, разнюхал уже пронырливый «товарищ» Штейн? Или вы думаете, что Мухтаров такой уж дурак, что не способен разобраться в том, что делается у него под носом? Мой шофер… Подумаешь, победа! А может быть, он под меня, под вас подкапывался!..

— О чем вы говорите? — искренне удивившись, перебил его Храпков.

— О чем? Бедненький! Вы вот что: бросьте дурачиться! Орден Красного Знамени вы получите, я собственными глазами видел рапорт Мухтарова. Меня он вычеркнул из списка, а вас и Мациевского оставил.

— Витал Нестерович…

— Погодите! Орден вы получите! Но про других вы, Евгений Викторович, тоже не забывайте. Неужели вот здесь, среди этих дувалов, вы думаете прожить всю жизнь? Вы шли сюда временно, это случай, но уже время и возвращаться!.. Россия!..

— Ах, оставьте!.. Вы всегда начинаете с этого, Витал Нестерович. Россия, Россия! Да черт бы нас не взял, если бы мы и здесь для нее, новой, послужили! Подумаешь, обидели: династию прогнали! Слоны в клетке зоопарка…

— Вы рассуждаете как обыватель! У вас даже собственная фамилия есть! Вам можно так говорить. Иначе вы не способны. Мягкотелый! Добился ордена…

Евгений Викторович вышел из-за стола и, искренне возмущаясь, но побаиваясь этого человека, все же решился почти шепотом сказать ему:

— Три года уже стараются насолить им. Вы думаете, я не вижу? Насолили так, что даже самим горько стало, на ладан дышат. Сколько из-за этого гибнет людей. Довольно! Поверьте мне, дорогой Витал Нестерович, что меня сейчас больше беспокоит сегодняшняя встреча с этим конфликтным комитетом, нежели ваши хлопоты. Вы понимаете, что я им скажу? Откажу? Но они все же вынесут решение. Как это можно не работать и получать деньги? А ревизия РКИ? Вот эти сургучные печати? Фамилия?.. Сами повинны, не надо было одалживать ее у Софьи Аполлинарьевны, а во время регистрации брака следовало бы записать свою фамилию. Могли же, Витал Нестерович?..

Преображенский с ужасом смотрел на Храпкова и думал…

В дверь кабинета заглянула непричесанная Мария. Ловкий пойнтер проскочил у нее под ногами, согнувшись дугой, прыгнул к хозяину. А увидев, что тот не обращает на него никакого внимания, потянулся и на животе подполз к задумавшемуся Преображенскому.

— Говорите, довольно? Свою фамилию?..

— Довольно, — меланхолически ответил Храпков, собираясь уходить на работу. — Оставьте меня в покое. Подумайте и о себе.

— О себе поздно думать, Евгений Викторович. У моего отца была фамилия, непривычная для современного уха… Но все дело в строительстве, ведь не закончено оно! В пятницу не только воду пустят, но и кровушку!..

— Я попытаюсь еще отговорить Мухтарова.

— Пустая затея!

— Ну… Ну, напишу об этом рапорт председателю Совнаркома! Что вы от меня хотите? Но вы не смейте больше так говорить со мной! Я шел сюда не для того, чтоб вредить, и в союзники вредителям не гожусь. Стыдно культурному человеку глумиться над такими усилиями многих тысяч людей!.. — в состоянии какого-то необычайного для него возмущения и гнева говорил Евгений Викторович.

Преображенский поднялся.

— Ого! Да вы, Евгений Викторович, скоро и Лодыженко за пояс заткнете. Вот что, перестаньте плести небылицы, вызовите его к прямому проводу. Пускай прикажет…

— Не прикажет! — ответил Храпков.

— Прикажет, если сумеете убедить! Как это — не прикажет, если… Вы же понимаете — не закончено! Подумайте только, какое впечатление произведет на этих голодных неудачная проба? Они набросятся на Голодную степь, как собаки на нищего. Ори все-таки мечтают построить эту огромную хлопковую фабрику… Поймите, что еще не закончено строительство сооружений, и докажите им…

В кабинет вошла Любовь Прохоровна, одетая в прозрачный шелковый пеньюар. Распущенные волосы покрывали ее шею, плечи, спину. Казалось, они еще дышат утренним теплом.

— О, простите меня! Я не заметила, что ты не один. Доброе утро, Преображенский. Вы все свою политику пережевываете? Скажите, неужели вам еще не надоело? Занялись бы чем-нибудь другим, ну хотя бы женщинами.

Преображенский, как вымуштрованный пес, припал к руке Любови Прохоровны. Он даже не расслышал ее последних слов.

— Как поживаете, Любовь Прохоровна? О, дочурка! Тамарочка! А поцелуй-ка дядю Зенского! — обратился он к маленькой полненькой девочке, которая, точно шар, вкатилась следом за матерью. Пухленькая, смуглая, как цыганенок, она сделала смешной реверанс и полезла на спину короткоухого Джека.

— Дядя Зенский! А когда вы меня с мамой покатаете?

В этих словах Преображенский услыхал какой-то приказ. Черные устремленные на него глаза этого «ангелочка» как-то встревожили. Они напомнили ему другие, властные, пронизывающие глаза, и какое-то чувство страха заставило его вздрогнуть. Но это длилось лишь мгновение, испуг и зависть исчезли, а его встревоженное сердце даже не успело забиться.

— Марик! Пойди к тете Марии! Скажи ей, чтобы она завязала белый бант на твоей головке. Беги! — велела Любовь Прохоровна, заметив, как пристально смотрит Преображенский на ее дочь.

— Дядя Зенский, а покатаете нас? — спросила девочка, неохотно выходя из кабинета.

Верный своему слову, Евгений Викторович через своих знакомых в Ташкенте позвонил в «центр» о том, что надо бы повременить с пробным пуском воды в Голодной степи. В «центре» согласились с «резонными» соображениями Храпкова; обещали поговорить с кем следует, да этим и ограничились.

За эти два дня до пятницы в Намаджане заметно увеличилось движение. Даже комиссия РКП, которая по каким-то таинственным соображениям скрывала действительную подоплеку глубокой ревизии, не могла работать из-за суматохи, охватившей жителей города. На четырех автомашинах приехали из Узбеккино люди в фантастических рабочих костюмах со съемочными аппаратами. Они, как именинники, с загадочным видом расхаживали среди служащих и рабочих, интересовавшихся каждым их движением.

Районный комитет комсомола заботился о подготовке плакатов и знамен, а организация кошчи-дехкан выбирала почетных представителей для праздничного президиума.

Каждый человек, шедший по улице Намаджана, видел на лицах одних ожидание, у других — сдержанную радость. Но у всех — надежду.

Почти три года в Намаджане кипела напряженная жизнь. За это время на новом рынке были построены дома. Островок в парке разукрасили, как игрушку. Тысячи рабочих, техников, инженеров наведывались в Намаджан и выпивали реки пива на островке.

А по степи двигались люди, которые на лошадях и пешком торопились на праздник. Осеннее солнце приветствовало их и своим ласковым теплом осеняло пыльные дороги. Люди шли, останавливались на мостах, заглядывали в сифоны, прислушивались к тому, как их голоса рождали звонкое эхо в бетонных трубах; глядели на пологие стены арыков и крутые бетонированные спуски зауров.

Ожидание!..

Ровная степь покрылась морщинами-джаяками. Кое-где с десяток людей копошился возле ворот какого-нибудь распределителя, или гудел тягач на узкоколейке, которая, точно струна, скрываемая прозрачным туманом, тянулась вглубь из Уч-Каргала. А вдали виднелись потрескавшиеся, изукрашенные снегом вершины гор.

Ожидание.

Саид-Али всюду спешил и везде успевал. Из Совнаркома его часто вызывали к телефону, требовали заверений, иногда предупреждали, а больше всего подбадривали и тоже ждали. Эти напоминания об ответственности, о возможной неудаче, словно капля по капле, били по сердцу, раздражали. Он перестал отвечать на телефонные звонки.

Вода! Нужно во что бы то ни стало наполнить степь водой, как наполняются кровью сосуды человека. Никакие посторонние сомнения или предостережения собственной совести теперь уже не остановят его. А если остановят — это будет означать катастрофу. Эти несколько дней казались ему последними днями его пребывания на стройке. Он торопился. Его приветствовали тысячи людей, заполнившие степь оглоблями и паукообразными колесами. Ему воздают почет жители временных шалашей, разбитых на месте будущих кишлаков.

Все улыбается и ждет…

Торопился и Тяжелов на Майли-сайской плотине. Преображенский распорядился снять всю опалубку с неокрепшего бетона. Когда Тяжелов предупредил Преображенского о возможной опасности, тот в ответ грубо выругался и категорически приказал:

— К пятнице чтобы все было закончено! Мухтарову сами доложите.

Спокойнее всех заканчивал свои дела Синявин. Работая с коллективом днем и ночью, в четыре смены, он построил на северном участке не примитивную штольню, а туннель. Синявин проверил крепление туннеля, а облицовку его решил произвести после праздников.

Какое-то наслаждение в труде испытывал этот бывалый человек. Уже несколько месяцев он не пользовался своим правом посещать семью, жившую в Фергане. Он мечтал совсем о другом отдыхе, отдыхе, который должен был наступить в тот день, когда перед глазами тысяч людей пенистая вода устремится в Голодную степь. И, словно купель матери, смоет она боль от пережитых волнений, придаст ему новые, свежие силы и наполнит еще большим вдохновением!

Синявин был зол на прорабов, строивших наземные сооружения эксплуатационного назначения: домики для сторожей, мирабов, распределительные станции и электростанции. Временная электростанция едва успевала обеспечивать энергией бесперебойную работу в туннелях. Старик ворчал и поругивал нерасторопных.

Синявин, наблюдая за работами в южном туннеле, был удивлен старательностью Преображенского, который почему-то настаивал на том, чтобы непременно облицевали наклонный туннель, и поэтому забирал со всех туннельных участков готовые массивы для облицовки. Вспоминая историю с миной именно на этом участке, Синявин не знал, какой сделать вывод из своих наблюдений и догадок. Однако он глубоко был убежден в том, что Преображенский если и хочет окончания этих работ, то по каким-то исключительно личным соображениям. Поэтому Синявин потребовал от Мухтарова, чтобы Мациевского, хотя еще и слабого, срочно прислали на этот участок для завершения работ. И Мухтаров, направляя сюда Мациевского, приказал ему не возвращаться обратно без рапорта о выполнении задания.

Саид-Али забежал на одну минутку к Синявину. Ему стало известно, что Преображенский добивается отсрочки пробного пуска воды. Но в то же время Преображенский выехал из Намаджана на участок и старательно работает там. Что-то диковинное! По поводу недвусмысленных подозрений, высказанных Мухтаровым, Синявин сказал:

— Какое-то лицемерие. Такая старательность не свойственна Виталию Нестеровичу. Разве ордена тоже захотел? Для советской власти или себе во имя личных интересов мостит гнездо эта залетная птица… Инженер он толковый, ничего не скажешь! — будто сам с собой разговаривал Синявин. — По-моему, его надо было бы с самого начала послать работать на участок. Работай и отвечай! Там… большевики, не большевики — это не твое дело. Лишь бы они свою политику проводили в интересах народа, а инженерам доверили служить этому народу на их поприще! Если уж ты, инженер, взялся за дело, порученное тебе властью, хитрить тут нечего. Раскрой всю свою душу, чтобы люди верили тебе — они всегда помогут тебе прожить честно. А хитрить, может… одной рукой подкладывать разрушительные мины под ноги власти, а другой выпрашивать ордена — это просто мерзость, низкопробное политиканство и профессиональный бандитизм. Инженер должен быть человеком с кристальной совестью! Вот что я могу ответить вам на это, товарищ Мухтаров.

— Спасибо, Александр Данилович. Вы, знаете, как освежающий душ, действуете на меня. Все утро ломаю голову над этим… Сегодня же, немедленно освободить!..

— Но ведь он непосредственно руководит работами на наклонном участке туннеля, идут последние приготовления.

— Инженер Долидзе закончит.

Синявин только руками развел.

В тот же день Мухтаров вызвал к голове канала Мациевского и Преображенского. Встреча была подчеркнуто краткой, продолжалась она всего несколько минут.

— Товарищ Преображенский, — поздоровавшись, обратился к нему Мухтаров. В его голосе звучала решительность. — У вас нет уверенности, что в пятницу можно осуществить пробный пуск воды, вы очень настойчиво подбиваете моего заместителя отменить мое приказание… Немедленно передайте отдел инженеру Мациевскому!..

— Разрешите, товарищ…

— Никаких дискуссий! Этим вы блестяще занимались в Намаджане с доктором Храпковым. Строительству нужны энтузиасты! Довольно дискуссий, сдавайте дела…

— Я руковожу работами на наклонном туннеле, должен к пятнице…

— Туда я направил инженера Долидзе. Вы совсем освобождаетесь от работы на строительстве!

— Это… неслыханно. Я обжалую в Совнарком, в ЦК!..

Мухтаров повернулся, взял под руку Мациевского и ушел прочь. По дороге он говорил:

— Немедленно же возвращайся вместе с ним в отдел, тотчас гони его оттуда!.. Вот приказ по управлению, пускай бухгалтерия сегодня же произведет с ним расчет… Там у него есть еще секретарь… Молокан. Уволить!..

А когда Синявин по приказу Мухтарова под вечер пришел на главное сооружение, там об инциденте с Преображенским никто даже ни разу не вспомнил. Синявин приехал сюда на дрезине по узкоколейке и, как следователь, придирался ко всему, собственными глазами осмотрел, руками ощупал, пробовал крошить упругий бетон и, улыбаясь, расспрашивал рабочих, инженеров. Проверив качество работы, со спокойной совестью информировал Мухтарова о полной готовности головы канала.

Так приближался торжественный день.

Расстроенный Преображенский, возвращаясь на дрезине в уч-каргальскую контору, ерзал на сиденье. Инженер Мациевский сидел в стороне. Только сегодня по вызову Мухтарова прямо из больницы он прибыл на главное сооружение канала. Он бледен, но на его лице никаких признаков беспокойства. Порой он жмурился, когда дрезина круто огибала громады гор или ныряла в полутуннель с нависшим, угрожающе острым потолком. Мациевский не проронил ни слова. Как видно, он не имел желания разговаривать с Преображенским.

«Чувствует ли он мои переживания или и в самом деле толстокожий дуб?» — подумал Преображенский. Но визг дрезины, отдававшийся эхом в горах, и резкий встречный ветер отбивали у него охоту разговаривать с Мациевским.

В просторный кабинет уч-каргальской строительной конторы Мациевский вошел следом за Преображенским. На пороге кабинета он оглянулся и крикнул дежурному:

— Срочно пригласите в кабинет товарища Молокана!

— Заботитесь о свидетелях? — спросил Преображенский, подойдя к большому столу, на котором в идеальном порядке были разложены пачки чертежей, письменные приборы, полевой бинокль.

— Наоборот, Виталий Нестерович. Я увольняю и Молокана…

Это поразило инженера. Он никак не мог овладеть собой. В дрожащих руках звенели ключи. Он тихо спросил:

— И Молокана?

— Да. А вот и он. Вы не беспокойтесь — акта о сдаче и приеме дел составлять не будем. Единственно, о чем я вас попрошу, — заберите со стола все то, что принадлежит вам, а с остальным я сам разберусь… Товарищ Молокан! Вы здесь работали секретарем отдела или как?

— В аккурат… Собственно, я помогал Виталию Нестеровичу в переписке, да и по другим графам конторских поручений. Вам что-то нужно, Виталий Нестерович?

— По графе увольнения… — ответил Преображенский, криво улыбнувшись.

— Меня Мухтаров назначил начальником строительной конторы, товарищ Молокан, и я освобождаю вас от работы. Бумаги передайте машинистке, — пояснил ему Мациевский.

— А где приказ? — Нотка протеста прозвучала в этом вопросе Молокана.

— Приказ будет!.. Хорошо, Виталий Нестерович. Это и все ключи?

— Все… Ключ от строительства… у узбека… у Мухтарова! Я могу идти куда глаза глядят? Как ненужного пса выгнали со двора. Кто, как не я, начинал это…

Мациевский, сидя уже за рабочим столом, жестом остановил Преображенского.

— Все мы вместе начинали, оставьте, Виталий Нестерович, будьте мужчиной!.. С претензиями прошу обращаться к Мухтарову, в Совнарком, куда хотите. До свидания, — протянул он руку на прощанье. Но Преображенский не пожал ее. Только исподлобья поглядел сбоку на нее, на ошеломленного Молокана и, как буря, вылетел из кабинета.

Дверь хлопнула и снова открылась. Молокан торопливо подбежал к двери и тихо притворил ее. Он, не выпуская дверной ручки, обратился к Мациевскому, который уже открывал верхний ящик стола:

— А все же я, как опытный канцелярист, советую вам составить опись и заактировать все документы, имеющиеся в столе! Это никогда и никому не повредит, но по всем графам себя оправдает…

— Вы, товарищ Молокан, уволены.

— Опись документов я мог бы составить, скажем, за счет моего вчерашнего служебного времени, товарищ Мациевский…

Мациевский только мгновение подумал, потом закрыл ящик и запер его.

— Хорошо, я вас послушаю, за счет вашего вчерашнего служебного времени. А сегодня немедленно передайте бумаги и уходите.

— За Преображенским?

Этот странный человек еще иронизирует. Мациевский пристально вглядывался в лицо Молокана. Пожилой, широкоплечий мужчина смотрел на него, и в его глазах светилось столько ума, человечности, что Мациевский хотел пригласить его сесть, пускай бы рассказал ему обо всем, что таилось на душе. Но тут же он отогнал от себя эту мысль и углубился в бумаги. Разговор был окончен.

Молокан так же молча вышел из кабинета, плотно прикрыв дверь.

«Враг или даже оскорбленный так не будет вести себя», — подумал Мациевский, уже подходя к телефону, чтобы разыскать Лодыженко.

Интенсивная подготовка к пробному пуску воды сказывалась во всем. Инженеры-прорабы оставляли вместо себя заместителями счетоводов и торопились туда, где они должны были стать героями дня. Разгоряченный Саид-Али Мухтаров носился по Голодной степи, а тысячи людей горели желанием дождаться появления могучей властительницы их судьбы — воды. В это же самое время Лодыженко чувствовал себя точно на костре, который вот-вот вспыхнет. Он метался по строительству, выполняя одновременно по три поручения, и почему-то был уверен, что не все успеет сделать, что-нибудь да прозевает.

Даже в личной жизни — прорыв. Такая приветливая, радостная и близкая Назира у себя, в Ходженте, и такая далекая, недосягаемая здесь, где все становится родным. Он уже трижды встречался с ней, и каждый раз, не сказав ни слова, она убегала, будто встреча их в Ходженте ему привиделась.

Комсомольцы и коммунары Кзыл-юртовского завода суетились, украшая увядшей зеленью арку над улицей кишлака, где жили дехкане, прибывшие из Уч-Каргала. Маруся вместе с молодым узбеком рисовала лозунги. Кудрявые волосы, сбитые набок, делали ее похожей на лихого донского казака, а нежное, хотя и не совсем правильное лицо привлекало своей добротой и свежестью. Узбекские юноши, не привыкшие видеть открытое женское лицо, любовались Марусей, наперебой угождая ей.

— Товарищ Лодыженко, — обрадовалась парторгу девушка. — В президиум мы выдвигаем Юлдаша, а я буду от комсомольской ячейки.

— Это никуда не годится! Приветствовать они должны сами… Нужно, чтобы с массами говорили и узбеки, а не только мы.

— Некому — вот беда! Разве поручить тому же Юл-дашу?

— А эта девушка не вступила еще в комсомол?

— Нет! Я ее не видела в эти дни… Юлдаш-бай! Ты давно видел красную паранджу, которая приходит к вам на собрание?

Высокий юноша покраснел и так произнес «нет», что это слово прозвучало и ревниво и натянуто.

Лодыженко тоже изменился в лице. Он удержался, чтобы не выругаться. Нервно шевеля губами, подбирал какие-то слова для ответа. Вдруг из-за шатров появилась красная паранджа. Как звереныш в лесу, сломав веточку, внезапно останавливается и, вздохнув полной грудью, решительно двигается дальше, так и Назира, будто споткнувшись, казалось, вот-вот повернет туда, откуда прибежала. Но она, долго не раздумывая, направилась к комсомольцам. Ее робкие шаги, казалось, звучали в сердце влюбленного Лодыженко. Юлдаш было двинулся ей навстречу, но, оглянувшись, остановился и стал внимательно смотреть на арку.

Маруся пошла навстречу Назире-хон.

Смущенный Лодыженко повернулся, чтобы идти на завод. Ему нужно было созвать коммунистов, работающих в Голодной степи, чтобы поговорить с ними о завтрашнем дне; надо побывать на распределителе, посмотреть плакаты, трибуны…

И вдруг:

— Семен Лядишен-акя-а! — раздался позади него голос, впервые им услышанный в Ходженте. Ему показалось, что степные просторы заколебались и исчезли из глаз. Он слыхал только грудной, дрожащий голос молодой девушки.

Юноши и даже Маруся были ошеломлены этим. А красная паранджа, сказав несколько слов Марусе, бросилась догонять «катта коммунист»[37] Лодыженко, как называли его на строительстве стар и млад.

Лодыженко пошел ей навстречу. Он чувствовал, что волнуется, как юноша, а в горле пересохло, точно от ветра.

— Завутга барамизмы?[38] — с трудом можно было разобрать слова, произнесенные дрожащим голосом.

— Она, наверное, хочет говорить с ним о своем отце, — сказала подоспевшая Маруся, успокаивая насторожившихся юношей.

Лодыженко учтиво повернулся к Назире и, лишь изредка поглядывая на черную сетку чиммат, направился вместе с ней к заводу. Он слышал не только шуршание красного шелка, который почему-то напоминал ему треск льда весенней ночью, но и биение сердца Назиры. Слушал он и голос милой девушки, наивно поставившей на его лбу точку из священного ила, голос, будивший в нем угасшие надежды. И слушал он его с радостью.

Инженер Данилко выбежал на крыльцо и позвал Лодыженко к телефону.

— Звонят из конторы, вас срочно просит инженер Мациевский!.. Это он вас вызвал. Тут приехал инженер Эльясберг. Он должен поставить шпору в голове канала. Подопрет воду…

— Погодите, я ничего не понимаю. При чем же здесь Мациевский?

— Вы, товарищ Лодыженко, отстали. Мухтаров совсем уволил Преображенского! Теперь у нас Мациевский командует…

В последнее время Саид-Али приезжал ночевать в больницу и жил во флигеле, где размещался постоянный врачебный персонал. В этом флигеле можно было разыскать Саида по телефону, узнать о его местопребывании, особенно ночью, когда его срочно вызывали из центра.

Всю ночь не стихал шум в Голодной степи. Ранние заморозки принудили людей разложить костры, и огромный лагерь гостей, расположившийся по обе стороны центрального распределителя, будто загорался и снова гас, не успевая вспыхнуть пожаром.

Земля стонала от гула тысяч людей.

Из далекой равнины долетал до него скрип какой-нибудь запоздавшей арбы, а темноту ночи раскалывали многочисленные костры в лагере, сливавшиеся вдали в единый круг.

Необычное похолодание заставляло Саида-Али плотнее закутываться в чапан, чтобы согреться. Из больницы доносился беспрерывный стон сипайчи, доставленного на днях из верховья канала.

А путаный клубок мыслей гнездился в мозгу Саида. От этих мыслей разрывалась голова. «Хотя бы уснуть!» — пытался он уговорить себя и, как тень, расхаживал возле главного корпуса больницы, нарушая сладкую дремоту сторожа.

«Солидные дела так не делаются…» — еще до сих пор слышались слова, очевидно, недовольного Штейна, с которым он говорил по телефону. А как же он должен был поступить, если сам Штейн допускает нелояльное отношение Преображенского к строительству в Голодной степи? «Нелояльное отношение»? Товарищ Штейн, ты все уж очень упрощаешь. Если ты допускаешь возможность нелояльного отношения, так разреши мне, начальнику строительства, допускать и возможность потворства вредительству, если не явного участия в нем. Сам же ты говорил, что в истории браков это беспрецедентный случай, чтобы муж присвоил себе фамилию жены. Ишь ты — Преображенский! «Солидные дела так не делаются…»

Мухтаров всесторонне оценивал свое решение об увольнении Преображенского и каждый раз убеждался в том, что поступил правильно. Даже Храпков признал, что «в одном гнезде ворону и сокола не высиживают…»

Во время этих размышлений он старался не вспоминать о невзначай брошенной фразе Августа Штейна: «О Молокане разговор другой. Он, возможно, и сам ушел бы вслед за Преображенским…» Почему? Значит, они союзники? Но на какой почве?..

И он подумал о широкоплечем, грубом в разговоре, но с поразительно умными глазами пожилом человеке. Он никогда не показывал присутствующим, что знает узбекский язык, но в то же время Саид-Али ловил его несколько раз на том, что он прислушивался к разговорам узбеков на строительстве. Правда, Саид-Али также однажды заметил, как этот удивительный человек просматривал иностранную газету, лежавшую на столе у корреспондента. «Он, возможно, и сам ушел бы следом за Преображенским…» Так задержи их обоих, уволенных, разберись, в чем дело! Однако он не успел посоветоваться с ним об этом…

Затем другой разговор — жалобы Храпкова. Над его душой сидит финансовая комиссия, приехавшая из столицы. «Растраты, бесхозяйственность…» Кто же повинен во всем этом? Неужели он, Саид-Али Мухтаров? Разве мог он в течение трех лет ограничивать расходование средств, если речь шла о том, чтобы завтра встретить в Голодной степи такого долгожданного почетного гостя, как вода? А кто же расходовал средства? Видел ли он их сам? Не эти заботы беспокоили его день и ночь, точно лихорадка.

Вдали, меж горами, где-то над обителью, вспыхивали бледные полосы — вестники приближавшегося утра, и воздух стал еще прохладнее.

«Буду с Тамарочкой…» — вспомнил он и вчерашний телефонный разговор. «Только с глазу на глаз вы поймете мою искренность…» Она тоже советовала сначала поговорить о Преображенском, а потом уже «так решительно…» Родственница. Подумав об этом, он быстро направился к флигелю, но вдруг остановился в проходе между трансформаторной будкой и главным зданием, в непроглядной тьме. Хотя Саид не думал об опасности, все же он инстинктивно взялся рукой за пустой карман.

Саид-Али еще даже не решил окончательно — подождать ему здесь, осмотреться вокруг или нет, как что-то промелькнуло в темноте и резкий свист прорезал мглу. Ему показалось, что просвистел стопудовый молот копра, падая с высоты. Он не слыхал ни удара, ни слов, ни шороха чьих-то шагов. Что-то теплое-теплое полилось по всему телу, будто взошедшее солнышко своими утренними лучами щекотало дрожавшее тело. В сознании Саида промелькнула утренняя встреча в Чадаке с Любой, покрытой паранджой, а в ушах звенело тревожное: «Буду с Тамарочкой…»

Он лежал неподвижно и не стонал. Две тени, чернее предутренней ночи, промелькнули мимо трансформатора и скрылись за домом. Где-то ударился о мрамор ненужный камень да стон сипайчи еще сильнее прорывался в открытое окно. Вдали на взгорье, в лагере, угасали костры, постепенно замирал шум тысячеголосой толпы.

А выглянувшее из-за гор солнце разжигало свой пламенный костер.

Эльясберг только к вечеру добрался к голове канала. По обоим берегам Кзыл-су стояли и лежали несколько десятков готовых сипаев. Прораб разыскал среди рабочих-специалистов сипайчи и собирался уже ставить первые сипаи. Первая попытка окончилась неудачей: насилу вытащили разбившегося сипайчи, а девятиаршинный сипай, как игрушку, ударило о крутой берег, и обломки от него, забавляясь, понесла Кзыл-су по своим водопадам… Едва живого сипайчи повезли на ослике в больницу.

Мираб-баши Мусанбеков только улыбнулся и, посмотрев на заход солнца, засучил рукава. Все хорошо знали, что сам Мусанбеков ничего делать не будет, но все увидели в этом жесте доброе начало. Главный сипайчи Ай-таков и его три помощника разделись на берегу Кзыл-су. Их могучие, мускулистые тела, обожженные солнцем, казались отлитыми из бронзы. Разделись и рабочие, подходившие со стороны гирла.

Внизу желтела арка, точно священные ворота, через которые впервые торжественно потекут воды Кзыл-су.

— Тросы перебросить на ту сторону! — распорядился мираб.

Легко сказать: перебросить тросы на ту сторону. Через сотню метров бурной воды возвышался высокий противоположный берег. Пенистые волны с шумом отскакивали от голых скал и угрожающе ревели.

Два молодых сипайчи взяли огромный моток веревки и пошли против течения вдоль берега. Они вели себя так, будто в их работе не было ничего особенного. Они ушли. Оставшиеся на берегу тоже не думали об опасности, которой подвергаются сипайчи. Айтаков пошел следом за ними, а третий его помощник молча потащил к берегу конец тяжелого троса. Все рабочие взялись за трос, и он, разматываясь, раздражающе скрипел.

Мираб-баши повел рабочих к сипаям.

Айтаков остановился и поднял руки. Третий его помощник будто только и ждал этого. Как злодея, схватил он его и обвил ему грудь веревкой.

— Хоп! — произнес Айтаков, протянув узел.

Гибкий жилистый сипайчи наклонился и, вздохнув полной грудью, бросился в бурные пенистые объятия реки. Казалось, будто вот эти двое оставшихся на берегу сипайчи, замахнувшись веревкой, бросили его в реку, как грузило на удилище.

Вода расступилась, обняла смельчака. А потом шутя забавлялась им, то застилая ему глаза пеной, то бурной волной покрывая его упругие мускулы. Только его жилистые руки пробивались сквозь бурливые массы воды и будто преследовали врага, убегавшего вместе с рекой.

Мираб издали наблюдал за взлетавшими брызгами, указывавшими местонахождение сипайчи. Он на мгновение увидел, как голова Айтакова поднялась над волной и обернулась к двум товарищам, бежавшим по течению реки на берегу и разматывавшим клубок веревки.

— Айда! — крикнул им мираб, и тот, что был поближе к реке, стремглав бросился в воду. Он, зацепив веревку кольцом, что висело у него на груди, отдаляясь от берега, поплыл за Айтаковым. Вода бешено несла их вперед, а если бы волна бросила сипайчи на скалу, то они бы погибли.

Третий помощник сипайчи пошел навстречу тому, что распускал веревку, завязывая на ходу под грудью пояс с кольцом. Он еще не успел подойти к встречавшему его товарищу, как сзади него, словно подстегнув кнутом, крикнули:

— Айда! — И он тут же погрузился в брызги и пену. Веревка ударила его по спине, а еще через секунду она находилась уже в кольце.

Все реже и реже взмахивал руками Айтаков. Ему становилось все тяжелее и тяжелее тащить веревку с двумя пловцами. А берег, ощерив свои зубы-скалы, мчался назад. Казалось, что сипайчи плывет по реке, поняв свое бессилие в борьбе с ней. Но это лишь только казалось. Уже первый помощник, поднимая грудь над водой, доплыл до середины Кзыл-су.

Мираб стал беспокоиться. Он еще раз потрогал свои засученные рукава и вырвал неразмотанную веревку у последнего стоявшего на берегу сипайчи. Тот сразу понял это движение и, еще не услыхав краткого и неминуемого «айда», забарахтался в холодной воде. Мираб продолжал разматывать шнур. Рабочие ахнули. Они впервые увидели, как Мусанбеков разматывает шнур своими собственными руками.

Айтаков попытался было удержаться на первом же выступе скалы, но его отбросило от берега. Впереди волна ударялась о другой скалистый выступ, и казалось, вот-вот вместе с нею разобьется и смелый сипайчи. Айтаков перестал взмахивать руками. В последнюю минуту он, как щука, выскочил из воды на камень. Пена скатывалась по усталому телу, замершему на скале.

— Айда!.. Айда-а! — преодолевая шум, кричал Мусанбеков, и трое сипайчи, рассекая воду, живее замахали руками. Айтаков выбрался на берег и, как рыбу, выуживал из воды одного за другим своих помощников. Последнего пришлось уже буксировать против течения. А с противоположного берега змеей пополз стальной трос.

Наступали сумерки.

Трос, как натянутая струна, повис над рекой, и по нему, один за другим, по шею в воде, перебирались на тот берег рабочие. Только мираб с противоположной стороны, складывая ладоши в рупор, громко давал указания.

По обоим берегам Кзыл-су горели факелы, прокладывавшие по реке сверкающие дорожки. На огненном фоне мелькали черные тени. С противоположного берега один за другим устанавливали чорпаи. Недовольная Кзыл-су сотрясала берега. Вода ревела между сваями, набрасывалась на отважных сипайчи, которые все же всаживали в ее тело вот эти семиметровые когти, крепко прикрепляя их сваями к берегу. Шпора сипай за сипаем вырастала наискось, а вода, разрушая каменистый берег и понемногу поднимаясь, добиралась до глинистого ила.

Последний чорпай поставили уже тогда, когда факелы потускнели: начиналось утро. Вся шпора состояла пока что из густо нанизанных свай, дрожала и выла, как замерзший щенок, вылезший из воды при восходе солнца.

— Бр-р-р-у-у!..

В четвертом часу измученные люди сносили, как пчелы мед, приготовленную лозу в промежутки между сипаями, придавливая ее камнями. В гирле стояла вода. С каждой минутой уровень воды в Кзыл-су все поднимался и поднимался, а проток в гирло наполнялся водой.

— Утрамбовывай! Камнями и землей!.. — кричал охрипшим голосом Мусанбеков.

Кзыл-су, извиваясь, пробивалась под шпорой и со страшной угрожающей силой вырывалась из-под сипаев. Тут не видно было воды, тут язык могучей реки, изрезанный людьми, шипел и угрожающе сотрясал берега.

От первого напора воды заскрипели ворота сооружения. Вода быстро достигла нуля и продолжала подниматься, облизывая сухое дерево лесов у ворот. Напрягая слух, можно было расслышать, как шипел бетон. Злобный вой Кзыл-су заглушал все звуки.

Стало показываться милое, только вот-вот родившееся солнце.

Улыбнулись освещенные хребты, содрогнулся туман по долинам.

Шесть часов!

Эльясберг махнул рукой рабочим.

Заскрипели блоки, загремело в пропасти.

Первая вода устремилась в туннель, ударила в открытые ворота будущей гидростанции, волной понесла камни, щепки — пыль поднялась вихрем. У гирла стояли взволнованные люди. Гул освобожденной воды в туннеле вызывал в них радость и гордость.

В лагере стали просыпаться люди, закричали голодные ослики. Шум нарастал вместе с рассветом, а новые гости, ночевавшие в степи, торопились до восхода солнца попасть к месту праздника.

Суфи Исенджан особенно торжественно прокричал утренний призыв, разнесшийся далеко по степи. Самого же Исенджана уже не было в шатре. Его влекло туда, к воротам на контрольном шурфе, за которые он отвечал, туда, где должна была пройти вода.

Саид-Али тихо стонал. Его голова оказалась в яме, и он стал захлебываться в луже собственной крови. Сторож парадного входа сквозь дремоту услышал было этот стон, но, подойдя к воротам больницы, был увлечен разраставшимся шумом на взгорье, возле центрального распределителя.

Евгений Викторович торопился на праздник. Обязанности заместителя начальника строительства и врача принуждали его быть и в больнице и на пуске воды. Да и возможность встречи с Мухтаровым в не меньшей степени была причиной его раннего выезда из Намаджана. Машина на полном ходу влетела во двор больницы. Сторож едва успел открыть ворота. Когда машина проезжала мимо трансформатора, Храпков заметил, что кто-то лежит на земле. «Неужели пьяный?» — промелькнуло в голове.

Саид-Али пытался приподняться, когда к нему подбежал Храпков, а за ним дежурный врач и кое-кто из санитаров.

— Помогите! — простонал Саид, которому показались вечностью замедленные движения ошеломленных врачей.

— Люди добрые! — только и промолвил Евгений Викторович, схватив голову Саида. — Инструменты! — крикнул он служителю, укладывая на носилки раненого и поддерживая его разбитую голову. Саид открыл глаза, и благодарная улыбка появилась на его лице. Улыбнулся и Храпков, приветливо, сочувственно.

— Спасибо! Большое спасибо… — прохрипел Саид на носилках. Вся больница выбежала на крылечко. Взволнованно расспрашивали побледневшего сторожа, задержанного по приказанию Храпкова.

— Никому об этом не говорите, чтобы не сорвать праздника…

— Успокойтесь! Замолчите, — нервничал Храпков в операционном зале. На него надели халат и чуть ли не на ходу сливали воду на руки.

— Только без хлороформа!

— Но ведь…

— Больнее не будет. Начинайте… — распоряжался сам Мухтаров. Лучший во всем крае хирург впервые в жизни растерялся и не знал, как отнестись к такому приказу. Его два ассистента только пожали плечами.

Но раздумывать было некогда. Больной лежал на операционном столе!..

Мухтаров только раз заскрипел зубами, когда Храпков возился с черепом возле уха. Саид, закрыв глаза, старался вспомнить свою молодость, но куда-то вдруг проваливался и прислушивался к какой-то безалаберной хаотической музыке, будто оркестры со всей земли собрались настраивать инструменты. Порой ему казалось, что он сам играет на своей скрипке, а вокруг него стоят нахмуренные, отягощенные думами каспийские рыбаки. Море играет, и каждая пенистая волна улыбается ему какой-то знакомой, желанной улыбкой… Но это не смех, а солнечный блеск, озаряющий яркий новый пейзаж оживленной Голодной степи. Заводы, колхозы, школы… Тяжело дышать… Чей-то ребенок сорвался с кручи под хохот толпы, превратившейся в ишанов. Саид-Али услыхал этот крик и раскрыл глаза… Он мог смотреть только одним глазом: его голову сдавило, как клещами, но он почувствовал себя немного лучше. Евгений Викторович, посматривая на него, мыл руки. Служители ходят взад и вперед, а в окна уже льется радостный свет и доносятся первые звуки непобедимого дня.

— Ну, как? — спросил Саид, ни к кому не обращаясь. Евгений Викторович, протянув санитаркам руки, чтобы их вытерли, улыбаясь, ответил:

— Вы прямо вол. Такая операция, и так терпеливо… Феноменальный случай в моей практике.

— А голова?

— Как колокол… Видать — снова все тем же камнем и со злым сердцем… Несколько осколков пришлось вытащить. Прямо какая-то система: муллу Гасанбая камнем в голову, шахимарданского писателя…

— Э, майли!.. — почему-то на узбекском языке остановил Храпкова Саид-Али.

Его перенесли в ту же палату, где лечился Синявин, откуда недавно был выписан Мациевский, и вскоре он крепко уснул.

— На редкость сильный человек, — промолвил Храпков и, приказав охранять окно, ушел от больного.

— Сколько это бьет? — проснувшись и опершись на локоть, спросил Саид-Али у санитарки.

— Не поднимайтесь, вам не велено! — ужаснулась санитарка, бросившись к Саиду.

— Это правда… — согласился больной, но не лег. Голову действительно так ломило, что на локте долго не удержать. — Так сколько там?

— Пробило десять часов.

— Позовите ко мне кого-нибудь. Если есть Храпков, то его.

Санитарка покрыла одеялом Саида до головы и вышла на носках. И эта заботливость с ее стороны как-то утешила Саида. Никакие мысли, никакие заботы еще не успели овладеть им, и он почувствовал облегчение в спокойной больничной обстановке.

«Это единственное место, кроме могилы, где умеют уважать покой…»

В палату тихо вошли трое в дорожных плащах: Храпков, начальник намаджанского ГПУ и Лодыженко.

Лодыженко все время молчал. Лишь когда непосредственно обращались к нему, он отвечал. Это бросилось в глаза Саиду, и ему почему-то захотелось плакать. Внутреннее чувство говорило, что на строительстве он в этом человеке имеет верного друга, соратника и вдохновителя.

— Товарищ Лодыженко, как там праздник? — спросил Саид и улыбнулся.

— Празднуем! Людей столько — даже земля гнется. Если бы они узнали о несчастье, боюсь, что и больницу по камешку разнесли бы.

— Почему же больницу? — удивился Саид, а Храпков, почувствовав намек, покраснел.

— Больницу? Да если бы ты со мной ночевал на заводе, так не лежал бы сейчас с пробитой головой.

— Ты так думаешь?.. Нет, Семен, этого нельзя было избежать.

Все вздохнули.

— Воду пустили в шесть часов утра. Я приник ухом к рельсам узкоколейки: там такой гул, точно сотни самолетов находятся в воздухе. В распределителе воду направим только в Майли-сайскую магистраль и в Кзыл-юртовскую систему. На центральный участок пойдет из Майли-Сая, а Улугнарскую совсем закрыли, потому что не успели подготовить…

— Преображенский же обещал все подготовить, — перебил Саид.

— Преображенский торопился, но…

Храпков сделал какой-то жест рукой, и все замолчали. Наступила неловкая пауза, и Храпков объяснил:

— Я разрешил Виталию Нестеровичу приехать на праздник с моей женой.

Этот поступок заместителя всем присутствующим, очевидно, показался естественным.

Начальник ГПУ спросил у Саида, нет ли у него каких-либо подозрений на кого-нибудь из работников или служащих строительства в Голодной степи.

Какие же могут быть у него подозрения? Разве только обитель?

— Я думаю, что эту обитель надо как следует потрясти, — сделал вывод больной. — Я вам кое-что объясню потом… не сегодня!

И, обращаясь к Храпкову, Саид добавил:

— Мне бы тоже хотелось увидеть первую воду…

— Но ведь вам нельзя шевелиться!

Саид-Али вместо ответа снова приподнялся на локте. От нестерпимой боли у него перекосилось лицо, но на бескровных губах появилась улыбка.

— Я сумею вот так продержаться.

Храпков только развел руками.

— Ну что же, понесем… Хотя это, знаете… преступление.

Над глубоким каналом был построен временный помост. В центре помоста стоял стол президиума, а по бокам — трибуны для ораторов. С обеих сторон канала по широким ступеням могли подниматься на трибуну желающие выступить. Перед трибуной красовалось величественное генеральное сооружение — ирригационный распределитель, блестевший под солнцем своей белой крышей. В его огромных окнах виднелась просторная лаборатория — распределитель с многочисленными мраморными досками, рубильниками, выключателями, манометрами и рычагами. Ослепительный блеск этого зала поддерживал праздничное настроение.

Позади трибуны струной протянулся, прорезывая взгорье, глубокий канал да едва заметно вырисовывалась полоса гор там, где он соединялся с первым туннелем. Вдали поднимались вершины, среди которых находился домик сторожа контрольной вертикальной штольни. С трибуны можно было любоваться живописной перспективой Голодной степи с причудливым сплетением арыков и редко разбросанными шатрами новых кишлаков. Изредка высились в небе трубы будущих заводов. Какими игрушечными казались эти гиганты издали! А там, где вдали скрывались границы Голодной степи, туман только начинал таять под лучами солнца.

К широкому помосту — трибуне, вокруг которого развевались большие красные полотнища с лозунгами, один за другим подъезжали автомобили, извозчики. Хозяева земли поднимались по широким ступеням на помост.

Грохотали барабаны пионеров, которые шли всю ночь из Намаджана, Джалал-Абада и Ходжента. Ни усталость, ни боль в ногах не могли сдержать детского задора, и, врезавшись в огромную толпу, они воскликнули: «Будь готов!»

— Яшасун[39] коммуна! Яшасун партия! Яшасун пионеры! Яшасун Голодная степь!.. — разносилось вокруг в то время, когда к трибуне подносили смертельно бледного Саида.

И вдруг люди умолкли. Доносилось только ритмичное постукивание трактора, который поблизости вращал динамо радиостанции.

Как электрическая искра, пролетела в толпе весть о ночном происшествии.

— Саид? Саид!.. Ака-а-а! — прозвучало как тяжелый вздох. Казалось, что будто вот этого тысячеголового человека чья-то коварная рука ранила, и он заревел, застонал и двинулся к трибуне.

На трибуне у микрофона появился Лодыженко, и из репродуктора над головами тысяч голосов прозвучало:

— Успокойтесь! Саид-Али Мухтаров споткнулся и ушиб себе о камень голову. Через полчаса сюда придет вода.

— Вода-а! — раздалось несколько раз из репродукторов, и этот крик перекрыл все шумы.

Развевались знамена организаций, в президиум собирались уполномоченные, группировались вокруг Саида представители.

— Вода! Вода-а! — гремела толпа, когда машина из Ташкента остановилась возле трибуны. За ней — вторая, третья. Наконец из последней выскочил Преображенский, который подал руку Любови Прохоровне. Как ярко расцвеченный мотылек, выпорхнуло из машины дитя.

Евгений Викторович не знал, кого первым встречать, и был очень рад, что возле его жены такой галантный кавалер, как Преображенский. То, что он был вместе с Любовью Прохоровной, казалось Храпкову, в какой-то мере компенсировало его, уволенного, изгнанного со строительства.

Из автомашин и экипажей выходили и женщины. Трибуна уже поскрипывала от тяжести более сотни людей. А в толпе беспрерывно раздавалось «Яшасун!» да как огни вспыхивали новые знамена.

Микрофон установили перед лежавшим Саидом. Преодолевая угнетающую боль в голове и напрягая свой голос, он промолвил, а репродукторы, заглушая шум, разнесли его слова:

— Уртакляр! Бу кунги Кизыл-Байрам…[40] Мы отмечаем большую победу большевистской партии, победу Узбекистана и народов всего Советского Союза! Мы здесь начинаем свою историю культурного трудящегося народа, — едва хватило сил у Саида-Али произнести в микрофон.

Репродукторы передавали эти слова тысячам слушателей.

— Су келя ятыр! — кричал Лодыженко в другой микрофон.

Возбуждению, царившему в народе, не было границ! Все выше и выше взбирались люди на кручи, а беспрерывные возгласы: «Су-у! Су келя ятыр! Су!..» — казалось, долетали к самому солнцу.

А в канале, где-то далеко на горизонте, поднялся уже столб пыли. Он быстро двигался вперед, как вихрь во время засухи. Расставленные вдоль берега канала флажки, колеблемые дуновением горного ветра, словно приветствовали долгожданного гостя.

Все замерло. На трибуну поднимался нарком.

Теперь уже все услышали, как разговаривал бетон канала со своим хозяином — водой.

Часы показывали двенадцать.

Поднявшаяся пыль забила дыхание. Вода зашумела под мостом и загрохотала в пасти гиганта-распределителя. Зеленые лампочки на экране показывали количество воды, что шла в распределитель.

…42, 96, 113, 148, 205… — проносились цифры на экране. Лодыженко встревоженно поглядел на Саида, потом на экран. Уж очень быстро рос приток воды.

Преображенский громко произнес:

— Двести пять.

Нарком говорил, а в массе народа не утихало громовое «Яшасун!»

Взгляд Лодыженко то блуждал по рядам делегаций, то снова с тревогой останавливался на экране: 286 кубометров. Он подошел к инженеру Кравцу, который держал телефонную трубку, связывающую его с главным сооружением канала.

На экране загорелись красные лампочки. Они предостерегающе зажигались и угасали:

307.. 359…

Из распределителя выбежал побледневший Синявин, пробиравшийся к трибуне.

381..

Красные лампочки стали чаще зажигаться.

— Майли-сайскую плотину разорвало! — крикнул Синявин, поднимаясь по ступенькам.

— Уртакляр! — прозвучал женский голос возле микрофона.

Сердце Саида не выдержало, и он, потеряв сознание, упал на носилки. Только и успел заметить: на трибуне красная паранджа… Девушка, освободив руку, решительно сорвала с себя паранджу и, смяв ее, бросила с моста в водоворот распределителя. И непокорные роскошные волосы, и живые молодые движения, и стройная фигура, и музыка ее голоса — все было прекрасно в облике Назиры.

406 — показывали красные лампочки на экране. Лодыженко вырвал телефонную трубку из рук инженера.

— Алло!.. Алло!.. Алло!.. — напрягал он голос и понял — все. Телефон перерезали, автоматы, предупредительные приборы — испорчены. У него не было ни капли сомнения: диверсия…

Лодыженко только миг раздумывал. Тревожно, будто прощаясь, он посмотрел на свою Назиру-хон и стремительно побежал по ступенькам вниз.

Преображенский тоже исчез с трибуны…

Огни на экране остановились на цифре 462 и больше не отмечали дальнейшего повышения уровня воды. Вода не успевала пройти через распределитель и поднималась в канале.

Синявин хватался за телефон. Вдруг, поняв, что он испорчен, побежал к распределителю. Сооружение от напора воды содрогалось, а в бьефе Майли-сайской магистрали раздавался угрожающий рев.

По телефонам из степи сообщали о том, что от плотины не осталось и следа. Первая вода, миновав Майли-Сай, подошла к Уч-Каргалу и потом остановилась… Плотину прорвало…

Рука Синявина нервно схватилась за рычаги, чтобы перекрыть главные ворота распределителя, но техник осстановил его.

Погибнут тысячи людей…

Синявин вспомнил, что Лодыженко соскочил с трибуны, — значит он побежал перекрыть шлюз на контрольном шурфе.

Но надо срочно послать рабочих к голове канала! Паника охватила людей, пришедших на митинг…

«Ужасное вредительство. Это дело рук все того же негодяя, что подкладывал мины, искажал приказы Мухтарова!» — пораженный случившимся, думал Лодыженко, пробиваясь сквозь толпу.

Сначала он бросился бежать по борту канала против течения. Он бежал изо всех сил, подсчитывая в уме десяток километров, которые остались до контрольного шурфа. Вдруг он остановился, обернулся назад и увидел, что за ним никто не бежит.

Но что это? Из толпы вырвалась автомашина и понеслась по времянке в горы.

«Верно! Как же это я…» — замерла мысль в его голове, и он застыл на месте. В автомашине, без фуражки, с перекошенным злым лицом, точно безумный, промчался шофер инженера Преображенского.

Только мгновение, как в столбняке, стоял Лодыженко. И тут же побежал обратно, к моторной дрезине, перепрыгивая через вагонетки, носилки, строительный мусор.

— Даня, заводи! К контрольному, молнией!

Моторист все понял. Пошел уже третий месяц, как он стал кандидатом в члены партии, и его перевели из трактористов мотористом на дрезину. За это время он привык понимать Лодыженко с первого слова.

Дрезина грозно зашумела и понеслась вперед, оставляя позади себя вихри пыли.

«Как в детективном фильме…» — пришло в голову Лодыженко.

Автомобиль по времянке мог доехать до Кзыл-юртовского завода, а потом около километра путь шел под уклон. Дальше — времянка резко поворачивала вдоль горы вправо.

«Этот черт будет карабкаться в гору на своих двоих. Два километра до будки… — подумал Лодыженко. — Несомненно, он прибежит раньше меня и выведет из строя механизм ворот».

В ушах Лодыженко еще звучало слово «уртакляр», произнесенное чарующим голосом Назиры-хон, а блеск ее открытых волос еще слепил его глаза. Значит, все же пришла, выполнила то, о чем они условились с ней…

Хотя бы уже дрезина скорее подходила к будке. Ему тоже от входа в туннель придется взбираться на гору. Подъемник уже давно сняли. Да и вряд ли действовал бы он теперь, когда преступники выключили все механизмы.

В дрезине стало душно. Мотор кипел и выл, из последних сил поднимаясь на взгорье.

Но вот уже и канал — выемка. Поднявшись во весь рост и наклонившись через борт, Лодыженко увидел бурный поток воды, вырывавшийся из бьефа туннеля. По бетонированному каналу неслись могучие волны, которые чуть было не переливались через края.

«Не перекроет ли еще какой-нибудь злодей воду в распределителе?» — с ужасом подумал он и посмотрел вниз на канал. Длинная полоса воды серебрилась под солнцем, исчезая где-то в дымке марева.

Дрезина остановилась возле подъемника. Дальше узкоколейка спускалась вниз и шла вдоль горы к самому Кампыр-Раватскому ущелью.

Лодыженко, не говоря ни слова мотористу, полез на гору. Он знал, что на верхней линии рабочей узкоколейки остались площадки без вагонеток, на которых рабочие транспортировали материалы от подъемника к контрольному шурфу. Добравшись до узкоколейки, бросился разыскивать одну из таких площадок. Узкоколейка удлиняла путь, но Лодыженко надеялся опередить диверсанта. Он теперь прекрасно понимал, почему тот торопился к контрольному шурфу. Выведя из строя механизм ворот, преступник тем самым полностью разрушил бы всю оросительную систему в Голодной степи. Не было никакой возможности добраться к голове канала раньше, чем вода, нажав на главный распределитель в центре степи, ринется через верх и уничтожит само здание. Тогда вода, как буря, понесется по степи… Он злился на себя за то, что не сразу догадался, какие наставления или приказания давал обеспокоенный Преображенский своему шоферу! Ведь это дело его рук…

Выше туннеля, где находился материальный склад, среди кучи бочек и обрезков Лодыженко обнаружил много площадок. Напрягая все свои силы, он вытащил колеса, поставил их на рельсы и с огромным трудом собрал одну площадку.

Несмазанные оси заскрипели в разъеденных гнездах, но все же площадка послушно двинулась на подъем. Сидя на краю площадки, Лодыженко изо всех сил подталкивал ее ногами. Выбравшись наконец на холмик, он, не притормаживая площадку, ринулся под уклон. Площадка летела с такой скоростью, что у Лодыженко ветром сорвало шляпу, и он лег, чтобы не сбросило и его самого. Площадка по инерции пролетела до половины горы. Но дальше ему снова пришлось подталкивать ее ногами. Он уже хорошо видел и штольню, и будку, и Исенджана. Лодыженко оставалось только спуститься на широкую равнину, на которой предполагали посадить сад… Вот и взгорье — цель его поездки.

Скорее бы, скорее!

Последние метры в гору насилу преодолел.

Шофер Преображенского уже поднимался на взгорье к штольне.

Из сторожевой будки вышел Исенджан. Шофер стал махать ему руками.

Площадка с шумом понеслась в долину. Искры летели из-под ее колес. Лодыженко казалось, что будка вместе со штольней и Исенджаном стремительно летят к нему навстречу. Шофер уже едва тащил ноги, но шагал, падал и снова лез к штольне. Оказавшись на одном уровне с ним, Лодыженко соскочил с площадки, замедлившей ход на бугорке, и напрямик тоже побежал к штольне. От будки, где был телефон, медленно спускался Исенджан к двум начальникам, которые наперебой кричали ему:

— Запирай на крюки ворота! — кричал шофер Преображенского.

— Снимай с крюков! — еще громче кричал Лодыженко. А Исенджан, будто не слыша их, медленно шагал, прикладывая поочередно ладонь то к одному, то к другому уху.

Шофер бросился наперерез Лодыженко.

Грянул выстрел.

Шофер выстрелил в Лодыженко с расстояния не более трех метров и, то ли потеряв равновесие, то ли обессилев, упал на косогоре.

— A-а, коммунисты! Вам водички захотелось!.. Пейте ее на здоровье вместе со своими вонючими сартами! — со злостью прохрипел он, поднявшись и продолжая взбираться напрямик к будочке.

Лодыженко упал. Пуля пробила ему ногу выше колена, в глазах у него потемнело, закружилась голова. Падая, он зацепил остановившуюся площадку, на которой добирался, и она покатилась. Колесо придавило его здоровую ногу. Лодыженко, терявшему сознание, казалось, что на него обрушилась вся глыба Кампыр-Равата, похоронившая рабочих под своими камнями…

Старый аксакал наконец все понял. Вчера возле палатки мечети «катта коммунист» называл Исенджана «единственным аксакалом, который, искренне любя воду и ожидая ее для Голодной степи, честно исполнит его приказ». А приказ был простой: открыть ворота в контрольном шурфе и дежурить в будке около телефона. Потом Лодыженко даст ему новые указания. Он должен выполнять в такой ответственный час только его распоряжения и больше ничьи.

Телефон уже давно перестал работать. Аксакал допускал возможность вредительства и поэтому насторожился. В отверстие шурфа он слыхал, как шумела вода в туннеле, искренне радовался этому. Вода все-таки пошла в Голодную степь!

Исенджан еще из будки увидел хорошо знакомого ему шофера Преображенского. Он с трудом, видимо напрягая последние усилия, взбирался на гору, направляясь к будке, размахивал руками и что-то кричал. Вспомнил старик и о своих первых встречах с его инженером, о совещаниях… И Исенджан приложил свою руку к натруженному сердцу. Только один аллах ведает о том, что делал он это по долголетней рабской привычке к покорности. Почти семьдесят лет он покорялся…

Но теперь он «единственный аксакал»… для такого человека, как Лодыженко! Сейчас он в самом деле искренне хотел выполнить приказ «катта коммуниста» и был уверен, что выполнит.

Исенджан спускался навстречу шоферу, а с горы неслась ему наперерез площадка.

И когда старик узнал Лодыженко, когда услышал два приказа, а затем выстрел, — он все понял. Пятясь к шурфу, Исенджан услыхал последние злые слова шофера. Именно они и поразили его старческое сердце: «Сарты… вонючие сарты!» И он сразу почувствовал себя как на поединке. В его возбужденном сознании мгновенно промелькнули десятки лет его жизни. Кому он служил, какую огромную рану получил за все это позорное усердие! Лицемерие! Лицемерие!

— Вот оно что!.. Аллагу акбар! — повторял Исенджан, поглаживая свое лицо и отступая к штольне.

Оттуда доносился безумно свирепый рев воды в туннеле, а внизу, точно бешеная собака, едва перебирая ногами, карабкался окровавленный враг, мерзкий своим вражеским естеством, которое он не скрывал больше в пылу злости. Исенджан уже слышал, как срывались проклятия с окровавленных губ человека-зверя. А Лодыженко, скорчившись, неподвижно лежал на взгорье, прижатый площадкой.

— Шайтан! Шелудивая собака!.. — вырвались из уст Исенджана не свойственные почтенному имам-да-мулле слова. Он переборол прививавшуюся десятками лет покорность и страх и тотчас схватился за крюки.

— Запирай!.. — заревел как бешеный шофер снизу. Прозвучали еще два выстрела подряд. Пули просвистели над головой старика.

— Так получай же! — со злостью ответил ему старый аксакал, снимая с ворот крюки, звякнувшие металлическим звоном. Кованые ворота камнем полетели в шурф, а старик бросился на гору, к будке.

Шофер, вне себя от злобы и бессилия, раскрыв рот, остановился. Только когда он услыхал, как задрожало взгорье, бросился вниз спасаться.

Но уже было поздно.

Остановленная в туннеле вода ударила из колодца в небо струей в четыреста кубометров в секунду. Изогнувшись гигантским фонтаном, она настигла диверсанта и вместе с камнями понесла его вниз по долине.

Исенджану почудилось, что в гуле разбушевавшейся воды прозвучал какой-то нечеловеческий вопль. Он едва дышал, взобравшись на скалу. Уста старика, как молитву мести, шептали:

— Шайтан, люди ему воняют!.. — Торопясь, как мог, спешил он на помощь к Лодыженко.

И казалось — в могучем реве воды слышалось одобрение…

Эльясберг пригласил в контору сторожей и мираба Мусанбекова. Долидзе сообщил ему о том, что вот уже в течение двух часов ему не отвечает ни один телефон.

Вода ровной струей, со скоростью более четырехсот кубометров в секунду, с грохотом неслась, точно в бездну. Кзыл-су вздулась, переливая воды через шпору, А шпора дрожала и выла.

— Нам не отвечают телефоны, ака Мусанбеков.

— Не знам, — ответил тот на ломаном русском языке.

— Но, может быть, это вода испортила все, в том числе и телефоны? — допытывался Долидзе.

— Не знам.

— Так мы же здесь погибнем, как мухи!.. — уже волнуясь, сказал Долидзе.

В.дом вошел Коржиков.

— Прекрасно идет! — восторженно говорил Эльясберг.

— Но вода все разрушила. Мы отрезаны… Ни один телефон не отвечает!

— А сколько раз он портился, когда еще вода не была пущена? — улыбаясь промолвил Эльясберг, испытывавший чувство глубокого удовлетворения — ведь это он преградил путь воде, дал ей такую силу.

Обеспокоенный Долидзе выскочил следом за Мусанбековым и крикнул ему:

— Мусанбеков! Закрывай ворота! Срывай шпору! Там случилось несчастье… Живо!

Мираб бросился к рабочим и сипайчи.

В заводском медицинском бараке Кзыл-Юрты Саид-Али пришел в сознание: не раскрывая глаз, он лежал неподвижно, точно труп. Он слышал, как шептались присутствующие, кто-то всхлипывал. Где-то вдали гудела земля под тысячами ног. Он попытался открыть глаза. Но это не так легко было сделать, от бессилия он заскрипел зубами и все же посмотрел вокруг.

Перед ним стоял какой-то черноглазый ребенок и с таким состраданием глядел на него, что он попытался улыбнуться.

Девочка тоже улыбнулась, помахала ручонками и радостно закричала:

— Мамусенька, смотрит! Смотрит!

Саид закрыл глаза. Тяжелая догадка напомнила ему далекие, как в бездну канувшие дни, и от этого у него нестерпимо разболелась голова. Ему вдруг показалось, что он схватил эту девочку на руки, прижал ее к своей раскрытой груди, а она своими ручонками гладила его щеки и, ласкаясь, спрашивала:

— Смотрит?.. Смотрит?..

Когда же девочке ответила Любовь Прохоровна, он с большим усилием снова открыл глаза.

— Пускай постоит! Мне показалось… ручку к груди.

Евгений Викторович положил маленькую и такую тепленькую, живую ручку Тамары под одеяло.

Саид-Али застонал, закрыл глаза, а его дрожащие губы шептали неслышные слова. Он снова потерял сознание. Чудовищный вихрь подхватил Саида вместе с клубами пыли, которые неслись по каналу с первой водой, и понес, понес его над бахчами, ущельями, пустынями…

В тяжелом, бессознательном состоянии оставили его все, кроме озабоченных врачей.

Мать осторожно приложила платочек к своим глазам, держа удивленную дочурку за ту самую ручку, которая только что лежала на груди ее отца.

А Юсуп Алиев потихоньку плакал в углу, стараясь никому не мешать. Ему сообщили о том, что его Назиру, за измену адату, схватили неизвестные бородатые ишаны. Во время паники только и видали, как ее закутали в черную материю и усадили на арбу. Какие-то юноши-комсомольцы с возмущением бросились к арбе. Люди услышали крик, рыдание. А толпа все напирала, кричала… Юсуп-бай плакал, эту весть он воспринял как гибель своей дочери.

Из распределителя сообщили, что вода упала до нуля и совсем перестала течь. Постепенно угасал бурно начавшийся день, и только отзвуки шума разносились по Голодной степи. Близился вечер.

Газета «Голодная степь» напечатала речь Гафура Ходжаева, произнесенную на внеочередном пленуме обкома партии. Передовая статья в связи с этой речью напоминала о необходимости усилить бдительность на новостройках.

Редактор подчеркнул две строчки из речи, а в типографии их набрали курсивом, и они прозвучали как предупреждение:

«Органы РКИ вскроют все злоупотребления, а пролетарский суд по заслугам оценит вредительскую деятельность чужих нам людей и на строительстве в Голодной степи…»

Если бы эти строки не были настойчиво подчеркнуты, они не были бы оторваны от общего направления речи, призывавшей РКИ усилить борьбу с вредительством.

Следом за газетой «Голодная степь» и периферийные газеты сообщили о «шумном процессе», который должен вскоре состояться:

«РКИ передает следственным органам дело о строительстве в Голодной степи. В деле выявлены элементы экономических злоупотреблений антисоветского характера…»

Некоторые редакции периферийных газет спокойно отнеслись к этому сообщению, хотя на самом деле такой поворот в освоении Голодной степи не только удивлял, но и неприятно поражал широкие круги общественности. Эти газетные сообщения насторожили людей, и они почти не обращали внимания на торопливые уверения какого-то редактора, доказывавшего, что об этом «давно было известно»… Будущего процесса все ожидали с тревогой.

Саид-Али после выздоровления поехал в Чадак, читал там газеты и с замиранием сердца ждал, что же будет дальше. Еще в больнице ему сообщили о том, что он находится на положении подсудимого. Ему предложили не выезжать за пределы Ферганской долины, и поэтому он приехал в родной дом, угнетаемый думами, запоздалыми решениями и материнскими слезами. В газетах он встречал и свои фотографии, о существовании которых совсем не знал. Вот он, расплывшись в улыбке, сидит в роскошной автомашине, а рядом с ним искусно вмонтирован портрет Любови Прохоровны под тенью широкополой шляпы. Под снимком, как текст к иллюстрации, выдержка из телефонограммы:

«Не шокируют ли вас такие поездки… в авто. Жду вашего визита. Л. П.»

Одна за другой появились эта и другие фотографии, воскрешая давно умершее и, может быть, никому не нужное. Брошенная им когда-то фраза об уборной возле больницы тоже нашла себе местечко в иллюстрированном приложении к «Восточному голосу». Целой серией промелькнули фотоснимки катастроф, будто кто-то тешил себя, систематически помещая в газете сообщения об этих давно пережитых несчастьях: Кампыр-Рават, разбитая машина, выписанные из центра рабочие в вагонах, фельетон «Туда и обратно» — все вспоминалось, вставало перед глазами и терзало душу.

Пробовал он вместе с матерью и старым Файзулой ухаживать за виноградником. Неожиданно нагрянула ранняя весна и покрыла почками зеленые растения. Надо было заменить подпорки, подвязать новым шпагатом лозы и срезать ненужные старые стебли. Малое это утешение непоседливому начальнику такого строительства, но все же утешение, чтобы забыться хотя бы на миг. Только бы забыться и не страдать от кошмарных снов…

«Неужто и молодость моя уже прошла?» — горько подумал он.

Должны были судить вредителей, орудовавших на одном из крупнейших строительств первой пятилетки. Несколько инженеров до решения суда были взяты под стражу. Преображенский исчез, оставив в горах автомашину, на которой бежал из степи в этот тревожный день. Судебные органы называли его фамилию в числе главных преступников-вредителей. Саид-Али находился на свободе. Хотя, правда, его вежливо предупредили о невыезде, но дехкане колхозов и рабочие заводов, зная его честную, самоотверженную работу в Голодной степи, поручились за него. Рабочие и дехкане также отстояли и Синявина, чтобы под его руководством закончить облицовку туннеля. Мациевский продолжал возглавлять строительный отдел и, не теряя ни секунды, взялся за ликвидацию разрушений, причиненных во время неудачного пробного пуска воды.

Так начиналась еще одна весна в разбуженной Голодной степи.

Однажды утром Саида пригласили к председателю кишлачного совета. Для него это было неожиданностью, — в течение четырех месяцев, которые он прожил здесь после больницы, его никто не беспокоил. Ежедневные ожидания чего-то, горькие предположения настолько взвинтили ему нервы, что обычное приглашение к председателю кишлачного совета заставило его насторожиться.

Это не был страх. Больше того, что пережито и вычитано в газетах, он не узнает. Но нервная система отказывалась быть такой послушной, как прежде.

Соседи провожали осунувшегося Саида печальными взглядами. Хотя он все так же гордо и независимо ходил по кишлаку, жители Чадака видели — это не тот Саид. Когда-то его имя с глубоким уважением произносили в кишлаках, а сейчас он идет в обвисшем, просторном костюме. И бодрость у него какая-то неестественная…

Председатель встал навстречу Саиду, в глазах которого промелькнула тень радости, благодарности. Значит, он еще живет в сердцах, значит, люди понимают меру его вины и на смерть не осуждают. Они одобрительно глядели на его простую обувь, как на свидетельство сближения инженера с трудящимися дехканами.

— Аманмы, Саид-ака, — поздоровался с ним председатель. — Вас побеспокоили по незначительному делу. Намаджанские следственные органы распорядились, чтобы вы ежедневно являлись к следователю.

— Это для чего еще? Следователи имели возможность допросить меня.

— Я не берусь объяснить это вам, но, наверное, чтобы вы были у них на виду. Есть данные, что бывший заведующий отделом снабжения и помбух после встречи с каким-то посетителем сбежали из допра.

Саида еще больше взволновало это известие. Арест фаворитов Преображенского казался ему единственным спасением. Они были бы хорошими свидетелями на суде. Их побег снова скрывал следы злоупотреблений, тяжким бременем давивших на Саида.

— Сбежали! — едва промолвил Саид, чтобы не стоять молча в такую ответственную минуту.

— Вы уж, пожалуйста, распишитесь вот здесь, что вам сообщили, и поступайте как вам заблагорассудится, — услыхал в ответ Саид-Али прямой намек на то, что, мол, можешь либо идти в Намаджан, либо положиться на неприступность чадакских гор и ущелий да на верность соседей адату.

— Я сегодня же выеду в Намаджан, — ответил инженер Мухтаров, чувствуя, как ему стало стыдно и за подобное сочувствие и за свой поношенный костюм. Неужели он так пал, что ему можно скрыться в Чадаке? Нет! Он как был коммунистом, так им и остался. Он слишком много пережил за эти четыре года, чтобы вот так, не уважая себя, без возмущения выслушивать явные намеки председателя.

Председатель виновато поднялся из-за стола и, смущенно пробежав глазами по бумаге, где расписался Саид, пролепетал:

— Хоп, хоп! Майли! Хоп!..

С последним зимним дождем в Намаджане началась весна. Робкие облачка, покропив землю, поплыли к горам, предоставив солнцу согревать проснувшуюся жизнь.

На островке обновляли, подчищали, красили строения, чайханы.

Евгений Викторович не раз прохаживался по пустынным дорожкам зеленого парка. Беспокойная зима отобрала много сил у врача, измотала его, но от этого он стал легче на подъем. Нервозность сделала его более подвижным, хотя и менее внимательным к Любови Прохоровне.

На его груди, как звезда, горел орден Трудового Красного Знамени. Еще не смятая полоска огненного шелка вокруг ордена своей яркостью привлекала внимание непривычных глаз.

Любовь Прохоровна гордилась орденом больше, чем ее муж. Пошла уже вторая неделя, как Женя получил орден, а она ежедневно, как великий праздник, переживала это событие. С каким-то болезненным чувством старательно массировала молодая женщина чуть заметные морщинки на лбу. Они ей были теперь совсем некстати.

— Женечка, как здесь безлюдно! — невольно вырвалось однажды у Любови Прохоровны, когда они под руку, чего давно уже не было, возвращались с вечерней прогулки.

— Зима, фь-ить! Весной станет оживленнее, — успокаивал ее Евгений Викторович, думая о чем-то другом.

— Тоска! Надоело…

Евгений Викторович, поняв последний намек жены, ничего не ответил ей. Жена несколько раз настойчиво доказывала ему, что им уже время переехать жить в культурный центр. Довольно! Он уже наработался вволю. Она по своей наивности уверяет его, что даже на Волге давно уже позабыли о существовании купеческого рода Храпковых. Да и не обязательно же им показываться на Волге, в его родных краях. Они могли бы поехать к Днепру, на Черниговщину, где живет ее тетя…

В пылу увлечения она даже говорила «наработались», имея при этом в виду, надо полагать, и себя. А, как известно, Любовь Прохоровна ничего не делала на строительстве, не занимала должности и в Намаджане, и это «наработались» звучало как намек на сотрудничество с вредителями, даже — с Преображенским…

А какое же там было сотрудничество? Работали вместе? Встречались за пиалой чая? Родственник? Да кто знает об этом?

Преображенский исчез, а вместе с ним — конец и разговорам, и Евгению Викторовичу лучше помалкивать. Он никогда не принимал «всерьез» такие рассуждения своей жены.

Уезжать ему отсюда нельзя. В последние месяцы он руководил строительством. Правда, строили Мациевский, Синявин, Коржиков, Долидзе, Каримбаев, тысячи дехкан-переселенцев. Но начальником считался заместитель — Евгений Викторович Храпков. Его вместе с Мациевским и Каримбаевым наградили орденом Трудового Красного Знамени. Около сотни рабочих и инженера Коржикова наградили грамотами правительства. Но не наградили ни Мухтарова, ни даже Лодыженко и Синявина. У Мухтарова вообще было очень сложное положение: не арестован, но и не свободен. Лодыженко выздоровел и пока что уехал со строительства в центр. Вернулся он оттуда печальный. Хотя Лодыженко и не освободили от работы, но на душе было нелегко.

Такие мысли проносились в голове Храпкова.

— Ведь еще и процесс должен быть, Любочка. Уедешь сейчас — что скажут люди? Сбежал! Ведь я единственный из помощников Мухтарова остался вне всякого подозрения.

— Говорю, тоска. Ты бы подал заявление, чтобы тебя в Москву или куда-нибудь еще перевели. Не сидеть же человеку, да еще такому опытному хирургу, как ты, всю жизнь на одном месте в Намаджане.

— Любочка, милая, не говори так. Возможно, что меня и без этого переведут. Строительство в Голодной степи заканчивают, а больше… Не пошлют же меня, после руководства такой колоссальной работой, на должность простого врача. Но надо быть тактичным.

— Ну, тогда разреши мне… — и тут же осеклась, испугавшись своего желания. Почему это ей можно разрешить одной поехать в «центр культурной жизни»? Для чего и на какое время?

Глупость и абсурдность подобной просьбы супруги так хорошо поняли, что почувствовали неловкость. Любовь Прохоровна смутилась и даже потупила глаза. Ей следовало бы склонить головку на широкую грудь Жени, смягчить свои капризы душевной теплотой к мужу…

Из-за угла показался Саид-Али Мухтаров.

В последнее время он стал следить за своей одеждой, внешностью. По какой-то странной прихоти он надел на свою могучую фигуру шелковый чапан, а голову покрыл новой тюбетейкой. На старательно выбритом лице еще были заметны следы пудры. Только его щеки потеряли былую молодецкую округлость да на лбу появились морщины.

От неожиданности Саид как будто даже вздрогнул, но сохранил свою уверенную, твердую походку.

— Кажется, Мухтаров прошел? — произнес Евгений Викторович, делая вид, что издали он не узнал такого незначительного теперь человека.

— Возможно, — ответила она, пожав плечами, и почувствовала, что ее голос прозвучал с какой-то неестественной сухостью. Затем смелее добавила: — Вишь, каким франтом, ортодоксом национальным вырядился.

Это дало право Любови Прохоровне обернуться и поглядеть вслед тому самому человеку, который сейчас часто являлся ей в сладких снах, когда усталый Женя храпел так ужасно, что дрожали даже оконные стекла.

Прошел человек, которого не вытеснят из твоей головы ни самые нежные отношения с мужем, ни тяготеющие над тобой нормы поведения «повенчанной» жены.

— Он просто удивительной силы воли человек, прости, Любочка, за такую «апологию»… — смелее заговорил и Евгений Викторович, почувствовав, как тяжело ему преодолеть в себе какой-то детский страх, который заставлял его склоняться перед волей Саида-Али Мухтарова. Ему хотелось, восхваляя Мухтарова, «не унизить» себя перед своей Любочкой. Но он чувствовал, что даже воздух наполнен дыханием Мухтарова. Храпков очень хорошо знал могучую волю тысяч людей в степи, которые даже голодными настойчиво заканчивали строительство собственными силами.

Да, он чувствовал это и ценил их.

— Саид-Али Мухтаров!

— Что? — удивленно спросила Любовь Прохоровна, поглощенная думами, мечтами, связанными с тем же дорогим именем.

Они молча вошли в дом. Джек отскочил от Тамары и бросился на грудь своей любимой хозяйки. Девочка, испугавшись, вначале заплакала, а потом засмеялась, согретая горячей материнской лаской.

Прямо от следователя Саид-Али пошел на островок. Через какие-нибудь две недели солнышко по-весеннему пригреет, в парке откроются чайханы, а вместе с ними появятся карнайчи. А пока дни для Саида тянулись в Намаджане печальнее, чем в Чадаке. Там он хоть занимался работой в саду, на огороде или же поправлял арык, и день незаметно пролетал в хлопотах.

Островок снова возвращался к жизни. Кучи жердей и досок находились там, где должны стоять чайханы. А наиболее ловкие чайханщики сидели уже в готовых чайханах, поджав под себя ноги и мурлыча под нос немудреную песенку.

Вот-вот, в ближайшие дни, когда выглянет солнышко и исчезнет сырость на островке, здесь все оживет и заполнится людьми. И от ожидания весны Саиду становилось легче на душе. Ему хотелось, чтобы люди не слонялись по парку одинокими тенями, не замечая один другого.

Юсуп-Ахмат Алиев тоже бесцельно бродил по парку. После длительной болезни не один уже месяц он безуспешно разыскивал свою дочь Назиру-хон. У него не было никакой надежды отыскать ее, но все же он бродил по закоулкам, расспрашивал о ней у ранних чайханщиков.

Неожиданно Юсуп-Ахмат Алиев наткнулся на Саида. Он обрадовался, будто встретил друга по несчастью. Зная положение Саида, он все же решил обратиться к нему, не утаивая от него своего угнетенного состояния. Юсуп не сомневался в том, что Саид по-дружески поймет его горе. Ну, крепись, бедный отец несчастной Назиры, Саид еще коммунист…

— О Юсуп-бай! Эссаламу алейкум, ата.

— Саид-ака?! Аманмысыз! Какая радость! Вы в Намаджане. Я был в Чадаке, разыскивал вас там. Искал в Голодной степи. Ай-ай-ай, Саид. — И поседевший за это время мулла Юсуп-бай прервал поток взволнованных слов.

Саид-Али крепко пожал руку пожилому аксакалу и сразу же потащил его в ближайшую чайхану. Он встретил человека, который, несмотря на преклонные лета, жил юношеским пафосом строительства, понимал его душу, чувствовал его пламенные мечты.

— Хош, Юсуп-ата… Какая судьба забросила вас в этот Намаджан? С недавних пор я стал внимательнее присматриваться к этому городу, уже не покрытому какой-то старой плесенью, а заново заблестевшему. Намаджан теперь быстро превращается в культурный очаг. Жизнь! А вы, — почему вы забрели сюда?

— О, да я вижу, вы, Саид, еще полны сил. Меня порой одолевает пессимизм, в голову лезут какие-то мудреные мысли, а на‘деле — разочарование… Жизнь — это вроде расписное яичко. К сожалению, еще не создана такая школа, которая учила бы с пеленок управлять ею. Мы не умеем жить. Или, как добрые кони, не обращая внимания на удила, рвем и растаптываем сами себя, или же изнываем от тоски. Затем снова выдавливаем, как сок из яблока, жизненную энергию.

— Я не предполагал, Юсуп-ата, что вы такой философ.

— Будешь философом, когда испытаешь в жизни все, от смешного до трагического, — с горечью произнес старик.

— У вас горе?

— Да, Саид-ака. Случилось то, чего я больше всего опасался.

Саид не посмел расспрашивать Юсупа и, наливая в пиалы чай, почтительно ожидал, пока тот сам не начнет рассказ. Из предосторожности Юсуп перешел с родного языка на русский.

— У меня была дочь Назира-хон. Я стыдился заговорить с вами о ней, Саид. Вы все-таки узбек, и она, на свою беду, тоже узбечка… Хотя я ее отец, но искренне убежден в том, что в Узбекистане не было девушки лучше, чем она. Эх, Саид, Саид… Какие мысли порой одолевали голову старика!.. Ты наш красавец, наша гордость, первый инженер…

— Но здесь нет основания для трагедий! Я вашей дочери, Юсуп-ата, никогда не видел и даже не предполагал, что она у вас есть.

— Вы ее видели, Саид-ака. А трагедия моя не в этом…

Юсуп-Ахмат Алиев хлебнул несколько глотков кончая и, как заговорщик, наклонился к Саиду.

— Проклятое прошлое не до конца разрушено, — заговорил он снова, — вот что гнетет и рождает трагедии. Мою дочь Назиру схватили шейхи…

— Обительские? За что? — перебил его Саид, вспомнив об обители, о своей мученице-сестре.

— Вспомните праздник, красную паранджу в бушующей воде… Я не был там, но вы…

Слова Юсупа будто парализовали Саида, и он силился преодолеть это состояние, освободиться и вступить в борьбу с неизвестным, но таким злобным врагом.

— Красная паранджа!.. — простонал Саид в изнеможении. Он ясно припомнил минуту, когда во время праздника на трибуну взошла девушка в красной парандже.

…Вода разрушала все, что за три года было создано трудом народа, разрушала его надежды. Он едва заметил, как медленно, с деланным равнодушием, по ступенькам шла Любовь Прохоровна, а на трибуне зазвучал молодой голос: «Уртакляр!..» Саид уже не слыхал слов. Его глаза лишь заметили энергичное движение руки, а потом открытое смелое лицо девушки, волнистые пряди роскошных волос. То же испуганное, но исполненное решимости лицо, те же косы, омываемые на заре водами Чадак-сая…

— Красная паранджа — ваша дочь? — вырвался удивленный шепот из уст Саида. Он вспомнил обитель, имама-да-муллу и тех многочисленных грешниц, которые должны были по прихоти нескольких выродков губить здесь свою жизнь. — Да, Юсуп-ата. Я видел твою дочь… дважды, и мне теперь все понятно.

— Она мне об этом говорила. Но тогда вместе с тобой был и… русский. Он тоже видел мою невинную Назиру-хон… А она, Саид-Али, мусульманка… на нашу беду. После этого я должен был уехать из Чадака…

Саид перебил его:

— Она рассказала отцу об этом случае?

Юсуп посмотрел на своего молодого друга, и тот, поняв неуместность такого вопроса, когда и так было все ясно, волнуясь, закрыл руками лицо.

Чадак-сай… чудесное утро, и нежная, встревоженная, замершая посреди реки купающаяся девушка.

Саид-Али дрожащими руками взял у Юсупа налитую для него пиалу чая. На островке раздавался стук молотков чайханщиков, торопливо строивших свои чайханы. Где-то в клетке закричала первая перепелка, и грохотал, спускаясь с гор, уч-каргальский поезд.

Продолжать разговор они уже были не в силах. Только молчание может сгладить тяжесть воспоминаний о прошлом.

Шли дни за днями. Юсуп снова появился в Намаджане.

В доме Саида.

Саид-Али и Юсуп-бай, пренебрегая законами отцов, стали называть друг друга на «ты». Наверное, чуть ли не впервые два узбека, с такой большой разницей в возрасте, осмелились говорить друг с другом как равный с равным. И так это пришлось им по сердцу, что каждый выискивал повод для разговора.

— Юсуп-Ахмат, ведь это прекрасная скрипка! Что это за тайна! Где ты мог приобрести ее? Я никак не пойму: человек сам не играет, а у него — редкая имитация Страдивариуса… Несомненно, это работа лучших мастеров.

— Мне безразлично, какие мастера делали ее, но ты владеешь ею прекрасно. Я редко слушал музыку, но очень люблю ее.

В намаджанской квартиле Саида на ковре сидел Юсуп, в постаревших глазах которого поблескивал отраженный свет, падавший из окон. Саид стоял, поддерживая подбородком скрипку, и настраивал ее. Он чувствовал, что снова в нем пробуждается музыкант, и какая-то детская радость своим теплом согревала его сердце. Его так тянуло к музыке! Несколько мелодий, сыгранных наугад, остановили под окном любителей или просто удивленных людей, и толпа на узеньком каменном тротуаре все увеличивалась.

— Я жил в Дюшамбе, когда оттуда бежали белые. Они увозили с собой какого-то чеха, коммуниста, у которого была вот эта скрипка… — начал осторожно рассказывать Юсуп-бай и умолк.

Саид притих.

— Ты взял ее у него?

— Нет, нет! Я на это не способен… Когда этот чех убежал из плена, мы спрятали его на женской половине дома. Но свирепый обыск, учиненный офицерами и в этом уголке, не дал возможности ему спастись. Его нашли и хотели снова забрать — наверное, чтобы он из-под кнута играл на скрипке для их дам. Я скрывался вместе с ним, и нас обоих поймали. Горячий чех вдруг выхватил у меня из-за пояса нож и двух белогвардейцев, которые нас вели, уложил на месте. Нагрянули еще… Чех перепрыгнул через дувал, а там стоял целый отряд…

— И что же?.. Расстреляли?

— Нет, сам зарезал себя моим ножом… Под подушками осталась его скрипка. Когда я вернулся с гор, она попала в мои руки. Сами таджики принесли ее мне.

Саид положил скрипку на низенький стол и стал перед окном, за которым собралась толпа. Некоторые, увидев музыканта, стали расходиться. Саиду показалось, что они перешептывались.

Окна в квартире Саида были низкие. Юсуп-Ахмат заметил насмешливые улыбки гуляк, и ему сделалось обидно, что он не может музыкой нарушить предвечернюю тишину на улице. Пускай услышат его игру и перестанут пренебрежительно относиться к ним, людям, убитым горем.

Саид понял Юсупа и взял скрипку. У него из головы вылетела даже печальная история этого инструмента. Его словно охватило огнем. Скрипка запела…

Воздух на улице за низеньким окном наполнился звуками. В тесной улице ударялись они о стены дувалов, перешептывались с молодой листвой и уносились в пространство. Саид забыл обо всем. Безысходная тоска охватила его душу и излилась в элегической музыке. В его памяти воскресли отрывки adagio меланхолического Себастьяна Баха, этюды и неизвестные композиции. Они образовали единый, страстный поток мелодий.

Прохожие останавливались под окном, слушали. Время от времени спрашивали шепотом:

— Кто это там играет?

И, когда скрипка умолкла, на улице поднялся шум. Каждому хотелось заглянуть в эту глиняную скорлупу, откуда лились звуки. Саид опустил на окнах занавесочки, сшитые матерью из узенького полотна, и молча сел возле зачарованного Юсупа, наливая ему кок-чай. Юсуп шептал:

— Джуда-а яхши! Нравится… Спросишь, что именно нравится — не скажу. Вот я и не знаю, в чем кроется красота, что именно ты играешь, а люблю, когда она говорит со мной, успокаивает.

— Да, музыка… Ее нельзя не любить. А что именно любить, так это не только ты один не объяснишь. Знаменитый Рубинштейн когда-то говорил, что, если бы кто-нибудь стал отрицать красоту Девятой симфонии Бетховена, от него можно было бы только отшатнуться.

— В такие минуты, Саид-Али, я жалею тебя еще больше. Не сердись за эти слова. Ты так нужен нашему народу — ведь у нас мало еще таких Саидов… А какой у нас народ, Саид-Али! Послужить Узбекистану, послужить потомкам Улугбека… Саид-ака! Играй им, возвеличивай нашу родную землю, забытую счастьем нацию!..

Саид, услышав эти слова, улыбнулся той властной улыбкой, что способна была остановить самого увлекающегося собеседника. Это, собственно, была и не улыбка, а только едва уловимое движение сжатых губ.

— Старик, а не преувеличиваешь ли ты значение этого слова «нация»? Нация, дорогой Юсуп-бай, это крылатое словечко. Одна «нация», как скорпион, сама себя отравляет самовлюбленностью и гнилостностью. Служить той «нации», которая похищает у родителей дочерей из мести, из фанатизма, которая насилует в стенах мазаров невинных девушек и считает своим идеалом самое мерзкое отношение к женщине, к культуре, а самую позорную темную традицию поднимает на уровень закона — этим «потомкам» я служить не собираюсь. И не служу «нации», которая заискивает перед врагами советской власти, лижет им пятки, грозится вернуть страну к старым порядкам. Но есть другая, настоящая нация, нация труда, нация узбекского и русского и всех других народов! Конечно, я узбек и люблю свой Узбекистан! Поэтому я и тружусь, чтобы поднять его до уровня великой семьи народов Советского Союза. Я забочусь о тех, кого угнетает вот эта твоя «национальная», если хочешь, дикость, направляемая руками ловких имамов. А это очень трудное дело, Юсуп, ах, как трудно понять нацию и по-настоящему служить ей.

— Почему трудно?

— Потому что на твоих понятиях «нации» и «потомков» налипло, как грязь, столько такого, что за ним порой и человека не видишь. Рабочий или кошчи-дехканин — тоже узбеки, и они-то являются настоящими производителями материальных ценностей. А думал ли ты о них, провозглашая этот панегирик «нации»? Вспомнил ли ты при этом о настоящем узбеке, благородном наследнике, если хочешь знать, лучших традиций Улугбека, — я имею в виду учителя и писателя Хамзу Хаким-заде Ниязи, так бессмысленно и трагически погубленного звериной местью темных сил старого, отживающего уже Узбекистана? Он был убит рукой узбека по происхождению, то есть тем же «потомком», и направляли эту злодейскую руку люди в чистых по виду чалмах. Эти узбеки, по-твоему, «нация»… Тоже «нация», дорогой Юсуп-бай, именно та, что больше всего гордится своим прямым кровным происхождением от знаменитого Улугбека, но по своим делам, фанатизму и классовой ненависти — это вампиры, которых надо уничтожать, уничтожать, как червей, беспощадно…

Саид чувствовал, что им овладело настоящее вдохновение, и пламенно излагал единственному слушателю свои политические убеждения. Музыка разволновала Саида. Не сдерживая внутренних порывов, он разразился потоком слов. А утомленный поездкой сюда из Голодной степи Юсуп-Ахмат Алиев, как ученик почтенного муллы, почтительно слушал своего учителя Саида — такие понятные, такие удивительные и даже страшные истины.

Когда Юсуп уходил, в комнате было уже темно.

— В знак нашей дружбы и на добрую память о чехе пусть скрипка останется у тебя, Саид!

Саид молча кивнул головой.

— А я пойду в обитель, узнаю о судьбе Назиры-хон, хотя бы мне там пришлось погибнуть. Мне так жаль дочери. Саид, я теряю рассудок, перестаю быть Юсуп-баем. В Голодной степи меня избрали мираб-баши, но я…

— Ты?..

— Отказался. Верните мне дочь, сказал я им, тогда буду работать, а теперь… пусть работает Исенджан.

В полутьме трудно было заметить выражение лица Саида, но в его молчании Юсуп почувствовал сдержанность.

— Исенджан уже не имам Кзыл-Юрты. Публично отказался от сана. Очень интересная была история. Предполагали, что его затащат в обитель, кое-кто намекал и о мести камнем… А он, несмотря на свою старость, сквозь слезы хрипел: «Довольно, говорит, довольно! Более полувека своей жизни я сознательно отдал им, а теперь — энди булды![42] Я уже отслужил святейшим имамам мазар Дыхана, пора мне и для людей поработать… Теперь я оставляю недостроенную мечеть и иду работать на центральный распределитель».

— Честно работает?

— Днем и ночью сидит возле мраморной доски с манометрами. «Вот кому бы, говорит он, надо молиться: видишь, сколько воды в Улугнарской, Майли-сайской или центральной системе, а захотел прибавить — это сделаешь быстрее, чем из чайника в пиалу кок-чай дольешь».

— Интересно… Неужели об этом ни одна газета не узнала, что они даже словом не обмолвились по этому поводу. Что-то я не читал… — задумчиво промолвил Саид, закрывая за Юсупом калитку.

Ночной прохладой повеяло в Намаджане. Карнайчи дули в свои трубы, наигрывая незатейливые попурри на островке возле кинематографа.

Саид с минуту прислушивался к ночным звукам На-маджана, и его коробило от монотонного гула трубы.

— Гу! Гу-гу! Гу-гу-гу-гу-гу! Гу!..

Едва пробивались сквозь этот гул звуки кларнета, будто пытались они приглушить рев тяжелой трубы.

— Заштатного архангела труба… — вспомнил Саид остроумные слова Лодыженко, и вдруг немного утихшая боль вновь проснулась вместе с мыслями о друге. Почему он молчит, не откликается?

Саид уснул только тогда, когда замерли звуки меди, доносившиеся с островка.

В Намаджане уже созрели урюк и вишни. Ежедневно стояла жара, которая, казалось, никогда и не прекращалась, а в этот год, как нарочно, душно было даже и на островке под густой тенью деревьев. Горящий диск солнца точно тонул в расплавленном просторе неба.

Много изменений произошло в Намаджане за последнее время, а тут еще газеты подняли шумиху в связи с предстоящим процессом над работниками строительства в Голодной степи.

А то вдруг какой-то дехканин на ослике привез в двухколесной арбе дыни. Узбекские дыни — это не обычные дубовки или качанки: это настоящие тыквы, только по вкусу дыни. Но те, что привез Момаджан, и по размеру, и по цвету были совсем иными. Они даже своим запахом отличались от других дынь и привлекали внимание покупателей.

Сообразительный Момаджан даже выставил на арбе надпись на дощечке:

ГОЛОДНИ СТЕПСКИ ДИН

— Голодностепские дыни! О, дыни из Голодной степи! — разнеслось по островку, и, как на заморское диво, глядели люди на арбу Момаджана.

Покупатели выхватывали у него из рук дыни, платили втридорога и, довольные своей покупкой, протискивались сквозь толпу. А по дороге запыхавшись бежали люди и у каждого встречного, несшего дыню, спрашивали:

— Из Голодной степи? Ковун пишибдимы?[43]

Каждый с чувством гордости одобрительно кивал головой.

Вскоре нашлись и мошенники. Момаджан распродал все свои дыни, но дощечки с надписью «Голодни степски дин» появились чуть ли не на каждой арбе с дынями, пока в это дело не вмешалась милиция.

Весть о дынях из Голодной степи затмила газетную шумиху по поводу катастроф на строительстве. Обыватели, которые уже заранее судачили о предстоящем процессе, были даже разочарованы.

Значит, все-таки выросли! Пришла вода, оживила высохшие, потом омытые пустынные дебри. Так кого же тогда судить? За какую провинность? Ведь все-таки дыня выросла в Голодной степи!

Каримбаев расспросил у Юсупа, где живет Саид-Али, и пешком с улугнарского участка принес ему самую большую дыню с колхозной бахчи. Пришла в голову такая мысль — понести Саиду первую дыню, чтобы он попробовал ее, — вот и понес. Мокрая от пота рубаха облегала мускулистое тело Ахмета. Его свободная рука, словно лопата, болталась на ходу, а на спине между выпуклыми плечами раскачивалась, точно всадник на верблюде, завернутая в чапан дыня.

Саид не сразу узнал Каримбаева. Столько людей промелькнуло перед его глазами за три года! Он впервые увидел Каримбаева без бороды.

— Эссаламу, ака! — воскликнул Каримбаев, и на его усталом, запыленном лице появилась едва заметная дружелюбная улыбка.

— Эй, саламат бармыляр! — припомнил Саид вошедшего, глядя на него с радостью и удивлением. Он отодвинул в сторону книгу, лежавшую на столе, и поднялся навстречу гостю.

— Каримбаев… — стал было напоминать свою фамилию одноглазый человек, но Саид, спохватившись, перебил его:

— Каримбаев! Эвва!..

Двое мужчин не смогли сдержать своих чувств и неизвестно по какому обычаю, вместо восточного приветствия, обняли и поцеловали друг друга в щеки. В единственном глазу Каримбаева заблестела слеза.

— Отдыхаешь, Саид-ака?

— Отдыхаю, — машинально повторил Саид, следя за тем, как бегал глаз Каримбаева по стенам комнаты, увешанным картами, чертежами, диаграммами и портретами. Вдруг Каримбаев остановил свой взгляд на футляре со скрипкой.

— Культурную музыку держишь в доме?

— Даже играю…

Гордость, благодарность и детская радость перекосили и без того кривое лицо усталого, но возбужденного гурум-сарайца.

— Джуда-а саз! Хорошо. А как поживаешь? С областью говорил?

— Нет. Неудобно и нелегко. Писать еще стыднее. Передавал с товарищами — молчат. Может, забыли, а может… не каждый теперь хочет знаться с подсудимым Мухтаровым. Одиночество и тоска.

— Странно, — только и мог сказать гость.

Он вытащил из-за пояса нож и разрезал дыню. Комната наполнилась ароматом, как будто ковры Саида излучали такой родной и любимый запах.

— Тебе первый кусок, Саид-Али… Гурум-сарайцы попросили меня передать тебе… Они до тех пор не будут кушать, пока я не принесу им кожицу, от куска дыни, съеденного тобой. Ты бы поглядел, во что превратилась теперь эта долина между горами. Я работаю помощником у Исенджана на генеральном сооружении. Лодыженко настоял, и партийная организация направила меня туда. Целые дни просиживаю в дежурной башне. Я не только вижу, но и слышу, как в шуме распределителей, шлюзов, сифонов песня возрождения несется по безграничным степным далям… Кое-кто не верил, а мы верили — и дождались. Когда весной пускали воду, уже тогда у жителей Голодной степи начала просыпаться вера в нее. Если бы Мацисвский не вывесил какую-то незаметную бумажку… — И Каримбаев умолк.

Казалось, что у него отняли язык. Горло только напряглось от усилий. А дрожащие руки старательно очищали куски свежей, зрелой дыни.

— Кто пускал воду — комиссия? — сочувственно переспросил Саид-Али, будто он и не заметил переживаний Каримбаева…

— Мациевский, Лодыженко, Синявин, Исенджан и я… Комиссия приехала после, когда уже были орошены предпосевные джаяки. Мациевский вошел в зал распределителя, рассказал нам кое-что о многочисленных ручках, ключах управления, которые были размещены на стенах… и пустил. Сам он взялся рукой за блестящую рукоятку и побледнел, точно мраморная доска, на которую так пристально глядел. Все замерло — как и его левая рука — в тревожном ожидании. Ни музыки, ни ораторов… Еле заметное движение руки инженера — блеснул какой-то синенький огонек из-под медной рукоятки, а стрелка удивительного прибора стала прыгать то вправо, то влево. Рука передвигала рукоятку, а за ней и стрелка двигалась вправо. Зажглись зеленые лампочки… Вторая рукоятка, третья… забегали стрелки. На огромнейшей карте арыка зажигались небольшие точки, отмечавшие движение воды. Мы следили, как двигалась вода по ущельям, как она неслась сквозь норы-туннели, падала водопадами…

Саид ел свежую дыню, выращенную в Голодной степи, и, волнуясь, слушал рассказ о том, как подследственный Синявин производил свои последние работы. Он слушал о том, как собравшиеся в распределителе люди в напряженном безмолвии шесть часов ждали появления воды, чтобы сопровождать ее по магистралям оросительной системы.

Саид-Али в бесхитростном рассказе простого человека почувствовал и молчаливую напряженность работников и даже шум воды, движением которой управлял инженер Мациевский. И он вздохнул так, как вздохнули рабочие и дехкане Голодной степи, увидевшие на своих джаяках вместе со строительным мусором долгожданную воду. Теперь вот он ест первые плоды этой возрожденной земли.

— Приди, Саид-ака, погляди! Ты не узнаешь ее! Сколько теперь в степи зелени, согреваемой лучами солнца! Новенькие, как яркие листья хлопка, кишлаки, и между ними то тут, то там поднимаются к небу сооружаемые заводы. Они, словно паутиной, оплетены сетью арыков. А ночью кажется, будто небо, густо усеянное мерцающими звездами, опустилось на пустыню… Приди!

— Может быть, я и приду, но немного позже.

Дехканин Каримбаев, почувствовав в словах Саида горький намек на то, что ему нельзя ехать в степь, еще старательнее взялся разрезать дыню.

Каримбаев, уходя перед вечером от Саида, уже в воротах, прощаясь, шепнул ему:

— Исенджан написал большое заявление — признание — и передал его следователям. Он говорит, что после этого признания Саида оправдают, а его заберут… «Тут, говорит старик, в степи, назло Саиду, работали плохие люди, и я выдаю их…» Потом еще говорят… что вот этот Вася Молокан… Словом, правда на нашей стороне!.. — И, уже отойдя, бросил: — Мы верим в нашу правду и ждем твоего возвращения на строительство!

От этих слов Каримбаева Саиду не стало легче, а, казалось, напротив, его душе стало еще тяжелее.

Каждый раз Саид спрашивал у следователя о заявлении Исенджана и всегда получал стандартный ответ.

— Не беспокойтесь, Мухтаров, мы получили заявление и сами заботимся обо всем, что с этим связано. Но изменить как-то ваше положение или же разрешить вам посетить Голодную степь я никак не могу. Дело ваше, конечно. Особенно после этого признания.

«Почему «особенно»?» — спрашивал Мухтаров сам себя. Он услышал однажды о том, что имам-да-мулла убежал из-под ареста, а обитель стала хиреть. И ему почему-то хотелось, чтобы обитель не пустела, только бы схватить имама за глотку, потому что к нему сходились все нити от многих невыясненных и таких тяжелых в жизни Саида событий.

Ежедневно, даже по пути от следователя, он шел на островок, в парк, и целыми днями просиживал за единственной пиалой кок-чая. Ни певцы, ни карнайчи не привлекали его теперь, как прежде. Он сидел в чайхане, спрятанной в тени осокорей и чинар, раздумывая о своем одиночестве и о неизвестном будущем. Перед его глазами волна за волной проходили праздные люди. Напротив мороженщик без умолку выкрикивал, вплетая в общий шум и пение свое резкое:

— Марожина! Маро-ожина свежий!..

Однажды Саид заметил около лотка Любовь Прохоровну, покупавшую мороженое. За деревянным столиком на скамье сидел толстогубый Храпков с орденом Трудового Красного Знамени на груди и лениво играл с черноглазой девочкой. Она возилась под столом, падала, и сквозь общий гул и выкрики мороженщика Саид скорее почувствовал, чем услышал звонкий детский смех.

— Тамара, перестань! — услыхал Саид голос матери. Тамара неуклюже бросилась к ней на колени и кормила ее мороженым со своей маленькой ложечки.

Саид предпочел бы, чтобы они пользовались услугами другого мороженщика.

И все же Саид ежедневно заблаговременно приходил в эту чайхану и упорно следил за мороженщиком, сидевшим напротив. Он добровольно обрекал себя на эти муки, которые, как водка для алкоголика, являлись для него доброй порцией яда. В минуты покоя он понимал, что усиливается нервное расстройство, чем дальше, тем больше побеждая его молодость и силу.

Любовь Прохоровна ежедневно покупала мороженое у одного и того же мороженщика, но не замечала Саида. Казалось, что она вообще ничего не замечала вокруг. Она не цвела, как прежде, точно георгин на солнце, часто задумывалась, почти не обращая внимания на то, как ее милая девочка, заливаясь смехом, старательно угощала ее мороженым.

Почти всегда с опозданием приходил Храпков. Саид заметил, что мать и дочь внимательно изучали настроение Евгения Викторовича, который всегда усаживался на одном и том же месте. От его настроения зависело — бросится ли девочка к нему, защебечет своим звонким голоском, или вопросительно поглядит на мать и крепче ухватится за ее колени. Тогда мать нервно пригрозит ей, неизвестно за какую провинность. Но к этому девочка, видимо, привыкла.

Все это досконально изучил Саид-Али во время своих ежедневных посещений чайханы. И удивительное дело: он нашел в этом какое-то внутреннее утешение.

Почему?

Он не хотел объяснить это даже самому себе. Какой-то далекий и неясный голос подсказал ему, что не таким уж счастливым отцом чувствует себя Храпков в присутствии черноглазой щебетуньи Тамары. Является ли все это результатом охлаждения супружеских чувств, самовлюбленности или же подсознательного подозрения?

Но и эти новые наблюдения не уменьшали тоску Саида. Одним только особенно увлекался он в такие дни — скрипкой. Когда приближался вечер, Саид возвращался из парка по тенистым улицам домой и отдыхал там от тяжелого дня, наслаждаясь волнующими звуками скрипки. Если бы удалось проникнуть сквозь вечернюю тьму в дом, который прятал от взора людей лицо Саида, а вместе с ним и его муки, можно было бы увидеть, как страдают мужественные, но обессиленные люди.

Голодная степь для Саида — это его настоящая жизнь. И любовь, и стремление, и аресты, и признание Исенджана, в последствиях которого приходится так горько разочаровываться, — как все это преходяще!

И молодость неуловима, как счастье. Пока ты еще молод — этого не ощущаешь, а пройдет она — почувствуешь!

Такие думы навевали на него звуки скрипки.

Жители Намаджана привыкли каждый вечер слушать мастерскую игру на скрипке. Под окном у Саида толпились прохожие. Он привык к ним и каждый вечер играл все с большим вдохновением.

Только почувствовав облегчение на сердце, он умолкал и в темноте укладывался спать. В последнее время он стал принимать веронал и другие снотворные лекарства, и все же долго не мог уснуть, как прежде, спокойным молодецким сном.

Однажды вечером, играя на скрипке, Саид вспомнил об одном музыкальном вечере в Ленинграде, когда он на «бис» исполнял «Tranguillita» Маттеи, и решил сыграть эту пьесу. Большинство намаджанских слушателей не разбирались в тонкостях музыки, но все же по их молчанию и вздохам Саид понял, что хорошая музыка им по душе. Саид, напрягая свою память, играл сложные мелодии, утверждавшие спокойную радость, наверное пережитую самим композитором.

Но нет! Покой, благодушный покой — это не стихия Саида. Может быть, он что-нибудь оплакивает в вечерних сумерках? Может быть, мелодическими вздохами музыки бессмертного Глинки ему хотелось лишь на миг разбудить в памяти острое чувство разлуки, потревожить то, что казалось таким безвозвратным? Начав с мелодий Глинки, Саид переходил к чарующим ноктюрнам Шопена, потом к Чайковскому, затем к бетховенским мотивам, протестующим против слабодушия, и он готов был разорвать струны, чтобы с наибольшей силой провозгласить:

«Нет, это еще не весь Саид-Али Мухтаров!»

Под его окном стояла Любовь Прохоровна, держа одной рукой Тамару, а другой — на поводке Джека. И пес, и дочь вертелись от нетерпения, а может быть, это звуки скрипки так действовали на них. Любовь Прохоровна, хотя и не знала, кто таков музыкант, с сердечным трепетом прослушала «Разлуку» и собиралась было уходить, чтобы не ослабить впечатления. Но осталась, чувствуя, что ее захватывает вдохновенная игра скрипача.

В открытом окне показалась голова Саида.

— Ах, это вы… играете? — испуганно произнесла Любовь Прохоровна и сошла с тротуара.

Саид не сразу понял, что сказала Любовь Прохоровна и почему она так поспешно ушла.

— Любовь Прохоровна! Любовь… — крикнул Саид и, не раздумывая, прилично это или нет, выпрыгнул через окно на улицу. — Любовь Прохоровна, я ничего не понимаю! — почти крикнул Саид, нагнав Храпкову с дочерью.

Любовь Прохоровна остановилась, подчинившись не окрику Саида, а скорее внутреннему велению сердца. Этот голос наедине, бывало, и тревожил ее, и радовал. Но сейчас он испугал Любовь Прохоровну, будто уловив ее горькие, еще не угасшие думы, вызванные музыкой Шопена. Она чувствовала себя не в силах противодействовать его воле, и губы ее шепнули себе самой:

— Ах, как хочется жить!

Любовь Прохорорна остановилась, ро не црвернулд лицо к Саиду, чтобы не показывать своих наполненных слезами глаз, и торопливо искала платочек в белой, имитированной под крокодиловую кожу сумочке.

«Ведь он живет… Побитый, опозоренный, брошенный!» — неслышно шептала она.

Саид-Али, заметив ее суетливые поиски платочка, деликатно ждал. Девочка обернулась, подняла на него свои огромные, как у матери, но сверкающие огнем, черные, как у Саида, глаза и дернула ручкой платье матери:

— Мамуся, это же он, тот больной дядя! Мамуся…

— Какой, Тамарочка? — спросила мать, преодолевая бурю, охватившую ее душу, и обернулась.

Даже дочь больше не требовала от матери слов. Только глядела на ее слезы, на закушенную губу. Потом она посмотрела на печальное лицо «дяди», поблекшее под взглядом ее матери.

В сгущавшихся вечерних сумерках таяли мелкие складки ее платья. У нее под ногами шумел арык, который своим журчащим потоком освежал корни осокорей, составлявших плотную аллею. День уходил, и где-то в старом городе надрывался охрипший суфи.

— Хорошо, Саид. Нам в самом деле… надо поговорить… — едва уловимым шепотом произнесла Любовь Прохоровна, повернулась и быстрыми шагами пошла по тротуару. Меж осокорей в сумерках она казалась белой тенью. Толстые стволы то скрывали эту белую тень, то сами будто прятались за нею.

«Поговорить…» Снова поговорить? Как утренняя зорька предвещает восход солнца, так и она манит его этой встречей. А что принесет ему этот разговор — только разбередит сердце.

Отказаться, избежать этого разговора? Что это — проявление страха или месть? Да разве ему, Мухтарову, после всего того, что уже произошло между ними, можно страшиться разговора с Любовью Прохоровной?.. И не местью загорается его сердце при каждой встрече с нею…

Вот и теперь она пришла первой. Точно заговорщица, оглянулась вокруг и, подкравшись к окну, тихо окликнула Саида. Даже не обращала внимания на то, что это было среди белого дня, и не искала потайных тропинок.

Любовь Прохоровна не отшатнулась от него, не убежала, как в прошлый раз. Доверившись Саиду, она даже не оглядывалась, когда шла с ним рядом по каким-то узеньким, извилистым переулочкам в старую часть города.

Саид смело, хотя и очень нежно, поддерживал ее под руку, предупреждая о каждом арыке или камешках под ногами. Любовь Прохоровна, точно голодный еду, ловила нежную и молчаливую предупредительность. Она вся доверилась, подчинилась ему! Даже в ее неоднократных вопросах: «Нас здесь не узнают?» — звучала скорее привычка, чем тревога.

И вместе с тем она льнула к нему, будто искала защиты от какого-то неотвратимого рока. Любовь Прохоровну преследовало болезненное чувство страха, опасение, что ее могут узнать, раскрыть ее тайну. «Не прелюбы сотвори…» — припомнила она епархиальный канон и невольно содрогнулась при мысли, что муж в конце концов может узнать о ее грехопадении.

Разговор начался непринужденно и вскоре превратился не то в какую-то трагическую исповедь или мольбу о пощаде, не то в преступный заговор. Уже с первых слов Любови Прохоровны Саид-Али понял, что ее приход означал возвращение к нему, как и то, что она напрягает все свои силы, чтобы сдержать себя, и что ей это трудно дается. Она перескакивала с одной мысли на другую, торопилась одним духом рассказать ему обо всем.

— Я больше не могу жить в состоянии постоянного страха. Я не понимаю, в чем должна каяться перед собственной совестью: в том ли, что не переборола своих чувств и полюбила, или в том, что еще тогда не послушалась тебя…

— Раскаиваться в обоих случаях уже поздно, Любовь моя, и бессмысленно, — невольно перебил Саид-Али ее тихую речь.

— Правда? — обрадовалась она. А оно же, это проклятое раскаяние, ей покоя не дает… — «Он» присматривается к глазам Тамары: наверное, они ему что-то напоминают или, может быть, злые «доброжелатели» шепчут ему в уши, и я, чувствуя это, дрожу!.. Скажешь, вернуться?.. Но такого еще и мир не видал. Спокон веков люди жили, различались своей верой, обычаями. А я… точно Каин какой-то…

— Зачем так осложнять, Любовь моя!.. Ты — мать, и ребенок должен… — хотел он успокоить ее.

Но она нервно перебила:

— Погоди, Саид! Я еще не коммунистка и… разреши мне пользоваться теми понятиями, которые внушали мне родители, наставляя на путь истины… Ты слыхал что-нибудь о нашей праматери Еве?

— О Любовь, горе ты мое, это же какое-то безумие: Каин, Ева… Ну, знаю и я эти библейские сказки. Но ведь мы-то живем в такое время, когда человеческие взаимоотношения строятся совсем по-иному. Не терзай себя пустяками. При чем тут Ева…

— А если мне кажется, что и я «вкусила яблока зла» и должна теперь изгнать себя из насиженного веками «рая» жизни?.. Иногда думается — было бы лучше всего броситься в янги-арыкские сифоны — и навеки успокоиться. Но мне страшно, Саид, и жаль ребенка. Будь до конца рассудительным человеком, не упрекай, умоляю тебя, не неволь!

Мухтаров молчал. Он понимал, что, возражая, только еще больше растравит душевные раны.

— И вот я надумала, решила окончательно…

— Что? — спросил Саид» воспользовавшись маленькой паузой.

Любовь Прохоровна запнулась и впервые за всю прогулку приветливо посмотрела ему прямо в глаза.

— Только, прошу тебя, молчи! Слушай, обдумывай, но молчи.

— Хорошо, обещаю молчать.

— Я… ухожу от Храпкова.

Мухтаров остановился, поглядел на растерянную Любу. Но ничего не сказал, выполняя данное ей обещание.

— Да, ухожу… Уезжаю прочь из Намаджана, просто говоря, — хочу убежать от этих мук! Вот поэтому и прошу тебя — помочь мне… Я не хочу, чтобы соседи узнали об этом, да и сгорю от стыда, когда они будут провожать колкими насмешками нерассудительную Еву… Саид-Али, я не переставала любить тебя с первого дня нашей встречи. Но это была слепая любовь молодой женщины, жившей в душной обстановке. Если бы ты знал, в какое пламя превратилась она теперь, когда я ревниво наблюдаю, как «он» присматривается к твоим глазам у нашей Тамары…

— Мне и дальше молчать, Люба?..

— О да, да, молчи, Саид, я еще не все сказала… Да, ты должен помочь мне ночью добраться на вокзал, к поезду. Но так, чтобы даже сам сатана не проведал об этом, да и ветер никому не принес своих подозрений… Ночью, без лишних свидетелей, даже без извозчика! Только вдвоем разделим мы еще и этот мой, теперь уже последний, грех.

— Молчать?

— Боже мой, какими черствыми и бессердечными становитесь вы от сознания своего превосходства над нами! Ну, говори, высказывайся, смейся…

И у нее полились слезы, точно их кто-то умышленно задерживал до сих пор, чтобы затем частыми ручейками омыть горе женщины. Сперва она решила уйти, но тотчас отказалась от этой мысли и уткнула свое заплаканное лицо в его плечо. Обеими руками она держалась за Саида, но говорить уже не могла и тяжело рыдала…

Он нежно поддерживал ее, и так шли они дальше, петляя по далекой узенькой уличке.

— Хорошо, моя самая дорогая «грешница»!.. Нет, что же, в самом деле разумный план — уехать отсюда, успокоиться. Конечно, я помогу… А жизнь твоя — еще впереди. В спокойных условиях тебе будет легче обдумать то, в чем здесь, может быть, самой и тяжело разобраться… А моя помощь? Да я тебя на собственных руках перенесу так, что даже ни один человек не узнает о твоем отъезде до самого утра!..

Эти слова были подсказаны ему искренним желанием успокоить женщину, которая с такими страданиями, по этим узеньким и тяжелым тропинкам выбирается на широкую человеческую дорогу…

И вот наступил роковой вечер. Саид долго ходил по комнате, обдумывал, прикидывал. Наверное, так будет лучше. А переубедить себя не мог. Уехать вместе с нею, одним поездом — ему нельзя. Он думал не о себе, не о своем отъезде из Намаджана. Уехать — значит выдать Любу. А ведь она хотела скрытно оставить мужа.

Намаджан уже замер во сне, в открытые окна домов вливалась ночная прохлада.

Саид вышел на улицу. Ночь приветствовала его свежестью. Он шел медленно, как обычно ходят люди на прогулке. На углу мимо Саида прошел дежурный милиционер, проводив его таким взглядом, как равнодушные люди смотрят на гроб с покойником: ни соболезнования, пи заинтересованности не видно на их лицах — лишь автоматически отмечают они виденное.

Мост через Янги-арык дрожал под сильным напором воды. Мелькнула щепочка, уносимая могучей струей.

Саид прислушался к слабому скрипу досок. Мостик показался ему совсем ветхим. Разве такие мосты он запроектировал и построил в Голодной степи?

— Точно на курьих ножках, — вслух оценил он шаткий янги-арыкский мостик. Постоял на нем, облокотившись на поручни. В Янги-арыке текла черная вода, на глади которой плясали отображения звезд… Издали доносилось мощное гудение янги-арыкского сифона.

«На руках отнесу…» — вспомнил он свое пламенное обещание Любови Прохоровне.

А теперь приходится выбирать тропы, выискивать возможности для наиболее приличного и естественного выполнения этого искреннего обещания. Он словно увидел опять дрожащие губы женщины, преисполненной решительности, наконец осмелившейся изгнать себя из призрачного «рая»… Она продолжает любить и в то же время дрожит от мысли, что кто-нибудь узнает о ее любви…

Густые, колючие кусты на огородах покрывали возвышенные берега Янги-арыка. У него мелькнула мысль — обойти улицу и сквозь кустарники добраться к дому Храпковых. Ведь он должен сделать все для того, чтобы сохранить в тайне ее отъезд из Намаджана…

Саид столкнулся с первыми трудностями. А ведь речь шла как будто о таком простом деле! Он не пошел напрямик через кустарники, а медленно направился по безлюдной улице. Вот за углом уже должен быть и дом.

И все же: дом, вещи, ребенок…

Саид ненароком завернул вправо в густой заброшенный сад. Он остановился, прислушался, осмотрелся вокруг. Где-то на вокзале пыхтел маневровый паровоз да гудел янги-арыкский сифон.

В темном, густом саду не было видно звездного неба. Он слыхал, как поблизости, в хаузе, плавали утки. На улице кашлял сторож. Все напоминало ему о том, что с каждым шагом своего приближения к дому Храпковых он невольно втягивается в тайный заговор.

Однако Саид не передумал, не вернулся. Он решительно подошел к дому, окинул взглядом черные, сонные окна и, вспомнив об условном знаке, тихонько царапнул по стеклу первого окна. Как ему хотелось назло этой таинственности сильно постучать в окно!..

Окно тотчас открылось. В черном проеме возникла совсем одетая Любовь Прохоровна. Собственно, Саид только догадывался, что это была она, едва различая в темноте контуры ее лица.

— Тсс!.. — зашептала Любовь Прохоровна, протянув ему навстречу обе руки, будто защищаясь. — Минутку, я сейчас подам.

Она оторвалась от окна и тихо исчезла, точно провалилась сквозь пол. Саид осмотрелся вокруг и улыбнулся. Ковровые дорожки в комнате заглушали тихие шаги. Он только мог вообразить себе, как Любовь Прохоровна тайком собирается в этом «рае», скрывая свой мужественный поступок.

В зале вдруг что-то зашипело так, будто неосторожная беглянка потревожила стаю змей. Часы ударили дважды, и снова угнетающая тишина воцарилась в темноте.

Потом взвизгнул Джек.

Саид услыхал где-то сбоку легкий скрип. И сразу же из окна донесся шепот.

— На, осторожненько бери, не разбуди… — И она протянула через окно завернутого сонного ребенка.

Но окно было высоко над землей, и Саиду невозможно было взять девочку. Он попытался было одной ногой стать на цоколь дома, но это только ухудшило его положение.

— Люба, я должен зайти в дом…

— Тс-с… Да в уме ли ты? Погоди… А не сможешь ли ты влезть в окно?

— Открывай дверь!

Любовь Прохоровна вспомнила, что запоры с дверей ею уже сняты. Она отошла от окна и исчезла в комнате. Саид вмиг проскользнул под ветвистым карагачем, чуть было не упал, споткнувшись о сухой арычок, и, забыв о предосторожности, раскрыл дверь.

Скрипа двери он не услыхал, да его и не было.

И тут же ему положили на руки сонного ребенка и дрожащим голосом прошептали:

— Я сейчас возьму вещи… А ты спеши прямо на вокзал.

Саид вышел из двери, осторожно нащупывая ступеньки крыльца. В этот самый момент залаял чуткий Джек…

Тамара спросонья заплакала. Помимо воли в «преступнике» заговорило нежное отцовское чувство:

— Дитя мое!.. Спи, спи! Мама сейчас возьмет вещи… возьмет вещи!

Послышался тревожный говор Евгения Викторовича Храпкова! Саид, получше завернув в простыню испуганное дитя, спрыгнул через две ступеньки с крылечка, но тут же заколебался — куда же дальше идти? Нырнуть в темноту направо?

Свисток сторожа, словно в ответ ему, нарушил намаджанскую тишину. Саид замедлил шаги и повернулся, чтобы нырнуть мимо карагача в сад, к Яиги-арыку.

Вдруг он услыхал, как в доме зазвенело разбитое стекло в окне и вскрикнула Любовь Прохоровна. Резкий звон разбитого стекла точно плетью стеганул Саида, и он быстро вернулся на улицу. В комнате раздавался безумный крик Храпкова и его тяжелый быстрый топот…

Казалось, все было продумано, предусмотрено. Одного только они не предусмотрели — Евгений Викторович мог проснуться и помешать бегству своей жены! Потом: что это за звон разбитого стекла? Может быть, Любовь Прохоровна, убегая от грозного мужа, выбросилась в окно?

Но Саид снова услыхал ее перепуганное «ах» где-то позади бежавшего Храпкова.

— Мама-а! — точно взрыв, раздался отчаянный крик ребенка.

Молниеносно мелькнула мысль: «Не попадаться на глаза Храпкову!» Но ведь у него на руках ребенок…

И Саид осторожно, как только мог в этой суматохе, положил завернутую Тамару на крылечко, с которого он только что, убегая, так решительно спрыгнул. В этот момент и выскочил из двери полураздетый Храпков.

То ли не заметив ребенка, то ли охваченный лютой злобой, он бросился за «преступником». Поймать его, наказать!

Саид вначале бросился бежать по улице, но сразу же понял безрассудность такого плана: на улице сторожа, милиция. Ему надо было избежать погони и затем появиться вместе с перепуганными обывателями, чтобы по возможности успокоить Любовь Прохоровну, помочь ей избежать столь страшного для нее скандала.

Саид вскочил в какие-то ворота, затем в сад. Только бы не попасть в объятия рассвирепевшего Храпкова и не выдать позорного замысла его жены. Он, маневрируя, торопливо пробирался сквозь кусты. Позади него раздавался голос Храпкова:

— Стой! Стой, стреляю!.. Спа-сайте! — кричал Евгений Викторович.

Саид бежал по саду. На улице уже раздавались свистки милиционеров, залаяли собаки. Из окон домов высунулись головы любопытных.

«Лишь бы только не узнали, лишь бы не узнали…» — невольно шептали его губы. Саид уже больше ни о чем не думал. Тысячи неожиданностей в этой странной трагикомедии исключали благоразумие.

Он перепрыгивал через самые широкие арыки, надеясь, что тяжелому хирургу это не так легко удастся. Действительно, в этот решающий момент неосторожный врач, не рассчитавший своих сил. зацепился и упал, ударившись грудью о твердую почву, покрытую корнями. Он поцарапал себе лицо о колючие ветки куста, чудом спас свои глаза, своевременно закрыв их, хотя из-за этого падение его грузного тела оказалось еще более тяжким.

Перепуганный, взволнованный, ушибленный Евгений Викторович беспомощно стонал под кустом. Ему показалось, что его кто-то ударил в спину, огрел по груди, животу.

— Ой, уби-ил, убил! Спаси-ите! — разносился по намаджанским улицам отчаянный крик Храпкова.

Саид пробирался сквозь кусты вдоль Янги-арыка, намереваясь возле моста выйти на улицу и смешаться там с людьми. На пожарной каланче ударили в набат, вокруг раздавались многочисленные голоса встревоженных жителей.

Со стороны янги-арыкского моста наперерез Саиду спешили два милиционера. А сзади в кустах зашумели сторожа и подняли такой свист, будто вот-вот сейчас весь Намаджан провалится в бездну.

Остановиться, пойти навстречу милиционерам! Но ведь это все равно, что попасть в руки Храпкова. Теперь не избежишь позорного ареста, допросов. Любовь Прохоровна проклянет тот день, когда обратилась к нему за помощью… И жалость, и стыд, и мысль о катастрофе, нависшей над любимой женщиной, над дочерью, сплелись в его сердце. А милиционеры спешат к нему…

В последний момент, в поисках выхода, он подумал: главное — не выдавать себя. Ведь это же так просто и вполне возможно: убежать отсюда, пока еще не узнали его, окольным путем добраться к одинокой теперь Любови Прохоровне, успокоить ее, дать совет… Саид рванулся в сторону, к янги-арыкскому потоку. Ему надо нырнуть в воду и выскочить на противоположном берегу, где за ним не может быть уже никакой погони. А там сады, окольный путь…

Ему показалось, что в этот момент сзади раздался резкий выстрел, но он уже нырнул в воду.

В бледном предутреннем рассвете, на посеревшей воде, где расходились быстрые круги с водяными пузырями, всплывали черные кровяные пятна.

Саид вынырнул у противоположного берега, схватился за корни, чтобы поскорее вылезть на кручу, скрыться в кустах. Однако он уже терял власть над своим телом. Еще сохраняя сознание, он взобрался на корни, думая о том, как возле сифона проскочит в сад Храпкова и успокоит свою перепуганную Любовь. Но уже тяжелело раненое тело и отлетали всякие заботы, порывы и даже сама жизнь — все же прекрасная и неповторимая.

Корни выскальзывали из рук, он терял сознание. Беспомощное тело грузно шлепнулось в воду. Но за мгновение перед этим с крутого берега нырнул в воду милиционер.

Утром уже все жители Намаджана знали о ночном происшествии. Но знали они не то, что было на самом деле, а то, что говорила, захлебываясь, наэлектризованная этим удивительным событием уличная толпа.

— Узбеки! Детей себе в жены крадут. Старая мусульманская привычка… Маленьких белых девочек похищают, чтобы вырастить себе жену. Ни калыма, ни забот — что сам утащил, то и получил.

Возбужденные этой старой, дикой ложью матери с болью в сердце называли своих дочерей «несчастными».

Некоторые поглядывали на узбеков, как на людей, которые угрожали их безопасности. Эта дикая выдумка узбеконенавистников еще с дореволюционных времен тайком вынашивалась сплетницами и мракобесами. Но сейчас эту ложь распространяли враги революции, стараясь вбить клин между русскими и узбеками, разжечь между ними вражду.

Раненый Саид лежал в больнице намаджанского допра и чуть не плакал от досады и злости. Не боль в раненом плече так терзала этого сильного человека.

Густые черные брови насуплены. Запавшие глаза, не мигая, уставились в потолок. Несколько глубоких морщин легли на лбу, бессилие терзало душу. Широкий потолок казался плахой. Он мог бы сорваться с карнизов и под обломками похоронить позор и страдания.

Саид молчал. Он не произнес ни единого звука, будто с той ночи потерял дар речи. За все это время он только единственный раз спросил, не простудился ли ребенок. Не жалуясь, не злясь и не отвечая на вопросы, он, не отрывая глаз, глядел в окна, а его сухие губы чуть слышно шептали:

— Менинг кузым! Менинг кара кузым! Кара кузым…[44]Следователю он сказал только одну фразу:

— Прошу вас, не настаивайте на следствии по этому делу. Я вас честно предупреждаю, что по существу поступка ничего вам не скажу.

— Почему это так?

— Да жаль время тратить. К тому же, хочется помолчать. Знаете, не так легко объяснить простые житейские истины — никто этого правильно не поймет. — И после этого он даже единым словом не обмолвился о том, что произошло в ту ночь.

Спустя три дня служащая разносила газеты. Саид механически взял газету, пробежал глазами по столбцам и положил ее на стол. Он даже вовсе не поинтересовался, что же было написано о ночном происшествии, и даже в палате, когда стали громко читать заметку, закрылся одеялом, чтобы не слышать, как, смакуя, рассказывал об этом в газете «очевидец».

В Голодной степи об этом происшествии узнали в тот же день. Вначале собкор голодностепской газеты «Кзыл-Юл», выходившей три раза в неделю на заводе Кзыл-Юрта, сообщил по телефону о том, что какой-то узбек пытался украсть девочку. Это сообщение тотчас облетело кишлаки, распределители и по телефонам пошло дальше.

— Это неправда! Узбеки никогда не похищали девочек чужой веры! Это вражеская ложь, поклеп. Враги распускают темные слухи. Протестуем! — раздавались голоса в новых, только что созданных сельсоветах.

Но к вечеру появились более «точные» сведения, от которых у жителей Голодной степи, как говорится, руки опустились. Стариков просто ошеломила эта весть. Это событие пятном позора заклеймит их на всю жизнь и даст козыри в руки врагов, даст пищу лжи.

«Узбеки похищают детей, чтобы воспитать из них себе к старости молодых жен…»

Окружной исполком Голодной степи разрешил Исен-джану выбрать делегацию из стариков и пойти в Нама-джан. Исенджан не мог оспаривать факт, но он протестовал:

— Саид-ака не сделал это по какому-то злому умыслу. Я не верю.

Юсуп, поседевший за это время, только горько улыбался, стоя возле стола президиума.

«Возможно, что Саид и похитил дочь врача. Но только не для того, чтобы сделать ее своей женой. Нет, нет, не женой. Уж очень у нее черные глаза, да и телефонограмма эта кое о чем говорит…» — рассуждал Юсуп, боясь, чтобы кто-нибудь не подслушал его мыслей.

В состав делегации избрали Исенджана и Юсуп-бая. От Кзыл-юртовского завода выдвинули старого рабочего, который был в составе делегации единственным представителем от неузбеков. Мрачные аксакалы — без священных белых тюрбанов на головах — почтительно приняли в состав делегации уважаемого всеми рабочего и по узкоколейке направились в Уч-Каргал. Рабочие и жители Голодной степи, выстроившиеся в ряд вдоль железной дороги, их провожали, что-то кричали вдогонку, а. их лица выражали надежду и горькое-недоумение.

Жители Намаджана тоже были возбуждены. Некоторые матери не выпускали без присмотра на улицу своих детей. На вокзале, в чайханах, на тротуарах, на островке — всюду группами собирались мужчины.

Делегация дехкан и рабочих из Голодной степи прибыла в город под вечер, когда все жители, кроме детей и матерей, вышли на прогулку. Запыленные седовласые аксакалы окольным путем шли к допровской больнице и чувствовали себя неловко, будто они были сообщниками Саида в ночном преступлении.

Они подошли к высоким желтым стенам с маленькими решетчатыми окнами.

Возле открытых ворот, в тени молчаливых осокорей, стояли две арбы, на войлоке лежали два арбакеша. Несколько женщин в паранджах стояли под осокорями, как статуи. Волосяные чиммат. которыми были завешены их лица, скрывали следы пережитых ими волнений — особый, спрятанный мир со своими чувствами и переживаниями.

А эти женщины, так же как и все живые люди, чувствовали печаль, горе и, может быть, были рады, что никто не видит их слез.

Юсуп-Ахмат позаботился о получении для всех пропуска к больному.

Саид-Али спал. Он и мог уснуть только под вечер, когда уменьшалась духота. Ночью он углублялся в свои думы, а днем ему мешали многочисленные следователи, фотографы, любители острых развлечений.

Голос Исенджана разбудил Саида, и он резко повернул голову к двери. Около десятка седобородых, почтенных людей по-братски поклонились Саиду, и он впервые улыбнулся. С трудом узнал Юсупа, поздоровался за руку с рабочим завода Короповым. Руку Юсупа задержал в своей руке.

— Ты на себя стал не похож, — взволнованно сказал ему Саид.

— Года… Года, брат, подошли.

— А… — хотел было спросить Саид о дочери, но сразу же замер. Лицо Юсупа вдруг передернулось, как только Саид раскрыл рот.

— В скалах обители, где когда-то шумел бурный водопад, люди видели женский труп. Ни одежда, ни коса, но… Там и осталась она. Кому была охота рисковать своей жизнью, чтобы вытащить для всеобщего обозрения никому не нужные останки. Там и осталась…

Саиду-Али стало понятно, что в ущелье действительно осталась прекрасная дочь Юсуп-бая. Достать ее оттуда — значит опять и, может, в последний раз волновать столько пережившего отца.

Исенджан боязливо, но, как и прежде, с чувством уважения подошел к постели больного.

— Извини нас, Саид-ака… Мы пришли проведать тебя. Нам больно. Мы остались, а ты…

Серьезный тон речи аксакала пробудил в Саиде и теплые чувства, и какие-то тревожные догадки. Он напрягал все свои силы, чтобы выслушать речь аксакала. Саид понимал, о чем еще могут спросить его старики.

Исенджан, пожаловавшись на старость, выразил сожаление по поводу неудач, постигших Саида на строительстве, и высказал надежду, что его оправдают, поскольку о существе дела аксакал все рассказал следователю. Потом Исенджан будто мимоходом спросил у Саида о том, что произошло с ним ночью на прошлой неделе.

— Как видите, аталяр-аксакаляр. Судите сами, а я уже не в силах изменить того, что случилось. Уверен, что каждый из вас на моем месте сделал бы то же самое…

— Ты украл дочь?

— Мы, товарищ Мухтаров, думаем, что вы ее и не крали, — дружелюбно улыбаясь, дополнил Коропов вопрос Исенджана. — Ну, какая в ребенке ценность для квартирного вора…

— Теперь-то и я понимаю свою ошибку, — задумчиво ответил всем сразу Саид. — Об этом у меня было здесь время подумать. Конечно, не крал, товарищ Коропов, право же, я не вор! Но неприятного для меня факта отрицать не могу. Да, дал пищу вражеским провокациям, несусветному вранью… Ах, я так ошибся, что всю жизнь об этом буду помнить!..

Присутствующие, каждый по-своему, восприняли слова Саида, соболезновали ему. Действительно, произошла ошибка, помог, что называется… Могла же девочка по доброй воле пойти на руки, поиграть, чувствуя нежность и ласку такого… человека!

— Скажи им, мой друг, что ты не хотел брать ее в жены! — начал убеждать Саида мягкосердечный Юсуп.

Коропов сбоку дернул его за полу так, чтобы никто того не заметил.

Но Саид увидел. Он с глубокой благодарностью, даже с сочувствием посмотрел на них, понял, что они своим отцовским чутьем догадались об истине, и был этому рад. Старики его прощали, может быть, сожалели о такой трагической неудаче, но — прощали!..

— Нет, нет, друзья мои. Вы правильно говорите — не в жены! Жену подобрать себе я могу вполне легальным и более простым путем, — искренне заявил Саид представителям Голодной степи.

Любовь Прохоровна прислушивалась к людской молве. Чем увереннее утверждали, что Тамара была похищена, да еще в качестве будущей жены, тем большее волнение охватывало ее душу. Иногда ей и самой приходилось разговаривать на эту тему со знакомыми, выслушивать многочисленные побасенки о таких же случаях. Любови Прохоровне даже «снилось что-то подобное…». А в ее голове словно звучали удары колокола, нарастал протест против сплетен. Она жалела время, затрачиваемое на эти разговоры, но, как мать похищенной было дочери, слушала эти выдумки, признавала вероятность подобных фактов.

Так заметались следы…

Однажды утром, уже под осень, незадолго до начала процесса, Любовь Прохоровна встала рано, с головной болью. Она не спала всю ночь, измучилась. Это была первая ночь, когда ее Женя, окончательно излечив у ташкентских врачей свою контузию, вернулся домой. Всю ночь вполголоса говорил ей о каких-то догадках, но тут же сам уверял ее, что все это ерунда, что так только могло быть, но…

— Ты же, Любик мой, женщина кристально чистая, как слеза. Я знаю тебя, кажется, с детства, потому что ты еще совсем недавно перестала быть ребенком. Дочь таких патриархально-честных, религиозных родителей… Я очень хорошо знаю тебя. К тому же история с телефонограммой происходила на моих глазах. Я обязательно расскажу об этом следователю.

— Женечка! Мне плакать хочется… Сообщи им, голубчик. Ах, какой противный, какой бессовестный Преображенский.

Так прошла ночь. Сейчас Любовь Прохоровна одиноко, точно пришибленная, слонялась по комнате, сжимала руками больную голову, пила валерьянку.

В комнату вошла Мария. Такой она была однажды утром в Чадаке: рябое лицо было растерянно, бледно, и перепуганные глаза расширены.

— Где Тамара? — вырвалось у матери.

— Она спит! Вас ждет у крыльца старая узбечка, — шепнула она, наклонившись.

— Узбечка? Может быть, молочница? Ей деньги…

— Нет, нет, не та. Это… это она… Я знаю.

Волнение Марии передалось Любови Прохоровне. Перебирая в памяти события прошлых дней, Любовь Прохоровна смотрела на лицо Марии и узнавала ту далекую Марию, которая когда-то провожала ее, молодую, жизнерадостную женщину…

Любовь Прохоровна закрыла глаза и… припомнила изможденное лицо старой высокой узбечки, угощавшей ее отборным виноградом, шум чадакских водопадов, остроту переживаний, навеянных этой дивной музыкой, будто это было только вчера.

— Что ей от меня нужно? Прогони ты эту старую женщину.

— Следует ли? Она старая, но… все же пришла. Вышли бы вы к ней, с рассвета ждет старуха.

Любовь Прохоровна вышла на крыльцо.

На ступеньках сидела закрытая паранджой женщина. Из-за гор в белесой дымке тумана вышло теплое солнышко. Казалось, тень вот-вот подберется к этому серому комку в парандже и сдвинет его прочь с холодного бетона.

— Вы ко мне? — дрожащим голосом спросила Храпкова, все еще надеясь увидеть перед собой одну из тех узбечек, которым она иногда на рынке заказывала айран для мужа.

Раскрылась ветхая чиммат, и перед Любовью Прохоровной встала высокая, седоволосая Адолят-хон. Она не плакала, но казалось, что вместо глаз сверкали огоньки. Эти огоньки были так знакомы Любови Прохоровне. Она любила их когда-то, а может, нет? Да, теперь уже поздно отрекаться!.. Порой в глазах ее дочери загорались такие же огоньки. И тогда она, растерянно оглядываясь, прилагала все силы, чтобы успокоить ребенка, который в подобные минуты так был похож на… на Адолят-хон.

— Я к вам, добрая госпожа, — с трудом подбирая слова чужого ей языка, произнесла Адолят-хон. — Не забыли ли вы старухи, которая маячила когда-то перед вашими глазами?

— Что вам от меня нужно, Адолят-хон? Конечно, я знаю вас, знаю! Но… то давно уже прошло. Вы тоже были молодой…

— Я хорошо знаю, как неприятно встречаться со старыми свидетелями спустя некоторое время, — ответила старуха на едва понятном Любови Прохоровне ломаном русском языке.

Она, не мигая, в упор глядела на молодую, теперь побледневшую чужую женщину, которая перепутала все жизненные пути ее сыну. Ее глаза молили о помощи, о сожалении, а тело дрожало то ли от утреннего холода, то ли от старческой немощи.

— Я могла бы и не признаться вам, что знаю, кто вы такая! Да могу ли я, мать вашей внучки?.. — невольно сорвалось с уст молодой женщины с искренней болью. — Только скажите мне, пожалуйста, что вам от меня нужно? Вы хотели бы увидеть внучку? Но… позже бы…

— Я очень рада, дочь моя… И не потому, отанга рахмат[45], что ты не забыла меня. Мне родниться с тобой не вольно. Ведь я мать сына, который и так уже нарушил святейшие обычаи отцов и, вопреки адату, вернул родную сестру от имама в свой дом!.. А здесь еще и ребенка у немусульманки похитил… Но он мой сын, и я избрала его, а не адат. Пускай шейхи изливают свою злость, проклинают, осуждают меня, старуху, на смерть от камней. Пускай!.. Хотелось бы мне старческими глазами поглядеть на ребенка сына… Приду!.. Но сейчас я пришла просить тебя спасти его, отца твоего ребенка! Слышишь: его обвиняют в беззаконии, а за оскорбление народа не милуют ни шейхи, ни законы. Спаси его, расскажи им правду!.. — И старуха показала рукой в сторону города — Скажи им, зачем мой сын взял твою дочь. Скажи им, откуда у твоей дочери кара кузым, менинг кузым? И больше я ничего сейчас у тебя не прошу. Я уже стара, и не мне, женщине-мусульманке, ходить по судам. Прошу тебя во имя тех дней… Я же видела, все знаю… и все прощаю во имя ребенка! Как мать, умоляю именем вашей дочери — спасите и мое дитя. Меня тоже за этого непокорного сына мусульманские судьи осудили на избиение камнями. Ну и что же?.. Любовь матери к родному ребенку сильнее смерти!..

В комнате закашлял Евгений Викторович.

Любовь Прохоровна вдруг сразу решилась и переменила тон. Она почувствовала, как совсем по-иному забилось ее сердце, разбуженное искренностью матери. Можно ли сердиться на эту старую, изможденную годами женщину? Но она еще может раскрыть ее тайну. В один миг раскроет, и поблекнет тогда ее женская честь… Ее судьба теперь целиком в этих морщинистых, натруженных руках.

— Хорошо! Я помню все и… помогу вам. Ваш сын не будет заклеймен позором. Идите.

— Пожалуйста!

— Хорошо, хорошо. Я им расскажу… Только вы ни с кем не говорите об этом, я сама… О боже, пускай люди узнают, но только не из ваших уст!.. Не все ли равно вам?

— Да, мне все равно, моя милая, как ты скажешь, — ответила старуха, и лишь теперь по ее морщинистому лицу скатилась жалкая слеза.

Адолят-хон набросила чиммат, поднялась и пошла, нисколько не сомневаясь в том, что возлюбленная Саида не обманет ее, старую мать. Дочернее чувство охватило Любовь Прохоровну, и она помогла ей сойти по бетонированным ступенькам крыльца, вывела на тропинку.

На этот неожиданно громкий процесс обратила внимание и центральная печать. Она резко раскритиковала обывательский сенсационный характер сообщений местной газеты и требовала ускорить судебное рассмотрение дела. Пережевывание на газетных полосах подробностей поступка Саида возмущало трудящихся.

Рабочие одного из ташкентских хлопкоочистительных заводов, солидаризируясь с газетой «Правда», предложили направить делегацию к прокурору, чтобы выразить ему свое негодование по поводу распространения враждебных слухов, сеявших национальный антагонизм и чреватых тяжелыми осложнениями. К заводским рабочим примкнуло депо Среднеазиатской железной дороги, а за ними электростанция, текстильщики…

Возмущение рабочих Ташкента, одобренное центральной печатью, и особенно «Правдой», нашло поддержку в Фергане, Андижане и Намаджане. Против враждебной клеветы первыми выступили рабочие маслобойного завода. Собравшись на митинг, они приняли решение, требуя немедленно рассмотреть дело. Такую же позицию заняли работники вокзала, хлопкоочистительного завода…

И дело было назначено к рассмотрению. В ожидании процесса облегченно вздохнули заводы, клубы и даже пресса.

Только Любовь Прохоровну вдруг будто подменили. С утра до позднего вечера она нервничала, была недовольна Марией, Евгением Викторовичем, даже невинным Джеком. Лицо его заметно осунулось и было задумчиво, иногда она вслух произносила какие-то непонятные слова.

Евгений Викторович, ошеломленный таким поведением Любови Прохоровны, единственно чем надеялся успокоить свою несчастную жену — это обещанием переехать в Ташкент.

Но сомнения, какие-то догадки, возникавшие в его голове, лишали его уверенности, отравляли ему семейный покой.

Взволнованная Любовь Прохоровна держала в руках последний номер газеты, в которой какой-то «Неузбек» высказывал предположение о романтическом характере поступка Саида. Чувствовалось, что у этого «Неузбека» не было никаких доказательств, подтверждающих его гипотезу. Единственно, на что он мог сослаться, это на известную уже телефонограмму, назвав фамилию ее автора.

Между тем уверенность «Неузбека», его тон и инкогнито беспокоили Любовь Прохоровну.

— Успокойся. Переведемся в Ташкент. Хоть сегодня!..

— Ах, оставим это, Женя. Никуда я не поеду до тех пор, пока не выиграю этот процесс!

Храпков поднялся, протянул руки вперед так, будто он хотел принять от жены ребенка, и промолвил:

— Любочка! Но ты же… Я просто удивляюсь, собственно — не понимаю. О каком выигрыше ты говоришь? Он попался, ну и пускай себе…

Она молча протянула ему газету, показывая пальцем на заметку «Неузбека».

Евгений Викторович пробежал наскоро заметку и задумчиво почесал кончик своего носа.

— М-да-а!

— Я должна быть на процессе и… оспаривать эту телефонограмму. Я должна выдать настоящего ее автора, и…

— Люба! — крикнул Евгений Викторович и покраснел от внезапного волнения. — Ты не смеешь! Я-то знаю об этой телефонограмме… Видишь ли, Виталия Нестеровича уже называют руководителем вредительской шайки. И он уже не Преображенский, а… да там такое, черт знает что. Как она могла?..

— Кто — она, Преображенский?..

— Соня! Она же согласилась дать ему свою фамилию. Какой-то… «пришибленный», говорят, рылся в бумагах загса… А ты… выдать… Лучше все перенести, чем бросить тень на себя, обнаружить мерзкие связи с Преображенским… Да понимаешь ли ты, чем все это пахнет? А я же заканчиваю строительство, у меня орден… Мы уедем отсюда. Позор останется им, Любочка, умоляю тебя, как родную, никому об этом ни слова!

Любовь Прохоровна давно не видела своего мужа таким, как сейчас. Его глаза-луковки вовсе спрятались за припухшими веками, и только сквозь узенькие щелки сверкали каким-то отчаянным страхом.

В день процесса Саид встал с постели еще до восхода солнца. Почти неделю тому назад с его раны сняли повязки, и он чувствовал себя совсем здоровым. Его умышленно перевели из больницы в общую камеру, где помещались незлостные нарушители закона, чтобы у него была возможность поговорить с людьми. Но он ни с кем не разговаривал, произнес за все время лишь несколько самых необходимых фраз. Саид равнодушно, без интереса и раздражения, просматривал газету, в которой сообщалось о ходе следствия. Только номер, где была напечатана заметка «Неузбека», прочитал, потом разорвал на четыре части и бросил в корзинку. При этом ни один мускул не дрогнул на лице и выражение глаз не изменилось.

В камеру к Саиду зашел следователь, который вел дело о строительстве в Голодной степи. Вслед за ним, будто выставляя с гордостью свой тяжелый живот, вошел инженер Синявин. На его лице светились радость и сочувствие.

— Здравствуйте, товарищ Мухтаров! — поздоровался следователь, деловито расстегивая свой парусиновый портфель. — Я так доволен результатами своей работы, что сам пришел к вам. Вы теперь совсем свободны от подозрений по делу о Голодной степи. Показания Исенджана подтвердились. Многих арестованных перевели в одиночные камеры. Вас и вот инженера… хотим видеть только в качестве свидетелей.

— Так поздно! — не без удивления произнес Саид-Али.

Синявин уперся своим животом в Саида и поцеловал его в небритые щеки.

— Немедленно же побриться! — сказал он, разводя руками. — Ах, товарищ Мухтаров, такое случилось… А тут бы мы с вами еще таких дел наделали!.. — намекал Синявин на что-то неизвестное Саиду. Его так взволновало это оправдание, что он чувствовал потребность успокоить Саида и говорил, не отдавая отчета, что взбрело в голову. Но тотчас спохватился: — Погодите-ка, Саид-Али: моя дочь просила передать вам привет. Хотела вместе со мной ехать на это свидание…

В камеру вошел милиционер.

— Товарищ следователь! Разрешите им пойти на свидание.

— На какое свидание? Вечером будет рассматриваться дело товарища Мухтарова. Какие же тут свидания?!

— Но, товарищ следователь, именно к товарищу Мухтарову пришли посетители…

— Мать? — спросил Саид-Али, вскочив с места, и рванулся к двери, отстранив рукой Синявина и следователя.

Милиционер что-то пробормотал, едва поспевая за Мухтаровым.

В комнате для свиданий сидел старый Файзула, весь покрытый пылью.

В окно Саид увидел во дворе своего верного друга — отощавшего понурого Серого.

— Саид-ака! Саламат, аманмы? — промолвил старый дехканин и весь в слезах припал к рукам Саида.

Саид был рад встрече со своим старым другом Файзулой, которого он давно не видал, и вместе — разочарован тем, что не мать пришла к нему. Пока Файзула здоровался, Саид стоял неподвижно.

— Алейкум эссалам, ата! — сказал вдруг Файзула.

В беспокойном взгляде старика Саид почуял беду. Он насторожился и выжидающе посмотрел в заплаканные глаза старика.

Файзула, вытащив из-за пояса платок, наскоро вытер глаза и спросил:

— Матушка Адолят-хон была у тебя?

Саид с недоумением поглядел на Файзулу.

— Мать?

— Я так и знал, она не дошла…

— Что с ней? Файзула, что с мамой? — допрашивал Саид Файзулу, притянув его за руку к себе и глядя ему прямо в глаза.

— Восьмой день пошел, как она поплелась к тебе из Чадака… Не вернулась.

— Не вернулась?

— Нет, Саид-ака… — ответил Файзула, опустив голову и тяжко вздохнув. — Видели ее в Намаджане, возле допра, говорят, просидела весь день. Свидания с тобой не добивалась. Говорят, какой-то аксакал несколько раз с ней разговаривал, сердился на нее, уговаривал. А потом… В горах нашли…

— Ну, говори же, ака!

— Еще в Чадаке ишаны узнали правду о Този-хон. Они требовали, чтобы она отказалась от сына и прокляла тебя, принеся покаяние…

— Мать отказалась?

— Да, Саид-ака, отказалась. И… умерла. Ей нанесли удар камнем по голове и ножом в спину…

«Так убили молодого муллу Гасанбая, Хамзу в Шахимардане, так и меня, и Синявина хотели…» — подумал Саид.

К Саиду и Файзуле подошли Синявин и следователь.

Следователь держал в руках какую-то бумагу и просил Саида тут же ее подписать. Саид обвел глазами комнату, поглядел на смущенного Синявина, потом на плачущего Файзулу, машинально вытер рукой катившиеся по его лицу слезы и той же рукой взял у следователя бумагу.

— Товарищ следователь, мою мать убили.

— Что, убили? Какой ужас! Варварство… О, простите, осторожнее, вы испортите документ. Пожалуйста, подпишите его.

Саид машинально расписался на указанном месте, но тут же силы ему изменили, и он упал на длинную, стоявшую вдоль всей стены скамью. Из груди вырвался стон, а блестевшие глаза глядели на Синявина.

— Вот видите, инженер, убили мою мать… Таким же камнем по голове, как Хамзу, как и вас… А Гасанбая помните? Значит, вот так подкрадываются и ко мне. Осиротили меня… Но не удастся им убить… Мой путь — путь народа…

В комнате все стихло. Горе Саида, будто огромная тяжесть, сковало чувство, волю. Слова его, хотя и казались самыми обычными, прозвучали как страшное проклятие.

Убили его старую мать!

В тот же день вечером Саид-Али с глубоким волнением впервые входил в зал судебного заседания. Последние события и душевные переживания измучили его, как тяжелая и продолжительная болезнь. Виски посеребрились, увеличился лоб. Но волосы хотя и поредели, но еще вились, глаза горели таким же, как прежде, мужественным огнем.

На следующем заседании суда он был уже более уравновешенным и спокойным. За час до начала заседания Саид сбрил бороду, в которой уже кое-где пробивалась седина. Он надел свой лучший костюм и, словно обновленный, вошел в зал заседания.

В зале среди слушателей постоянно находилась Любовь Прохоровна. Заранее, еще до того как появлялись судьи, она входила в зал и усаживалась на своем месте. Ее заплаканные, красные глаза горели болезненным блеском, а белизна чрезмерного слоя пудры оттеняла густые, прямые брови.

То ли равнодушие, то ли бессилие наложило свой отпечаток на ее застывшее лицо с чуть заметными морщинками. Она напрягала всю свою волю, чтобы не сбиться с намеченного ею пути.

Что победит — сердце или рассудок, обманутый предрассудками родителей?

Да, она полюбила этого человека. Вначале ей казалось, что это мимолетное влечение, порыв молодой страсти, которая увянет, как распустившийся цветок под лучами полуденного солнца. Но нет, любовь не угасла, а превратилась в яркий костер, который вот-вот сожжет и ее…

И разве имеют право люди терзать, ненавидеть ее за это? Она же мать… Не как бездельница, удовлетворявшая свою распутную страсть, а как женщина, она сознательно стремилась к кипучей жизни, болью своего естества искупала выдуманные грехи!.. И все же она стала не убийцей, а матерью, и точно святыню оберегала это звание. Что же в этом преступного и почему она должна так страдать? Она скрывала свои чувства, убеждала мужа в своей супружеской верности, а теперь клубок, так удачно намотанный, узлом завязанный, вот-вот… развяжется, разовьется. Ее поступки обнажатся перед карающими взорами людей, а материнство будет посрамлено.

С душевным трепетом прислушивалась она к вопросам, которые задавал судья безмолвному Саиду, и каждый раз облегченно вздыхала, когда слышала его мужественный и спокойный ответ:

— На этот и подобные вопросы, касающиеся так называемого моего проступка, я отвечать не буду.

Звучали эти слова в тишине зала, а вместе с ними вырывался глубокий вздох из сотен грудей. О ее любви никто не узнает!

В последний день процесса, после обеденного перерыва, Любовь Прохоровна пришла в зал судебного заседания с дочерью и уселась на своем постоянном месте. Девочка, не привычная к такой тишине, расспрашивала мать то о судьях, то о соседях или требовала, чтобы ее увели домой. Мать как могла успокаивала дочку, а во время речи прокурора кусала себе губы, порой вскакивала с места. Евгений Викторович усаживал ее или шепотом выражал свое недовольство ее поведением.

Прокурор собирался произнести большую речь, но у него не было достаточных материалов, чтобы обстоятельнее изложить существо дела. И в «назидание потомству» или просто хвастаясь своей эрудицией, он сделал развернутый экскурс в прошлое, в страшную историю воровства детей различными кочевыми племенами. История не поскупилась собрать огромное количество фактов из прошлой жизни цыган, арабов, турок, со времен работорговли. Постепенно прокурор перешел к так называемому «умыканию», особенно упрекая в этом народы Востока.

— Избавлены ли от этих обычаев узбеки? — спрашивал прокурор и, не ответив на этот вопрос, просто продолжал информировать о том, что в новую, советскую эпоху такие случаи «умыкания» взрослых девушек караются законом по статье соответствующего кодекса… А что может сказать он в данном случае, зная лишь о самом факте преднамеренного похищения ребенка человеком, внешне, казалось бы, культурным, но не пожелавшим ни единым словом помочь суду разгадать подоплеку этого темного и такого мерзкого поступка? Но факт неоспоримый…

Когда прокурор произносил слова «внешне, казалось бы, культурным…», Саид вскочил, чтобы возразить ему, и его бледное, усталое лицо покраснело, даже побагровело. Но какая-то внутренняя сила, еще сохранившаяся в нем, сдержала этот порыв.

— Требую для примера и острастки другим наложить на обвиняемого суровое пролетарское наказание…

Где-то заохали сердобольные женщины и умолкли. Но напряжение в зале после этого увеличилось. Даже успокоилась зачарованная тишиной Тамара.

— Слово предоставляется защитнику, товарищу…

— Товарищ председатель, не надо! Я защиты не требую, — прервал судью подсудимый Саид-Али Мухтаров.

Сидевшие в зале ахнули, пораженные требованием Саида, казалось, что стон разнесся по залу.

— Разрешите! — нервно перебил Саида председатель суда, нарушая порядок судебного заседания. — Тогда вы сами должны защищать себя. Вы ставите советский суд в какое-то безвыходное положение, вводите его в заблуждение, по какой-то прихоти не хотите рассказать о своем проступке. Но я предупреждаю вас: вам не удастся уйти от ответственности! Бросить тень вы можете только на себя, но не на трудящихся Советского Узбекистана. Суд сумеет разобраться в вашем деле и найти необходимую классовую истину, чтобы дать соответствующий отпор вражеской клевете, направленной против большевиков и власти трудящихся.

Саид снова вскочил с места и быстрым растерянным взглядом окинул зал.

— Да, да — вы хотите всю нацию покрыть позором, — продолжал дальше судья. — Потому что суд, как и общественность, не располагает никакими мотивами, объясняющими ваш дикий поступок. Суд в последний раз обращается к вам, как к сознательному человеку. Суд не разделяет мнения прокурора о «вашей показной культуре». Суд считает вас культурным человеком, представителем многомиллионной нации, а ваш загадочный поступок порочит трудящихся людей Узбекистана. Ведь преступление ваше не является преступлением отсталого, некультурного человека. Я еще раз обращаюсь к вашему сознанию: помогите суду наказать вас за настоящие проступки и рассеять ужасную выдумку, позорящую народ!

В царившей тишине лишь где-то в уголке жужжала муха, запутавшаяся в паутине, да слышно было дыхание Любови Прохоровны. Она смотрела на Саида со страхом и надеждой.

Саид поднимался со скамьи, впервые не скрывая своей горечи. Он повернулся к сотням людей, сидевшим в зале, посмотрел на них просительным взглядом, будто умолял помочь. «Это вы — общественность, — говорили его глаза. — Способны ли вы осудить меня за то, что я не в силах принести боль человеку, которого до сих пор люблю? Я расскажу вам обо всем», — говорили его глаза…

Глаза двоих, как по уговору, встретились и остановились. Ее напряженные, большие синие глаза точно спрашивали: «Неужели скажет? А как тогда быть мне… куда спрятаться от стыда? Боже мой. какие муки надо терпеть только за то, что я родила вне… «закона». Будь проклят тот день, что забросил меня сюда на мучения и страдания!»

— Мамочка, смотри! Вот он! Это он, он со мной играл? Мамуся! — лепетала Тамара и маленьким пальчиком показывала па Саида, а своими черными глазенками смотрела в глаза отца, такие же жгучие, как и у нее, и такие страдающие и властные.

— Ох!.. Ох!.. — едва слышно прошептали губы обессиленной матери. Последние силы, точно сработанная пружина в часах, еле поддерживали ее.

Саид переборол себя, оторвал взгляд от дочери и от ее матери.

Какое-то мгновение в душе Саида происходила большая внутренняя борьба, и, когда председатель суда стал опять подниматься из-за стола, он вздрогнул и заговорил:

— Да, я должен рассказать обо всем.

— Мамуся!.. — услыхал он будто приближавшийся к нему голос из зала.

«Менинг кузым… Кара менинг кузым…» — горячее, тяжелое чувство расплавленным металлом обжигало мозг.

— Было бы бессмысленно сожалеть о том, что я родился узбеком. Это «несчастье» никогда в жизни не волновало меня, даже сегодня. Товарищ председатель суда, я не опозорил чести своего народа! Поверьте мне, что официальное обвинение лишь формально освещает обстоятельства, а по существу — просто чепуха. На протяжении всей истории узбекского народа не было ни одного случая похищения ребенка узбеком, и тем более он невозможен в наше время. Такой факт был бы патологическим явлением, безумием. Себя я не считаю безумным и утверждаю: я не совершал преступления ни против нации, ни против советских законов. Условности нашей жизни порой вынуждают молчать… Но суд, именно советский суд не может и по крайней мере в глазах общественности… не имеет права пренебрегать бытовыми условностями, которые иногда становятся такими же священными для чести человека, как и писаные законы! Я даже уверен, что наш новый суд в какой-то мере должен охранять и эти условности, если они диктуются высокими человеческими чувствами!.. Я прошу суд поверить в мою абсолютную невиновность, как и в то, что не о всяком поступке у человека хватает сил свободно высказаться даже и на суде… А впрочем, юридически все говорит не в мою пользу. Ну что же, судите. Совесть моя чиста!

— Отвечайте прямо на вопрос: вы пытались украсть дочь граждан Храпковых? — допрашивал вспотевший судья.

— Нет! Я просто взял ее…

— Вы украли! Для чего? — нажимал судья, обрадовавшись, что нашел верное средство добиться признания преступника.

— Я все сказал суду, что мог и должен был сказать! — гордо выпрямившись, ответил Мухтаров. И суд и присутствующие в зале почувствовали, что это были последние слова подсудимого.

В эти последние напряженные минуты Любовь Прохоровна стоя слушала Саида-Али Мухтарова. Ее мертвенно-бледное лицо окаменело. Как статуя, одетая в шелк, стояла она, единственная, посреди зала. Но никто не обращал внимания на женщину, в душе которой происходила жестокая борьба.

Выслушав последнее слово Мухтарова, присутствующие в зале и судьи снова вздохнули, не почувствовав облегчения.

Вдруг все обратили внимание на то, что бледная, хорошо одетая женщина направилась к столу суда. Она торопилась.

Но, не дойдя до стола, она зашаталась, повернулась к публике и посмотрела так, будто просила у людей прощения или помощи.

— Любовь Прохоровна! — воскликнул Мухтаров, глядя на судей. Он порывался подойти к ней.

Но она подняла руку, останавливая его. Затем Любовь Прохоровна овладела собой и сказала:

— Пускай суд… и народ, породивший его… пускай меня судят… Я дала ему дочь! Во всем виновата я…

— Ах-ах!.. — резко прозвучало в зале. Любовь Прохоровна упала без сознания.

К взволнованным судьям подбежала женщина с оспенным и бледным, как мел, лицом. Подхватив на руки удивленную девочку, она закричала, преодолевая шум в зале:

— Я… я все скажу! Это правда! Эта девочка… посмотрите… она его дочь!..

То была Мария, прислуга Храпковых.

Саид-Али Мухтаров вернулся из области печальный и мрачный. Его вызывали на заседание бюро обкома партии, где рассматривалось решение партийной организации Голодной степи «о члене ВКП(б) Мухтарове Саиде в связи с выявленным вредительством на строительстве в Голодной степи и о его морально-бытовом облике».

Заседание проводил Харлампий Щапов, — Ходжаева не было в области. Мухтарову показалось, что и Щапов, и почти все присутствовавшие на заседании, кроме Лоды-женко, представлявшего партийную организацию Голодной степи, подошли к рассмотрению его вопроса предвзято. Находились даже такие, что брали под сомнение решение прокуратуры о снятии с Мухтарова обвинения во вредительстве. Хотя председательствующий и прервал оратора, высказывавшего такие суждения, общий характер прений не изменился.

Теперь Саид, расстроенный, мрачный, как ночь, приехал в Намаджан. Он категорически отказался от настойчивого предложения Лодыженко — поехать в степь, чтобы там отдохнуть, пока ЦКК пересмотрит решение бюро обкома. Ему даже казалось, что и между ними вырастала какая-то серая стена.

Бюро обкома считало, что партийная организация Голодной степи примиренчески отнеслась к аморальным поступкам Мухтарова, не учла, что его поведение отрицательно сказывалось на выполнении обязанностей начальника строительства. А отсюда — благодушие, потеря обязательной для коммуниста бдительности. И вместо выговора бюро обкома постановило:

«Саида-Али Мухтарова, члена партии с 1919 года, за отрыв от партии, за потерю классовой бдительности, за связь с классово-враждебными элементами и за проявление бытового разложения исключить из рядов ВКП(б)…»

Лодыженко указали на либеральное отношение и семейственность при рассмотрении дела Мухтарова.

Может, и напрасно он не поехал с Лодыженко и этим обидел своего единственного друга.

— Да, надо было согласиться, — несколько раз громко повторил Мухтаров, расхаживая по комнате своей намаджанской квартиры.

Сидеть в Намаджане без дела Саид был не в силах, к тому же тяжело чувствовать себя одиноким, да и безденежье давало себя знать. Щедрый кредит, которым он пользовался у чайханщиков, напомнил ему вдруг о том, что почва неожиданно стала уходить у него из-под ног. Ему становилось жутко.

«Уехать!» — сразу решил Саид, обдумав свое положение. Приняв решение, он стал суетиться, не зная еще толком, куда и зачем ехать. Но уехать куда угодно, лишь бы не сидеть в Намаджане, ожидая неизвестно чего. Какое то лихорадочное состояние овладело им.

У Саида на лбу выступил пот, когда он, втиснув в чемодан как будто последнюю вещь, заметил висевшую на крючке скрипку. Он вдруг обессилел, опустил руки. Словно и в самом деле с этим подарком Юсупа у него было связано столько родного, столько воспоминаний, что достаточно было одного взгляда на стену, где висел инструмент, чтобы возродить в памяти все прошлое, пережитое и поглощенное временем.

Саид выпустил из рук незакрытый раздувшийся чемодан. Не отводя глаз от скрипки, он, переступая с ноги на ногу, медленно приближался к ней. Ему казалось, что это уже и не скрипка была перед ним, что перед ним возник экран, на котором опытный кинематографист неумолимо показывает все, что так мучило Саида на пройденном им трудном жизненном пути.

Сколько раз протягивал руку к этому запоздалому Другу, с которым делил огорчения и радости.

И каждый раз рука опускалась, а скрипка продолжала молчаливо висеть на стене.

На деке он пальцем написал скрипичный ключ. Толстый слой пыли стал заметен только теперь, после того как по нему прошелся палец Саида.

Он вздрогнул при звуке случайно задетой струны. Со струн, казалось, туман поднялся и поплыл по комнате. Ему хотелось зацепить еще одну струну, чтобы полюбоваться и насладиться странным зрелищем.

На этот раз он уже сознательно выбрал струну sol. Она тоньше других, но на ней пыли больше. Слегка улыбаясь, он коснулся этой струны, натянул ее и отпустил. А увидеть результат ему не пришлось. Именно в этот момент кто-то закашлял у него под окном. Саида будто электрическим током ударило. И сразу улетучилась вся эта меланхолия, минутная хандра.

Саид поглядел в окно.

— Здравствуйте, Саид-Али. Простите эту рожу… да, рожу. Но я существую…

Из-под занавески в окно заглянула голова, без сомнения пьяная, довольно-таки грязная и взъерошенная.

— Что вам здесь нужно? — спросил Саид, но тут же замолчал.

Слова посетителя не соответствовали его глазам, ясно блестевшим на небритом лице, под непричесанной шевелюрой. Прежде всего Саид узнал шрам на щеке и эти глаза: они с первого взгляда располагали к себе, вызывали доверие и, во всяком случае, не заслуживали гнева.

— Здрасте, Саид-Али, — снова обратился к нему нежданный посетитель.

Когда удивленный Саид подошел к окну, мужчина задвигался и отступил к тротуару.

— Вася Молокан. Прошу любить и… все прочее, — отозвался он с улицы.

Пьяный мужчина (а он казался, несомненно, пьяным) смешно раскланивался, но глаза… Глаза умоляли, просили не гнать его от окна. Они были серьезные, добрые и совсем трезвые.

— Вася Молокан? — спросил Саид, узнав секретаря Преображенского.

— Да! Он и есть. Если говорить правду, то у этой рожи, товарищ Мухтаров, была и другая фамилия. На Каспии перекрестили.

«Почему он мне об этом говорит?» — подумал Саид.

Мухтаров, отодвинув занавеску на окне, уперся обеими руками в низенький подоконник и посмотрел на безлюдную утреннюю улицу.

— Так, говорите, на Каспии? — ему хотелось задать еще и другие вопросы этому странному, неизвестно откуда взявшемуся человеку. Да, только на Каспии, может быть, еще и теперь на Тюленевом или Диком острове водятся вот такие «особи», как назвал бы их ученый-антрополог. Эта манера представляться, позаимствованная из старого арсенала давно ушедших поколений, на Тюленевом, наверное, еще и сейчас считается очень забавной шуткой. То ли острый взгляд Саида, то ли его вопрос сбили с толку Васю Молокана: он ответил не сразу. Возможно, что и ему хотелось понаблюдать за задумчивым Саидом.

Они молчали. Молокан несколько раз пытался вытащить из-за пояса грязной рубахи новенькую газету. И будто не решался это сделать.

— Давно ли с Каспия? Не «наниматься» ли снова пришел? — еще раз спросил его Саид.

— Наниматься? Не-е, товарищ Мухтаров. Это не по той графе. А с Каспия, если сосчитать, — несколько лет набежит. В Узбекистане вот уже с позапрошлогоднего лета нахожусь.

«Если сосчитать» было сказано Молоканом совсем спокойным, трезвым голосом. И Мухтаров чуть заметно отшатнулся от него. Воспоминания о прошедших годах, об эшелонах землекопов, о пробном пуске главного канала всплыли в его памяти, как всплывает многокилометровый невод на бурных волнах Каспия. Воспоминание за воспоминанием… Да сгиньте вы!

— Чего же это мы стоим как неприкаянные? Заходите в дом, — вдруг внезапно спохватился Саид. И, отходя от окна в глубь комнаты, он, будто оправдываясь, сказал: — Ежели из каторжных на Каспии, то я должен был знать; если нет…

Вася Молокан был не из тех, кто только после третьего приглашения дает «согласие». Он, словно выполняя приказ, в один миг через окно вскочил в комнату. Саид быстро обернулся. Мелькнула тревожная мысль. «Может, он преступник какой-то».

— Нет, я из вольных бурлаков. Половину жизни отдал Баку, каспийским волнам. Мне уже почти пятьдесят стукнуло, можно сказать, скоро юбилей будет. Я все больше по суше, на различных промыслах рыбачил.

— На промыслах? — спросил Саид, садясь на ковре и наблюдая за тем, как «юбиляр» осматривал скрипку, висевшую на стене; даже когда разговаривал, и то чувствовалось, что думал о скрипке. — А на островах вам приходилось бывать? — опять спросил его Саид и стал припоминать, не видал ли он этого человека среди бурлаков. Саид перебрал в памяти всех своих старых знакомых, но ни один из них не был похож на этого человека.

— От «тони» до «тони» несколько раз бывал и на промыслах. А на островах зачем? Разве иногда, бывало, буксир затащит туда. На Тюленевом, может, раза три был. Арестанты там охотой на тюленей забавлялись. Из Дербента на Чечень к краснорыбещникам побаловаться ездили… — И вдруг заговорил о другом. — Почему вы не играете? — полюбопытствовал он у Саида.

Саид лишь теперь убедился, что Молокан — «свой» человек, ему будто легче стало. И все же не то какая-то тревога, не то чрезмерный интерес к этому человеку не давали ему возможности вполне овладеть собой и успокоиться. Ему казалось, что пьяный умышленно затягивает разговор и для этого медленно вытаскивает из-за пояса сложенную вчетверо газету, прикрывая подолом рубахи заросшее густыми волосами запыленное тело.

— Ну… так мы, значит, земляки. Я на Тюленевом…

— С арестантами?

— Да. Присаживайтесь, — сказал Саид; все большее беспокойство овладевало им. Особенно когда он всматривался в ясные голубые глаза этого крепкого пятидесятилетнего человека. Они были какие-то детские, все будто ласкали, умоляли, но у Саида от этого не уменьшалось чувство тревоги.

— Садитесь, поговорим. К сожалению, у меня нет горячего чая…

— Абсолютно… Я только о ней, об этом органе хотел было спросить вас. — И Молокан указал пальцем на скрипку. Затем он, лизнув палец, стал наконец разворачивать газету.

Он нервничал и не мог этого скрыть от Саида. Теперь стал понятен смысл его болтовни.

— Услыхал я в обители, что вас исключили. За «разложение» или мещанство, говорят… Странно устроен мир. Расхаживай по нему, как аршин проглотивши. Я тоже когда-то любил музыку и увлекался ею. Да все это — яд. Да, да, яд для нашего брата… Вам, товарищ Мухтаров, не следует печалиться. Исключили, а потом снова восстановят.

— Да-а, исключили… Так об этом уже известно даже в Караташе, в обители? — вдруг спросил он, резко обернувшись. — Погодите, Молокан, а по какой же «графе» вы нанялись в обитель?

По тому, как гость задумался, Мухтаров понял, что своим вопросом задел человека за живое.

— Может быть, я оскорбил вас своим вмешательством?.. Простите, Вася, меня заинтересовало…

— Не работаю ли я каким-нибудь казием или муршидом в обители? — продолжил Молокан вопрос Саида, тоже подходя к окну. — А знаете, не скрою от вас, я работаю в обители, как…

— Правоверный муршид?

— Да, товарищ Мухтаров. Собственно… почти так. Но вполне правоверный… Должен!.. — произнес Молокан совершенно трезвым голосом. Он следил за Мухтаровым своими глубокими умными глазами, не моргая, но и не скрывая своих мыслей. По глазам Саида он понял, что тот если и не знает многого, то все же догадывается о главном.

— Узбекча билясызмы?[46] — понижая голос, почти шепотом, заговорщически спросил Саид у Молокана.

— Узбекча, арави, тюрхча… билёрым!..[47] — одним духом выпалил Молокан, опустив глаза.

Мухтаров вдруг заметил, что в произношении Молокана больше чувствовался арабский акцент, чем русский. И он удивленно подумал: вот тебе и Вася, «графа»!..

— Значит, «нанялись» в обитель, изменили Преображенскому? — спросил Саид, чтобы не молчать, наблюдая, как этот человек возится с газетой.

— А что поделаешь, товарищ Мухтаров? — произнес Молокан и посмотрел на Саида уже как свой, как совсем близкий человек, как друг. — Преображенский для меня сейчас нуль без палочки, есть герои дня куда значительнее. А на нашей работе, Саид-Али, если нужно чертом назваться — назовешься и пойдешь внаймы даже в ад. К тому же вполне реально чувствуешь при этом, как у тебя отрастают рожки… Да-а. А по поводу исключения — не стоит вам так сильно переживать.

— То есть как? — спросил Саид, который еще до сих пор находился под впечатлением неожиданного признания Молокана, чувствовал в душе благодарность ему за доверие, но в то же время и не в меньшей степени был удивлен им. То, что Молокан так запросто оценивает его личные дела, — снова вызвало в нем какое-то подозрение. Кто он такой, почему столь легко относится к такому делу, как исключение из партии?

Молокан уже садился на коврик так, как умеют садиться возле чайника и пиалы прирожденные обительские прислужники, — старательно подобрав под себя обе ноги. В старой, заношенной рубахе, с типичной для каспийских бурлаков внешностью и с подчеркнуто исламистскими привычками… Поразительная способность перевоплощаться!

Молокан молча налил в пиалу Саида остывшего чая, очень ловко стукнул ногтем по ней, любезно протянул Мухтарову.

— За разговором забыли об обычном гостеприимстве.

Саид тоже уселся на коврике против гостя, взял из его рук пиалу и налил ему чая.

— Когда вы так неожиданно заглянули ко мне, я стоял возле скрипки. Мне хотелось решить один незначительный вопрос…

— Мещанство? Юрында… — было понятно, что слово «юрында» вырвалось у него по привычке маскироваться, и Саид улыбнулся. — Я говорю так потому, товарищ Мухтаров, что не это сейчас главное. Не обращайте внимания на личные оскорбления.

— Тяжело. Решение бюро обкома партии для меня не «юрында», как вы выражаетесь. Вам, беспартийному…

Но Молокан так посмотрел на Саида, что тот замолчал, не закончив свою мысль.

— Я не об этом, товарищ Мухтаров. Говорю вам, что ерунда все эти обвинения вас в мещанстве. Щапов, может, придерживается иного мнения, но ведь он еще — не партия.

— Щапов — секретарь обкома…

— Но есть еще и Центральный Комитет партии! Я вас понимаю, товарищ Мухтаров: как-то странно мир устроен. Глотай аршин и ходи… И это тогда, когда в стране еще имеются элементы, которые стараются использовать темноту народа, общекультурную отсталость… Пейте чаек, Саид-Али, да вот газетку просмотрите. Не читали еще? Только что с аэроплана, свеженькая, прямо из первых рук.

Он развернул смятую газету и подал ее Саиду.

— Нет, я еще не выходил из дому, — промолвил равнодушно Саид, беря из рук гостя газету.

В его голове все еще бушевали совсем иные мысли, вызванные появлением этого странного, а как сегодня выяснилось, и вовсе удивительного человека, владеющего восточными языками. И ни единая душа не узнала об этом за те годы, что он работал на строительстве…

Саид развернул газету. Она вдруг выпала у него из рук. Саид, не в состоянии овладеть собой, вскочил на ноги. В его глазах замелькали грозные огоньки. Казалось, он сейчас схватит этого человека и заставит выдать все свои тайны, а потом вышвырнет прочь.

Откуда он пришел? Что ему нужно?

В ответ на эти немые, вспыхнувшие в глазах Саида вопросы Молокан поднял голову и, глядя на него своими умоляющими голубыми глазами, шепотом сказал:

— Самое важное в жизни — не терять самообладания. Пускай уже лучше Щапов проглотит аршин, если он ему по душе, а Мухтарову суждено совсем иное…

И снова Саид-Али опустился на коврик. Он уже не слушал Молокана.

Какой же он пень, простофиля! Со дня на день надо было ждать такого. Об этих событиях должны были узнать и за пределами Узбекистана. Но что нужно Васе Молокану? Почему он так беспокойно смотрит на упавшего духом Мухтарова и дрожащими руками подает ему пиалу чая? Жалеет, сочувствует?

Пролетело, как кошмар, пронеслось, как буря, разрушило и затихло… Кому было нужно, чтобы он предстал еще и перед судом по такому нашумевшему делу? Какая рука направляла обычный ход будничных событий так, что его искренняя любовь была использована для провокации, — еще одной в бесконечном ряду человеческих страданий, составивших тысячелетнюю историю страны, терзаемой баями и помещиками, национальным угнетением. Тяжелые века пережила она и вошла в XX столетие опутанной варварскими адатами, одурманенная националистической идеализацией прошлого, порабощенная баями, шейхами, предрассудками. И вот наконец луч света во тьме, Октябрьская революция, совершившаяся в Петрограде, в Москве, обратила свой призыв к Ташкенту, Фергане, разбудила уснувшую страну, дала возможность по-настоящему жить и работать подлинным хозяевам радостной трудовой жизни! Но плесень прошлого все-таки дает себя знать и, напрягая свои последние усилия, пытается еще мешать, чернить…

— Понимаете, Вася, если бы речь шла и не обо мне, все равно я считал бы, что надо устроить суд, общественный, показательный суд, чтобы вскрыть до конца всю ужасную вражескую ложь. Ведь мы начинаем строить совсем новую, отличную от прошлой жизнь, и братское единство национальностей стало у нас одной из движущих сил социалистической перестройки. А в подполье, как змеи, шипят: «Узбеки похищают русских девочек… узбеки такие-сякие…» Конечно, заслуга не большая — оказаться подсудимым советского суда, да еще и с таким обвинением… И я их понимаю…

— Даже брата? — поспешил спросить Молокан.

— Брата? — переспросил Саид, не ожидавший такого вопроса. — Брат — это лишь запоздалое проявление семейных недоразумений и, если хотите, своеобразный удар в спину.

Разговор этот шел уже в чайхане на островке возле подноса с чаем и печеньем. Вася Молокан перед этим выспался в тени осокорей подле Янги-арыка, а Саид-Али в который уже раз продумал весь свой жизненный путь. Он пригласил Молокана в чайхану на островке для того, чтобы расспросить у него о многом. Ведь тот был не только делопроизводителем строительного отдела у Преображенского.

В чайхану на островке стали собираться люди. Кто же не знал в Намаджане Мухтарова? И удивительно — редко кто его узнавал. За последние месяцы бодрый, энергичный инженер Мухтаров превратился в худого, жилистого и поседевшего человека. В его глазах все еще поблескивала былая энергия, но в них светилась и тихая печаль. Когда Саид улыбался, глаза его не менялись: если закрыть ему лицо, то не узнаешь — смеется он или нет.

— А я все газеты читаю, сильно увлечен ими, — начинал разговор Молокан, когда Саид умолкал и его одолевали тяжелые думы. Вася хотел отвлечь Мухтарова, рассеять его горе. — Когда-то на Каспии было проще: в газетах увлекались происшествиями. Любил я читать в газете «Копейка» об Антоне Кречете. Вот занимательно писали! А теперь… — И он продолжал хлебать чай не спеша, совсем по-узбекски. Осматривал оживленные чайханы, горы дынь и арбузов, перепелок в клетках.

— Приключения Преображенского или как там он называется… вас уже не интересуют? — тихо спросил его Мухтаров.

— Преображенский — пешка в большой игре… Это только эпизод в большом событии, в истории страны. Мне казалось, что у вас горизонт куда шире. По крайней мере ваши высказывания о шейхах, обители, пантюркизме…

— А знаете, Вася, я начинаю искренне уважать вас… Точнее говоря, с одной стороны, я восхищен вашей способностью преображаться, а с другой — поражаюсь и боюсь…

— Есть еще третий вариант, товарищ Мухтаров, — перебил его Молокан. — Забыть! Во что бы то ни стало забыть наш разговор у вас на квартире и никогда больше к нему не возвращаться ни при каких обстоятельствах. Об этом уже я буду просить вас, так сказать, с третьей стороны. Человек есть человек. Мне тоже свойственно вот это человеческое желание…

— Что именно?

— Похвастаться, — коротко ответил Молокан.

— Но я-то искренне поверил всему этому.

— И забудьте! Прошу вас так же искренне забыть. Нам, если будем живы, еще много придется поработать вместе.

— Вам что-то угрожает?

— Ого! А вам? Преображенский вредитель, но трус. А за его спиной есть…

— Все понятно, Вася! Забуду, как приключение… К нам идет инженер…

Возле нар чайханы внезапно остановился инженер Синявин. Он, вглядываясь, прищурил глаза, точно хотел убедиться, что не ошибся.

Саид был рад этой встрече. Ирригатора Синявина он не видел со времени свидания с ним в намаджанском допре.

— Уртак Синявин!

— Господи! Так это вы, Саид-Али, пытаетесь покрасить свою шевелюру в модный серебристый цвет? Ей-ей, не узнал бы!

Инженер Синявин, еще располневший и вместе с тем будто помолодевший, насилу протолкнул свой живот к нарам. Покрякивая, он уселся по-восточному рядом с Саидом и, глядя с явным недоверием на грязного субъекта, сидевшего здесь же, веселым тоном продолжал:

— Разве это чайхана? Вот у нас в Голодной чайханы!

Саид оживился. Этот уже немолодой, много переживший человек принес ему такое облегчение.

— Так вы у нас в гостях?

— Именно у вас, Саид-Али. Лодыженко еще не был? Приедет, обещал. А я опередил его, утешить вас приехал. Не застал вас дома и решил отыскать тут.

— По какому поводу?

Синявин поставил пиалу на поднос.

— Читали газету?

Саиду этот вопрос был неприятен, но он уже мог сдерживать себя.

— Часов семь тому назад прочитал.

В этом ответе слышались и горечь и явное недовольство, хотя появление Синявина все-таки ободрило Мухтарова, воскресило его веру в людей.

Синявин засмеялся.

— Ну и шутники, ей-богу… — сказал он и, снова взглянув на будто забытого Молокана, спросил Саида по-узбекски:

— Бу кем баранда?[48]

— Бу яхши одам[49], — ответил Саид и искренне засмеялся.

— Ишлярчи тонелдом мы?[50]

— А я, право, не спросил. Вася, вы, кроме канцелярии, и в туннеле работали?

— А как же: все время вот у них на участке. Начинал с Мациевским, — ответил он, и хотя бы у него один мускул дрогнул. Особенно когда Синявин заговорил на узбекском языке, уверенный, что его понимает только Саид.

Синявин стал добрее.

— Ну, конечно, он. Добрый день, каспийский бурлак-грамотей. Опустились же вы, право. Снова началось? — спросил Синявин и показал пальцем за воротник.

Вася нехотя кивнул.

Какое-то время царило молчание. Синявин заказал у чайханщика дыню и принялся сам резать ее по-узбекски, старательно наискось отрезая каждый ломоть.

— Вижу, Саид, что вы читали, да не поняли. Не все читали. Угощайтесь, пожалуйста, — предложил инженер Молокану, внимательно посмотрев на него.

«Показалось», — подумал Саид. Ему показалось, будто Молокан все время делал вид, что пьян. Показалось тоже, что Молокан, может быть, недоволен присутствием этого инженера именно сейчас. Но сомнения и догадки быстро рассеялись.

— Сегодня я должен выехать в Ташкент. Давайте поедем вместе, Саид-Али. Мне кажется, что вам следует немного проветриться, с людьми поговорить. Газета, знаете, каждый день выходит. Могут еще и не то напечатать! Будьте уверены. Поедемте, а?

Саид попытался улыбнуться и принялся есть дыню.

— Наоборот. Я собирался уехать в наши узбекские дебри, а не в столицу. Да к тому же… Смогу ли я теперь с кем-нибудь говорить спокойно?

— В Ташкенте?

— Именно в Ташкенте, — поддержал Саида Вася Молокан.

И… Мухтаров «не обратил» внимания на эту странную защиту.

Не обратил внимания, ибо знал, что Молокан тоже собирается в Ташкент, да еще и «на длительный срок». Вкусная зрелая дыня, выращенная в Голодной степи, одна из тех, которыми гордились теперь рынки Советского Узбекистана, сделала свое дело.

— Великолепная дыня, а? — спросил по-узбекски Синявин, явно заботясь о том, чтобы она понравилась Саиду.

— Джуда яхши[51], — в тон ему ответил Саид и снова посмотрел на Молокана, не проявившего никакого интереса к словам, сказанным на чужом для него языке.

Тот делал вид, что не получает удовольствия от дыни. Очень долго сидел он с одним ломтем. Ясно было, что ему пора уходить, но он не находил подходящей причины, чтобы оставить собеседника.

— Вы помните инженера Эльясберга? — спросил Синявин.

Саид утвердительно кивнул.

— Я сегодня встретил его в исполкоме. Собственно, только видел, как он там слонялся. Он, кажется, в Ташкенте теперь работает. Толкового инженера из него не выйдет, уж больно хватается он за кресло администратора.

Но внимание Мухтарова было занято иным. По островку, прихрамывая, ходил Семен Лодыженко, беспокойно заглядывая в каждую чайхану.

Саид понял, кого разыскивает его друг, и, соскочив с нар, побежал навстречу.

Лодыженко из гостиницы перебрался ночевать к Саиду. Они вместе ходили за его вещами на вокзальную улицу и к вечеру пешком вернулись домой. Молокан исчез, не простившись.

Стоял тихий, теплый весенний вечер. Где-то возле кино или на островке впервые в этом году карнайчи нарушали городскую тишину.

— Не пойдем ли? — спросил Саид у Лодыженко, махнув рукой в сторону, откуда неслись звуки.

— Пощади меня. Я так устал. Как-нибудь в другой раз.

— А ты не боишься ночевать у исключенного из партии, аморального человека, из-за которого уже получил выговор?

— Да перестань, Саид. Клянусь честью, поколотил бы я тебя, если б одолел. К тому же я чуть живой и спать хочу. Не надоело тебе молоть всякую ерунду? Если ты заботишься о моем реноме, тогда уходи, а я тем временем посплю. Только не задерживайся, а то мы рано утром выезжаем.

Лодыженко действительно через несколько минут захрапел. Как свалился он на постеленное на ковре ватное одеяло, положив под голову руки, так и уснул.

«Хотя бы разделся…» — подумал Саид, садясь на постель рядом с Семеном, но не разбудил, пожалев его, ощущая новый прилив теплых, волнующих чувств к другу.

Семен Лодыженко специально приехал к «опозоренному» Саиду-Али Мухтарову в Намаджан, чтобы забрать его и отправиться вместе с ним в Голодную степь. Он передал все свои наличные деньги Саиду, чтобы тот расплатился с кредиторами.

— Как тебе не стыдно! Неужели так тяжело было позвонить мне по поводу этих мелочей? А еще другом называется! Об этом действительно надо было записать в постановлении… — упрекал его Лодыженко.

Саиду не хотелось спать. Он несколько раз вставал с постели и подходил к открытому окну. Снова и снова продумывал и заново переживал все события дня. Молокан с газетой. Его трогательные попытки развлечь Саида воспоминаниями о газете «Копейка» с Антоном Кречетом. Небритый, с бородой, как у мусульманина, в поношенной одежде, а какой человек!..

А Синявин. Александр Данилович Синявин! С каким вдохновением он аккомпанировал Саиду, когда тот играл прелюдию Чайковского. Какой это кристальной честности человек, как он горит на работе! «Поехали в Ташкент!» — заботится о нем старик. Беспокоится!

Нет, сегодняшний день будто нарочно так насыщен событиями, что ощущаешь их каждым своим нервом, всем своим существом. Да, жизнь — это сложный процесс существования, и так тесно сплетены в ней горести и радости…

Стоя у окна, вспомнил Саид и о своем разговоре с Лодыженко в сумерках, когда они после дневного отдыха на островке зашли к нему в комнату. Лодыженко был в хорошем настроении, он весь день шутил, рассказывал Саиду о степи, о людях, там работающих.

— Немедленно пиши апелляцию в ЦКК, действуй! — советовал он Саиду во время домашнего, традиционного в Узбекистане чая.

— Не беспокойся, Семен, напишу. Я уже решил. Я буду протестовать против…

— Будешь протестовать? Против чего? — перебил его Лодыженко. Он поставил пиалу, и в комнате воцарилась тишина. Тишина перед грозой. — Не протестовать, а признать! Ты, товарищ Мухтаров, должен глубоко осознать… и признать свои ошибки. Против партии будешь выступать, что ли?

— Что ты говоришь, Семен? Не против партии, брось, пожалуйста. Но ведь я, как член партии, дискредитирован. В чем я должен признаваться еще, что осознавать? В том, что я полюбил красивую честную женщину?

— Чужую жену, я уже говорил тебе об этом не раз. Полюбил за ее красоту, за голубые глаза. А ее внутренним содержанием не интересовался.

— Она чудесная женщина, прекрасной души человек. Она стала матерью. И вполне сознательно шла на это! Не трогай ее, Семен.

Лодыженко неодобрительно покачал головой.

— А подумал ли ты, влюбленный, еще об одном человеке? Думал ли ты о том, что своим эгоистическим увлечением оскорбляешь другого, разрушаешь его семью? Думал ты об этом?

— Я любил ее и сейчас люблю. Это было не юношеское увлечение и не дешевый флирт.

— Вот в это время ты и забыл, что являешься коммунистом, большевиком. Любил… Врач, наверное, тоже любил. Полюбил, женился и считал себя счастливым. А сейчас что с ним сделали: оскорбили человека, разбили жизнь. Ты знал о том, что он происходит из волжских купцов? Человек порвал со своим прошлым, поддерживал нас, искренне поддерживал. Он пришел к нам, работал. А теперь? Травмирован, теряет веру в себя. Об этом надо было коммунисту подумать раньше. Красивых женщин у нас есть немало… А теперь хочешь протестовать против партийной морали, которая предостерегает коммуниста от ошибок… Нет, тебе надо было давно сделать встряску, чтобы слетел с тебя откуда-то взявшийся чуждый большевику эгоизм в быту…

Нелегко Саиду вспоминать этот неприятный разговор.

И все-таки — он друг. Он и ругает по-своему: прямолинейно, без всякого снисхождения. Так бранят матери любимых сыновей и дочерей. «Он увозит меня в Голодную степь, говорит, работать будешь, нечего баклуши бить. Самое удивительное то, что я с ним согласен, покоряюсь ему. Чувствуешь убедительность его грубоватых, но неотразимых аргументов».

С трудом уговорил Саид Семена заехать в Чадак.

Работать, конечно, нужно. В Голодной степи? Но ему хотелось и в Чадак заехать. Будто тяжелую ношу взвалило на него решение обкома. Ему было тяжело даже подняться с ковра, пройтись по комнате. Какой же теперь он работник?

«Глубоко осознать и признать!..»

Хорошо. Наверное, в этом Лодыженко прав… Осознать и признать. Это самобичевание?

Но что же делать дальше? Факт налицо, ребенок родился! Хорошо, я честно и искренне признаю свою вину, потому что Семен в этом отношении абсолютно прав. Храпкова это глубоко ранило, оскорбило. А он лучший в области хирург, общественный активист…

Теперь я тоже должен переломить себя, признать свои ошибки. А ребенок? А будущее матери? Какую психологическую борьбу пережила она, прежде ч$м благородно выполнить высокое призвание женщины — стать матерью! И снова переживает! А какие еще неожиданности и испытания ждут ее впереди? «Ты коммунист!» Да. И теперь считаю себя коммунистом!.. Так как же ты, коммунист, будешь действовать дальше?

Конечно, нужно заехать в Чадак! Чтобы искупаться в реке так, как мать, родив тебя, омывала в купели.

Мать! Сестра… брат. С кем ты посоветуешься в Чадаке? Утопающий в зелени, с узенькими уличками кишлак, с чинарами, с дувалами, с балаханами. Разве что с чадакским водопадом…

И что за глупые мысли одолевают его.

Непременно надо уснуть, хотя бы на часок! «Протестовать, возражать…» Он возражал сам себе, своим назойливым мыслям, дурному настроению, всему тому, что мешает ему теперь снова почувствовать под ногами твердую почву.

«Чужая жена!» Чья же она теперь?..

А впрочем… В Чадак!

«А впрочем… А впрочем…» — мерещилось ему в полусне. То зашумит, то забурлит чадакская река, и покажется в ее прозрачно-чистом потоке молодая девушка… То вспоминаются многолетние хлопоты и работа на строительстве в Голодной степи.

Вдруг перед ним возник прекрасный портрет «узбечки-европеянки» с поднятой чиммат… А потом вместо него такое милое детское личико со слезами на глазах.

«Мамочка, это он…»

К дому подъехал арбакеш.

— Саид-ака! — крикнул он только раз, и друзья сразу проснулись. Едва брезжил рассвет, на востоке становилось светлее.

— Фу ты, черт, так рано принесло его, — выругался Лодыженко, но поднялся. — Ну, хорошо, у тебя в Чадаке, Саид, досплю. Поехали!..

Семен Лодыженко, спавший под густым роскошным карагачем, проснулся и насилу сообразил, где он. Случается же такое с человеком! Чувствуя себя совершенно здоровым, он просыпается с таким ощущением, будто его подменили во сне: непонятно, где и как долго находится здесь. Даже собственное имя иногда вылетает из головы.

— Ч-черт!

В стороне шумел Чадак, по мелким камешкам, которыми покрыто дно, выбираясь на простор. Этот шум возвращал Семена к реальности.

— Чего вы бранитесь? — спросил его Эльясберг, тоже недавно проснувшийся. Лодыженко поднялся и удивленно посмотрел вокруг. Ему было стыдно рассказывать Эльясбергу о своих душевных переживаниях.

— Что за чудеса творятся в этом раю Магомета? А вы каким образом оказались тут? Прямо как в сказке: ложился спать один, а проснулся вдвоем. Да еще кто — Эльясберг! Вы же в Москву собирались — обжаловать ваше увольнение со строительства в Голодной степи. И вдруг — в Чадаке… Ничего не понимаю.

— Это вам спросонья так кажется, товарищ Лодыженко. Вы даже ответили на мое приветствие.

— Не помню. Откуда вы?

— Вообще — из Ташкента, а сейчас из Намаджана. Там я встретил старика Синявина и узнал от него, что Мухтаров собирается выезжать в Чадак. А он мне нужен до зарезу.

— Хотите попросить у него квалификационную характеристику? Не даст, и не просите.

Эльясберг в ответ на это по-юношески искренне и весело захохотал.

— Не понимаю, товарищ Эльясберг, что вас так рассмешило, — произнес Лодыженко.

— Аппаратчик… Сразу видно — аппаратчиком вы стали, товарищ Лодыженко. Откуда вы вдруг взяли, что мне нужны ваши характеристики? Разве я не имею права просто заехать к инженеру, навестить человека?

Лодыженко усмехнулся, любуясь тем, как бурно выражает свои чувства молодой инженер. Он пожал плечами и примирительно ответил:

— Конечно, работали вместе на одном строительстве (хотел было сказать: в одно время прогнали обоих… но воздержался). — Он сейчас так одинок… Ну, знаете, и спалось же!

— Спалось в самом деле по-рабочему, — ответил, успокоившись, Эльясберг.

Они оба сидели, опершись спинами о карагач, и наблюдали за журчащими ручейками воды меж камней. Саид, как хозяин, уже не спал, хотя и говорил, что дневной сон на балахане ему особенно по душе. Все время он ходил со стариком Файзулой по винограднику, выслушивал его рассказы, наблюдения, догадки. Старый Файзула немногое может рассказать такому умному ходже, как Саид. Он знает лишь, что к его матери Адолят-хон часто захаживали старые ишаны и она вынуждена была сказать им правду о Този-хон. Они прокляли ее, наложили на нее покаяние, требовали, чтобы она отказалась от сына и прокляла его. А она пошла в Намаджан просить у этой… жены врача, чтобы она спасла Саида от позора. Юсуп-Ахмат Алиев часто приходит в Чадак и днями просиживает на своем бывшем подворье, оплакивая смерть единственной дочери. В Кзыл-Юрте ему тогда не повезло.

Саид, заметив, что оба гостя уже сидят под карагачем, прекратил беседу с Файзулою и попросил его позаботиться о завтраке и чае.

— Ну, как спалось в Чадаке? — приветливо спросил Саид, пытаясь стряхнуть с себя тоску, навеянную грустным разговором с Файзулой. — О, чадакский сон…

— А вы говорите, как поэт. Гм… чадакский сон, — улыбнулся Эльясберг. — Спалось по-рабочему.

— Тоже сказано неплохо.

Саид уселся на ковре возле гостей. На нем был праздничный узбекский наряд. Легкий летний шелковый чапан красного цвета щегольски охватывал его фигуру. Курчавые поседевшие волосы были еще влажны после купанья.

— Скажу, товарищ Мухтаров, что в Чадаке есть чем гордиться вам, а нам восхищаться. Будто бы и ничего архинового, но чувствуешь какое-то, так сказать, очарование естественной красотой.

Эльясберг умолк, подбирая слова. Он посмотрел на своего соседа, едва заметно улыбнулся и добавил:

— Хотя наша партийная совесть, наверное, иначе думает об этом.

— И совсем безразлично относится «совесть» к вашему восхищению. А когда вы первый сказали, что спали по-рабочему, я поверил вам, ибо я сам это почувствовал.

— А кто второй? Я что-то и не расслышал, занятый мыслями.

— Второй? Вы не так меня поняли, обиделись и решили теперь отомстить мне?

Саид вздохнул полной грудью и засмеялся.

— Продумал я ваше, инженер, предложение. Знаете…

— Вам трудно теперь не согласиться.

— Почему? — спросил Саид и так посмотрел на Эльясберга, что тот должен был немедленно объяснить, почему именно он должен согласиться.

Эльясберг не сразу ответил, а некоторое время внимательно смотрел на Мухтарова, потом многозначительно развел руками. Затем посмотрел на Лодыженко и объяснил ему:

— Предлагаю инженеру Мухтарову работу в Ташкенте. Я сейчас работаю начальником строительного сектора ташкентского горкомхоза. Нам нужен квалифицированный инженер. Товарищ Мухтаров путеец…

— А вы собираетесь трамвай перестраивать, — закончил Лодыженко в тон Эльясбергу и снова громко вздохнул. — Что же, товарищ Мухтаров, работенка подвернулась подходящая. Для путейца лучшей и не придумать. Начальник, можно сказать, свой человек, вместе работали на строительстве. О ваших партийных и других делах он хорошо знает и великодушно не будет обращать на них внимания.

— Вы, кажется, иронизируете? — спросил Эльясберг. Но его перебил Мухтаров.

— Знаешь, Семен, ты будто подслушал меня. Именно так и говорил мне товарищ Эльясберг… Но я сейчас слушаю его спокойно. Все это — факты, и не считаться с ними нельзя. Пока что я не могу дать согласие пойти к нему в сектор на должность инженера по сантехнике. Собственно говоря, товарищ Эльясберг, я окончательно еще не отказался от вашего предложения. Городские ассенизаторы — это тоже квалификация, и я не стыжусь работать вместе с ними. Но, мягко выражаясь, интересные мысли высказали вы мне во время нашего сегодняшнего разговора. Я, знаете, не ожидал от вас такой своеобразной трактовки.

— Сейчас вы рефлектируете, воспринимаете все мысли как враждебные вам.

— Не понимаю. Яснее.

— Я тоже, — поддержал «Лодыженко пожелание Саида, поудобнее усаживаясь завтракать.

Файзула старательно готовил завтрак, сознавая, как велика ответственность хозяина, оказывающего таким важным гостям Саида достойный прием, как предписывает адат. Приготовленный им серебристо-белый плов пускал чуть заметные струйки пара, а кусочки баранины были ловко спрятаны в рисе, усеянном золотистым изюмом.

— Я плохой философ, — оправдывался Эльясберг. — Я хотел сказать, что вы оскорблены некоторыми фактами и все воспринимаете с точки зрения обиженного человека. Поэтому все ваши ощущения, как правило, окрашиваются этой обидой. Вы не согласны со мной, а ведь я критикую с партийных позиций.

— Позвольте, позвольте! — прервал его Лодыженко, попробовавший уже вкусный плов. — Вы забываете о том, что рассмотрение партийного дела товарища Мухтарова еще не делает его враждебным партии человеком. Кстати, я, конечно, кое в чем согласен с вами. Товарищу Мухтарову теперь действительно трудно, так сказать, объективно оценить обстановку. Может быть, и не чувство обиды является здесь основным, но, безусловно, другое сильное чувство. Ты не возражаешь, что мы при тебе такое городим? — спросил он у Мухтарова.

— О, пожалуйста, пожалуйста. Только мы по-настоящему должны отдать дань стараниям моего старика. Человек не может одним духом святым жить. Давайте присаживайтесь. О, даже вина старик подал. Или…

Но ему не дали договорить. Это «или», когда Саид взял в руки бутылку с вином и показал ее своим гостям, прозвучало у него очень красноречиво. Эльясберг первым налил себе густого красного вина и сразу же выпил.

Дискуссия продолжалась. Саид категорически отказался играть на скрипке. Он даже высказал такую мысль, что, может быть, на его страсти к музыке Эльясберг и основывает свои так называемые «рациональные», как он выражается, выводы о «мещанстве».

Краткая утренняя дискуссия с Эльясбергом повторилась опять, но ее тон на целую октаву был выше. Теперь в помощь были привлечены положения марксизма. Особенно на этом настаивал Эльясберг.

— Вот в этом-то я и не согласен с вами… а не с Лениным, запомните это себе, товарищ Эльясберг, — возражал Саид. — Вы мне докажите понятно и ясно: является ли музыка достижением культуры или ее паразитом? В обществе велась борьба между классами, каждый из них создавал свои культурные ценности, и вот, скажем, как грибок, вырастала на них музыка, являясь в какой-то степени орудием мещанства или его непременным признаком — так, что ли? Ведь вы старались высмеять мещанство, говорите о том, как граммофон, гитару, пианино любят «барышни», а скрипку чиновники или учителя? Но неужели всякий порядочный человек должен скрывать от людей свое умение, а может быть, и страсть к музыке? Куда там… ответственный человек и вдруг садится, скажем, играть на баяне, наслаждается этим в свободные минуты.

— Дело не в этом, Саид-Али, — произнес Эльясберг, будто отвечая Саиду, но в то же время глядя в глаза Лодыженко. — Дело в том, что музыку надо различать. Музыка революционных маршей…

— Ах вот оно что! Так вы еще договоритесь до того, что нам только музыка маршей и доступна? — начал уже было нервничать Саид, но спохватился и умолк, ожидая, что скажут его гости.

— Да ничего подобного! Так нельзя ограничивать музыку, — возражал Лодыженко.

Интонация, выражение глаз, даже вздох, который при этом вырвался из груди Мухтарова, свидетельствовали о том, что он принял какое-то новое твердое решение.

Лодыженко было жаль Мухтарова. Он хотел ему чем-нибудь помочь, но чем, как? Эльясберг торжествовал. Он, бесспорно, победил, воспользовавшись горячностью Саида.

— Мещанство, Саид, я усматриваю не в той музыке, что вы играете, а в том окружении, в тех настроениях, которые вынуждают вас исполнять именно эти, а не другие мелодии. Даже не о мещанстве здесь речь идет. Может быть, я неточно выразился. Вы свою жизнь, как поток воды, неверно направили. Вместо того чтобы сберечь каждую каплю воды для полезного использования, для орошения земли, вы истратили, ну, скажем, на прекрасные фонтаны или на… бесполезное разрушение скал. Здесь, правда, тяжело найти подходящую аналогию, но что-то подобное есть. В наших руках — судьба всего края.

— Что же, я не пренебрегал ею.

— Об этом никто и не говорит. Вот скоро будет суд над вредителями, там будет хорошо видна и ваша роль…

— Во вредительстве? А ваша?

Эльясберг не сразу ответил. Он и сам почувствовал бестактность подобного разговора, таких аналогий, но уже поздно было отступать. Да и Мухтаров так обнажил смысл произносимых слов, что его уже нельзя было прикрыть набором пышных фраз. Бросишь будто и невинное слово, а оно так неприятно обернется против тебя же самого. Если бы не вмешательство Лодыженко, Эльясбергу влетело бы так, что ему и не снилось; об этом красноречиво говорило лицо Саида.

— Не люблю, когда люди соревнуются в умении или неумении красиво выражать свои мысли, — снова вмешался Лодыженко.

Вмешательство его было тактичным. На первый взгляд, он, казалось, безразлично относился к спору. Но, проследив за ходом его мыслей, можно было бы заметить, что он внимательно наблюдает за Саидом, наверное сочувствует ему, а кое в чем и не соглашается с ним. Можно было бы также заметить, что он осуждает поведение Эльясберга, который изо всех сил старался выражать свои «ортодоксальные» мысли, но на поверку лишь повторял слова, старательно подобранные для такого случая.

Можно было бы Мухтарова защитить и очень легко доказать Эльясбергу неискренность, наигранность его высказываний. Но что это даст? Щадя Саида, ни в коем случае нельзя его путать, ставить в фальшивое положение будто бы несправедливо оскорбленного человека.

Так можно совсем погубить Мухтарова. Он сильный и волевой человек, но это еще не все. Надо направить эту силу, подсказать правильные пути выхода из его в самом-то деле очень трудного положения.

Поэтому Лодыженко стал говорить с ним, если можно так сказать, языком пропагандиста и в то же время друга.

— Саид-Али Мухтаров исключен из партии областной партийной организацией, но решение это не окончательное, оно будет пересмотрено в ЦК. В обкоме его исключение мотивировали не одним каким-нибудь определенным проступком. Каждый человек, да и член партии в том числе, порой недостаточно контролирует свои действия, поддавшись чувствам, может завязать личные отношения с человеком, идейное лицо которого, скажем, ему просто не известно. А тот, оказывается, не освободился еще от старых мелкобуржуазных пережитков. Вполне допустимо, что этого человека еще можно перевоспитать. Только самому надо твердо стоять на ногах, не поддаваться чужому влиянию, вкусам. Если же коммунист со всех сторон начинает обрастать не присущими ему качествами, начинает сам подчиняться чуждой идеологии, не замечает, что он все глубже и глубже погружается в бытовое болото и, наконец, сбитый с толку течением событий, окончательно теряется, действует как обыватель — грош цена такому коммунисту! Если у нас «бьют отсталых», то коммуниста, который уклоняется от принципов партийной морали, приходится останавливать более решительными средствами… Центральный Комитет, надо предполагать, внесет полную ясность и в тот вопрос, который явился предметом нашей товарищеской дискуссии…

Насколько здесь повинна музыка, которую Мухтаров так любит, я не берусь судить, — продолжал Лодыженко, поглядев на молчаливого Саида. А тот своей легкой улыбкой и кивком головы будто просил Лодыженко продолжить свою мысль. — У кое-кого из нас в самом деле выработался нелепый предрассудок: если в прошлом культурные сокровища из поколения в поколение потребляла преимущественно буржуазия, то, значит, музыка, балет, вежливость, даже хорошее вино — это все от буржуазии, а то даже от контрреволюции. Поэтому получается, что гармошка, например, или цимбалы являются признанными «народными» инструментами, а скрипка, рояль — не народными. Какими же? Наверное, буржуазными, мещанскими? То же самое с народными песнями, танцами… Рваный, небрежно наброшенный на плечи пиджак, неглаженые брюки, незастегнутые пуговицы — все это почему-то хотят считать пролетарскими признаками, а… вот этот мой вид в какой-то степени не этичным… Нет ли, инженер, и в ваших мыслях подобного упрощенчества, какой-то отсталости? А ведь уже почти дюжина лет прошла после Октябрьской революции, и первую пятилетку индустриализации мы беремся с честью выполнить, может быть, и за четыре года!

— Товарищ Лодыженко, многое из того, о чем вы упоминали, я не только не говорил, но даже и не думал. Но и вам, партийному руководителю, следовало бы уже знать, что у пролетариата нет времени на то, чтобы утюжить свои брюки и делать прически. Тем более в эпоху индустриализации.

Мухтаров громко и искренне засмеялся, сбив с толку говорившего. Эльясберг умолк.

— Кстати, — обратился Саид к обоим, — я вас не познакомил со своим приятелем по несчастью: Юсуп-Ахмат Алиев, арык-аксакал и кандидат в «мещане», потому что очень много и без разбора читает… А это мои друзья, — назвал он своих гостей.

—. А меня, кажется, знает и товарищ Лодыженко и инженер Эльясберг. Я их обоих помню, — скромно ответил аксакал.

Но дискуссия продолжалась. Лодыженко спросил Эльясберга:

— Так зачем же вы надели белый шевиотовый костюм, галстук и все прочее? Ах да, вы же не рабочий, не пролетарий? Но ведь вы, кажется, член партии? Вместе с пролетариатом интеллигенции тоже не следовало бы так, скажу вам, пижониться. А?.. Все это глупости — это я и вам, Саид-Али, говорю. Безусловно, не надо забывать, кто ты и к чему призван в эту переходную эпоху. Надо обладать чувством меры и в одежде, и в поведении, и — тем более — в музыке…

— Меня вы этим не переубедите, — не удержался Мухтаров. — Мнение Эльясберга — это не единственное из суждений, высказываемых в переходную эпоху, эпоху великой ломки старых канонов! Я… организованный человек, должен им подчиняться. Пока что можно обойтись и без всего этого. К тому же… еще и такая личная ломка, такая ломка… К черту все, что от лукавого!

Эльясберг не мог дать ответа, потому что боялся, как бы Лодыженко не вмешался снова в спор. Ему становилось жаль Саида, но он был рад, что все беды происходят с другим. Впрочем, за себя Эльясберг был спокоен, себе он никогда не изменял.

Солнце даже сквозь густую листву карагача сильно пригревало. Шум, разносившийся по чадакскому кишлаку, заглушал рокот водопадов. Хотелось действовать, тянуло в горы, в дикие заросли. Эльясберг, допив последнюю пиалу чая и набравшись смелости, решил произнести свое последнее слово:

— В эпоху пятилетнего плана, ликвидации бая как класса, надо освободить нашу энергию, разум от всего, что мешает нам сосредоточиться на задачах…

— Вы знаете, это звучит ортодоксально, хотя при желании в этом можно узнать и мысли какого-то еще арабского философа… — Саид, несколько смутившись, посмотрел на Юсупа и, не получив от него помощи, сказал: — Да это и не столь важно. Он еще пятьсот лет тому назад говорил что-то об «освобождении разума от всех земных мыслей, освобождении его от всяких страстей…» Это, знаете…

— Альгаццали, — промолвил Юсуп-Ахмат Алиев, с достоинством поглаживая свою бороду.

Всем своим видом он выражал огромное уважение не только к классику арабской философии, но и к Саиду, который так точно процитировал Альгаццали.

— Верно, спасибо: Альгаццали. Вы меня извините, может быть, я некстати потревожил прах этого арабского святого. В ваших словах я вижу упрощенчество. Думать только об очередной кампании узко, по-делячески… это значит упускать из виду смысл всего процесса и даже той же кампании. Нет, это не ладно, простите меня, Эльясберг. Эта арабская мудрость устарела. Партия поставила перед народом задачи значительно больших масштабов — мы должны их вполне ясно осознать, и точка: выполняй, если ты член партии, это так. Но партия совсем не заинтересована в том, чтобы мы, выполняя конкретные задания, отказались бы от широкого всестороннего культурного развития… А впрочем, вам виднее. Может быть, я действительно сейчас рассуждаю очень тенденциозно. Беру слишком «широко», — иронически закончил Саид.

— Безусловно, — поспешил Эльясберг.

— Ничего подобного, — возразил ему Лодыженко, — партия заинтересована в том, чтобы выполнение пятилетки проходило в тесной гармонической связи с развитием всех участков нашего строительства, в том числе и с культурным ростом страны. Мы — передовой, руководящий класс. Не только экономику — политику перестраиваем. Мы должны переделать психологию человека. А это достигается не только митингами и речами. Вот Саид-Али собирается идти к вам на производство или к нам в степь… Это очень ценно и необходимо. Его знания, организаторский талант, энергия во многом могут помочь стране… большевикам в выполнении задач пятилетки. И он не имеет никакого права пренебрегать тем, что создано веками. Человек, этот сгусток классовых стремлений, должен — это его обязанность — пропустить сквозь себя, как через призму, сноп лучей, все, чем гордится прогрессивное человечество. Воспринять созданное гением человека и отдать для дальнейшего использования его потомкам. Иначе, отделившись от всего этого рамками неотложных задач, мы обречем на гибель все сокровища культуры.

Глубоко взволнованный, Саид заговорил уже более нервно.

— Сокровища культуры… — сказал он и немного помолчал. — Сокровища культуры, из-за которых, если верить Эльясбергу, я оказался в таком положении… Нельзя — значит, и не нужно прикасаться к ним…

Лодыженко встревожился, он понимал, что хотя Саид и обладал сильной волей, но нервы его могут не выдержать. Неумелым вмешательством только еще больше разъяришь его.

— Разрешите же и мне один раз высказаться. Да, я играл на скрипке Паганини, Сен-Санса, Чайковского. Собственными силами «в поте лица своего» добился я этого права. В свое время я очень много перестрадал, чтобы теперь не отказывать себе в таком невинном увлечении, как музыка, как общение с людьми. А вы скажите мне, когда власть пролетариата это запрещала или пренебрегала подобным, чтобы потом так наказывать?

— Не из этой оперы.

. — Из этой! Вы, Эльясберг, напоминаете мне о том, что меня исключили из партии еще и за то, что я играл не только революционные марши, но и увлекательные мелодии для Любови Прохоровны Храпковой… Да, да, вы, Эльясберг, об этом говорите. По-вашему, именно за это я и оказался осужденным общественностью. Ибо в самом деле, что же, по вашему мнению, является «мещанским» в моем поведении, если не эта любовь к культурному наследию? Я так жил, понимал жизнь и смело, с жадностью вбирал все лучшее. Я молод, хочу жить, а сил у меня… Играл на скрипке. Играл, как умел, «пропускал» сквозь себя… А меня, оказывается, слушали только классово-враждебные элементы. И, по-вашему, получается, что при создавшейся ситуации — это «мещанство». Так что же: скрипку — к черту, пускай покрывается пылью? К черту все! Жить как Диоген, — напялить на себя самую простую одежду, пользоваться грубым языком, вести себя самым бесцеремонным образом… Потому что все иное — это мещанство, не так ли, товарищ Эльясберг? И что же, по-вашему, такая эпоха, переворот, революция в умах, перестройка всего, за исключением искусства? Старых, в прошлом классово-чуждых балерин, как Гельцер, мы бережно «используем». А какая же советская чудачка, узнав о такой теории, захочет постричь себя в классово-враждебные элементы и пойти в балет? К Бетховену, Моцарту, Чайковскому… обращаться в исключительные дни и, значит, терпеть их только как гениев? Расхваливать «новые», порой слабые, «сельские», с позволения сказать, песни — это совсем не то, на что имеет право наша героическая эпоха! Иногда, в них нет ничего музыкального. Простая, давно забытая схема из пяти доисторических нот. И ни одного, что называется, бемоля. А пролетариат должен слушать… Не-ет! Тут что-то не так. Извините меня, товарищ Эльясберг. Любить чужую жену… допустим, что и не следует, об этом я уже думал, но скрипку…

Саид замолчал и опустился на подушки. Его лицо побледнело, на висках выступил пот. Было видно, он высказал все, что хотел.

— Ну, кризис, кажется, прошел, — едва слышно молвил Лодыженко.

Саид услыхал эти слова, взглянул на Семена, встал и пожал другу руку в знак согласия с ним.

— Я чувствую, что снова, наверное, увлекшись, наговорил глупостей, но прошу извинить, товарищи, — это в последний раз. Надо же было чем-то закончить нашу дискуссию. Сейчас предлагаю пойти в горы… А завтра на заре двинемся в Голодную степь.

Файзула подвел к ним человека ид сельсовета, который принес телеграмму. Саид удивился. Он за последнее время уже отвык от переписки и ни от кого не ожидал ни писем, ни тем более телеграмм.

«Поздравляю. Рад возвращению к работе. Не забывай друзей. Прохоровна больна, ждет приезда. Твой Ами-джан Нур-Батулли».

Саид стоял как окаменевший. Его губы шептали: «Ба-тулли, Батулли». Какое и чье возвращение к работе, к какой именно? У Саида возникли тысячи вопросов после прочтения телеграммы в несколько слов! «Больна, ждет приезда…» — при чем здесь он? «Нур-Батулли»?..

Евгений Викторович Храпков ходил по Ташкенту, как тень.

Пока Любовь Прохоровна находилась в больнице, он успокоился было и даже стал забывать о случившемся. Намаджан, в котором произошли драматические события, был далеко. Новые знакомые очень хорошо относились к нему, с их стороны не было ни единого намека.

Иногда он вспоминал Таисию Трофимовну. Краснел и оглядывался вокруг, не подслушал ли кто его мысли.

Орден носил он под одеждой или же и вовсе оставлял дома. Кто-то за бокалом пива сболтнул, что этот знак героизма заработал не он, а его жена своей довольно-таки самоотверженной работой. И он рассуждал:

«Кому же другому? Саид-Али влип в скверную историю. Преображенский… Так ему бы не дали — он сидел бы вместе со своими сторонниками. Остается один Синявин. Но Синявин… Слишком уж искренний, прямой в отношениях с начальниками человек…» После таких рас-суждений на душе у Храпкова становилось легче: из администрации, кроме него, Храпкова, некого было награждать. Мациевский, Каримбаев, а тем более Лодыженко в счет не идут. А если разбираться, только он, Храпков, довел строительство до пуска воды. Мухтаров запутался, в допровскую больницу попал, а, кроме заместителя председателя строительного совета Храпкова, на строительстве никого другого не было.

Поселился Храпков еще в старой, «епархиальной» квартире Любови Прохоровны, потому что потерял свою за это время. Найти или получить сейчас квартиру в Ташкенте было трудно. А обращаться к родственникам Таси, как она советовала в письме, было неудобно.

Больше всего теперь беспокоила его маленькая Тамара. Беспокоила по разным поводам: около трех лет он любил ее, хотя порой инстинкт мужчины и подсказывал ему, что с ее рождением связано для него нечто страшное… Он привык к маленькому ребенку, она была частицей его жизни.

Приносила Тамара ему и другие беспокойства. Она жила с Марией в отдельной комнате, рядом с той, где теперь «временно» поселился Евгений Викторович.

Вначале Тамара звала мать, плакала, просила, чтобы ее повели к ней в больницу. Мария, как умела, самоотверженно успокаивала ее. Об отце Мария говорила девочке, что он очень занят работой, тоже заболел, и не пускала ее к нему. Храпков ненавидел эту женщину, которая знала обо всем и вместе с женой обманывала его.

Дом покойного Марковского на Андижанской улице был очень удобен. Это было приличное помещение с одной свободной комнатой, где Евгений Викторович мог принимать больных. Тамарочка вместе с Марией пользовались ходом через кухню.

Чудесная квартира, но опять-таки не его, даже не коммунальная, а… ее.

Портрет Любови Прохоровны Храпков поставил в ее комнате и в течение двух месяцев не заходил туда. Его мучило даже не то, что ему изменила жена. В конце концов нельзя удержать такую молодую женщину даже за двенадцатью замками. К тому же это снимало с него ответственность перед женой за некоторые его «развлечения» с Тасей.

Храпков часто прислушивался к сказкам, которые Мария рассказывала ребенку. Он слыхал, как в этих сказках очень часто упоминалось имя Саида Мухтарова. Но не имел никакого права вмешиваться в это.

«Ребенок не мой. Прижит на стороне… да». Он чувствовал, что сердце его опустошено. «Ребенок не мой…»

Он не мешал Марии рассказывать девочке эти сказки.

Любовь Прохоровна приехала из больницы. Какой-то молодой человек в европейском костюме и в турецкой малиновой феске сопровождал ее до самой квартиры. Незнакомец вел себя горделиво, даже властно. У него было бледное худое лицо, черные волосы, темные, с коричневым оттенком, восточные глаза/Среди белых зубов виднелись две платиновые коронки. Однако он производил впечатление мечтательного, будто чем-то немного озабоченного человека. Он скромно сидел в экипаже рядом с Любовью Прохоровной. Храпков видел, как они подъехали к парадной двери, но встречать не вышел. Сказал Марии, чтобы та встретила Любовь Прохоровну, а сам через черный ход хотел уйти из дому.

— Снова нашла! Нет, это безумие. Немедленно надо расстаться с ней.

В Ташкенте Храпков занимал должность хирурга в центральной рабочей больнице и был ответственным консультантом Главного курортного управления. Именно сейчас подходящее время для того, чтобы обосновать переход на другую работу и скрыться. Его характер не позволял ему без всякого повода оставить дом именно в это время.

Но он напрасно нервничал. Любовь Прохоровна прошла прямо к дочери. Евгений Викторович вначале услыхал какой-то крик, а потом горячие поцелуи, приглушенный стон. Плакала и Мария, радуясь встрече матери с ребенком.

Храпков видел в окно, как молодой человек в турецкой феске вернулся к экипажу и поехал вдоль Андижанской улицы. Евгений Викторович лишь сейчас заметил, что экипаж был не наемный, а принадлежал какому-то учреждению. Храпков, отгоняя от себя всякие дурные мысли, почувствовал, что у него снова заныло в груди.

«Ревность. Проклятая ревность, такая же сестра любви, как сатана — брат ангелам… Нет, на все это надо наплевать. Вишь, уж нового нашла. Из больницы в казенном экипаже привез, тоже шишка, не меньше чем Мухтаров. Умные речи, восточная скромность, скрипка… Тьфу! На кой черт он напялил на себя феску, спросил бы я его. Чтобы показать себя сторонником османовской теории происхождения узбеков? Э-эх, да все равно».

Евгений Викторович, не постучавшись, впервые за два месяца вошел в комнату Тамары. Жену он застал уткнувшейся лицом в подушку. Девочка, обняв ручонками мать, сидела и почти со страхом глядела на Храпкова. Теперь Евгений Викторович рассмотрел ее черные глаза. В них с первого взгляда было видно сходство с настоящим отцом.

Он только на мгновение задержался у двери. Хотел было что-то сказать, даже раскрыл рот, но тут же вдруг отказался от своего намерения. Евгений Викторович тихо отошел от двери. Над подушкой поднялось лицо, все в слезах.

Чужое.

Увядшее, как листья поздней осенью, оно говорило больше, чем когда-то уста: ему казалось, что они и сейчас выскажут лукавую мысль, заранее приготовленную. Лицо же говорило о характере человека, о его природе. Облик женщины, матери, как на светочувствительной пластинке, навеки запечатлелся сейчас в сознании Храпкова.

Он вышел, сильно захлопнув за собой дверь. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь попытался войти. Тогда бы он своей слоновьей силой воспрепятствовал этому.

Но, как назло, за дверью было тихо.

Постоял с минуту. Платочком вытер свои пересохшие от волнения губы.

«Все кончено, Евгений Викторович Храпков. Ты больше уже не муж этой женщины, этой красавицы, тигрицы, можно сказать, пригретой на твоей груди…»

Он быстро вышел через парадное крыльцо и поплелся по направлению к парку.

Наступал вечер.

Синявин, уезжая из Намаджана в Ташкент, не сказал правды Саиду. Шуточками отделался от его расспросов о причине поездки. В действительности же он ехал туда, чтобы договориться с центром о дне пуска гидростанции, построенной в голове магистрального канала в Голодной степи. Он не сказал об этом Саиду, потому что вообще боялся ему рассказывать о ходе работ в Голодной степи.

В центре не считали нужным устраивать праздник по поводу пуска первой очереди гидростанции канала и вместе с ней первой текстильной фабрики, которая будет работать на электроэнергии. Все же решили очень скромно, без традиционной ленты и торжественного обеда, но с речами, открыть станцию, а потом и Майли-сайскую текстильную фабрику.

Синявин только переночевал у Евгения Викторовича Храпкова и, захватив его с собой на пуск станции, на следующий день выехал в степь. Представители партии и советской власти выехали в специальном вагоне другим поездом.

По дороге в Намаджан Синявин и Храпков больше дремали, чем говорили. Евгений Викторович по слабости своего характера не мог отказать Синявину, но, уже подъезжая к Намаджану, сожалел, что согласился приехать.

— И зачем я тащусь сюда? Разве я не нагляделся на эту степь еще тогда, когда я… тогда, как я… Вы просто сагитировали меня, Александр Данилович.

— Евгений Викторович, да полноте киснуть! Я забрал вас, чтобы проветрить немного. Столичные города живут тихой жизнью. А у нас жизнь бьет ключом! Несмотря на осень, мы только расцветаем. Электростанция, текстильная фабрика, четыре хлопкоочистительных завода, маслобойни — все это завтра в двенадцать часов дня будет пущено в ход и начнет работать.

Храпков из уважения к собеседнику внимательно выслушал его, но заинтересовался другим. Он заметил в Синявине перемену. Это был совсем не тот Синявин, которого все знали до сих пор. Сейчас он был увлечен не только процессом строительства, но й его результатами! А ему хотелось говорить о другом, совсем о другом…

— Помните, как вы обедали у меня и Мухтаров играл на скрипке Чайковского, Паганини? Собственно, вы играли вдвоем.

Поезд шел полным ходом. Проезжали яз-яванские степи, покрытые волнистыми холмами песка. Песчинки стучали по окнам. Зашло солнце, стемнело.

А ему хотелось погрустить…

Синявин ответил ему в тон:

— Хорошо играл. Я никогда так не был увлечен музыкой, как тогда у вас. Теперь он совсем не играет.

— Странно.

— Почему странно?

Храпков махнул рукой.

— Собственно, не странно, а неожиданно. Да я опять не о том хотел сказать. Знаете, в моей душе теперь воробьи гнезда вьют. Такая, признаюсь вам, пустота. Вчера вы меня спросили, почему не ужинает с нами моя жена…

— Да, я спросил, не подумав.

Подъезжая к станции Намаджан, Храпков по старой привычке даже вскочил, чтобы выйти из вагона, но только потянулся к окну. В проходе толпились пассажиры с хурджунами, в ватных чапанах, потому что утрами и вечерами становилось уже прохладно, выпадала роса.

Храпков следил за всеми пассажирами, хотел заговорить с кем-нибудь, но не мог. Ведь каждый из них в какой-то степени имеет отношение к его несчастью, которое называется дочерью. Ему очень хотелось задеть кого-нибудь, может, для того, чтобы выместить свою злость, а может, просто развлечься…

Но эти лица… принимают трепетно-смиренный вид в присутствии столь почтенного человека. История приучила их уважать такую солидность. Дехкане, выходя из вагона, боком обходили купе, в котором сидели важные пассажиры. Когда они замечали, что эти два пассажира обращают на них внимание, на их лицах возникала почтительная улыбка.

Нет, он не может ненавидеть их. Он только завидует им, их силе, которая так победоносно разрушает традиции семейной верности.

— Вы знаете, Александр Данилович, она снова нашла себе такого же ухажера. Он привез ее из больницы. Где, когда они познакомились, — просто удивляюсь.

Поезд двинулся дальше. Синявин не сразу ответил. Ему почему-то противно было слушать о человеческом горе и подлости.

— Плюньте на это, Евгений Викторович. Этого надо было ожидать. Да вам ли быть в претензии?.. — И он так громко засмеялся, что даже заразил Храпкова. — А не случилось ли это тогда, когда вы приезжали из Чадака в областную больницу? От людей ничего не скроешь… А Таисия Трофимовна будто собиралась выйти замуж за одного скромного работника облводхоза. Теперь вы понимаете, откуда я знаю о ваших интимных делах. Девушка бросила службу, к вам в степную больницу переехала…

— Да хватит, чтоб вам пусто было!

И странно, им захотелось смеяться. Смеялись долго, хотя и не совсем искренне. В этом смехе чувствовалось то лукавство, на которое может быть способен мужчина, даже в таком настроении, в каком был сейчас Евгений Викторович. Смеялся добродушный семьянин Синявин, развлекая оскорбленного мужа. Смеялся и Храпков, почувствовавший в себе прилив свежих сил, совсем как в давние студенческие времена.

Поезд подъезжал к конечной станции Уч-Каргал.

В степи давал себя знать небольшой морозец. Юсуп-Ахмат старательно готовился к встрече гостей. Он на ночь глядя выехал из Чадака в Кзыл-Юрту, чтобы подготовить все необходимое для отдыха Саида и его друзей. К тому же он должен был позаботиться и о том, каким путем они могли бы добраться до «гидростанции. На законченной строительством трамвайной магистрали движение начнется после пуска электростанции. Навряд ли удалось бы воспользоваться и узкоколейкой, по которой поехали люди к голове канала.

Кзыл-юртовский завод, украшенный флагами, готовился получить первый ток. Вдоль горы с Центрального участка к воротам завода всю ночь двигались караваны с хлопком-сырцом. Длинный пакгауз полностью был забит этим сырцом, им же были наполнены и резервные крытые склады. Первый колхозный урожай голодностепского хлопка хотя и не был исключительно высоким, — сказался поздний посев, — но на заводе чувствовался подъем, радостное ожидание первого рабочего дня.

Юсуп попросил техника, чтобы ему дали дрезину, в крайнем случае пусть даже не моторную, чтобы съездить на станцию.

— Разве вы не хотите быть у нас на пуске?

Инженер Данилко абсолютно без всякой надобности не раз уже озабоченно обходил территорию завода, проверяя и радуясь, волнуясь и ожидая начала работы. Юсуп-Ахмат Алиев приветливо поздоровался с инженером.

— Раненько вы здесь хозяйничаете… — промолвил он, не зная, что сказать.

— Привет аксакалу. Ждете пуска завода?

— Спасибо. Я должен доставить гостей к голове канала. У меня Саид-Али… — Но Юсуп не договорил. Откуда-то появилась Маруся, дочь Данилко, какие-то рабочие, комсомольцы.

— Мухтаров у вас? Он будет на пуске? — перебивая друг друга, допрашивали они Юсупа.

Точно искра, пролетел слух по Кзыл-Юрте, что на открытие станции прибывают гости и среди них Саид-Али Мухтаров. Данилко разрешил послать заводскую моторную дрезину в Уч-Каргал, чтобы доставить Саида прямо к голове канала. Старый механик Коропов поехал встречать гостей, прихватив с собой Исенджана.

На заводе с радостью восприняли весть о приезде гостей из Ташкента. Председатель заводского комитета позвонил об этом в Майли-Сай. Текстильная фабрика — на южный участок, а оттуда — снова в Кзыл-Юрту. Через какой-нибудь час, когда старики, Исенджан и Коропов, собирались выехать в Уч-Каргал встретить гостей, уже вся Голодная степь, почти все дехкане колхозов знали, что приезжие, в числе которых был и Саид, вместе с ними будут праздновать окончание строительства.

Каримбаев поспешил к голове канала, чтобы и там соответствующим образом подготовить встречу.

Туда колонна за колонной двигались люди со всей Голодной степи и ее окраин. В этих колоннах тоже шел разговор о том, что Саид вернулся на работу и будет сооружать третью и последнюю очередь строительства: школы, клубы, больницы и театры.

Утром к станции Уч-Каргал съезжались дрезины. Телеграмма главного инженера строительства Мациевского подняла на ноги все четыре участка. Каждый участок прислал свою легковую дрезину. Главная контора выслала два автомобиля. Поезд должен был прибыть утром, и поэтому Синявин с Храпковым заночевали в Уч-Каргале, прямо на станции, в чайхане.

На заре, незадолго до прибытия поезда из Гурум-Сарая, на станцию приехал в крытой арбе Саид-Али вместе со своими двумя гостями и остановился возле той же самой чайханы.

Храпков, завернутый в ковер, еще спал в углу чайханы. Синявин, чтобы больше «не толстеть», занимался утренней зарядкой. Он был искренне рад, когда увидел в арбе Саида. Вначале он решил было разбудить Храпкова, но не добежал до него и ринулся прямо во двор.

Друзья уже обнимались, перебрасывались словами.

— Как по-писаному, черт возьми! — с восторженным удивлением говорил Синявин, пожимая руки приехавшим.

Исенджан несколько раз пытался обойти Синявина, чтобы подойти к Саиду и почтительно поздороваться с ним.

Храпков, услышав шум, поднялся с ковра и обратил внимание на группу людей. Он увидел, что Исенджан низко, почти до земли, кланялся какому-то узбеку в чапане и в тюбетейке, расшитой белым узором по черному шелку. В его груди екнуло.

— Евгений Викторович, поднимайтесь! Через четверть часа должен прибыть поезд, — поспешно одеваясь, будил его Синявин.

Он совсем забыл, о чем они разговаривали в поезде, и поэтому не имел никакого представления о том, что происходило в сердце врача.

— Я не поеду на открытие, — промямлил доктор, приводя себя в порядок.

— Вот так дело-с! Не приснилось ли вам что-нибудь?

— С этим поездом я уеду в Андижан. У меня нет никакого желания любоваться тем, как будут чествовать этого… развенчанного национального героя. Извините меня, Александр Данилович.

Синявин только моргал глазами. Тут только он понял все. Да, такому положению не позавидуешь. В том, что Храпкову надо было немедленно ехать в Андижан или хотя бы к самому черту в зубы, — у него не было никакого сомнения. Но как вывести из чайханы Храпкова, если на пороге расселся Саид-Али со своими товарищами? Исенджан, как ученик учителю, прислуживал ему, обгоняя чайханщиков.

— Хоть бери да в мешке выноси, — привычно пошутил Синявин.

К перрону подъехал скорый поезд. Через минуту он помчался дальше, оставив на пути вагон с представителями власти, приехавшими на пуск гидростанции и заводов в Голодной степи. Из других вагонов высыпала молодежь.

Храпков не успел одеться и к этому поезду опоздал. Неприятное положение, в которое он попал, усугубилось еще и тем, что Синявин оставил его и побежал к вагону, стоявшему на пути. Положение доктора становилось критическим. Он уже оделся, наскоро промыл глаза из чайника над тазом, когда его заметил инженер Эльясберг.

— О, Евгений Викторович! И вы не выдержали. Похвально, похвально, — сказал Эльясберг, пожимая ему руку, а поздоровавшись, повел его прямо к толпе. Храпков смущенно бормотал слова привета и благодарности. Он считал себя слишком воспитанным и вежливым человеком, чтобы грубо вырвать свою руку и уйти прочь.

И его глаза встретились с глазами Саида.

«Что-то он скажет, как будет вести себя?» — вертелось у Храпкова в голове. Он, как на привязи, шел за Эльясбергом, не отрывая взгляда от Саида.

Мухтаров соскочил с нар чайханы. Искренняя, естественная улыбка, появившаяся на его губах, точно холодный душ, обдала Храпкова. В этой улыбке доктор не мог уловить ни двусмысленности, ни презрения. Нет. Словно между ними ничего и не было! Ничто не повредило их отношениям, даже дружбе. Перед Храпковым стоял тот же волевой человек, тот же неуязвимый колосс, которому он, как кумиру, верил, служил и которого боялся.

«Лекарство от ревности», — успел он только подумать.

Саид-Али твердой поступью пошел навстречу, пожал ему руку, как подлинно близкому человеку, и, улыбнулся.

— По чести сказать, Евгений Викторович, скорее эмира бухарского Мир-Сеида-Абдул-Богодур-Хана я ожидал бы здесь встретить, чем вас, — со всей сердечностью говорил Мухтаров.

Храпков поблагодарил его, растерянно поздоровался с остальными знакомыми и не успел еще опомниться, как к ним подошел Синявин в сопровождении молодого узбека в шикарной турецкой феске, который привез из больницы Любовь Прохоровну. Он шел с достоинством, но и не без высокомерия, свойственного молодому человеку, выдвинутому неожиданно на пост большого начальника. Ярко бросалось в глаза, что он хорошо усвоил свои права и обязанности председателя правительственной комиссии по вводу в строй второй очереди строительства в Голодной степи. На руке он нес дорогой плащ, который, приближаясь к толпе, где сидел Саид-Али, передал подвижному дехканину, прибывшему в том же самом вагоне, что и комиссия. Мухтарова будто бы кто-то из-за угла облил кипятком: в дехканине, который так ловко взял на руку плащ председателя правительственной комиссии, Саид едва узнал Васю Молокана, одетого в поношенный чапан!.. А как естественно он играет свою роль не то благородного муллы-дехканина, не то помощника видного государственного служащего, как мягко и торжественно он прикладывает ладонь к груди, чтя высокое начальство, но и не унижая себя…

Саид-Али лишь мимоходом, будто совсем случайно, встретился глазами с Молоканом. Хотя бы тебе искра вспыхнула у него в глазах! Саид был уверен, что, если бы он обратился к нему по какому-нибудь незначительному вопросу, не выдавая своего знакомства, дехканин с той же почтительностью ответил бы ему, как совсем чужому, незнакомому человеку. Чапан (пола закинута за полу), как положено, подпоясан несколькими платочками, на голове — не новая, как и чапан, ферганская тюбетейка. Поседевшая бородка аккуратно подстрижена.

Он даже не отвел своих глаз, встретившись с глазами Саида, спокойно выдержал его взгляд. Ничего и все сказало это Саиду.

Синявин был уже возле представителя Центрального Комитета партии, который вышел из вагона последним и скромно стоял у подножки. Синявин знал его еще со времени пуска первой очереди. Это был чрезвычайно сдержанный и вежливый человек, которого Синявин без всякой причины побаивался. В то время как председатель комиссии явно рисовался и даже ступал как-то позируя, Ходжа Алямов шел твердым шагом, просто отвечал на каждое слово, обращенное к нему. Еще издали заметив Мухтарова, он не усмехнулся, как иные, а только глаза его заблестели да папиросу вытащил изо рта и держал в руке. Он тихо спросил инженера Синявина:

— Вы пригласили и инженера Мухтарова?

— Да. Мациевский персонально. Я тоже… — выпалил, не растерявшись, Синявин.

— Это вы правильно сделали. Кстати, я хотел бы с ним поближе познакомиться. Вы мне поможете в этом?

— С дорогой душой, уртак Ходжа Алямов.

Мухтаров в это время стоял перед человеком в турецкой феске и что-то припоминал. Он почувствовал, что этот человек по-приятельски пожал его руку, и стыдился, что не может ответить ему тем же.

— Забыл? Новая Бухара… Похороны Мирза Насруллы замученного…

Саид-Али действительно стал припоминать. Но при чем же здесь Амиджан Нур-Батулли?

— Мирза Арифов? Член джаддистского центра?

Оба — точно писаные красавцы. Правда, у Саида немного поседели волосы, но фигура его осталась богатырской, молодецкой. Он казался старше своего товарища, но чувствовалось, что Батулли не отказался бы стать Саидом.

— Однако я ничего не понимаю, — скрывая свое удивление, говорил Саид, намекая на метаморфозу, происшедшую с именем и фамилией этого сына очень известного в свое время джаддиста. Дехканин Вася стоял в стороне и, не показывая, как интересен ему этот разговор, выглядел особенно смиренным и безразличным.

— Оставим об этом, Саид-Али, потом расскажу. Очень рад встрече. Сколько я…

В это время перед ним остановился в смешной умоляющей позе инженер Синявин, а рядом с ним Ходжа Алямов.

— Прошу познакомиться, товарищ из ЦК, а это инженер Мухтаров. Простите меня, Саид-Али, еще в Ташкенте уртак просил познакомить с вами.

— Очень вам благодарен. Мы, кажется, встречались.

Не было сомнений в том, что Мухтаров был благодарен Синявину. Он получил возможность продумать свою встречу с бывшим Мирзой Арифовым и, может быть, расспросить о нем у Ходжи Алямова.

— Что он сейчас делает? — спросил Саид у Ходжи Алямова, кивая головой в сторону человека в феске, который в это время здоровался с Лодыженко и Храпковым.

— Член коллегии Наркомпроса. Вообще — башковитый человек. Только… учился в Турции, но… выслан оттуда за пропагандистскую работу. В Наркомпросе принят в кандидаты партии.

До слуха Саида долетели слова Батулли, сказанные Евгению Викторовичу:

— О, не стоит благодарности, совсем случайно! Я ехал к себе в учреждение и заметил, что женщина оказалась в затруднительном положении. Экипаж сломался, а другого вблизи не было. Джентльменский долг вежливости, и только… Но я с большим удовольствием оказал эту услугу. Тем более узнав, что она — ваша жена.

Автомобили и дрезины увозили приехавших. На заводской дрезине Коропова поехали Саид, Лодыженко, Храпков и Ходжа Алямов.

Батулли поехал с Синявиным на автодрезине главной конторы, как и просил его Мациевский.

«Почему я так стушевался перед ним?» — думал Евгений Викторович, закрывая глаза от встречного ветра и прислушиваясь к характерному гулу дрезины.

Накрапывал первый в этом году дождик. Он робко шелестел среди пожелтевших позолоченных листьев в садах мазар Дыхана. Сползавшие с гор облака удерживали утренний сумрак. И радовались этому обительские ишаны. Они, точно кошки перед воробьями, ходили по обители и умиротворенно беседовали с дехканами. Как будто сегодня и в самом деле первый день духовного отдыха. Как с пожелтевших листьев скатывались дождевые слезинки, так и из уст служителей божьих скатывались прозрачные душеспасительные слова. Трудно сказать, бывает ли змеиный яд прозрачнее, чем слова ишана.

Им пришлось работать всю ночь. События, происшедшие в Голодной степи, ставили их перед выбором: бороться и жить или умереть. Что ни день, что ни час, то все хуже. Этим летом они имели «очередной» полив на хлопок. Обитель становится беднее. Антирелигиозная пропаганда, проводимая в ленинских уголках степных колхозов, сводит на нет их молитвы. Лучший суфи, с прекрасным голосом, бросил Караташ и сейчас в Ташкенте работает в радиоцентре диктором. Всю ночь они возились с переброшенными из-за гор басмачами. Это — последняя ставка. Надо было идти на все, лишь бы не дать неверным воспользоваться электроэнергией от этой дьявольской выдумки.

Перед рассветом имам-да-мулла Алимбаев вернулся из ущелья, где когда-то из гор вырывалась такая шумная, живописная Кзыл-су. Теперь лишь небольшим ручейком слезится она по руслу, а дно реки превратилось в дорогу, ведущую в горы. Только вчера, когда перекрыли воду в голове канала, чтобы подготовиться к пуску гидростанции, в обители поняли, чем стала их река. Кзыл-су превратилась в заур.

Алимбаев был неспокоен. Отряд басмачей, организованный в чащах чужих гор, пополненный баями из Караташа и его окрестностей, стал разбегаться. И вообще у этих людей не было того пыла и боевого настроения, которое необходимо в таком деле, — их утомили переходы через горы, страшила перспектива вооруженного столкновения. А нужно было какими угодно средствами организовать нападение на голову канала, захватить врасплох вооруженную охрану, уничтожить плотину и станцию. Последнее выполнят пироксилиновые шашки с имперской маркой, сильный напор воды и простая порча механизмов.

А тут еще одна беда: слух о том, что на открытии канала будут гости, взбудоражил дехкан, и они, собираясь в колонны, идут вдоль Кзыл-су. Надо все это предусмотреть и на всякий случай сделать так, чтобы никакого подозрения не пало на обитель. Хитрые большевики провели воду из Голодной степи на земли Караташа и этим привлекли на свою сторону дехкан.

Имам-да-мулла постоял под чинарой, словно впитывая дух Магомета вместе с этими скупыми капельками дождя:

— Эль хамду лилла!

Алимбаеву ответили обычным словом, но далеко не обычной интонацией. Возвращение Алимбаева из Мекки, где он получил благословение от самого всемусульманского халифа, настолько подняло его божественный авторитет, что слова, обращенные к нему, произносились с невольным трепетом религиозного экстаза:

— Бисмилла, бисмилла, бисмилла… — переходившее в шепот.

— Ллоиллага иллалла, Мухаммадан рассул алла, — так же торжественно благословил Алимбаев собравшихся на столь важное совещание.

После небольшой паузы он приказал подать ему заготовленный текст ривоята к дехканам Голодной степи.

— Правоверные! Мы должны отвести от себя вполне вероятное обвинение в басмачестве. Баш ишан в обители самого Магомета велел нам поступить так: надо уничтожить безбожную выдумку белых, и тотчас весь мир выступит против большевиков. Государственные мужи не позволят воспользоваться Кзыл-су, воды которой в недалеком будущем должны оросить концессионные земли. Папа римский объявляет газават большевикам за то, что они разрушают церковь. Баш ишан халиф поведет весь мусульманский мир за наш газават. И это скоро наступит. Не успеете произнести двадцати заповедей шариата, как это сбудется. Отряд басмачей во главе с храбрым Мустафа-беком, подручным самого Баче Сакао, осуществит это дело. Надо ожидать, что вину переложат на нас. А мы что: священнослужители Магомета и его наместники в обители мазар Дыхана…

— Бисмилла, бисмилла, — шептали сами губы ишаков.

— А чтобы отвести от себя подозрение, мы немедленно объявим вот этот ривоят, который надо доставить в Кзыл-Юрту раньше, чем туда доедет отступник Мухтар-баба. Нечистые духи в образе дехкан охраняют этого человека. Действуя с помощью ривоята, мы спасем нашу обитель.

— Бисмилла…

Имам-да-мулла вытащил из пачки один лист и, протянув его перед собой, словно перечень грехов, прочитал на арабском и узбекском языках:

«Трудящийся дехканин! По воле бога и его пророка Магомета, ты получил воду в дикой пустыне. Благодаря твоим стараниям и божьему благословению земля, служившая обиталищем нечистого духа, орошена и принесла свои первые плоды. Святая обитель мазар Дыхана склонилась перед волей бога. Ты, хозяин дикой земли, должен получить плоды ее. Об этом в книгах святого писания «Хидол» и «Шариф» (ах’я амават) говорится:

«Кто воскресит землю, то есть приведет ее в состояние полезной обработки, тот будет ее благословенным обладателем».

В коране на странице «Аибия» сказано: «Бог указывает, что обладателем земли может стать тот, кто приложит к ней свой непосредственный труд, кто обрабатывает ее».

Такие божественные истины понуждают нас, правоверных, радоваться завершению твоего, дехканин-труженик, труда по орошению Голодной степи. Теперь она уже не голодная, а с нею и мы!»

Имам-да-мулла оторвался от ривоята, поглядел на ишанов и, указав по очереди на троих, самых старых, велел:

— Вы втроем подпишитесь под ним.

С трепетом подписывали его на руках у имам-да-муллы святые мужи обители мазар Дыхана: Мухаметдин Хан-Мутавалли, Азам Махмуд Ходжа-имам, мулла Мухамед Масабаев-Кари.

Всадник, загнав коня, прискакал из обители в Кзыл-Юрту за каких-нибудь десять минут до прибытия первой дрезины, на которой ехал Саид-Али Мухтаров. Посыльный разыскивал председателя кишлачного совета, но наскочил на Юсупа-Ахмата Алиева, которому и передал обращение. Весь церемониал передачи обращения был совершен в течение каких-нибудь двух минут.

— Аманмысыз!

— Саламат… — машинально буркнул Юсуп.

— Обитель присылает правоверным грамоту по поводу сегодняшнего праздника.

Юсуп взял эти листки, толком не разобравшись, что они означают. А когда пробежал глазами текст и хотел о чем-то спросить у посланца, тот уже был за пределами завода. Юсуп, не придавая значения листовке, здесь же на улице передал ее дехканам, оставив у себя на память несколько экземпляров.

Со стороны главного сооружения канала приближалась простая дрезина, двигавшаяся с такой быстротой, что из распределителя выбежал весь обслуживающий персонал. На дрезине стоя работали возле тяжелого рычага трое, среди которых был растрепанный одноглазый Каримбаев. Случилась беда — в этом не было никакого сомнения. Каримбаев на рассвете выехал к голове канала и, не позвонив по телефону оттуда, сейчас возвращался расстроенным.

— Что случилось?

— Басмачи! — крикнул Каримбаев, еще не остановив дрезины. — Голову канала захватили басмачи. Они разоружили милицию. Могут повредить… Мы не доехали к голове канала, вернулись обратно.

Каримбаев вскочил в распределитель и бросился к телефону, но увидел в окно мчавшуюся из Уч-Каргала заводскую дрезину. Она остановилась возле распределителя, потому что ей был прегражден дальше путь. Каримбаев выбежал из распределителя и сообщил, что басмачи разрушают сооружения головы канала.

Саид-Али и Ходжа Алямов всю дорогу из Уч-Каргала в Кзыл-Юрту разговаривали о новом назначении, полученном Мухтаровым. Своей неожиданностью оно так поразило Саида, что он в первый момент не мог промолвить ни слова, не то чтобы дать согласие. Только когда они подъезжали к конторе, он собрался с мыслями:

— Что же, обжаловать это решение не собираюсь и постараюсь быть лучшим начальником строительства Ташкомбината сельмашстроя, чем был на строительстве в Голодной степи. «Наказание» хотя и тяжелое, но и полезное.

Дрезина остановилась. Саид первым сошел, едва расслышав сообщение Каримбаева. В первую минуту какое-то оцепенение охватило присутствующих. Какие басмачи? Откуда они взялись, если уже три-четыре года тому назад их ликвидировали и остатки были изгнаны в горы, через границу?

Затем наступила минута отрезвления. Если басмачам удалось захватить врасплох милицию в голове канала, то кто им помешает добраться сюда? Ведь ближайшее место, откуда можно вызвать сюда вооруженную силу, — Намаджан.

Саид посмотрел на дрезину, с которой еще не сошли его товарищи. Показалась и конторская дрезина с Синявиным.

Мациевский, даже не поздоровавшись с гостями, бросился к телефону.

— Телефон в голове канала работает? — спросил Саид-Али и взял у Мациевского трубку.

— Алло, голова? Кто говорит? Кто? Не может быть! Позовите к телефону бек-баши… Да, да, от басмачей.

Мухтаров слышал, как повторяли его требование. Не бросая трубки, Саид взмахом руки потребовал, чтобы присутствующие в комнате замолчали.

В трубке раздался шум — значит, не разъединили. Затем он услыхал обращение на узбекском языке.

— Кто говорит?

— Саид-Али Мухтаров, а ты кто?

Было понятно, что такой ответ был неожиданным для того, кто разговаривал с Саидом. Он запнулся, хотел что-то сказать, но воздержался.

— Я жду, когда бек-баши басмачей подойдет к телефону, — снова властно произнес Саид.

В трубке раздался смех.

— Я слушаю, — ответил все тот же голос.

Начался разговор. Басмач угрожал, что его молодчики тотчас же подложат пироксилиновые мины и разрушат станцию, а потом и плотину. Саид-Али доказывал, что басмачи этого не сделают и подождут, пока он сам лично приедет к голове канала. Какое-то время басмач старался подзадорить Саида, уверяя, что он не осмелится приехать к ним. Ведь за его голову по ту сторону горного хребта назначена большая сумма денег. Они даже согласны подождать со взрывом, пока он приедет к ним.

— Это ерунда. На моей голове вы не заработаете. Я еду, — заявил Саид.

Басмач дал час сроку на его приезд и предупредил, что, если он опоздает, все полетит в воздух.

— Вы чудак. А еще бек-баши, ученик Баче Сакао! До головы канала сорок шесть километров, если ехать через туннель. Дрезиной же на шестнадцать километров больше. А самолета у нас нет. Ждите меня, я не задержусь.

Очевидно, с этим согласились те, кто захватил главное сооружение канала.

— Неужели вы думаете пойти на этот риск? — с ужасом спросил Синявин, когда Саид повесил трубку.

— Я еду один — такой уговор, — ответил Мухтаров, выходя из распределителя.

— Но ведь это безумие. Надо направить все четыре дрезины с милицией. Не теряйте рассудка. Вас тотчас убьют. У них нет никакого пироксилина, это все чепуха, они только запугивают нас.

Мухтарову стало неловко оттого, что он на какой-то миг был склонен согласиться с уговаривавшими его товарищами. Синявин, как мел побелевший, схватился обеими руками за голову, расхаживая взад и вперед возле дрезины. Ходжа Алямов советовал подождать, покуда он свяжется по телефону с Намаджаном. Мациевский положил свою единственную руку на плечо Саиду.

— Может быть, передумаем, Саид-Али?

— Нет, я еду. У нас мало времени. Связывайтесь по телефону с Намаджаном, с уч-каргальским ГПУ, со Штейном поговорите и делайте, как он вам скажет, а я тем временем поеду туда. У меня осталось сорок восемь минут. Понимаете, что в таком деле побеждает решительность, а не медлительность… Мы должны выиграть время!

Моторист проверил мотор открытой дрезины, завел и стоял, готовый покинуть машину.

— Это вот тормоз, а здесь выключается мотор. Чтобы остановиться, закроете доступ горючего и нажмете на тормоз.

— Хорошо, спасибо. Я-разбираюсь в этом деле.

Мухтаров включил сцепление. Машина завыла и, взяв высокую ноту, двинулась. Из толпы что-то крикнули Саиду, но он не оглянулся. Открыл дополнительный краник горючего, и машина рывками понеслась в горы. Теперь и мотора не было слышно из-за сплошного свиста. Саиду казалось, будто беспрерывное эхо в ущельях, рождаемое заоблачным гулом вечных буранов в горах, неслось ему навстречу.

Чуть-чуть накрапывал мелкий дождик, и воздух свежел.

«Наказание тяжелое, но и полезное…» — звучали в ушах собственные слова, сказанные им четверть часа тому назад. Теперь он едет прямо в руки к своим смертельным врагам, врагам партии, советской власти. Дехкане, сбегавшие с гор, провожали его тревожными взглядами.

Ну, вот тебе и война, товарищ Саид-Али Мухтаров!

И совсем другая мысль пришла ему в голову. Почему именно смерть должна завершить кольцо неудач, постигших его в личной жизни? Он одинок? Нет, не одинок! ЦК партии, зная о решении обкома, «нашел возможным…» для «оздоровления Ташкентского сельмашстроя…» назначить туда инженера Мухтарова!

Но и ранее пришедшая ему в голову мысль не оставляла его. Война! Он пытался заинтересоваться горным ландшафтом, оценить небольшие, даже не обшитые деревянными укреплениями туннели, встречавшиеся по пути. Облицовывать дороги собираются лишь в третью очередь. А стоит ли вообще это делать? Скалы, камни. Кое-где из расщелин стекала вода…

Мотор работал на удивление ритмично. В дрезине стало жарко, и Саид подставил свою голову освежающей прохладе ветра и дождя.

Миновав Кампыр-Рават, Мухтаров посмотрел на часы. У него еще оставалось восемнадцать минут. Через каких-нибудь пять минут он проскочит последний туннель, находящийся недалеко от головы канала. Может быть, это шутка? Может быть, там и басмачей никаких нет? Просто подшутили над нами, как это делают первого апреля.

Но это не была шутка. Четверо вооруженных английскими винтовками и кинжалами стояли по двое с обеих сторон туннеля и проводили Саида ружейным залпом. Они. наверное, подавали своим сигнал. Саид выключил сцепление. Мотор зарычал и умолк. Дрезина по инерции двигалась по туннелю и резко свернула в сторону. Саид нажал на тормоз. Туннель тянулся на сто один метр в длину. Заторможенная дрезина остановилась у выхода.

Навстречу дрезине бежало около полутора десятков басмачей, пестро одетых и вооруженных чем попало. Темнота туннеля сменилась резким дневным светом, а в уши ударили злобные крики ошалевших от радости бандитов.

Саид понял, что в его поступке была немалая доля легкомыслия. Что это война — у него уже не было сомнения. Победа басмачам досталась дешево, даже без всяких уловок. Он просто сам дался им в руки. «Так глупо, — мелькнула в голове трезвая мысль, — снова проявил легкомыслие…» Но уже поздно сожалеть об этом.

Несколько вооруженных людей стремительно направились к дрезине. Саид-Али не стал ждать, пока его схватят басмачи (не было сомнения в том, что они приближались с таким намерением). Ближе всех к дрезине подошел лучше других одетый и вооруженный моложавый мужчина с бородкой. Рядом с ним стоял другой, по-видимому помощник. Саид с первого взгляда догадался, кто они. Один из них был бек-баши. Раздумывать не оставалось времени. Саид выскочил из дрезины и направился к бек-баши. В голове одна за другой возникали и терялись мысли. Топографию гирла он знал до мельчайших подробностей. Бежать можно только в туннель или броситься вниз, прямо в гирло канала. Допустим, что дрезину он успеет обойти до первого выстрела из винтовки. А дальше? Лучше — вниз, в гирло…

Его мысли вдруг оборвались. Руки басмачей впились в Саида и вернули его к мрачной действительности. Двое откормленных байских сыновей, точно железными клещами, держали Саида. Крик победителей заглушил всякую надежду на спасение.

Бек-баши взмахнул рукой в сторону гирла. Байские сынки грубо потащили Саида к глубокому руслу давно оконченного гирла. Не так давно здесь была спущена вода и только лужицы блестели на глинистой почве. Крутой обрыв из горной породы и лёсса откосом спускался в гирло на глубину около трех метров. Даже в глазах потемнело. Его, наверное, ведут к круче, чтобы расстрелять без сопротивления, без борьбы. Двое будут держать за руки, а третий… пустит пулю в затылок. Точная винтовка не подведет. Смерть… жалкая смерть от руки басмача.

Какой необдуманный, нерассудительный поступок позволил ты себе, Саид! Единственное, что остается: оттянуть, задержать, пока там… Штейн, милиция, Синявин.

— Отпустите меня! Я должен говорить с бек-баши, — сказал Саид, упираясь и останавливаясь возле начальника этой банды.

И как раз в этот момент со стороны дрезины раздался один и второй револьверные выстрелы. Стрелял меткий стрелок, которому, как и саперу, обезвреживающему мины, ошибаться в этот миг не разрешалось. Бек-баши упал с простреленной головой. Раздался отчаянный крик. Охрана Саида тотчас обернулась в ту сторону, откуда прозвучали выстрелы. Неожиданность парализовала бандитов.

Саид яростно бросился на одного из басмачей и выхватил у него винтовку.

Он выстрелил в толпу перепуганных басмачей, и этим принудил их упасть на землю для защиты. А сам бросился к скалам и укрылся за ними. Только теперь он полностью оценил создавшуюся обстановку. В голове канала находилось около пятидесяти басмачей, вооруженных чем попало. Разоружить милицию они могли лишь с помощью хитрости. Милицейского пулемета у них не было, значит, они еще не овладели им.

Но кто стрелял возле дрезины? И в кого он метил?

Мухтаров из-за скалы дал несколько выстрелов, но не мог разобрать, что делается возле дрезины. Там произошло что-то необычное, поднялась паника. К тому же басмачи оставили его в покое, увлекшись, очевидно, происходящим возле дрезины.

Со стороны Кзыл-су донеслись людские крики. Не выпуская винтовку из рук, он обернулся и с удивлением увидел, что от Кзыл-су, торопливо взбираясь на гору, шли вдоль берега дехкане.

Трудно было установить точно их количество, но, очевидно, по взгорью к голове канала взбиралось более сотни людей.

Саид вспомнил, как летом, когда завершались работы перед пробным пуском, они такой же лавиной шли по взгорью, змейкой тянулись вдоль Кзыл-су.

«Арьергард басмачей», — мелькнуло в голове, и он еще крепче сжал винтовку. Теперь он уже не умрет позорной смертью.

Дехкане, шедшие впереди, остановились на горе. По их поведению было ясно, что они не видели Саида, укрывшегося за скалами возле гирла.

Около станции раздались выстрелы, и дехкане повалились на землю. Кое-кто из них пополз вниз, Саид услыхал, как в толпе звучали слова проклятия.

Он ничего не мог понять. Однако странно, почему о нем забыли? И что ему дальше делать? Он держал винтовку наготове и наблюдал. Дехкане подходили со стороны берега к горе и падали на землю, чтобы не попасть под нестройные и редкие выстрелы.

Саид наконец понял, что дехкане, бесспорно, его союзники, — ведь это их обстреливают басмачи.

— Аталяр! Уртакляр! — крикнул Саид, поднимая винтовку.

— А-а-а! — закричали ему в ответ с десяток голосов.

Толпа дехкан вдруг поднялась на ноги, некоторые приветствовали Мухтарова.

Радоваться ему или остерегаться какой-нибудь западни? Но что будет, то и будет.

Мухтаров по скале взбирался наверх, к дехканам. Вот они уже близко. Он уже видит их удивленные и вместе с тем почтительные лица. Он не может ошибиться. Да. Это союзники. Они пришли на праздник пуска гидростанции и озадачены — не понимают, что здесь происходит. Они еще и до сих пор предполагают, что это стреляет охрана станции, принимая их за злоумышленников.

Саид из-за скал уже мог различить сооружение станции, ее ворота, покрытые высохшим илом. И ни одного басмача. Он решил миновать кряж и пробраться к станционным строениям. В толпе дехкан нашлись желающие сопровождать его.

Пробираясь под укрытием скал к станции, Саид вместе с дехканами наткнулся на труп милиционера. Невдалеке лежали еще четыре человека с заткнутыми тряпьем ртами.

— Где начальник охраны? — спросил Саид у молодого русского милиционера, развязывая ему руки и вынимая тряпку изо рта.

— Басмачи застрелили его за то, что он не сказал, где находится замок от пулемета.

— Давайте сюда замок! — приказал Саид милиционерам.

Почти вся группа дехкан ползла на четвереньках по ущелью, следуя за Саидом и его помощниками. Чтобы добраться до станции, надо было пробежать около ста метров по открытой местности. Другого пути не было. На станции, в ее левой башне, находился пулемет.

Саид с милиционерами и толпа дехкан бросились бежать по открытой долине. И удивительно — совсем тихо. Ни одного выстрела.

Пока милиционеры готовили пулемет, Саид был уже возле дрезины и, укрываясь за ее корпусом, смог увидеть такую картину.

На ступеньках лежали двое. Один из них, с окровавленной головой, еще корчился от боли, задевая и другого, уже мертвого. Это были бек-баши, лежавший там, где его поразил первый выстрел, и раненый его помощник. Саид начал понимать, что же здесь произошло.

«Среди басмачей паника. Бек-баши был убит первой пулей…»

Саид почувствовал себя смелее. На участке головы канала не видно было ни одного басмача. Они отступили.

В туннеле узкоколейки кто-то застонал. В это время с башни гидростанции милиционеры застрочили из пулемета. Саид бросился в туннель и… чуть не упал от неожиданности.

В нише туннеля, держась за окровавленную ногу, сидел Семен Лодыженко.

Вслед за Саидом Мациевский послал закрытую дрезину. Через двадцать две минуты она примчалась к месту происшествия. Вместе с доктором Храпковым и Синявиным в ней приехали шесть милиционеров из охраны конторы и заводов. Другие дрезины ехали с меньшей скоростью и прибыли уже тогда, когда забинтованный Лодыженко лежал в помещении станции и курил папиросу, которой угостил его Евгений Викторович. Милиция настигла басмачей возле Кзыл-су, разоружила девять человек, двоих пристрелила в реке, а остальные убежали в ущелья и там скрылись.

— Разве вы не слыхали, как я кричал? — спрашивал Синявин у Мухтарова. — Я же вам крикнул, когда он на ходу вскочил к вам в дрезину.

Саид припомнил этот крик. Да мог ли он в тот момент обращать внимание на крики?

Лодыженко с заметным удовольствием рассказывал о том, как он под задним сиденьем приехал с Саидом к басмачам, как по приказу бек-баши схватили Мухтарова и как трудно было ему, лежа на боку, целиться в главаря банды.

— Да, наган-батюшка в наших руках не подведет. С первого выстрела — наповал. Второй раз я выстрелил и пожалел. При наличии шести пуль надо стрелять без промаха… А если бы вы видели, какая паника поднялась после того, как свалился их бек-баши! Да еще и Саид выстрелил. Двое бросились ко мне. Но я уже был на ногах. Другого начальника я тоже поразил, хотя и неудачно. Он, уже падая, ранил и меня. Пришлось мне в упор выстрелить еще в одного и отступить в туннель… Басмачи, как овцы без барана, — кто куда. Даже оружие побросали.

Саид-Али подошел к раненому. Он взял его за обе руки и, к удивлению присутствующих, поочередно поцеловал их. Несколько успокоившись, он уже смог говорить.

— Спасибо! Жизни не пожалею…

— Саид! Все нормально! Жизнью своей не разбрасывайся, — успокаивал его раненый.

— Да, ты прав, Семен! Отныне мы не только друзья!.. Братья! — сказал Саид, сжимая руку Лодыженко так, что у того кости затрещали.

Ровно в двенадцать часов гирло было наполнено водой. Пенилась вода, под ее напором скрипели ворота. Мациевский, посоветовавшись с Синявиным, приказал пустить воду в роторы гидростанции. Она забурлила и зашипела, будто на гигантской сковороде. Инженеры, техники стояли как завороженные, на их лицах отражались и радость и тревога.

Один за другим включили три генератора.

К гидростанции подходили люди. Из Намаджана прибыл отряд охраны во главе с Августом Штейном. Милиция передала ему задержанных басмачей. Попытка вражеской диверсии была сорвана, и пуск гидростанции вылился в большой праздник. Из массы дехкан появились ораторы. Возник стихийный митинг.

— Мухтарова-а! — крикнул кто-то из комсомольцев.

— Мухтарова! Саида-Али Мухтарова! — загремели многие голоса.

Саид чувствовал себя неловко перед представителями из центра. Он был как бы блудным сыном, и вдруг к нему проявлено такое внимание. Ходжа Алямов искренне был рад этому и советовал Саиду выступить перед народом, — ведь таково было желание собравшихся. Батулли своего мнения по этому поводу не высказал. Он старался показать, что считает ненужными всякие торжественные митинги, но его поведение свидетельствовало о далеко не безразличном отношении к тому, что творилось вокруг. Батулли говорил с раненым как-то мимоходом, а когда его отправляли в больницу, даже не вышел попрощаться. Главное, чем был увлечен председатель правительственной комиссии, — это своей феской и разговорами с дехканами. Он надевал феску на кулак, вертел ее на пальце и несколько раз рассказывал о приключениях, которые с ним случились, когда Кемаль-паша запретил носить ее в Константинополе, а он все-таки носил из протеста…

Саид-Али решился выступить. Недавняя стычка с басмачами, его легкомысленная поездка и неожиданный исход всей этой авантюры вызвали в Мухтарове желание действовать. Все что угодно делать, лишь бы не быть пассивным наблюдателем, слушая, как ревет и дрожит на полном ходу электростанция.

Из Майли-Сая сообщили о том, что текстильная фабрика получила ток и стала работать с нагрузкой. Это известие тотчас написали на плакате и вывесили его перед участниками митинга. Среди дехкан творилось что-то неописуемое. Они, может быть, не до конца представляли себе, что произошло, но, зараженные энтузиазмом, восхищенные точностью механизмов станции, бурным потоком воды в бьефе, преодолевая шум, требовали:

— Мухтарова-а!..

И ему захотелось говорить. Ведь он был послан сюда партией, во имя ее свыше трех лет вместе с этими дехканами, с рабочими недосыпал, частицы своей жизни вкладывая в строительство, и ни разу полным голосом не сказал об этом людям. Не сказал народу, с которым жил, трудился.

По магистральным линиям пошли первые трамвайные вагоны, получившие ток от гидростанции. Набитые людьми вагоны делали поворот на плотине гирла и, простояв минуту перед сооружением станции, двигались снова в горы, в Голодную степь, в Уч-Каргал за новыми массами празднично настроенного народа.

С песнями, с шумом высаживались студенты Среднеазиатского университета, которые только что прибыли на пуск заводов в Голодной степи. Саид, направляясь к трибуне, обратил внимание на эту молодежь и… сперва выбранил себя, но снова посмотрел на толпу, которая только что вырвалась разноцветной массой из вагона «магистральки». Если бы Мухтаров собственными глазами не увидел в этой толпе Юсупа-Ахмата Алиева, он решил бы, что сошел с ума. Если бы не слезы радости, которые текли по лицу Юсупа, Саид никогда не поверил бы в то, что увидел: рядом с Юсупом, среди веселой толпы студентов, в серенькой парандже, только без чиммат, шла его дочь Назира-хон.

Как? Откуда? Позавчера Мухтаров беседовал с Юсупом, пытался облегчить отцовское горе, а сегодня…

Саид несколько раз, нарочно отворачиваясь от Кзыл-су, закрывал глаза, а потом снова упорно и настойчиво смотрел на толпу молодежи, на девушку в серенькой парандже. Зашатались горы, все поплыло вокруг Мухтарова… То ли от напряжения, то ли от ветра на высоте его глаза наполнились слезами.

…Многотысячная толпа, шум и бурлящая вода под мостом в распределителе… Красные лампочки наперебой предупреждают о неминуемой катастрофе. На трибуне девушка отчаянным движением руки срывает с себя паранджу.

— Уртакля-я-р!! — загремело в ушах, слилось с шумом гидростанции, с говором толпы…

К Саиду пробивался Юсуп-Ахмат с явным намерением поделиться с ним своей радостью по поводу возвращения дочери. Она стыдливо улыбалась, пропуская впереди себя отца и товарищей студентов. Саид успел заметить ее милое похудевшее и побледневшее лицо и отсутствие глянцевого загара, который он видел в Чадак-сае…

Да, это была она. Он почувствовал глубокое волнение, вспомнил свою сестру… Его разум подыскивал слова, которыми он будет приветствовать современную героиню — узбечку. Вот-вот он двинется ей навстречу и навряд ли удержится, чтобы не обнять ее, такую дорогую, с которой хотелось стать рядом в первых боевых рядах, штурмующих прошлое и утверждающих светлое будущее!

Однако Саид не двинулся с места. Только блеснул в его глазах огонь, зажженный этими мыслями.

Он обрадовался. Его воля не изменяет ему. Он владеет собой.

Юсуп-Ахмат Алиев в сопровождении толпы студентов пробрался к Саиду именно в тот момент, когда тот поднялся на трибуну. Сильный, гордый, вдохновенный. Неужели он не заметил, что рядом с Юсупом стоит его отыскавшаяся дочь, которую только ему, Саиду, он отдал бы в жены? Ведь это самое большое желание у арык-аксакала на грешной, наполненной хлопотами земле.

— Саид-ака! — потрогал он за ногу Мухтарова. — Моя Назира-хон!.. Вот она, дочь моя, украшение моей седины. Рабфаковка в Ташкенте! Разреши…

Саид-Али Мухтаров поглядел с трибуны. Что можно было прочесть в этих глазах неподготовленному и к тому же переполненному радостью человеку…

— Поздравляю! Рад! Я сейчас должен выступать, — сдержанно ответил Мухтаров.

— Яшасун Ленин! На трибуну! Саид-ака! — гремело в толпе.

— Уртакляр! Товарищи! — прозвучал на диво свежий, сильный голос Саида. Только клокотание воды в бьефе и гул станции спокойно плыли над притихшей толпой. На этом звуковом фоне Саид чеканил слова своей речи, посвященной открытию второй очереди строительства в Голодной степи.

— В этот день я счастлив выразить вместе с вами радостные чувства, которые пробуждает в наших сердцах новая победа Коммунистической партии и советской власти. Какими сложными тропинками, какими черными дорогами шел Узбекистан в своем историческом развитии!.. И чем чернее был этот дооктябрьский путь, тем сильнее мы ощущаем, как прекрасен его сегодняшний день. Мне приходилось вместе с вами, вместе с молодым, зарождающимся пролетариатом закладывать здесь первые камни, первый фундамент этого величественного сооружения… — Саид обеими руками показал на гидростанцию и сделал паузу, чтобы каждый из присутствующих мог прислушаться к говору станции. — Товарищи! Узбекистан лишь теперь может начинать свою подлинную историю, а не со времен арабов, которые принесли нам ислам, победив религию Заратустры, не от багдадских хозяев Саманидов и не от Тамерлана и Улугбека, его внука, астронома. Знаменитые самаркандские медресе, минареты Улугбека, так называемые «минареты смерти», — все это и памятники старой культуры, и памятники мрачного прошлого нашего народа. Ирригационная система Тамерлана, прекрасные постройки тех веков, расцвет в то время науки и искусства в Самарканде — все это сокровища национальной культуры. Но кто из нас пользовался сокровищами? Ислам прибрал их к своим рукам; ишаны, шейхи воспринимали это наследство как даяния Магомета, и оно использовалось для одурманивания масс, для эксплуатации, оно было для нас вечным проклятием. Приходилось ли вам читать знаменитые надписи в медресе Улугбека в Бухаре? «Мидиб алигилим фейрза Ал(и)нь Клмусулим у Мусулим»[52]. Они, как видите, и такие истины изрекали, чтобы отвести людям глаза. Но к кому были обращены' эти человеческие истины? Многие ли из вас о них знают? Пятьсот лет во имя бога ишаны да баи использовали эту невыгодную для ислама истину! Зато правоверные ежедневно читали иные надписи в храме Улугбека и его вдовы и других, в том числе и в мазаре Дыхана. «Аджилюс бисаляти каблал фавт. Вааджиллю биттаубат каблал мавт»[53]. Мы от всего этого ощущали только страх и считали для себя за счастье как можно подальше обойти эти святыни, чтобы они не являлись нам в страшном сне. Шейхи, ишаны ловко использовали все эти сокровища культуры, как ростовщики… Вы простите меня. Я не случайно затронул именно эти струпья истории. На протяжении столетий они слишком уж досаждали нам. Настало время, когда мы, ваши представители, должны об этом сказать во весь голос. Вот она, электростанция, двигающая сейчас наше хозяйство, поднимающая к жизни веками проклятую пустыню, вот это сокровище большевистской культуры дает нам право именно так говорить о феодалах, терзавших наш народ. Кто из вас, присутствующих здесь, не припомнит, обращаясь к своей собственной жизни, факт за фактом, когда паразиты Тамерлановой культуры, эти служители ислама, во имя Магомета сосали каплю за каплей нашу трудовую кровь, поддерживая этим свое сытое и беззаботное существование. Не был ли у вас наказан отец и признан навеки виновным в чем-то перед богом, не была ли проклята ваша мать — запрятанная, как ягненок в мешке, за дувалом? Ишаны забирали ваших лучших дочерей, они устанавливали цену калыма, они всячески угнетали вас. Я, — Саид ударил себя в грудь так, что, казалось, будто она зазвенела, — я сам на себе испытал «прелесть» этих сокровищ, я стал изгоем, и, если бы не братья русские большевики, я до самой смерти не узнал бы правды о своей стране.

Саиду передали обращение-ривоят караташской обители. Сделав паузу, он быстро пробежал его глазами.

— A-а! Вот оно что! Люди добрые, не поддавайтесь на провокацию! В каждом слове ривоята — смертельная доза яда. Обитель мазар Дыхана! Кто как не она изгнала комиссию, что начинала работать в Голодной степи? Кто как не обитель столько раз стреляла нам в грудь, убивала камнями честных людей, со звериной ненавистью скрывала за своими дувалами гнезда контрреволюции? Обитель стреляла в грудь всей нации; камни, брошенные из-за угла, становились орудием бандитской мести. Не так ли погиб наш любимый поэт, советский народный карнайчи Хамза Хаким-заде Ниязи?.. За это преступление они еще не понесли достойной кары от народа. Или, может быть, вы скажете, что не обитель прислала ишанов, чтобы помешать нам окончить гирло? Народ ничего не забывает. А сегодня… Этот кровавый эпизод, что произошел на ваших глазах сегодня здесь, разве это не их рук дело?

— Бисмилла-ах! — кое-где зашептали встревоженные оратором старые аксакалы.

— Да. Ишанам обители ничего больше не остается, как шариатом обосновывать ваше право на земли Голодной степи и воду Кзыл-су. Этим ривоятом ишаны хотят скрыть свое участие в нападении басмачей. Это еще не все. В то время когда мы с вами пускаем вторую очередь голодностепского строительства, не спят люди в обители, не спят и их вдохновители, высшего, так сказать, класса. Ведь использовать воду Кзыл-су собирался капиталистический хлопковый концерн, эксплуатирующий на концессионных началах граничащие с нашим государством земли. Кзыл-су так удобно вырывалась из гор и орошала их земли… Теперь мы направили всю воду на наши земли. Концессионерам придется вложить немало средств, чтобы получить на концессионные земли воду из других рек. Это им не слишком выгодно. Они будут пытаться и впредь организовывать басмачей, вооружать их на иностранные деньги, вредить нам. О чем красноречиво говорит вот этот пироксилин с маркой капиталистической державы?! Нет, мы теперь стали дальновиднее. Мы обязаны немедленно, завтра же, уничтожить караташское гнездо вечного угнетения трудящихся дехкан. Надо стереть даже воспоминание о нем, и среди этих чудесных богатств природы, веками разрабатываемых нами, организовать детский санаторий всеузбекского значения. Тысячи танапов обительской земли надо превратить в образцовый совхоз-санаторий, чтобы отныне сюда бздили дети не на позорный для человеческого достоинства суннат, а для культурного отдыха, для развлечения и укрепления здоровья. Электрифицированная социалистическая промышленность Голодной степи, ее сплошь коллективизированные кишлаки не могут примириться с тем, чтобы рядом с социалистической обителью была еще и обитель Магомета или его наместника Дыхана. Товарищи! Я долго молчал, ибо мне тоже не так просто было выбраться из сетей проклятого прошлого. Вы должны знать, что я пережил за эти годы, как я расплатился за то, что в современную нашу жизнь слепо вводил старые, отжившие понятия. Я безрассудно подчинялся своим личным чувствам, следовал порывам сердца. Надо взять себя в руки и добираться к высотам нашей культуры, быть достойными их. Мы должны свои самые лучшие чувства расходовать экономно, чтобы не сгореть, точно спички, в один миг. Железными, нет, мало — каменными мы должны стать… Века не миловали нас, наших братьев, сестер, наших отцов. Вот этими листовками ишаны, баи хотят усыпить нашу бдительность, отравить нашу жизнь. И мы будем трижды неосмотрительными, если упустим то, что в самом деле является нашей культурой, культурой пролетариев и трудящихся дехкан. Сегодня мы чуть было не попались на удочку, и это потому, что на какое-то время поверили голосам, доносящимся из обители. Обитель проиграла, но она не простит нам своего поражения. Будьте бдительны! Единственное верное из того, что здесь написано: «Голодная степь теперь перестала быть голодной». Да, это теперь социалистическая степь. Предлагаю назвать ее в честь нашей лучезарной советской родины — Советской степью!

Саид взялся руками за перила и, затаив дыхание, ждал. Многолюдный митинг замер. Длинная речь Мухтарова увлекла слушателей, и завершение ее показалось неожиданным.

И вдруг прокатилось окрест:

— Яшасун партия! Слава! Ура!.. Яшасун Советская степь!

Бурными аплодисментами проводили люди Саида, спускавшегося с трибуны.

Юсуп-Ахмат стал сбоку на ступеньках, давая Саиду проход. Вместе с отцом стояла Назира и тоже аплодировала.

Мухтаров увидел теперь вблизи ее нежные руки. Саид остановился возле девушки и заглянул в ее глаза, будто намеревался напиться воды из кристально чистого источника. А глаза наполнились слезами. Назира склонила голову.

— Саид-ака! — услыхал он ее приглушенный грудной голос. — Уртак Семен Лодыженко будет жить? Он выживет, не умрет?

— Конечно, выживет, успокойся, Назира-хон. Рана его не смертельна, — ответил ей Саид.

Девушка подняла голову. Она посмотрела в мужественные, такие искренние глаза Саида и тотчас что-то быстро зашептала, стараясь скрыть овладевшую ею радость.

Что-то заныло в груди Саида. Волнение Назиры передалось ему, и он позавидовал ей, позавидовал своему другу, любовался и радовался за них.

Назира стала еще прекраснее. Как мечта! Саид оглянулся, но Назира уже исчезла.

Вася Молокан в свое время действительно был бурлаком на Каспии. Но не таким невинным бурлаком, как он рекомендовал себя Мухтарову, — «от тони до тони», а каторжником. При желании и под настроение он мог многое рассказать о себе. Но даже в припадке откровенности он успел сказать тогда в комнате Саида лишь сжато немногое, словно отвечая на анкетные вопросы. По внешнему виду он казался пьянчужкой, пропившим свою одежду, и это, на первый взгляд, было вполне естественным, — ведь, работая на строительстве и в канцелярии Преображенского, он снискал себе репутацию горького пьяницы. Но на поверку ни один человек ни разу не видел его не только пьяным, а даже с рюмкой в руках. И все-таки говорили, что Молокан пил водку, вино, самогон, а если этого не было — переходил на денатурат, одеколон. Кое-кто уверял, что он пил и эфир, выпрашивая его в аптеках. И этому верили, верил и Мухтаров…

Обо всем этом припомнил Саид-Али во время беседы в комнате, когда Молокан очень лаконично и искренне рассказывал о себе, о своем прошлом. О том, чем он занимался теперь, сегодня, — не было речи. Саид по этим рассказам хорошо представлял себе его прошлое, как и понимал, что «пьянство» Молокана на строительстве — было плодом его изобретательности…

— Ну, что можно сейчас сказать, товарищ Мухтаров, о прошлом? — рассуждал тогда Вася Молокан. — За активную работу в бакинских революционных кружках и участие в забастовке, которой руководили большевики, царизм осудил меня на вечную каторгу… Каспийские острова были только этапом. При помощи бурлаков мне посчастливилось на бревне, оторвавшемся от плота, трое суток проболтавшись на волнах Каспия, пристать к персидскому берегу. Знание азербайджанского языка помогло мне скрыться там, а потом перебраться в Турцию и в Каир. Всякое бывало, товарищ Мухтаров, в эти годы тяжелой нелегальной жизни, и плохо, и… Как видите — уцелел, языки хорошо изучил, был газетчиком, неплохо знаю ислам, аллагу акбар… Правда — под судом был и там. Англичане в Суэцком канале осудили снова за «бунтарскую» деятельность среди рабочих и моряков. Мусульмане же помогли мне убежать в Афганистан. Года два до Октябрьской революции прожил там среди местных узбеков. Потом уже при Кемаль-паше удалось через Турцию вернуться на родину в качестве матроса… Вот вам и вся недолга, по всем графам, как говорится… — смеялся при этом Молокан, протягивая Саиду пиалу с чаем…

Саид-Али вспомнил об этом, когда сходил с трибуны под бурные аплодисменты приветствовавших его строителей Голодной степи и под шум гидростанции в голове канала. Вася Молокан на открытии гидростанции вел себя так солидно, что никому даже в голову не могла прийти мысль приглядеться к нему. Всем казалось вполне нормальным, что при таком уважаемом человеке, как председатель правительственной комиссии, должен быть такой же уважаемый, достойный своего положения мулла-дехканин, помощник. Ходил он медленно, больше стоял задумавшись, любуясь слаженной работой головы канала или слушая речи, произносимые на митинге. Его никто не узнал, кроме Саида, но и тот деликатно «не обращал» внимания на муллу-дехканина.

Вполне естественно, что помощник председателя правительственной комиссии должен что-то записывать. В совершенстве владея искусством стенографии, Вася Молокан слово в слово застенографировал узбекский текст речи Саида…

Вот так вел себя Вася Молокан!

Во время пуска гидростанции с ним разговаривал только Батулли, и то — при случае. Мухтаров его «не узнал», с Лодыженко он совсем не встречался и о происшествии с басмачами в голове канала записал со слов Храпкова.

Корреспонденция получилась большая, но интересная. Ее везли в том же поезде, в котором ехал Мухтаров в Ташкент, и на второй день после его приезда она была полностью опубликована на страницах «Восточной правды».

Еще в Голодной степи, а потом и в поезде, до самого Ташкента, Ходжа Алямов рассказывал Саиду историю Ташкентского сельмашстроя. Начальника строительства пришлось арестовать — он оказался бывшим соратником белогвардейского генерала Анненкова, окружал себя подозрительными элементами и сорвал строительство.

— На строительство назначили парторгом Харлампия Щапова, — будто между прочим сообщил Ходжа Алямов. При этом он сделал вид, что не заметил, как удивленно приподнялись густые брови Саида.

Мухтаров промолчал и больше ничем не проявил своего интереса к этому факту.

В тот же день, вечером, в Ташкентском тресте сельхозмашиностроения Саид еще раз встретился с Ходжой Алямовым. При нем вручили Мухтарову документы о назначении его начальником строительства комбината. Все это происходило так, будто с ним никогда и ничего не случалось.

Но сам он все хорошо помнил. И ночью, несколько раз переписав, составил свое искреннее заявление — апелляцию в ЦКК…

Утром Саид-Али с удивительной легкостью на душе впервые шел в контору строительства. Он обратил внимание на продавцов газет. Они снова, как и в тяжелые для него дни, выкрикивали фамилию Мухтарова. Саид, не понимая, в чем дело, остановился возле продавца и купил газету. На первой странице на две колонки красовался портрет Амиджана Нур-Батулли в неизменной феске и под ним речь Саида-Али Мухтарова. Речь была дана полностью, за исключением патетической концовки. Эти десять фраз, очевидно, не вместились при верстке газеты, поскольку надо было на этой же полосе поместить рисунок гирла и станции. В сообщении «от собкора» рассказывалось о нападении басмачей на голову канала и о ликвидации банды силами милиции Голодной степи.

Прочитав корреспонденцию, Саид подумал, что автор записал ее с тринадцатых уст и поэтому в нее вкрались неточности. Но когда он прочитал свою речь, переданную буквально слово в слово, он был несколько удивлен. И особенно возмутился, когда прочитал сообщение о митинге, где говорилось, что предложение ликвидировать обитель мазар Дыхана сделал Саид-Али, а переименовать Голодную степь в Советскую — председатель правительственной комиссии Амиджан Нур-Батулли. Однако Саид не знал о том, что все эти материалы готовил Вася Молокан, а Батулли лично передавал их редактору.

Мухтаров несколько раз прочитал эти строки решения:

«…под громкие аплодисменты тысячный митинг принял предложение товарища Амиджана Нур-Батулли переименовать Голодную степь в Советскую.

Собрание дехкан также приняло предложение Саида-Али Мухтарова о закрытии молитвенной обители мазар Дыхана и организации на ее земле детского санатория и совхоза…»

«Когда это было?» — Саид помнит, как сошел он с трибуны. Возможно, Назира-хон отвлекла его внимание. Да, в самом деле, после него на трибуне находился какую-то минуту Батулли. Дехкане все время приветственно кричали: «Яшасун!» Потом он зашел в помещение станции, любовался фидерами, шкалой распределения электроэнергии, с трудом отвечая экзальтированному Синявину. Перед его глазами передвигались стрелки, на небольшой карте степи зажигались в виде точек огоньки, оживали цифры вольтметров каждого потребительского агрегата. Вот Майли-сайская текстильная фабрика увеличивает нагрузку и все больше и больше забирает электроэнергии. Почти треть электрической энергии, получаемой от станции, потребляет Майли-Сай. А вот вспыхнул огоньками на карте и Кзыл-юртовский завод, забегали стрелки, запрыгали цифры. Затем Южный, Туннельный.

Маруся Данилко и Вероника Синявина несколько раз подходили к восхищенному Саиду. Комсомолки что-то говорили ему, он отвечал им, но что именно — сейчас абсолютно ничего не помнит. Это немного успокоило Мухтарова. Он, конечно, после выступления был в таком состоянии, что мог и не слышать, что предлагал Батулли.

Саид припомнил, что вчера, когда он шел в контору, к нему подошел посыльный с запиской Батулли, в которой тот просил прийти к нему вечером, чтобы «вместе по-холостяцки» пообедать в столовой ташкентского парка.

Саиду почему-то не понравился Батулли.

«Зависть?.. Глупости!..»

Но одновременно в его голове настойчиво возникали воспоминания, и среди них какие-то неопределенные, зыбкие. Саид вспомнил о том, как Батулли вскользь сказал, что «Узбекистан не почитает своих сыновей, которых можно пересчитать по пальцам…», и он долго думал об этих словах. Он хорошо понимал, что Батулли в первую очередь имел в виду себя в качестве одного из этих непочитаемых сыновей. И теперь Саиду было стыдно, что он промолчал, когда услыхал эти слова.

Возле подъезда конторы на него очень внимательно посмотрели кучера и шофер. Саид вошел, и уже из первой двери на него повеяло знакомой атмосферой. Еще на улице он услышал в открытые окна дробный стук пишущих машинок.

На пороге конторы его встретил Харлампий Щапов с десятком других работников. Если бы Саид хорошенько присмотрелся к каждому, он, наверное, заметил бы разницу между ними. Но он окинул общим взглядом встречавших его людей и подумал только, что эта строительная братия пропитана единым духом.

В конторе на столах у служащих и у некоторых инженерно-технических работников лежали газеты с портретом Батулли и речью Мухтарова. Какое символическое совпадение! — мысли, высказанные Саидом, должны были стать как бы обрамлением этого изящного, наверное модного в определенных кругах красавца в феске.

Ему стало досадно на себя за такие мысли, но к инженерам, читавшим газету, он почувствовал острую неприязнь.

В тот же день Саид провел широкое техническое совещание с участием рабочих. В их глазах… в их глазах он читал радость и поддержку. Он снова был окружен союзниками, друзьями.

Небо казалось пустым. Редкие облака только сильнее оттеняли молочную бледность недавно такого прозрачно-голубого небосвода. Зеленые широкие листья не пожелтели, а сразу усохли и, точно не решаясь сорваться с дерева и покрыть собою высохшую за лето землю, так и висели, как на проволоке, и не шумели от ветра, а свистели.

Далеко-далеко на дороге был виден столб пыли. Сухие стебли придорожных сорняков, камешки на дне высохшего арыка, легкие путешественника — все в эту пору года покрывается слоем пыли.

Была глубокая осень.

Назира шла из общежития в рабфак на вечерние лекции через университетский сад. Она была принята на первый курс и, с еще большим страхом, чем когда-то ходила на молитву к матери, аккуратно посещала лекции. Сухие упругие листья соблазнительно шелестели под ее ногами. Ей хотелось броситься на землю, украсить листьями свои косы.

Косы!

По совету Юрского она обрезала их. До сих пор она плачет тайком, уткнувшись в подушку, перебирая объедки змеиных «хвостов», как называет Юрский остатки ее кос. Она любовалась ими наедине, но дала себе слово, что постарается прекратить эти глупости. Юрский говорит, что это остатки некультурности, какого-то дикарства. В самом деле, почему бы и не поверить Юрскому? Разве не за дувалами лелеялись эти косы, скрытые от человеческих глаз? Кто мог там видеть волосы, кто мог оценить их красоту?

— А тут? — громко спросила себя Назира, схватив на лету удивительно золотистый листочек чинары. Он летел, раскачиваясь, как ласточка.

Неужели культура, воспринятая с такой жаждой, мешает любоваться косой? Так по крайней мере получается, по мнению Юрского. Он не из местных, но зачем ему врать? А ей так хочется приобщиться к настоящей культуре. И находиться подальше от этого ужасного «мещанства», словечка, которое Юрский с таким презрением применяет к косам.

Она до сих пор еще ходила в парандже, даже не срезала чиммат, хотя никогда и не опускала ее. В последнее время ее охватило страстное желание вызвать на поединок все то, что напоминало ей Чадак, Ходжент с ичкари, с адатами, с паранджой. Она специально не отрезала чиммат, чтобы явственнее показывать людям свое открытое лицо, и вызывающе поднимала свою прекрасную головку с новой прической, когда проходила мимо «правоверных». Она теперь живет в Ташкенте, а не в Караташе среди озверелых фанатиков-ишанов.

Возле лестницы ее поджидал Юрский.

Юрский в этом году окончил рабфак и уже зачислен студентом на первый курс ирригационного факультета САГУ. Сознание того, что он уже настоящий студент, а не какой-то там рабфаковец, сделало его будто старше своих лет, серьезней и, конечно, более авторитетным. На рабфаке он вступил в комсомол, но сейчас чувствовал себя слишком взрослым для комсомола. Все время он мечтал «в одну из очередных кампаний» вступить сразу в члены партии.

— Чего это ты идешь, так замечтавшись? У нас сегодня занятий не будет.

«Наверное, преподаватель умер или сторож ключи утерял…»

— Как это не будет занятий, товарищ Юрский? — спросила Назира-хон. Ей очень нравилось слово «товарищ», нравилось в любом удобном случае произносить его. Юрского она и побаивалась и была ему очень благодарна за его решительность во время столкновения с ишанами в Голодной степи, во время первого пробного пуска воды в канале. Она была послушной, исполняла даже его капризы и чувствовала над собой его большую власть. Для всего рабфака было естественным, что эту узбечку, отбитую у озверелых ишанов, всегда видели в обществе Юрского.

— Мы ждем Нур-Батулли. Он будет делать доклад на общем собрании. Да ты, кажется, плакала? Опять? Ведь к тебе отец приехал, у вас такая радость.

Назира знала, что Юрскому надо говорить все. Он ее первый наставник и воспитатель. Но что ему сказать? Если она и сама не может объяснить, почему полились у нее слезы, когда проходила по шуршащим листьям в саду. Она вертела в руке золотистый листочек, затуманенными глазами глядела на Юрского и пыталась заставить себя улыбнуться.

— Батулли? Я видела его на гидростанции в Голодной степи.

— Она теперь называется по-иному.

— Конечно… в степи. Я видела там и… — глаза Назиры-хон расширились, грудь вздымалась.

В большой физической аудитории собирались студенты САГУ. Редко кто из них был без книжки, тетради или даже портфеля для книг. Они усаживались на длинных сиденьях с высокими спинками, стояли в проходах, толпились возле длинного стола с водопроводными и газовыми кранами. Назира-хон в этом зале была уже в третий раз. И как прежде, размеры зала парализовали, и если бы не предупредительность Юрского, она не села бы на место. Особенно очаровывали ее висевшие на стене барельефы со странными лицами и с какими-то формулами и знаками рядом с надписями: «Ньютон», «Галилео Галилей», «Пифагор», «Ломоносов».

Сегодня Юрский задержался с кем-то у стола, и девушка имела возможность дольше остановить свое внимание на барельефах.

«Что они взвешивают на таких маленьких весах?» — подумала она.

Назира так увлеклась рассматриванием портретов ученых, что не слыхала, когда к ней подошел и поздоровался Батулли.

— Саламат, саламат, — чеканил Батулли, протягивая ей руку. — Припоминаете степь, гидростанцию? Я вас, наверное, и среди миллионов узнал бы.

— Я тоже узнала. Вы докладчик?

Батулли чуть улыбнулся, снимая свою феску. Он считал, что, не ответив, произведет на нее большее впечатление, и промолчал. Затем он, взяв девушку обеими руками за плечи, легонько отстранил ее, поднялся на помост к столу президиума.

На повестке дня стоял один вопрос: борьба за социализм и первая пятилетка. Батулли говорил очень красноречиво, и аудитория слушала его с большим вниманием.

Доклад, как говорится, удался. Нарисовав широкие перспективы развития социализма, бросив несколько слов проклятия по адресу капитализма, подкрепив доклад одной-другой цитатой из сочинений Ленина, Батулли сошел с трибуны. Но вот еще вопросы, проект резолюции и, самое важное, — практические предложения. На некоторые конкретные вопросы он или вовсе не ответил или отделался общими фразами, как и в докладе. Резолюцию подготовил кто-то из коммунистов, а что касается практических предложений — Батулли терялся.

К нему подошел председатель профкома, высокий усатый мужчина, и предложил:

— Можно было бы в нерабочие дни организовать субботник или пойти на ликвидацию прорыва хотя бы на машиностроительный завод.

— Правильно! — сказал Батулли и предложил устроить несколько походов студентов университета на ликвидацию прорыва на Ташкентском сельмашстрое.

Предлагая это, он сам не представлял себе, что там будут делать студенты и не будут ли они там мешать. Ему казалось, что если туда придет такая масса людей, то работа сразу будет заметна.

После окончания доклада и принятия резолюции, Батулли не знал, что ему дальше делать. Он не мог понять, что творилось с ним, но ясно чувствовал какую-то пустоту в душе, ему казалось — что-то еще не доделано. Обвел глазами зал, и, как только увидел рабфаковку, тотчас исчезла эта пустота, и ему захотелось петь.

Студенты гурьбой выходили из двух дверей. Юрский заметил, как докладчик шарил глазами по залу, и, когда его взгляд остановился на них, он сразу же повел свою воспитанницу к дальней двери. Всеми способами он старался отвлечь внимание Назиры от пылающих и, как теперь ему казалось, нахальных глаз Батулли. Но у Батулли, как говорится, были козыри в руках — он был старше, опытнее, чем молодой студент. У него за плечами добрых шесть лет заграничной «школы», научившей его не только так называемому хорошему тону, но и утонченным способам непрошенно залезать в душу человека, добиваться близости с ним после первой же, пусть даже и случайной, встречи. И по тому, как Юрский избегал глядеть на Батулли, как старался занять девушку, Батулли безошибочно понял маневр студента.

Батулли быстро вышел в другую дверь и стал поджидать Назиру-хон у выхода. Конечно, не просто так ждал. Он подозвал к себе председателя профкома, трижды просил его направить в редакцию газеты резолюцию и ускорить реализацию решения о субботнике.

Этого было вполне достаточно, чтобы Юрский с рабфаковкой успели за это время подойти прямо к нему.

— До свидания. Ах, простите… — сказал Батулли уже рабфаковке.

Назира вспыхнула, но не растерялась. Она отдала Юрскому его книги, поправила паранджу. Ей хотелось закричать полным голосом:

«Почему же на собрании не было самого начальника строительства, если ему нужны студенты для ликвидации прорыва?» Но она не спросила, потому что волненье теснило ей грудь. Она не отдавала себе отчета, как шла по коридору рядом с Батулли. Юрский обходил студентов, кое-кого отталкивал в сторону, бормоча: «Этот еще вахлак путается тут под ногами». Студенты смотрели на Юрского с удивлением, но он не обращал на них внимания.

Назира-хон, раскрасневшаяся от волнения, шла рядом с ответственным наркомпросовцем, портрет которого не так давно был напечатан в газетах. Она семенила ножками, не понимая, что этим причиняла неудобство Батулли, который хотел идти с ней в ногу.

— Мне еще там ваш отец рассказывал вашу историю. Ах, какой ужасный случай! Что же поделаешь, мы — узбеки! В нашей нации есть еще столько романтического, что, поверьте, такие трагедии лишь увлекают. И невольно склоняешь голову перед величием прошедших веков, таких могущественных только у нас, у узбеков. Вспомнить хотя бы и такую трагическую смерть Улугбека от руки собственного сына или его наемника.

Девушка чувствовала себя неловко, едва успевая следить за смыслом гладко отшлифованных речей нарком-просовца.

— А я слыхала, как Саид-Али Мухтаров совсем другое говорил о прошлом. Вы недавно приехали из-за границы? Вот ужас-то!

Такое наивное представление о загранице только рассмешило Батулли, и он расхохотался назло Юрскому.

— Я там учился в османской школе. В свое время таких, как я, поехало туда немало. Но это не позор. Наоборот. Наш край так захирел! Мы должны создавать свои родные кадры. Это особенно заставляет меня уважать вас, первую узбекскую женщину в нашей школе.

— У нас есть еще одна, Чинар-биби. Она оставила мужа в Шаарихане и пошла в женотдел. Теперь она у нас, учится вместе со мной.

На улице стоял экипаж Батулли.

— Вам по бульвару Шевченко? — наугад спросил Батулли, подойдя к своему экипажу.

Назира-хон еще не успела ответить, как ее опередил Юрский:

— Наше общежитие за Караван-Базаром.

— Прекрасно! Тогда я… Или днями я буду у вашего отца, и мы вместе зайдем к вам. Я должен буду осмотреть, в каком состоянии находится общежитие, — особо подчеркнул Батулли, будто лишь для одного Юрского.

Назира-хон, пройдя под фонарем, висевшим над дверью, нырнула в темноту ночи; тогда в другую сторону направился и Батулли в своем экипаже.

Он даже не думал о Юрском, да, может быть, и о Назире. Довольно потирая руки, он радовался первым успешным шагам, сделанным в Узбекистане. Он уже встретился с надежными людьми. Среди них профессор Файзулов — первый организатор и вдохновитель джаддистов еще в тринадцатом году. Несколько педагогов средних школ — бывшие левые джаддисты… А этот преинтереснейший мулла-ата Юсуп-Ахмат Алиев. Это же народный самородок. Его следует только немного направить… на мой путь! Ему надо немедленно дать должность в каком-нибудь научном учреждении, может быть, в Ферганском краевом музее будущей Всеузбекской Академии наук. Этого человека надо вырвать из окружения людей, работающих на заводах и в колхозах Голодной степи.

Вот только Саид-Ал и Мухтаров… Такой сильный человек, и так безнадежно ошибается… Батулли теперь тяжело понять его. Но он еще попытается понять его и… вразумить!

И снова уже с другим, приподнятым настроением вспомнил он об изящной рабфаковке. Память рисовала ее взволнованное лицо и такие на диво нетронутые, «идеально чистые черты узбекской красоты».

Саид испытывал радость. Какая-то сила, казалось, несла его, и порой у него от этого дух захватывало. Он снова ощутил твердую почву под собой. И это произошло так неожиданно и волнующе. До самозабвения.

Одним духом взбегал он по ступеням на леса. Инженеры, водившие его по строительству, проклинали день своего рождения и чувствовали себя несчастными, поспешая за своим новым начальником. Им поневоле приходилось объяснять ему положение дел, оправдываться. Но Саид чувствовал, что эти оправдания не были похожи на оправдания, порою слышавшиеся на строительстве в Голодной степи. Там работник, совершивший даже малейший проступок, не осмеливался попадаться на глаза Мухтарову.

А здесь просто кичатся проступками. Вот, мол, грехи строительства, но что поделаешь? Ведь ты лишь впервые пришел на строительство! А к тому же — и нам известны непорядки, допущенные на строительстве в Голодной степи, откуда тебя сняли…

Но, милые друзья, уважаемые инженеры, служащие! Хорошо ли вы знаете Мухтарова по работе? О, глядите не ошибитесь, впервые столкнувшись с ним на строительстве. Забудьте в этот момент о газетных «сенсациях». Мухтаров еще покажет вам, что у него трудовой пыл не угас. Немало пережил — зато разума набрался. Его партийное дело еще разбирается, но его квалификация инженера не вызывает сомнения, и права начальника строительства нисколько не уменьшились. Разговаривайте по-деловому и не вздумайте хитрить или небрежничать…

Мухтаров замедлил свое движение по ступенькам лесов и стал поджидать своих помощников, прорабов, консультантов. Они не скрывали своего предвзятого к нему отношения. Щапов должен был сегодня остаться в конторе треста, и среди специалистов сейчас не было ни одного коммуниста.

— Почему такое отступление от проекта? Цехи должны быть расположены радиально по отношению к главному конвейеру, который будет огибать их полудугой, а я вижу — кузнечный идет параллельно механическому. Никаких оговорок в проекте я не заметил.

Инженеры вначале переглянулись между собой. Среди них было заметно движение, подобное тому, какое возникает в разгаре пира, когда приходит незваный гость. Мухтаров добавил:

— Это лишает нас возможности сосредоточить в одном месте конторы цехов, к тому же совсем меняет профиль подземного транспортера материалов. А он строится точно по проекту под кузнечным цехом.

Саид-Али снова ждет объяснений от подчиненных. Он заметил, как перешептывались между собой сбитые с толку инженеры.

В это время к ним подошел секретарь партийного коллектива строительства и услышал последние слова, сказанные Мухтаровым. Он посмотрел с лесов вниз, где уже была выведена каменная стена для подземного транспортера под кузнечным цехом, и тоже обратил внимание на то, что она имеет не круговое направление, а соединяется с транспортером механического цеха под каким-то углом, если вообще касается его.

— Товарищ Семеренко! — воскликнул секретарь партколлектива. — Вы же являетесь прорабом кузнечного цеха!

— Но ведь, — вмешался инженер из проектного бюро, — начальник строительства подписал экспликацию.

— Я спрашиваю о проекте кузнечного цеха, — перебил его Мухтаров. — Тот начальник подписывал данные по вашей разработке?

— Ах, кузнечного? — вмешался тогда уже немолодой, довольно жуликоватый с виду инженер Семеренко. Он поправил пенсне со шнурочком, наброшенным на ухо, и по его лицу расплылась подловатая улыбка.

В этой улыбке Саид прочитал: «Узбеку не угодишь». Мухтаров, став боком к Семеренко и не дав ему произнести даже слова, сказал:

— Сегодня же подайте мне заявление об уходе со строительства. Понятно? У вас для объяснения найдется какая-нибудь печень или климат… — Потом он обратился к инженерам проектного бюро: — Пожалуйста, приготовьте мне на завтра к докладу контурные чертежи запланированных и заложенных цехов. Немедленно, до моего особого распоряжения, прекратите рыть котлованы для кузнечного цеха. Пошли дальше.

Это решение Мухтарова так ошеломило инженеров, что они растерялись, стали задерживаться на трапе, отставать — лишь бы не попадаться на глаза Саиду. Семеренко несколько раз пытался надень пенсне и наконец оставил его болтаться на черном шнурке. Вначале он тоже пошел за толпой инженеров, но кто-то из прорабов задержал его, прошел вперед. И Семеренко подумал о том, что же ему в самом деле остается теперь делать… Позже, когда голоса инженеров растаяли в общем гуле строительства, прораб решил сойти вниз, отчитать техников и десятников. Но ведь трассу-то цеха намечал он сам, намечал так, как ему советовал во время одного из товарищеских обедов инженер из проектного бюро.

— Дефект здесь будет небольшой, но эффект огромный. Главное сооружение кузнечного цеха все равно попадет в кольцо других цехов, а работы будет меньше. Может быть, придется заново перепроектировать и переделать какой-то другой цех. Ведь все равно заграничные машины для обработки хлопка лучше, чем те, которые будут производиться здесь.

«Сегодня же надо подать ему заявление», — решил Семеренко, спускаясь по сходням. Кто-то из инженеров опередил его. Сбегая вниз, он на ходу кричал:

— Не забыл, черт: немедленно остановить кузнечный… — Но последние слова растворились в шуме стройки.

Синявин приехал в Ташкент и остановился у Евгения Викторовича Храпкова. Тот очень обрадовался приезду Синявина, потому что в последнее время жизнь начинала казаться ему адом. Дошло до того, что во время операций он иногда сбивался с привычного ритма работы, чем немало удивлял своих помощников.

— Вы понимаете, Александр Данилович, кладут больного с паховой грыжей, а я чуть ли не за аппендикс его берусь.

— Ну и что же, ненамного бы он проиграл, — смеясь, отвечал ему Синявин.

— Так-то оно так. Да при деле я не один: ассистенты, практиканты, сестры. Попробуйте тогда выкрутиться.

— Особенно перед сестрами! Положеньице, что и говорить.

Подогреваемый шутливыми намеками Синявина, теперь засмеялся и Храпков.

— Конечно, сестер не трудно обмануть…

— Кто, скажем, имеет опыт в этом деле. Вам, наверное, поверят? — в том же тоне продолжал инженер.

— Как богу! — Храпков тоже поддался этому настроению, но тотчас опомнился и, изменив тему разговора, продолжал снова жаловаться на свою судьбу — Меня, вы знаете, больше всего беспокоит вот это мое соседство. Собственно, тут и не поймешь, кто у кого сосед. Дом-то ее! Ну, конечно, она мать, забавляется с ребенком, громко разговаривает, принимает каких-то знакомых. Живет… А мне больно. Какое она имеет право?

Синявин чем дальше, тем больше удивлялся, разводил руками. Вместо того чтобы посочувствовать ему, делал вид, что крайне поражен, и снова вдруг начинал хохотать.

— Фабиола, ха-ха-ха! Евгений Викторович, да побойтесь бога! Любовь Прохоровна ему мешает! — произнес Синявин и тут же спросил тихо: — А она дома? Нет? Ха-ха-ха, такая жена! Что случилось? Она стала матерью, чудак вы, право. Да я на месте врача всем женщинам такое бы советовал, и в первую очередь — Таисии Трофимовне.

Трудно было устоять против его искреннего, дружеского смеха, которым он сопровождал свои слова. Храпков не выдерживал и тоже смеялся в тон Синявину.

Он наблюдал, как у Синявина от смеха двигался живот, и невольно хватался за свой. «Что же это такое «Фабиола»?» — попытался он вспомнить. Не припомнив, решил: может, и в самом деле «Фабиола»? От такой мысли он по-настоящему засмеялся, упав в кресло.

— Фабиола, Александр Данилович? — спросил он, смеясь.

— Фабиола, Евгений Викторович, ха-ха-ха! — отмахивался Синявин, вытирая слезы от смеха.

В дверь, которая вела из комнаты Любови Прохоровны, постучали, вначале тихо, а потом сильнее. Храпков вскочил и молча открыл ее.

Смех тотчас оборвался. Храпков отпрянул от двери и, став спиной к окну, старательно искал пуговицы и петли своей роскошной пиджачной пары. Но, к сожалению, это ему с трудом удавалось. Он посмотрел на Синявина — тот медленно поднимался с дивана, обитого кожей, отряхивался, будто он сидел на куче мелкого цепляющегося сена. Глазами он спрашивал у Евгения Викторовича — что сие значит? — и от этого взгляда у доктора становилось еще тяжелее на душе.

Шторы на окнах были спущены, и со двора в комнату пробивался лишь бледноватый свет.

На пороге комнаты Любови Прохоровны стоял, с фуражкой в руке, одетый в осеннее пальто, едва узнаваемый, с бритыми усами и с модной рыжей бородкой-эспаньолкой, инженер Преображенский.

Все молчали. Синявин, припомнил многократный рассказ Исенджана о том, как был ранен Лодыженко, как вода понесла шофера, а спустя некоторое время туда прибежал запыхавшийся Преображенский, сел в машину и скрылся. Синявин ясно представил себе картину, как в контрольном шурфе бушевала вода и сметала на своем пути все, даже повредила рельсы узкоколейки на левой стороне долины, как поднялась пыль из-под колес автомобиля, на котором убегал Преображенский.

А здесь перед ними стоял внешне изменившийся, но, без сомнения, тот же самый Преображенский, которого и боялись, и слушались, и ненавидели. Стоял тот человек, которому иные завидовали, что ему так легко удалось уйти от суда за вредительство. Ведь на процессе он должен был отвечать первым.

— Я несколько некстати, Евгений Викторович? — почти шепотом промолвил двойник Преображенского.

Храпков уже в четвертый раз застегивал и расстегивал свой пиджак, потом, бросив заниматься этим, рукой показал Преображенскому на кресло.

Синявин стоял, явно собираясь уходить, но чего-то ожидал. Преображенский, не подавая руки, кивком головы поздоровался с обоими. Их явный испуг на мгновение потешил его.

Протирая китайские роговые очки, которые держал в руке вместе с фуражкой, он попятился к креслу и сел. Надел очки и стал еще меньше похож на себя, и это в какой-то степени разрядило напряженную атмосферу.

— Я не предполагал, что причиню столько хлопот своим неожиданным появлением, — заговорил Преображенский своим обычным голосом. — Такие, как я, — живучи. У меня хватило сил добежать до автомобиля и скрыться в горах… Да все это неинтересно. Около двух-трех недель провалялся я у улугнарских охотников, которые охотятся на саламандр, а потом подался через горный хребет… Словом, еще водятся такие благословенные Каратегины, где можно трижды родиться и умереть, пока придет кому-нибудь в голову спросить у тебя документы. Это все так просто, когда хочешь жить!

Преображенский говорил, уверенный в том, что эффект его появления все еще сковывал волю и уста этих двух мужчин. Объясняя так свое спасение, он не сомневался в том, что они поверили каждому его слову.

Однако — те ли, это люди, на которых он мог надеяться? Преображенский умолк, оглядел комнату, мужчин. Синявин сидел почти рядом, в таком же кожаном глубоком кресле.

— Ну и трюк же, я вам скажу, — покачав головой, сказал Синявин.

— Даже трюк? — спросил Преображенский, и при этих словах снял очки, которые, наверно, мешали ему повнимательнее приглядеться к соседу по креслу.

— Цирковой, клянусь, цирковой. Бывают же такие немыслимые встречи. Аллагу акбар… Только в кино!

А Преображенскому не сиделось. Задерживаться он не имел никакого желания. И, расстегивая свой реглан, обратился к Храпкову:

— Надеюсь, что у своих старых знакомых, даже друзей, я могу чувствовать себя как обычно?

— Ну… Я же говорю. Ясно, конечно, Витал… Витал…

— Нестерович, — подсказал ему Преображенский. — Скоро же вы, доктор, забываете имена своих друзей.

— Что вы, Виталий Нестерович! Понятно, такая неожиданность. Пожалуйста, снимите пальто.

— Нет, это уже лишнее, я… без фрака, хе-хе-хе. Да и ненадолго, забежал на огонек, как говорят. Я совсем не ожидал встретить здесь инженера, э-э…

— Александра Даниловича, — помог ему вежливый, как всегда, хозяин.

— Инженера Синявина, — поправил хозяина сам Синявин.

— Да, да, инженера Синявина. Мы с вами, Александр Данилович, почему-то никак не можем прямо посмотреть друг другу в глаза. А работали-то мы вместе, какую махину соорудили для социалистического хозяйства.

— Чего же? Я смело гляжу, когда встречаюсь с вашими глазами. Это вы закрываете свои глаза темными очками, — возразил ему Синявин.

— У вас все такой же острый язык, Александр Данилович. Хвалю! Похвально! — попытался он выдержать открытый, пронизывающий взгляд Синявина. — Я имею в виду не глаза в буквальном смысле слова… да вы понимаете меня. Мы, русские инженеры, — интеллигенция боборыкинских традиций! И как-то… не узнаем друг друга при исполнении этих благородных русских ролей. Инженер вы хороший, спора нет. А вот интеллигент в том понимании…

— Нет ничего удивительного, десятки лет работаю с простыми людьми, «интеллигентность» улетучилась. И не жалею. А вы до сих пор еще не забываете? Вас бы в музей.

Преображенский горько усмехнулся, едва скользнул еще раз глазами по фигуре Синявина, вооружившись в этот раз очками. Потом он взял свою фуражку, смахнул с нее пыль и положил на место.

— Я, собственно, к вам, Евгений Викторович. Хочу найти должность инженера. Это становится у меня насущной проблемой. Где-нибудь, хотя бы в глухом уголке Ташкента. Думаю, что старые друзья, вместо того чтобы сдавать меня в… музей, помогут мне в этом. Моя фамилия сейчас — Ковягин. Думаю, что это понятно. Хотел бы надеяться. Разговоры, Александр Данилович, это одно, а дело — совсем иное… О, прошу, пожалуйста, коллега с рабочим стажем, не трогайте телефон! Не думаю, чтобы вы в самом деле были таким смелым чекистом…

В руке у Преображенского блеснул никелированный браунинг. Синявин лишь бросил взгляд на Преображенского, перешедшего к таким агрессивным действиям, и еще раз посмотрел на телефон.

— За кого вы меня принимаете? Просто… собирался уйти.

— Будемте откровенны, — снова заговорил Преображенский, заводя опять речь о своем, но не сводя глаз с Синявина. — Я сейчас ничем не отличаюсь от бывшего Преображенского. Ковягин мог быть Козыренко, все эти фамилии — дело относительное, условное. Ни одна из них не является моей настоящей, если уж на то пошло. Мое подполье началось с того времени, когда погибла здесь, на кокандской земле, армия… Наша, инженер, армия.

— Я человек не военный, — пробормотал Синявин.

— Да, вы одинаково безразлично относились и к генералу Дутову, и к командарму Фрунзе. Вы — кастрат… Прошу извинить меня, я немного уклонился. Успокойтесь, инженер… Однако, Евгений Викторович, умел же я руководить строительным управлением Голодной степи!

— Советской!

— О, вы очень точны, инженер Синявин. Вы еще и формалист ко всему прочему. А я пользуюсь терминологией массы, этих азиатов, между которыми вы десятки лет болтаетесь. Да не в этом суть. Как вы, Евгений Викторович, смотрите на то, чтобы мне взяться за какую-нибудь работу инженера в Ташкенте? Конечно, как можно подальше от громких «гигантов» и «строев». Я сумел бы ремонтировать даже сантехнику в городе или что-нибудь в этом роде.

— Но, понимаете, Виталий Нестерович, я в Ташкенте работаю сейчас только врачом. Я бы охотно…

Преображенский переложил браунинг из правой руки в левую, а свободную руку засунул в карман брюк. По его лицу бегали нервные зайчики, глаза сощурились от электрического света и глядели настороженно. Он не мог скрыть своего волнения и страха.

— Прошу, пожалуйста, Евгений Викторович. Я только надеялся на дружеский совет и на то, что, может быть, где-нибудь, при случае, сумеете замолвить за меня слово, как когда-то… Вы же знаете мою терпеливость.

Храпков вздрогнул. Он просто с мольбой поглядел на Синявина — не принимай, мол, все это всерьез. Его крупное лицо покраснело и постепенно мрачнело от воспоминаний об этом «когда-то». Глаза его затянуло туманом, влагой. Доброму по натуре Синявину стало жалко Храпкова. И он заговорил с присущим ему юмором:

— По мне — хоть трава не расти! Но, кстати, я привык пользоваться собственной фамилией наперекор «боборыкинским традициям». Так вот, что касается моего мнения, то лучше было бы вам, инженер с чужой фамилией, не беспокоить Евгения Викторовича. Как-то получается несолидно: какой-то человек врывается в дом с черного хода, называет себя Корытиным…

— Ковягиным, — поправил его Преображенский, зло сощурив глаза.

— Да как вам угодно, Ковягиным… и будет, понимаете, забавляться тут вот такой блестящей штучкой, а вы рекомендуйте его на работу как честного инженера. Что вы, интеллигент, хотя и генерала Дутова, хотите от человека? Без вас у него хлопот полон рот. Я поражаюсь вам: то вы исчезаете, то снова появляетесь, и каждый раз — то же самое.

— Так что же из этого следует? Я тоже поражаюсь вам: старый русский инженер; а утратил элементарные понятия о добропорядочности.

— Александр Данилович, оставьте его, прошу вас! Я сам поговорю с ним, — умолял Храпков, следя за блестящей «штучкой» в руке Преображенского.

— Бог с вами, Евгений Викторович, кто вам мешает! Говорите… Говорите, если вам не противны эти оригинальные визиты с черного хода. Меня прошу уволить от этого, я здесь лишний.

И Синявин смело направился к выходу. Движение его было таким естественным и решительным, что Храпков бросился удерживать инженера. И то сказать: от одной только молнией промелькнувшей мысли о том, что он должен остаться с глазу на глаз с этой страшной рыжей эспаньолкой, которая так угрожающе поигрывает оружием, — от одной только этой мысли у него стыла кровь в жилах.

Преображенский успел преградить дорогу старому инженеру.

— Из этой комнаты первым выйду я! А кое-кто, может быть, и совсем никогда не выйдет… если не вспомнит хотя бы правило солидарности инженеров.

И он погрозил револьвером.

Но такое нахальство и издевательство со стороны Преображенского произвели на инженера Синявина не то впечатление, на которое тот рассчитывал. Оно только переполнило чашу его терпения. Синявин, тяжелый, как медведь, без какой-либо подготовки, без угроз, так метко ударил кулаком по рыжей эспаньолке Преображенского, что тот, забыв о револьвере, прикрыл лицо руками. Браунинг полетел на ковер под ноги рассвирепевшему инженеру.

Но Преображенскому не удалось защитить лицо, и удар настиг его. Удар был тяжелый, а подбородок слабенький. Преображенский, ища опоры, скрючился, не удержал равновесия и грохнулся на пол. Хотел было подняться, стал на колени. И в этот критический момент, точно пушечный выстрел, еще более тяжелый удар ногой пришелся по нерассудительно подставленному тылу.

Преображенский, хватаясь руками за воздух, вторично полетел, сваленный ударом, и распластался на полу, чуть было не достав головой двери.

— Ма-арш! — крикнул возбужденный Синявин, отбрасывая ногой револьвер вслед побитому Преображенскому. — Марш, мерзавец, со своей игрушкой! — снова крикнул он уже спокойнее, но таким шипящим голосом, будто в Преображенского был пущен еще один, уже смертельный снаряд, и властно раскрыл перед ним дверь.

Преображенский подхватил револьвер и, ковыляя, выскочил из дома без оглядки.

— И не попадайся мне, негодяй, на пути! — тем же угрожающим, шипящим голосом крикнул вслед Преображенскому тяжело дышавший старый ирригатор. На последнем слове его голос надломился и задрожал.

Как-то сразу осунувшийся, до предела изнеможенный, Синявин повалился в мягкое кресло, схватившись рукой за сердце.

— Евгений Викторович, мы слишком добренькие. Подведет он вас, загонит туда, куда Макар телят не гонял, клянусь вам, загонит. Видели гуся: «азиаты», говорит. А сам, подлец, чужими фамилиями прикрывается. Уйди ты прочь с нашей дороги! Иди ты на все четыре стороны… куда пошли твои родственники, приспешники. Вместе с Шульгиным пиши позорные мемуары — не мешай людям… «Азиаты», — уже спокойнее промолвил Синявин, когда Храпков закрыл дверь. Он даже улыбнулся, все еще продолжая держать руку на сердце.

Евгений Викторович тоже присел, усталый и измученный. Часы пробили одиннадцать. Храпков отсчитывал каждый удар, а потом все-таки проверил время по своим золотым часам с браслетом. Он боялся взглянуть на Синявина. Может, старик рехнулся от такой встряски? Кто ж хохочет в такую минуту…

— Азиаты, ха-ха-ха! Народ, который имеет свою тысячелетнюю культуру, — только азиаты… Оскорбительно…

— Для кого?

— Евгений Викторович! Оскорбительно для народа, который отметил вас высокой наградой — орденом Трудового Красного Знамени.

— Ах, вы вот о чем! Ну конечно! Видите ли, Александр Данилович, этот визит сделал меня просто безумным — начинаешь черт его знает что плести. В голове какая-то путаница. Узбеки, они, конечно, узбеки, а азиаты… Я, собственно говоря, не понимаю, что он хотел этим сказать? Ну, азиаты, потому что они живут в Средней Азии… Впрочем, посмотрите на их быт. Они руками едят!.. Эти омачи, всякие предрассудки… Конечно, предрассудков и у нас достаточно. А какой-нибудь…

— Мухтаров?

— Да хотя бы и он, будь оно трижды проклято! — сказал Храпков и сел, закрыв лицо руками. Синявина это тронуло.

— Вот оно что! Мне теперь понятно, откуда берутся такие настроения, — сказал он и, немного поразмыслив, подошел к телефону, взялся рукой за трубку. Было видно, что в нем происходила какая-то внутренняя борьба. Синявин тихонько вздохнул и снова обратился к Храпкову.

— Евгений Викторович, от всего сердца советую вам: гоните этого проходимца в три шеи, гоните! Потому что будете иметь из-за него столько неприятностей… Вам, которого в этом тревожном мире удостоили таким почетом, вам надо самым искренним образом уничтожить в себе никчемную и, сейчас это особенно очевидно, фальшивую гордость. Человеком делают вас не преображенские с их старогенеральской моралью, а диаметрально противоположная… и, я должен вам сказать, более надежная, морально чистая сила современности! Не думайте, что я… подлаживаюсь к коммунизму. Я слишком стар для этого. Но уважаю честную игру! Сказано — сделано! Человека, его душу ценят, ценя — жалеют. Идут на все, чтобы спасти нашего брата хотя бы перед смертью… «Азиаты». Он дурак и обреченный шут. «Азиаты» играют и любят произведения Чайковского, гордятся им. А ты, шут, чернишь нашу русскую гордость, да и… не понимаешь ее. «Боборыкинские традиции»! Додумается же человек до такого! Вы знаете, Евгений Викторович, что это за «традиции»? По-моему, это что-то надуманное. Не берусь судить. Что-то либеральное и старое, ненужное. Советую вам, Евгений Викторович, предупредить и Любовь Прохоровну. Вишь, мерзавец, через ее комнату прется. Чтобы всех замарать.

— Мне, Александр Данилович, тяжело говорить с ней. Для меня такое мучение жить здесь. Это же ее квартира. Я, можно сказать, квартирным нахлебником стал у нее. Ваш совет, конечно, правилен. Знаете, я просто по-человечески завидую вам! А будь оно проклято!

— Что?

Храпков посмотрел на инженера, стараясь понять смысл его вопроса. И он не ответил, вспомнив опять об ужасном посещении Преображенского. Это, как тень страшных неудач, будет преследовать его всю жизнь. Вот здесь тебе и вся «честная игра». Но Синявин снова перебил его мысли:

— Зачем так проклинать женщину? Это зря. Отдайте ее замуж.

— Преображенского?

— Евгений Викторович, выпейте брому, помогает. Преображенский «он» и, ко всему прочему, отъявленный негодяй. Я говорю о «ней», о Любови Прохоровне. Выдайте ее замуж! Жених подходящий, не беда, что «азиат». Уговаривать невесту не придется, ручаюсь. Ну, чего в самом деле киснуть вам? Такому врачу! Да вас, милый человек, по кусочкам еще расхватают всякие Таисии Трофимовны! Разве мы слепые?

Храпков робко подошел к Синявину и пожал ему руку. Улыбнулся.

— Прекрасный вы человек, спасибо. Блестяще вы его выпроводили! Но ведь он мог выстрелить.

— А оружие у него надо было отобрать. Вот недотепы! Двое таких — брюхатых. Право, недотепы. Не сумели обезоружить рыжую гниду. Тьфу! О чем мы говорили? Ага. Я это говорю к тому, что при нашей слабости нам надо иначе относиться к поступкам жены. Да, в этом мы с вами недалеко ушли от ваших «азиатов».

И Синявин, хитро улыбнувшись, подмигнул Евгению Викторовичу. Доктор отрицательно покачал головой, но намеки инженера, вызвали радостную улыбку.

— «Фабиола»? — спросил он, уже смеясь и усаживаясь рядом с Синявиным. — По кусочкам, говорите, расхватают? — но тут же заметил, что ведет себя слишком легкомысленно, поднялся и отошел в дальний угол комнаты. «Признаться?» — подумал он.

— Ха-ха-ха! Я вижу, это вам понравилось, так и жаждете попасть в объятия Таисии Трофимовны? Ну и Евгений Викторович! Так за чем остановка? Выдайте эту, а себе берите ту. Только берите честно, «фабиола» вы несчастная! Ха-ха-ха! — хохотал Синявин своим низким, густым смехом.

Удивительно! — перед его глазами в могучем ритме труда двигались люди, рабочий гул, казалось, отвлекал от всяких мыслей — и вдруг такое желание.

Думы о скрипке.

С тех пор как Мухтаров поспорил с Эльясбергом, утверждавшим, что скрипка является признаком мещанства, он не притрагивался к ней. Однажды даже предложил было Юсупу забрать ее. А сейчас почему-то на работе вспомнил. Остановился на минуту, поглядел на людей, дружно взявшихся рыть котлованы для кузнечного цеха на новой трассе, на рабочих, которые по камешку разбирают неправильно заложенные подъездные пути «подземки», и ему захотелось играть.

Вот так бы взял ее, покрытую пылью, родную, прижал бы к подбородку и спросил:

— Какими мелодиями воспевается радость?

Каждый волосок на смычке он перебирал в своей памяти. Каждый из них, будто живой, напоминал ему о сыгранных, а еще больше о неначатых мелодиях.

К нему вернулась жизнь, исчезло гнетущее одиночество. Тысячи тех, что пришли сегодня на субботник, — пришли на строительство, в которое и он вкладывает свое самое святое — страстную радость труда во имя обновления страны! Они пришли поздравить его с новым настроением, с новой силой. Под ним теперь, казалось ему, снова и леса пляшут, а люди, вдохновенно и упорно соревнуясь, ликвидируют прорыв в кузнечном цехе.

— Скрипку!

«Буду играть только марши», — вспомнил он и засмеялся.

— Товарищ Мухтаров! Ваша квартира уже готова, но вещи еще в гостинице.

Саид не сразу понял, в чем дело. Молча продолжал спускаться по сходням, не обращая внимания на Мух-сума, которому утром поручил привести в порядок свою новую квартиру. Он прошел еще один сектор, посмотрел на рабочего и только теперь понял, о чем тот говорил ему.

— Вот и хорошо, перевезите, пожалуйста, мои вещи. Только скрипку отдельно… Вот ключ от номера. Ну, чего же вы стоите, идите!

Рабочий взял ключи, но не двигался с места.

— К вам заходила какая-то барышня. Просто пришла, спросила и ушла.

— Барышня? Что за барышня? Может, попрошайка? Послушайте-ка, Мухсум, вы меня удивляете. Гоните прочь всяких барышень да поскорее кончайте дело, — сказал Мухтаров и, повернувшись, ушел от Мухсума так неожиданно быстро, что тот лишь руками развел.

Чем ниже он спускался с лесов, тем явственнее слышал гул субботника. Десятники окружили нового прораба кузнечного цеха стажера Мишу Козьмина, который порывался пойти навстречу Мухтарову.

— Никаких отклонений, слышите! Трассу мы намечали вместе с Мухтаровым, — кричал Козьмин десятникам и техникам. — Ну-ка, все по местам, до единого! До вечера, пока не закончится субботник и ваша смена, слушать не буду. Землю в старом котловане обязательно утрамбовывать!

Мухтаров сам подошел к собравшимся; десятники в нерешительности оставили прораба.

— Ну, как? — спросил Мухтаров, кивнув в сторону цеха.

— Как по маслу пошло, товарищ Мухтаров. Точки в сборном секторе тютелька в тютельку. Кто-то центральную веху переставил на шесть метров в сторону. Просто воткнул, сволочь, в землю.

К ним подошел юноша в спортивном костюме. Поздоровался и отрапортовал Саиду:

— Четыреста шестьдесят пять студентов и рабфаковцев САГУ прибыли на ликвидацию прорыва.

На лице Козьмина ярко отразился ужас: куда ему девать еще и эти полтысячи людей? Саид-Али тотчас уловил его настроение.

— Эту армию я беру под свою опеку. Ну-ка, пускай студенты приведут в порядок двор. Строительный двор должен быть как у хорошего хозяина. А у нас он захламлен нужными и ненужными материалами так, что нельзя ни материалы использовать, ни к стройке напрямик подойти. У вас есть бригадиры?

— Двадцать одна бригада, товарищ начальник.

— Бригадиров — на линию огня, — скомандовал Саид, чувствуя в этом какое-то наслаждение, с удовольствием вспоминая то время, когда он был командиром красных партизан.

Юноша исчез в этом столпотворении. Мухтаров, выйдя с территории прорывного цеха, встретил его уже в сопровождении целого взвода бригадиров. В них, казалось, воплотились самые лучшие черты студенческой молодежи. Они горели желанием показать себя в общем труде.

— Каждая бригада должна работать на своем участке и не мешать другой. Я буду давать задания, а вы записывайте. Первой бригаде — собрать и снести в одну кучу к арматурной площадке проволоку, разбросанную между механическим и литейным цехами. Вторая, третья и четвертая бригады сносят разбросанные доски от опалубки и складывают их в правильные штабеля вдоль транспортера материалов. Пятая и шестая приводят в порядок пустую тару от цемента. Седьмая и восьмая…

Бригадиры, получив наряд, выходили из строя и шли к своим бригадам. Через несколько минут на указанных участках появились студенты и взялись за работу — вначале с излишней горячностью, а затем поспокойнее. А Саид-Али все еще вызывал бригаду за бригадой и давал им задания.

Бригадир девятнадцатой бригады, когда его вызвали, вышел не так бодро, как остальные, и сразу заявил:

— Это женская бригада, товарищ.

Мухтаров обратил внимание на бригадира. Перед ним стояла стройная, с ровными черными бровями узбечка. Сколько было серьезности и деловитости в выражении этого немного утомленного лица!

Саид, смерив девушку с ног до головы, улыбнулся. Улыбнулась и девушка.

— Бригадир? — почему-то переспросил Саид.

— Бригадир.

— Как фамилия?

— Чинар-биби! Студентка второго курса рабфака. Гурамсарайская активистка.

Мухтаров почувствовал, что Чинар-биби может говорить без умолку. Ее черные, слегка раскосые по-монгольски глаза блестели огнем энтузиазма, и слово «активистка» было сказано ею не потому, что ее так назвали, а потому, что молодая кипучая энергия рвалась наружу.

— Вам надо убрать цветами рабочую столовую! Бумагу для цветов хоть из-под земли раздобудьте, — сказал ей Саид, и ему самому захотелось пойти вместе с этой девушкой украшать не только столовую, но и бетономешалку, и погрузочную, и экскаваторы, и деррики. Глазами Чинар-биби на него смотрела и не молодость даже, а песня, та самая мелодия, которую ему так хотелось сыграть на скрипке.

Когда он дал задание бригадирам и пошел в столовую, то по дороге встретил Чинар-биби, которая вела свою бригаду. Около трех десятков девушек с хохотом, с шумом прошли мимо него, может быть, не зная даже, с кем они встретились. Смешанная одежда не скрыла от наблюдательного Саида и скуластого лица каракалпачки, и ровного носа библейской красавицы Рахили — бухарской еврейки, и беленьких «европеек», и…

В серенькой парандже, путаясь в длинной юбке, устремив свой взгляд на Мухтарова, шла Назира-хон. Саид узнал ее. Вместе с бригадой он направился в столовую. По пути он невольно приближался к девушкам. Все большая радость наполняла его грудь.

Он вспомнил, как на строительстве в Голодной степи ему не давали прохода, а здесь можно свободно идти и заниматься, чем он считает нужным. И это благодаря тому, что здесь он совсем по-новому организовал работу, ему без дела не смели показываться на глаза.

Он шел уже почти рядом с бригадой. Немного впереди нервной походкой шла девушка в серенькой парандже вместо красной, которую он видел когда-то в Чадаке.

Он был рад. Ему бы только догнать ее, да идти рядом и… Может быть, сорвать с ее головы это серое тряпье, пристыдить и утешить. Он твердо ступал по земле. А сзади бежал за ним Мухсум, размахивавший клочком бумаги.

— Саид-ака! — кричал Мухсум.

Бригада остановилась возле столовой. Саид тоже остановился рядом с серой паранджой, но перед ним вырос Мухсум.

— Снова?

— Она, барышня, Саид-ака. Вот кагаз биряде[54].

Саид взял записку, но не сразу развернул ее. В упор посмотрел на раскрасневшуюся Назиру-хон и улыбнулся ей.

Саид понял, что она, смущаясь, тихо спрашивает его о чем-то. Может быть, она интересовалась его здоровьем, самочувствием. Но нет, она бы не ждала с таким вниманием его ответа.

— Лаббай? — спросил он ее.

— Лодыженко… — разобрал он, прислушиваясь к шепоту смущенной девушки.

Саид подошел к ней совсем близко. Уважая девичью стыдливость, вызванную ее первым признанием, он также полушепотом ответил:

— Поправляется Семен, поправляется. Я буду писать ему письмо, что передать от тебя, Назира-хон?

— Учусь я… Напишите, учусь, как он советовал, — и убежала, совсем пристыженная, счастливая.

Замечтавшийся Саид-Али отряхнул пыль со своего комбинезона. Только теперь он обратил внимание на записку в руке, на Мухсума, который поджидал его в стороне.

Записка была написана красным карандашом на небольшом клочке бумаги, нервно вырванном из большого блокнота, что лежал на столе Саида. Крупные, неровные буквы, иногда незаконченные слова. Что-то странное он заметил в этом знакомом почерке: так пишет человек, перенесший продолжительную болезнь, будто снова с азов начинающий писать.

Любовь Прохоровна не без колебания вторично, уже с вещами, зашла в новую квартиру Саида. Марию с дочерью и тяжелыми вещами отправила на извозчике на вокзал, избавилась от свидетеля и зашла. Она даже загадала: застану — значит, у меня еще есть капелька счастья.

Позже она упрекала себя за эти рецидивы старой веры в сны, в загадывание «на счастье». Но, упрекая себя, понимала, что сильны еще в ней и взгляды и навыки, привитые родителями, не так просто избавиться от них ей, слабовольной женщине.

Неизвестно, какие силы привели сюда и Амиджана Нур-Батулли. Правда, это выглядело вполне естественно: вчера случайно узнал о том, что Мухтаров получил новую квартиру. Он поставил себе цель: во что бы то ни стало сблизиться с ним, развеять неприятные для него теперь воспоминания Саида об «Амине Арифове», и решил зайти к нему поздравить с новосельем. До отхода поезда, к которому он собирался заблаговременно приехать, чтобы проводить Любовь Прохоровну, было еще достаточно времени.

Естественно, он был удивлен, встретив здесь жену доктора Храпкова, хотя уже и знал о ней многое. Во время встреч с ней он никогда не вспоминал, не делал намеков по этому поводу. Он был сдержан, исключительно вежлив с нею, помогая ей устроиться на работу. И совсем забыл, что он узнал о том, куда зашла Любовь Прохоровна, от Васи Молокана.

Он спасал женщину!

После болезни Любовь Прохоровна, может, и не блистала молодостью, какой гордится каждая женщина в пору своего расцвета. Но от этого она не утратила своей привлекательности, а наоборот, стала по-взрослому нежнее, какой-то тихой и ласковой. Посмотришь на нее, и кажется, что Леонардо должен был бы родиться вторично и именно с Любови Прохоровны рисовать свою «Мадонну среди скал».

Она не следила теперь за модой и одевалась очень просто. Была она одета в легкое платье клеш из темнозеленого узбекского шелка, с непокрытой головой, несмотря на то, что еще стояла прохладная погода. Волосы ее были зачесаны на прямой пробор.

О, эта простота!

Остановись, земля! Пускай умолкнет твой вечный шум, и ты услышишь крик, раздирающий душу, крик, скрытый за этой простотой…

— Такая встреча! Добрый день! Вам сказал Саид-Али, что я здесь? — спросила Любовь Прохоровна у Нур-Батулли. Ей хотелось, чтобы это было именно так. Она не боялась докучных намеков. Почему бы ей теперь и в самом деле не быть такой свободной и близкой с тем, кому она приходилась женой и… кому принадлежит ее материнство! Зачем скрываться?

— Простите. Я не совсем знал. Собственно, мы, узбеки, можем и не знать. Гм… У него такая уютная квартирка.

Батулли отказывался сесть, но не отказывался цинично оглядывать женщину. Его «заграничная воспитанность», какой он хвастался перед Храпковым, здесь бесследно пропала. Исподлобья наблюдал он за движением ее плеч, фигурой. И, хотя Любовь Прохоровна была опытной женщиной, она испугалась этого мужчины, как хищника. С надеждой поглядывала на Мухсума и говорила, что взбрело в голову:

— Вы уже знакомы с моим первым мужем?

— Да, да. С доктором Храпковым, вы имеете в виду?

— К сожалению, это был мой первый муж, — с горькой улыбкой ответила Храпкова.

Она собиралась еще что-то сказать, лишь бы только не молчать. Но в комнату без стука вошел Вася Молокан. В этот раз он был одет, как работник прессы, довольно прилично. На нем были и лохматая зимняя кепка, и пальто из какого-то хорошего материала, и брюки в полоску. Все это, казалось, было результатом чьего-то стороннего и внимательного присмотра.

— Простите, можно мне? Ах, какой я невежа! Забыл постучать. Добрый вечер… Так я уже готов.

Молокан умолк, видя, как недружелюбно поглядел на него Батулли, очевидно недовольный такой его аккуратностью и болтливостью. Он смутился. Может быть, почувствовал что-то нехорошее в своей сегодняшней роли. Может, он в свои годы, по его же определению «не первой свежести», не мог терпеть такое поведение «патрона». Он собирался что-то ответить на молчаливый упрек Батулли, но Любовь Прохоровна обратилась к нему:

— По вашему произношению чувствуется, что вы украинец. Малороссийские песни, садок вишневый с майскими жуками… Сказочная романтика. Я однажды гостила у своей тетки на Киевщине.

— А наши сады, думаю, вполне заменят их, — ни к селу ни к городу заметил Батулли.

— О, конечно. Зеленая мята, журчание арыков — это настоящая восточная сказочная экзотика. Вещи совсем разные, но каждая из них очаровательна по-своему! Прошу извинить меня, я спешу к поезду… На дворе нахмурилось, будто вечереет.

На дворе действительно становилось темно, то ли оттого, что тучи заволокли небо, то ли потому, что наступал вечер.

Батулли наконец уселся на широкий диван с новой обивкой. Любовь Прохоровна, облокотившись на стол, стоя торопливо писала записку Мухтарову. Батулли любовался ее красивым профилем.

Свет из окна падал на ее лицо, на темно-зеленое шелковое платье, и казалось, что искусная рука художника окружала ее фигуру золотистым сиянием.

Молокан, отойдя от двери, стал пристально всматриваться в Любовь Прохоровну. Будто впервые в жизни он увидел такую изящную, стройную женщину и грусть в ее глазах, в позе… Вот-вот он начнет рассматривать ее на свету, как драгоценный мрамор.

Любовь Прохоровна написала записку, по-женски сложила ее уголок к уголку. Ее сжатые губы заметно дрожали, когда она молча передавала записку Мухсуму. Потом она взялась за пальто, как будто в комнате, кроме нее, никого не было.

Батулли бросился помочь ей надеть пальто. Он вырос точно из-под земли и своей поспешностью даже испугал задумавшуюся женщину. До этого он был занят мыслями о своих личных делах, о Саиде-Али, его речи, так сказать, символически заверстанной в газете рядом с его, Батулли, «вдохновенным» портретом. Что-то принесла все же эта ловкая комбинация! Не было бы ничего дурного, если бы его портрет мог воплотить душу Саида, встревоженную пережитым. Он внутренне мучится, терзается… Надо только уметь досолить или пересолить, а то и переперчить все прекрасное, к чему рвалась чуткая натура Саида. С его силой воли, с недюжинным умом и знаниями, он — художник, скрытый индивидуалист, как сказал бы Ницше. Надо помочь ему освободиться от обычных человеческих чувств. Батулли должен изменить его характер. Пусть жизнь наказывает Саида за прекрасное, Батулли тогда монопольно будет владеть Мухтаровым и, как больному в самые тяжелые минуты приступов, будет давать ему лекарства гомеопатическими дозами.

О, он добьется того, что Саид станет не только другом, но и его рабом. Он сделает его рабом своих привычек, своих представлений, своих стремлений. Чтобы цепи этого рабства своими звеньями наигрывали ему самую любимую мелодию, ради которой он, Батулли, бросил школу, друзей, свет… и стал трудиться.

— Спасибо. Вы остаетесь ждать инженера Мухтарова?

— Да… Собственно, я хотел было поговорить с ним об одном инженере. Есть вакантная должность. Нужен хороший инженер по санитарно-техническому надзору. Ваш муж, конечно бывший, прошу прощения, Любовь Прохоровна, тоже, наверное, мог бы мне помочь в этом деле.

— Не знаю. До свидания. Благодарю за ваше расположение ко мне. Постараюсь, чтобы вам не краснеть за меня — вашу протеже. Этой любезности со стороны почти незнакомого мне человека я не забуду.

— Что не забудете меня, уважаемая Любовь Прохоровна, это меня больше всего устраивает. Ведь я, с вашего позволения, собирался специально ехать на вокзал провожать вас.

— А как же с инженером для сантехники? — вполне искренне напомнила Храпкова, обращаясь к Батулли. Ее саквояж был уже в его руке.

— Спасибо. Вот так всегда бывает в этой до краев загруженной жизни. Торопишься, бежишь. Чуть было не забыл. Товарищ Молокан! Возьмите вещи мадам, сами отвезите ее на вокзал в моей пролетке и пришлите кучера обратно сюда. Мне действительно придется дождаться Мухтарова… Ну, желаю вам счастья, Любовь Прохоровна! При случае разрешите навестить вас, если не помешаю. В отношении должности — недоразумений не будет. Но, в любом случае — я всегда искренне готов служить вам.

Собрание началось еще в восемь часов. Большой формовочный отдел литейного цеха очистили от строительного мусора, чтобы по окончании субботника здесь провести собрание. Хотя должны были остаться только уполномоченные, формовочное отделение было забито людьми. Спустя некоторое время там стало нестерпимо жарко.

Секретарь партколлектива говорил о задачах пятилетки. Саида-Али сперва не избрали в состав президиума, и он примостился вместе со студентами на обрезках досок. Но как только началось собрание, утвердили порядок дня, кто-то предложил избрать Мухтарова в президиум. Достаточно было лишь напомнить, как в формовочном загудело:

— В президиум Мухтарова!

Организаторы почувствовали себя неловко. Секретарь партколлектива сообщил, что в списках имя Саида-Али есть, но его пропустили, когда оглашали предложение.

Саид-Али пробирался к президиуму, преодолевая в себе эту, может быть, и совсем необоснованную обиду.

Неловко глядеть людям в глаза в этом импровизированном зале!

Сидя у края стола, возле трибуны, он никак не мог избавиться от странного гнетущего чувства. Ему казалось, что все, кто смотрел на него, видели не Саида-Али Мухтарова, а тот прекрасный портрет в феске. Мухтарова здесь нет, он обезличен. Только мысли и слова его прицепили, как густую бороду, к тому, может, бездушному портрету. В газете было дано сообщение о назначении Саида-Али Мухтарова начальником строительства, но его портрета не напечатали.

Газета поступила правильно! Может быть, и тот портрет был напечатан случайно. Даже вполне возможно. Обычная случайность привела к тому, что его речь оказалась «словесным сопровождением» этого безупречного портрета, пластинкой для модного, пока не приестся, блестящего патефона. Однако он приестся!

Мухтаров прислушивался к докладу, поправляя про себя ошибки, допущенные докладчиком, или, уловив его удачную мысль, развивал ее. Минутами он даже забывал, где находится. А потом снова оставлял эту импровизацию и обращал внимание на собрание. Люди, пришедшие ликвидировать прорыв в кузнечном цехе, сидели и стояли группами. За один день они вырыли новые котлованы, а от старых и следа не осталось. Строительный двор привели в такой порядок, что на целый месяц облегчена работа. Даже вот этот «зал» оборудовали в течение каких-нибудь полутора часов.

Надо только умело организовать эту силу — массы.

Для Саида, занятого такими мыслями, время пролетело быстро. Докладчик говорил добрый час. Стали задавать вопросы. Приняли решение — на записки дать ответ в конце собрания. Начались выступления. Был уже одиннадцатый час, но участники собрания не обращали на это внимания. Саиду хотелось, чтобы это собрание продолжалось до следующего дня, чтобы ему не отрываться от людей, всегда быть с ними.

В кармане лежала записка. Когда он вспомнил о ней, то будто горький яд ощутил на губах. Как живые встали перед ним воспоминания о Чадаке. Он чувствовал, что краснеет, но не мог сдержать себя. Простой стыд сменился злостью. В самом деле, почему бы ей не стать его женой? Можно было бы избежать страданий и этого… недоразумения с ребенком. Не было бы тогда и сложной проблемы, которой так ошеломила его Любовь Прохоровна, трагически прощаясь с ним в записке.

Саид закрыл лицо руками. Он услыхал:

— Слово предоставляется Чинар-биби, рабфаковке!

Он чуть было не вскочил с места. Чинар-биби! Это та стройная бригадирша, что сегодня украшала столовую!

Сидевшая в группе девушек-студенток Назира-хон внимательно смотрела на Мухтарова. Она что-то говорила Чинар-биби. Голосок девушки, будто сквозь толстое стекло, едва-едва доходил до слуха Саида. Капли пота выступали на ее лице. Как много усилий нужно приложить человеку, чтобы выразить свое понимание и пятилетки, и прорывов на строительстве, и задач партии и советской власти в области подготовки новых кадров, частицей которых, очевидно, она считает и себя!

Саид-Али смял записку и, положив ее в карман, поднялся. Казалось, что он тоже хотел выступить. Среди присутствующих он ощутил какое-то оживление и отметил это.

«Чей же портрет будет помещен под этой речью?» — блеснула мысль. Его взгляд остановился на Чинар-биби.

Он улыбнулся. И могут же такие глупости терзать человека! Саид-Али Мухтаров, обойдя трибуну, сошел со сцены и направился прямо к Назире-хон. Ее глаза, как магнит или факел, светились и звали.

В полночь Саид-Али пришел к себе домой. Мухсум сидя спал на стуле. Посредине комнаты перед Мухсумом стояли чемоданы, а на столе возле скрипки лежало письмо.

На сей раз это было правительственное приглашение, в котором Саида просили принять участие в предполагаемом закрытии молитвенного дома и ликвидации обители мазар Дыхана и организации там совхоза и детского санатория. В конце приглашения была приписка:

Боже мой! Для чего ты дал человеку разум, если надо так много и мучительно думать для того, чтобы решить один проклятый вопрос? Как он мучит меня! Такое счастье работать! Ах… забыть бы вот эти всякие философии социального бытия, или как там они называются, и работать бы просто по специальности. Столько прекрасных достижений науки! Неужели человек не может не думать о постороннем? Лучше было бы человеку вместо головы иметь еще две руки, работай себе — и никаких социальных проблем! А потом нервы…

Зима в этом году навестила и Фергану. Пушистым, легким ковром покрыл землю снег, который упорно держится уже несколько дней и не тает. Арычки затягивались ледяной коркой, по которой, будто сиротские слезы, пробивались прозрачные струйки воды. С обеих сторон арычков у берегов выросли живописные ледяные узоры, которые вот-вот сомкнутся и заставят умолкнуть водяные потоки. Деревья покрылись игольчатым инеем…

Синявин проделал глазок на стекле покрытого наледью вагонного окна и любовался свежестью ферганской зимы, а в голову лезли всякие глупые мысли. В его жизни наступил какой-то критический момент, все перепуталось у него в голове. Был он человеком, казалось ему, с твердыми убеждениями и собственными взглядами на жизнь. Правда, неверными, ошибочными, глубоко вкоренившимися в его сознание. Но с ними хорошо было жить. Если вспомнить, так он даже гордился тем, что у него были прямые, простые взгляды. Это не мешало ему трудиться, или, как он выражался, работать по специальности.

И вдруг появился этот Преображенский… Почему он так настойчиво стремится быть преступником, идти наперекор эпохе, рисковать своей жизнью не на строительных лесах, а в кругу темных политических авантюр? Почему?

Так вот оно что называется философией социального бытия! Голова трещит от этого бытия и даже забываешь о. своей святой специальности.

Александр Данилович Синявин стал внимательнее присматриваться к жизни, прислушиваться к горячим речам, вчитываться в строки газет. Психологический поворот был связан у него сейчас со встречей с Преображенским. Ведь приближался суд — знаменательный суд над вредителями в Голодной степи, которые чуть было не уничтожили колоссальнейшее сооружение, куда и он вложил свой труд.

«Виноваты — так расстреляют, вот и вся философия».

Он поглядел на страницу газеты, снова напоминавшую об уже полузабытых происшествиях на строительстве в Голодной степи.

«Суд идет».

Такой «шапкой» начиналась страница «Восточной правды».

Он не собирался выходить на остановке. Правда, станция Ходжент его всегда интересовала обилием урюка и миндаля… Но, кроме этого, станции Узбекистана привлекательны еще и тем, что позволяют хотя бы на минутку выбраться из душного вагона и послушать молодецкие, соревнующиеся выкрики:

— Эй-э, нон диген?..[55] Горячие лепешки, есть свежие…

Синявин из тамбура выглянул в открытую дверь. Он выглянул и был не рад, что сделал это, но скрыться обратно в вагон считал уже неудобным. С перрона вокзала на него смотрел Вася Молокан. Инженеру даже показалось, что, когда поезд уменьшил ход и остановился, Молокан заглядывал в каждое окно, в каждую дверь вагона, искал глазами инженера Синявина. А увидев, не скрывая своей радости, бросился прямо к нему. Он настойчиво доказывал кондуктору, что у него есть плацкарта именно в этот вагон… Плацкарта, правда, где-то в кармане, но он разыщет ее, когда войдет.

— Да что это вы в самом деле, считаете меня зайцем каким-то, что ли, товарищ кондуктор? Может же человек войти в вагон, спокойно разобраться в своих карманах и дать вам эту злосчастную плацкарту? Что же я ее, по-вашему, солить буду или как?

Кондуктор был неумолим и как столб стоял возле ступенек, измеряя взглядом с ног до головы настойчивого пассажира. Обычная одежда человека, озабоченного множеством дел, серьезный взгляд, убедительные слова, вежливый тон. Пойми его. Если бы не солидный пассажир в тамбуре, который намеревался выйти на перрон, кондуктор, наверное, не внял бы никаким убедительным уговорам и не впустил бы незнакомца в вагон.

Синявин в первый момент смутился, хотел было вернуться в купе, да устыдился такого своего трусливого намерения. Почему это он должен быть таким нелюдимым, сторониться своих недавних сослуживцев? К тому же Молокан интересовал его не просто как случайный знакомый. Инженер успел заметить на митинге во время открытия гидростанции в голове канала, как этот человек в одежде почтенного дехканина ловко записывал речь Мухтарова, произносимую на узбекском языке. Не появись эта речь в точной передаче в прессе, Синявин мог бы допустить, что Молокан записал ее со слов Мухтарова. Ведь всем известно, что с некоторых пор Молокан работает в газете «спецкором». Текстуальная точность речи, воспроизведенная в газете, напоминала старику о стенографическом отчете. Но на митинге стенографов не было.

И он решительно пошел навстречу Молокану, чтобы оказать ему помощь.

— Здравствуйте, Александр Данилович! — сказал Молокан. Кондуктор больше не задерживал его.

— Как хорошо, что я вас встретил! Прямо вам скажу, что мне чертовски везет. Я с вами сяду вот здесь рядышком. Ах, занято? Ну, да я… Да это и не столь важно. Александр Данилович, вы хотели что-то купить? Урюка — тьма-тьмущая! Да еще и урю-ук!

Молокан многозначительно показал палец и причмокнул.

— Вы себе тоже? — спросил Синявин, посмотрев на котомку Молокана.

— Нет, я такой гадости не покупаю.

— Спасибо. Ну, а я, наверное, все-таки выскочу. Посмотрите за вещами.

Синявин, выходя из вагона, ломал себе голову над новым вопросом из того же круга проблем «социального бытия».

«Неужели он играет? Зачем я ему так срочно понадобился? Инженер Синявин и бурлак Молокан. Гм… Он «такой гадости» не покупает. Конечно, играет!..»

Длинный ряд продавцов. Мешки раскрыты, чтобы покупатели могли увидеть прекрасный сухой урюк. За мешками стоят хозяева.

Женщина, покрытая черной чиммат, сидела, держа мешок. У нее на обеих руках были надеты инкрустированные серебром кольца и браслеты.

— Джуд-а-а яхши урюк![56]

— Урюк в самом деле хорош. — «На кой черт я ему?..» — Такой прозрачный, вкусный и даже с запахом… — «Испортит настроение…»

— А бадам![57]

— Нич пуль?[58]

— Ики сум кадак. Кани, ата[59].

— Я тебе покажу «ата»… — «Может быть, что-нибудь о Преображенском? Он же его подручный, вместе выгнали с работы…» — Два фунта ики кадак, ана…[60]

Узбечка усмехнулась. Инженер услыхал этот смех и был доволен. «Дошло», — подумал он.

— Ай! Пуль беринь![61]

Синявин спохватился, что не уплатил денег.

Быстро вытащил четыре рубля, бросил их продавщице и, тяжелый, неповоротливый, побежал к перрону, догоняя свой вагон.

Поезд медленно отходил от станции.

«А может, лучше отстать от поезда…» — уже на ступеньках мелькнула у него мысль, однако ноги несли его в вагон.

— Ого, сколько вы этого добра!.. А у меня и камешки есть специальные для лущения косточек. Знаете, меня опять этот кондуктор… даже главного приводил. А я назло им. У меня таки нет плацкарты. Ведь я же не знал, в каком вы едете вагоне, поэтому сел в бесплацкартный вагон в Ташкенте и на каждой станции выбегал вас искать. Я знал, что вас этот бадам соблазнит.

«Ну и субъект…» — мысленно решил Синявин.

Поезд уже шел полным ходом. Синявин несколько раз срывался с места, всматривался в окно, наблюдая за пустынными просторами, за дикими горами, покрытыми снизу до самого верха снегом. Ему хотелось крикнуть: «Да ну же, выкладывай, не тяни!» — но у него не поворачивался язык.

Молокан достал два камешка: один был похож на пышную гречневую оладью с углубленным гнездом, а второй — как разрисованное яичко, отшлифованный живописный кристалл с блестящими крапинками.

— Не иначе как свинцовый блеск… это я в гирле Кзыл-су нашел. Интересные камешки, — промолвил Молокан и так ловко стал разбивать орехи, что Синявин залюбовался им и на мгновение забыл о своих думах.

Молокан клал один орех в гнездо камня-оладьи и только раз ударял по нему расписным яичком. Этот удар был так искусно рассчитан, что лопалась только шелуха ореха, а зерно оставалось целым. Так раз за разом, ритмично между камешками раскалывался орех и падал на газету.

— Знаете, Молокан, ваше появление для меня всегда неожиданно. То ли вы в самом деле специально заботитесь о том, чтобы всюду поспевать, то ли это простая случайность? Но как вы чудесно владеете этим приспособлением со свинцовым блеском!

Молокан на миг остановился, поглядел на соседку, которая уже неоднократно поправляла свою постель.

— Вы мне очень нужны.

«Да я уже знаю об этом…» — хотел было сказать Синявин, но лишь подумал, не отставая от Молокана в пережевывании разбитых орехов миндаля.

— Благодаря вашему хорошему поступку теперь уже и в редакции газеты известно, что Преображенский недалеко убежал, скрываясь от суда.

Для Синявина это не было новостью. Но Молокан таким таинственным тоном сообщил ему об этом, что инженер почувствовал, как бледнеет.

Да! Преображенский где-то здесь, недалеко — Синявин знает, и этот проклятый вопрос мучит его всю дорогу. Об этом они с Евгением Викторовичем узнали первыми. А Синявин сообщил третьему лицу в официальном учреждении, где такими людьми, как Преображенский, особенно интересуются… Преображенскому нужно было абсолютное инкогнито, а то учреждение, по-видимому, раскрыло его. Вдруг такой непоседливый и неясный человек, как Молокан… разнюхал и об этой тайне.

— Недалеко, говорите, убежал? Ну и шутник же вы! Это было сказано естественно и в духе Синявина.

— Шутник? Возможно. Наверное, Преображенский не рассчитывал на ваш поступок… Александр Данилович, понимаете, у меня к вам есть небольшое дельце. Это же первая «большевистская весна» у нас в Голодной степи.

— В Советской степи, товарищ Молокан.

— Правильно, — с улыбкой ответил Молокан. — Я сам писал об этом и забыл. Так вот, видите ли, посевная кампания и… этот суд. Не сорвет ли это нам кампанию?

— Суд? — заинтересовался Синявин, ожидая чего-то более значительного от разговора с Молоканом.

— Не суд, а всякие там разговоры. Понимаете… Надо было бы как-то поговорить с Преображенским…

— Так что? Не советует ли ваша газета мне взять на себя роль библейского Авраама? Преображенского отдать «на заклание»?.. А впрочем… — И подумал: «Вот она, философия. А не провоцирует ли меня этот субъект?»

— Преображенский — человек увертливый. Таких людей обычным жертвенником не возьмешь.

— Увертливый человек? Как щука в сетях? Гм, да-а.

Молокан не обратил внимания на вздох инженера. Он продолжал разбивать камешками орехи. Только по его лицу было заметно, что он о чем-то настойчиво размышляет. Может быть, думает о том, что было самым интересным в его встрече с Синявиным.

— Увертливый человек, и, если хотите, будем откровенны с вами, — злой. Для таких людей, наверное, суды не существуют.

— А как же с ними поступать? — невольно вырвалось у инженера.

Молокан так ударил по орешку, что он разлетелся в прах. Даже огонь блеснул между камешков.

— Отдать «на заклание»!..

— Авраамы из нас, товарищ Молокан, не стойких в вере… — Вдруг перешел он на узбекский язык — Действительно ли вы тот человек, за которого себя выдавали, работая секретарем? Я что-то начал сомневаться в этом…

— Классовая борьба… — тоже по-узбекски начал было Молокан, но тут же решил, что эти рассуждения некстати, поглядел на Синявина и заговорил более спокойно: — Вы человек умный, что с вами много говорить? С такими, как Преображенский, надо действовать иначе. А он не один. Мухтарова бы на него!..

«Почему? Почему именно Мухтарова?» — напрашивался вопрос во время наступившей длительной паузы. Синявин согласен был признать правильность такого суждения. Ведь и он, обдумывая этот проклятый вопрос «социального бытия», приходил к таким выводам.

…Ярко вырисовывались два антипода. Один — с честным именем, которого поддерживал народ, а второй — покрытый тайной, законспирированный и поэтому, как враг, особенно опасный. В том, что он враг, инженер Синявин убедился лишь недавно. Раньше он над этим не задумывался и теперь сожалел об этом.

— Так вот… Кстати, вы меня очень напугали своим узбекским языком. Как вы прекрасно изучили его!..

«Ага, наконец!» — подумал Синявин и снова ощутил нервную дрожь.

— Так вот, Александр Данилович. Преображенский, наверное, знает, что вы с дочерью едете в Москву. Возможно, что он не отказался бы увидеться с вами, поговорить. Он знает о вашем прямом характере, но до сих пор ничего не ведает о том, что вы не умолчали об этой встрече… Он еще надеется на вас… Вполне возможно, что еще и зайдет к вам…

— Довольно! Все понятно. Я совсем не желаю. А может быть… даже… — Синявин напряженно задумался, а потом сказал — Даже откажусь от поездки в Москву.

— Совсем? И Веронику здесь будете учить? — спросил Молокан, а на его лице сразу же отразилось безразличие, отсутствие какого бы то ни было интереса к этим делам.

— Когда будет суд? — уже по-русски спросил Синявин, нарушив неприятное молчание.

— Декады через две. В конце января или в начале февраля.

На этом и закончили они разговор. Молокан только поглядывал на инженера Синявина и, по-видимому, сожалел, что затеял с ним эту беседу…

Три события большой важности всколыхнули умы. Каждое событие привлекало внимание определенных групп общественности, и по своему внутреннему значению они будто соревновались одно с другим.

Закрытие обители мазар Дыхана!

Суд над вредителями в Голодной степи!

Первая большевистская весна в Советской степи!

Точно потревоженные рои, шумели в кишлаках правоверные мусульмане. Кое-кому еще хотелось молиться, а некоторые отвыкать стали. Закрытие такой прославленной своей святостью обители, закрытие безвозвратное, навсегда, пугало их. Большевики не шутят. Они сказали: оросим дикую, проклятую богом Голодную степь — и оросили. Веками высыхала голая равнина, шакалы своим голодным диким воем развлекали там шайтана, эмиры, ханы многократно пытались овладеть пустыней, и каждая неудача только убеждала людей в невозможности напоить водой Голодную степь. Большевики напоили ее! И все же закрытие обители — это слишком дерзкий вызов аллаху.

И люди шумели по закоулкам, с волнением ждали этого дня. Увеличилось паломничество в обитель. Правда, эти богомольцы не были похожи на прежних. На гору взбирались больше для того, чтобы издали поглядеть на Советскую степь, украшенную огоньками новых заводов, кишлаков. Поглядеть на полоску воды, которая пробивается из-за гор в степь и насыщает ее влагой.

Изредка на самую вершину горы приходили женщины и, очень стыдясь, все-таки садились голым телом на отшлифованный веками камень, чтобы не забеременеть. Так, на всякий случай: поможет или нет, но во всяком случае не повредит. Дежурный мулла, получая за эту божескую процедуру двадцать копеек, предупреждал, что надо садиться на камень с искренней верой в его чудодейственность. Недостаточная вера — напрасный труд. Женщина глядела на этого муллу, и в ее взгляде где-то глубоко-глубоко светилось:

«Так ли уж искренне веришь ты сам, мулла?»

Всякий чувствовал, что обители приходит конец. Кзыл-су перестает шуметь в своих ущельях-водопадах, хиреет жизнь в обители.

Но не умерли еще хозяева обители. Удивило было многих исчезновение имам-да-муллы. Но обстоятельства, с этим связанные, уже не были тайной для правоверных. Такая дерзость — убежать от суда и снова вернуться из-за границы, приведя с собой отряд басмачей, — такая дерзость только пугала своими последствиями.

Преступник не может не побывать на месте преступления после того, как оно раскрыто. Какая-то неведомая сила любопытства или, может быть, закон конспирации побуждает его собственными глазами посмотреть на место преступления, на окружающих, узнать их настроение.

Имам-да-мулла Алимбаев часто вспоминал об этой истине, интересуясь судом, который вскоре должен был состояться. Ему хотелось собственными ушами услышать, что советский суд скажет о нем, Алимбаеве. Ведь он сам себе имам. Кому запрещено молиться даже при советской власти?

К суду готовились. Кто как мог, кому как нужно было готовиться. Чувствовалось, что приближается большое событие, которое заставит отчаянные головы еще раз призадуматься, охладить не в меру горячие мозги. Суд — это мировая трибуна, с которой будет сказана правда о том, какую «невинную» роль сыграла мировая буржуазия и ее агенты в смерти рабочих, погибших на строительстве в Голодной степи. Некоторые газеты уже сказали об этом вскользь. Неусыпная имперская печать за границей иронически отнеслась к этим сообщениям большевистских газет. Однако ирония былй горькой. Ведь люди их страны с таким увлечением ищут знатоков узбекского языка, чтобы иметь возможность прочитать о суде в узбекской газете, попавшей к ним в руки им одним известными путями.

«Так вот оно что!» — сказали они. Они больше ничего не говорят, но имперские газеты одна за другой уже бросились строчить «опровержения».

«Большевистская ложь о культурных нациях. Будто бы так называемому американскому или другому «экономическому империализму» нечего делать в своих странах if доминионах, чтобы они расходовали средства на такую бесцельную, безнадежную авантюру. К тому же надо отметить, что это обвинение относится к профсоюзным деятелям культурных наций. Ведь, по сообщению большевистской печати, непосредственное участие во вредительстве принимал корреспондент. А, как всем известно, на строительство был допущен только всеми уважаемый корреспондент профсоюзной газеты. Мы не позволим, чтобы наших рабочих так позорили…»

В таком духе писали и расписывали газеты. Но это еще больше подогревало интерес к суду. Из Мекки сообщили, что святой халиф договаривается с Римом о том, чтобы общими силами вместе с римским папой опротестовать суд, на котором так «оскорбительно» обвиняют святых отцов ислама. Церковь не разрешит издеваться над ее вечными законами. Она сумеет защитить себя, как веками защищала себя от всякого «насилия».

И вдруг — делегация. Впрочем, нигде и никому она себя так не называла.

Семнадцать иностранцев разного возраста прибыли в Намаджан. Эти семнадцать, не имея ни мандатов, ни полномочий, едва сговаривающиеся между собою, растерялись. Они странствовали от одного кишлака к другому, и вожаком у них стал один учитель из Гуджерата, неплохо знавший фарсидский. Он пристал к группе так же, как пристали к ней и другие.

Многие в пути отстали. У кого не хватило сил, у кого сомнения тревожили душу, а кое-кто действительно поверил имперским газетам.

О появлении «семнадцати» тотчас узнал Преображенский. Однажды он получил письмо от знакомого из Архангельска и заволновался. Эти люди уже фактом своего пребывания на территории Узбекистана не нравились ему. Они пришли из тех стран, властители которых настойчиво добивались свержения Советов. Особенно не нравился ему среди них учитель из Гуджерата.

«Философию социального бытия» инженер Синявин наконец привил и Евгению Викторовичу Храпкову. Доктор вначале неосознанно завидовал «твердости духа» старого инженера. Завидовал потому, что сам, будучи на пятнадцать лет моложе, трусливо старался избегать событий, которые «волнуют сердце». Так и выработался у него какой-то своеобразный рефлекс. Малейшее подозрение, что событие может «взволновать» его, заставляло Храпкова сторониться, не интересоваться им, и… немедленно забывать о нем.

Но после появления у него на квартире Преображенского и решительного поведения при этом инженера Синявина Храпков почувствовал, будто его кто-то упрекает. Почему старый Синявин, а не он, хозяин квартиры, запротестовал и так энергично выпроводил человека, враждебного обществу? И, наверное, Синявин этим не ограничился. Инженер с консервативными убеждениями (как думали о нем раньше), наверное, уже сообщил кому следует об этом факте. Теперь могут вызвать его, советского врача, и спросить: «Почему это вы, купеческий сын, гражданин Храпков, моложе инженера Синявина, умалчиваете о своих связях с известным организатором вредительства на строительстве в Голодной степи? Вы советский активист, орденоносец, а покровительствуете антисоветским элементам, скрываете свои связи с родственниками жены…» Пропади ты пропадом!

Непременно надо зайти туда, не ожидая вызова! Или, может быть, посоветоваться с… Мухтаровым? Проклятие! Все пути ведут к нему.

Однажды вечером, в минуты таких раздумий, Евгений Викторович услыхал осторожный стук в дверь.

«Кто бы это мог быть?» — мелькнуло в голове. Только он успел откашляться, чтобы прочистить свой голос, как снова, так же стремительно, вошел в комнату замерзший Преображенский в шапке-ушанке.

На чисто выбритом лице выделялись китайские черные очки.

— Что ни говорите, Евгений Викторович, а три года совместной работы к чему-то да обязывают. Добрый вечер! Не говорю я уже о других дружественных, даже родственных отношениях.

Храпков вначале растерялся. Ведь с ним сейчас говорил совсем другой Преображенский, даже не тот, что приходил к нему раньше на квартиру. Сколько в нем было самоуверенности, лести и панибратства.

«Родственные отношения»! Как подчеркнуто прозвучали эти слова! Храпкоза, не привыкшего действовать напрямик, они словно связали. И он ничего не ответил, да и не успел.

Преображенский, поймав руку Храпкова, когда тот хотел протереть себе глаза, крепко пожал ее.

— Да вы, Виталий Нестерович, присаживайтесь. Я немного удивлен, но…

— Спасибо. Наши гостиницы не отличаются особым комфортом. — И Преображенский не закончил фразы с обычной своей любовью к двусмысленностям. Слово «наши» передернуло Храпкова, потому что оно было сказано неестественным для Преображенского тоном. Он развязал ушанку, снял ее и, безусловно, приглядывался к Храпкову, решая для себя какой-то сложный вопрос.

— Евгений Викторович, вы не спешите?

— Ночью-то? Нет, если только не вызовут к больному. Я свободен.

— У меня к вам очень важное дело.

«Снова важное, — мелькнуло у Храпкова воспоминание о первом появлении Преображенского в его квартире. — Куда уж важнее!»

— Я хочу реабилитироваться… — начал Преображенский и своими прищуренными глазами следил за доктором, чтобы узнать, как он будет реагировать на его сообщение. — Хочу реабилитироваться, стать гражданином со всеми присущими ему качествами. Ведь вы, будучи человеком совсем другого круга, могли ассимилироваться в этом общественном строе! А чем же я хуже? Мой отец первым строил железную дорогу от Оренбурга до Ташкента. Скобелев, завоевав эту страну, увековечил свое имя хотя бы в названии города, бывшего Маргелана, а мой отец оставил мне проклятие… Думаю, что ваш отец не лучшими благодеяниями прославил свое имя на Волге, чем мой на строительстве железной дороги… А дело идет к суду…

— Вы хотите реабилитировать себя на суде? Это совсем оригинальный метод ассимиляции, Виталий Нестерович.

— Почему? А если я искренне хочу сделать это? Впрочем, вы, кажется, не одобряете моего намерения?

— Упаси бог! И не думал, Виталий Нестерович. Меня лишь удивляет, почему вы мне говорите об этом даже с нотками какого-то упрека.

— А кому же? — это было сказано каким-то полушепотом, в котором прозвучал явный намек на близкое родство. — Кому же, Евгений Викторович, как не вам, самому близкому мне человеку? Говорю я это вполне серьезно. Во всем Узбекистане у меня вы… да еще, может быть, пять-семь душ. Любовь Прохоровна, познакомившись с новым узбеком, как в воду канула. Теперь уже по советской линии. Поймите мое положение. Это какая-то трагедия — жить на неопределенном положении среди этих…

— …«азиатов»?

— Не шутите, Евгений Викторович, мне и так тяжело. В самом деле, вы единственный, кто хорошо относится ко мне. Но в своей массе они так отстали в культурном отношении! Да я не о них. Любовь Прохоровна куда-то исчезла, вы чуждаетесь меня, к тому же этот процесс, наверное, и вас тревожит.

Они умолкли оба. В этом молчании полностью раскрылась фальшь всего ранее сказанного Преображенским. Значит, это было только неудачное вступление. Настоящий смысл его посещения — другой. Слишком уж откровенно подчеркивает он прошлое Храпкова.

Было слышно, как оба они тяжело дышали.

Первым опять-таки начал говорить Преображенский. Храпков готов был молчать даже до следующего дня и молча, без единого слова, выпроводить из комнаты этого неприятного посетителя. Но у него не хватало сил вести себя по-иному, как Синявин, с достоинством, чтобы оправдать орден, висевший у него на груди.

Удивительно, что только сейчас он всей душой возненавидел Преображенского, как зло, которое стоит на его новом пути. Преображенский, словно какой-то непреодолимый психологический микроб, возбуждает до боли в мозгу неразрешенные проблемы «философии социального бытия». Доктор Храпков хочет жить по-иному. Какое-то новое чувство охватило его, наполнило интересом жизнь. В сознании Храпкова, может быть, осталась какая-то частица вот этих преображенских. Можно было бы забыть об этой частице и в самом деле начать жить новой жизнью, без всяких там философий. Так нет же: «философии», как тень, плетутся за ним в образе преображенских, напоминают о себе, терзают его.

И Храпков молчит.

— Да-а, этот суд, — протянул как бы про себя Преображенский. — Я хочу с вами посоветоваться еще по одному делу. Разрешите?

— Пожалуйста, Виталий Нестерович. Только я, как видите, плохой советчик. Кстати, купцом был не я, а мой отец, которого я едва помню. Моя сознательная жизнь после окончания института… Наконец мне не трудно пойти и… сознаться в…

— Да что вы, бог с вами, успокойтесь! Я это так, между прочим. Да имеет ли это сейчас какое-нибудь значение, когда вас уже наградили орденом? Орден! — воскликнул Преображенский. Но доктор в ответ на это только махнул рукой. — Хочу вас просить, чтобы вы предупредили об этом ГПУ или кого-либо другого… О, пожалуйста, сделайте милость, Евгений Викторович, я вполне искренне желаю реабилитироваться. Мне стало известно, что в Узбекистан пробралось, около двух десятков темных личностей. То есть темных в советском понимании. Среди них есть индусы, афганцы, арабы, иранцы и даже турок. Бродят они по мечетям, кажется, были в обители, собираются в Голодную степь, простите, в Советскую степь, попасть.

— Откуда вы обо всем этом знаете? — невольно заинтересовался Храпков.

— Говоря откровенно, из старых, довольно-таки антисоветских источников. Вот это меня и мучит. Понимаете, этих людей хотят связать со мной, думая, что я до сих пор являюсь Преображенским, тогда как давно стал Ковягиным.

— Вы думаете, что об этих людях ничего не известно властям?

— Уверен, как в том, что я сижу тут и должен сейчас уходить. Подумайте об этом и, может быть, на что-то решитесь. Особенно опасен среди них индус-учитель, бежавший из борсенской тюрьмы и действующий теперь здесь, чтобы выслужиться перед английскими властями. Его должны были расстрелять за изнасилование ученицы. Только уговор, Евгений Викторович: не торопитесь выдавать меня, как это, наверное, с перепугу мог сделать инженер Синявин. Он напакостил инженеру Эльясбергу — сняли человека с работы в коммунхозе.

— Сняли с работы из-за вас?

— Думаю, что из-за чрезмерной поспешности Синявина. При чем здесь я? Назвал отдел сантехники? Да неужели вы принимаете меня за такого наивного человека, что после первой встречи с вами дал бы правильные координаты своего пребывания?

— Но ведь вы просили у меня рекомендацию в отдел санитарной техники коммунхоза.

— Я и пошел бы работать туда, если бы не этот печальный инцидент с Синявиным в вашей комнате… Да не будем вспоминать об этом. Я здесь допустил ошибку. Синявина я раскусил еще несколько лет тому назад, с первой нашей встречи с ним в Фергане. Таким образом, уговор: пока что обо мне не говорите никому ни слова, вы же не Синявин, выживший из ума старик. А я это с успехом и сам докажу на суде…

И Преображенский так же стремительно ушел, крепко пожав руку Храпкову. Тот почувствовал в этом пожатии не силу бывшего Преображенского, а только мольбу, расчет и… лукавую надежду на слабоволие доктора и его трусость. «Но все-таки он подлец, — рассуждал потом доктор, немного овладев собой. — Упрекает Синявина, хочет пристыдить меня. А как это странно прозвучало! Или это так показалось? Брань вредителя звучит как похвала… Нет! Я тоже обо всем этом расскажу Мухтарову. Пускай как хотят, так и судят. От ордена я могу отказаться, если надо будет, но пора уже и за человеческое достоинство Храпкова постоять. Колет мне глаза поступком Синявина, напоминает о моем купеческом прошлом…» — громко рассуждал Евгений Викторович после того, как на каменном тротуаре давно затихли шаги Преображенского.

От волнующих мыслей Храпкову стало душно и больно.

Каких-либо недоразумений, связанных с работой, у Любови Прохоровны действительно не было. Музей — учреждение новое, если не для города, то для работавших в нем. Оказалось, что директором музея был ее знакомый по больнице в Голодной степи — Юсуп-Ахмат Алиев. Там она не обращала на него внимания, а здесь обрадовалась, встретившись с ним.

Рекомендательное письмо Батулли магически подействовало на директора. Любовь Прохоровну он чуть было не на руках принес в комнату «общей канцелярии», где она должна была выполнять обязанности секретаря. В ее распоряжении в комнате были шкафы, три стола, бумага и другие несложные принадлежности этой неопределенной профессии.

— Что же я обязана делать, товарищ Алиев? — робко спросила Любовь Прохоровна, со страхом вступая в заново начатую жизнь.

— Работа сама научит, Любовь Прохоровна. Музей получает письма, запросы, документы. Давайте ответы, наводите порядок в делах. Мне кое в чем поможете.

— Помогу? Разве только по мелочам. Я ведь впервые начинаю трудиться. А здесь еще и специфическое учреждение, музей. Прошу вас обращаться ко мне по фамилии. Я теперь — Марковская, товарищ Алиев.

— Хоп, товарищ Марковская. Только вы, пожалуйста, не преувеличивайте трудностей. Для специфики у нас есть должность референта. К тому же и сам советский музей — здесь явление новое. Будем расти вместе с ним. Как вас квартира устраивает? Две комнатки, конечно, тесновато с ребенком…

Но на это «товарищ Марковская» не жаловалась. Квартира удовлетворяла ее вполне. Почти под самыми окнами протекала Исфайрам-сай — горная река с удивительно чистой, прозрачной и студеной водой. Любови Прохоровне казалось, что лучшей реки нет на свете, хотя она в этом крае видала немало рек с такой же чистой как слеза водой. И — глухой переулок, адрес, затерянный в дебрях простой жизни.

Только что это за работа? Неужели из музея, из архива ей суждено пробиваться в люди! «Коллектив» — трое служащих. Каждый из них замкнулся в рамках своих ограниченных обязанностей.

К этому ли стремилась она? Конечно, на первых порах для приобретения навыков, может, так и надо было начинать. Пройдут годы, люди увидят, оценят ее труд.

Но ведь… пройдут годы! Какой ужас! Музей-архив. «Расти вместе с ним…»

Однажды Любови Прохоровне пришлось в какой-то степени заново оценить свое положение служащей в музее. С Юсупом Алиевым она виделась почти ежедневно, строго официально разговаривала с ним о делах и больше ни о чем. Ни референта, ни главного шефа, академика Файзулова, она не видела ни разу и не стремилась к этому. Она привыкла к «тихой» жизни в музее, а все свободное от работы время посвящала дочери.

Так было и в этот день. Проснулась она рано, накормила девочку и отправила ее с Марией гулять, а сама успела ранее обычного прийти в музей на работу. Она входила в музей со двора, потому что парадный ход открывался для посетителей в установленное время. Работу себе она находила сама. Еще вчера начала инвентаризацию экспонатов музея, в одной из комнат оставила инвентарную книгу и бланки каталогов. Туда и направилась прямо с черного хода.

В музее было безлюдно, и ей стало жутковато. Она украдкой прошла к месту своей работы — к экспонатам, характеризовавшим астрономическую деятельность Улугбек-хана. Записывала, проверяла по каталогу и преодолевала страх одиночества среди мертвых памятников старины. Пыталась не прислушиваться к неясным звукам, раздававшимся в пустом здании. Хотя Юсуп и уверял, что в музее нет крыс, но Любовь Прохоровна боялась их, а отдаленный шорох стремилась заглушить нарочито шумным перелистыванием страниц каталога.

Но нет! Шорох превращается в шепот, вполне ясный приглушенный разговор…

Любовь Прохоровна испуганно огляделась вокруг. Сбоку, за легкой перегородкой, находилась комната референта. Она еще ни разу не видела его, поскольку тот находился в длительной командировке по республике.

Да. За перегородкой вполголоса, как заговорщики, разговаривали двое.

Она покраснела, почувствовав себя в роли подслушивающей, может быть, чей-то сугубо интимный разговор. Немедленно надо уйти, скрыться! Но простое женское любопытство побуждало Любовь Прохоровну узнать — кто же это мог быть? Директор и референт, приехавший из командировки?

Ей казалось, что у нее под ногами стал рушиться пол, а душу ее сковал страх. Она старалась ступать как можно тише, наталкивалась на стеллажи, на застывшие в мертвом покое экспонаты. Вдруг разговор за перегородкой оборвался. Любовь Прохоровна, уже не сдерживая шагов, направилась к себе в канцелярию. Сердце трепетно билось в груди, кровь стучала в висках…

Ей не раз приходилось слушать всякие разговоры у себя дома, когда, бывало, гостил у них всегда чем-то озабоченный Преображенский. Иногда он позволял себе очень откровенно высказывать недовольство коммунистами, властью. Потом обращал эти высказывания в шутку, а то и этого не делал. Но тогда она не была советской служащей, относилась ко всему этому безразлично, не чувствовала себя уязвленной злыми выпадами Преображенского. К тому же — это были отдельные выпады. А сейчас… даже в холод бросило.

— Я человек реальный, мыслю фактами, — звучал в ее памяти удивительно знакомый голос, от которого кровь стыла в жилах. — Сэр Детердинг сдержал свое слово… В Голодной степи. Оказывал помощь… верой в парижский Торгпром… отказаться от союза с узбекскими националистами…

А другой голос, теряясь в шепоте, отрывисто поучал. До ее слуха едва долетали слова. Но это был голос не Юсупа:

— Почву узбекского национализма… использовать. Интервенция непременно нагрянет… разберемся! Надо сохранить организацию. Они готовят суд не только в Москве, но и здесь… как и в городе Шахты… — Это были последние слова, которые услыхала Любовь Прохоровна. Ее охватило желание постоять и услышать все до конца. Она советская служащая, и это против нее затевают заговор враги!..

Но рука Любови Прохоровны плотно закрыла за собой дверь канцелярии.

Она не слышала, как за перегородкой насторожились.

— Нас здесь, кажется, подслушивают? — спросил тот, другой, незнакомый, до ушей которого, очевидно, донесся звук ее шагов.

— Успокойтесь, здесь некому подслушивать. Кроме меня, сейчас в здании музея могла быть только секретарша.

— Кто она, вы знаете ее?

— Еще не имел возможности познакомиться, только ночью приехал. Но мне известно, что секретаря нам рекомендовал все Тот же Батулли.

Последние слова были сказаны так громко, что через открытую дверь комнаты референта Любовь Прохоровна услыхала их у себя в канцелярии. Спустя некоторое время она услышала приближавшиеся шаги, потом открылась дверь. Едва успела подойти к столу, но сесть за него или скрыться куда-нибудь ей не удалось. Она наклонилась, старательно записывая что-то в тетрадь и не обращая внимания на постороннего человека, появившегося в комнате.

— Что вы здесь дел… О Любовь Прохоровна! Можно с ума сойти, ей-ей!..

Она, подняв голову, взглянула на вошедшего, а потом так поспешно и естественно выпрямилась, что не оставила и тени сомнения в ее безразличном отношении ко всему, что не касается работы.

— Боже мой! Неужели… Виталий Нестерович, это вы? Ну конечно же вы! Как вы напугали меня! Откуда? Говорите! Да я ни за что не узнала бы вас. В самом деле, можно с ума сойти. Откуда и каким ветром занесло вас в музей?.. Вы узнали, что я здесь работаю?.. — говорила она удивленно и щебетала, уничтожая возможность подозрения. И он поверил в искренность ее слов.

— Ах, я действительно напугал вас, дорогая наша Любовь Прохоровна! Вы секретарь музея? — спросил ее Преображенский и поглядел в открытую дверь по направлению к комнате референта, определяя звукопроницаемость перегородки. И вдруг снова нахмурился: — Любовь Прохоровна!

— Товарищ Марковская, — поправила его Любовь Прохоровна с присущей ей женской игривостью.

— Товарищ Марковская, а я не Преображенский, а Федорченко, референт музея. Это во-первых…

— Чудесно! А во-вторых, Виталий Нестерович, оставьте этот конспиративный тон. И уверяю, что я не слыхала вашего разговора, хотя и догадываюсь, что именно это больше всего вас беспокоит.

«Поверил ли?» — думала она, когда ушел Преображенский. Любовь Прохоровна была довольна собой. Она сыграла роль, как первоклассная актриса: «Оставьте этот конспиративный тон», — и Преображенский совсем успокоился. Референт узбекского краеведческого музея… Что же это такое? Инженер-строитель, очевидно и вполне определенно — вредитель первого разряда, за которым сейчас охотятся соответствующие органы, вдруг становится референтом музея! «Рекомендована тем же Батулли». Значит, и его, врага нынешнего строя, рекомендует в эту тихую пристань «тот же» Батулли. Рекомендует на должность, требующую специальных знаний, человека, который впервые только здесь познакомился с именем Улугбека, Шах-и-Зинда.

— Ну и попалась я… — с надрывом произнесла она.

В окно она заметила второго, который советовал «включаться в посевкампанию» в Советской степи. Он был плюгавенький, одет в изрядно поношенный макинтош, в ковровой тюбетейке на бритой голове. Вместе с Преображенским он прошел мимо окон канцелярии. Этот «Федорченко», в черных очках, со сбритыми усамй, на улице в самом деле казался совсем незнакомым человеком.

Через несколько минут Любовь Прохоровна заметила, что референт быстро возвратился в музей. Почти инстинктивно посмотрела она в зеркало, слегка припудрила лицо, поправила тонкие брови и улыбнулась, довольная собой.

Такой и застал ее Преображенский. Он вошел в канцелярию без стука и остановился у двери. Ему трудно было скрыть невольную тревогу, вызванную тем, что его здесь тоже узнали. Любовь Прохоровна не могла бы даже представить себе, какие страшные мысли приходили в голову этому человеку и какие решения принимал он, стоя на пороге не только комнаты, но и всей ее новой жизни.

— Вы, товарищ референт, мне кажется, сейчас думаете о том, за какие проступки следовало бы сначала пробрать неопытного секретаря. Проходите, садитесь. Расскажите, как поживает Соня, где она? Ведь то, что вы находитесь в таком положении, она, наверное, переживает трагически. Право же, можно сойти с ума!..

Преображенский все так же молча подошел к ее столу. Затем медленно осмотрел комнату, в которую, вероятно, сегодня попал впервые. Оперся обеими руками о спинку стула и стал упорно изучать молодую женщину своими глазами, закрытыми очками пепельного цвета.

— Да снимите вы эти очки, Виталий Нестерович, не гипнотизируйте меня дымчатыми стеклами. И предупреждаю: ухаживать за мной не разрешу, а признаваться в любви будете только после того, как покажете документ о разводе с Софьей Аполлинарьевной.

Наконец он улыбнулся. Любовь Прохоровна стала уже чувствовать, как у нее заныло под ложечкой. Она хорошо понимала, какую опасность представляет для этого вредителя. Но он улыбнулся, беспокойство ее уменьшилось.

— Софья Аполлинарьевна умерла для меня.

— Умерла? — вполне искренне ужаснулась Любовь Прохоровна.

— Да. Она была арестована ГПУ и… Надо думать, что должна умереть, если не от режима ГПУ, так по собственному, вполне благородному намерению: развязать мне руки.

— Не говорите глупостей, Преображенский. Вы начинаете меня…

— Федорченко, Любовь Прохоровна.

— Марковская, пожалуйста, если уж пошло на то. Какие препятствия может чинить вам, скрывшемуся, молодая женщина? Хоть ради приличия сделайте вид, что вы уважали законную жену. Да садитесь, ну вас! Рассказывайте! Рассказывайте все, трус вы несчастный.

— О чем рассказывать, товарищ Марковская? О Соне? Вам о ней все известно. Она мешала мне признаться в любви к вам… Но давайте поговорим откровенно о другом. Не скрою, я больше чем удивлен вашим появлением в этом богоспасаемом учреждении.

— Что же здесь удивительного? Не думаете же вы, товарищ Федорченко, что Любовь Прохоровна после всего того, что произошло с нею, будет жить святым духом. Я должна была искать себе работу.

— И нашли ее по рекомендации члена коллегии Наркомпроса Амиджана Нур-Батулли.

— Да. Может, вас удивляет эта фимилия? Во всяком случае, можете не ревновать. На узбеках я уже обожглась…

Эти до цинизма откровенные слова женщины окончательно убедили и успокоили Преображенского. Он даже закурил папиросу, вежливо попросив у нее разрешения.

— Таким образом, Любовь Прохоровна, я только должен вас… собственно, просить забыть о том, что мы с вами были когда-то знакомы. Референт Федорченко для вас здесь совсем неизвестный человек. Минутку, минутку… Я вам должен все это сказать, чтобы вы потом не обижались на мою неучтивость. Да, да, прошу вас, товарищ Марковская. Конспиративной жизнью я живу уже не первый год, не буду этого скрывать от вас. А сейчас эта конспирация мне особенно нужна, потому что, как вам известно, приближается суд над вредителями Голодной степи, и моя фамилия там стоит первой.

— Но вы же…

— Они узнали, что я недалеко убежал. Да, да, им стало известно. И от кого бы, вы думали, это стало известно органам ГПУ? От старого русского интеллигента, инженера Синявина!

— Боже мой! Синявин — доносчик? Человек… таких консервативных взглядов, уже в летах.

— Вы непростительно отстаете, товарищ секретарь. Этот «консервативный человек» на днях был принят партийной организацией Голодной степи кандидатом в члены ВКП(б), Любовь Прохоровна. Во всяком случае, я уже получил от него жестокий урок. Поэтому… давайте на минутку отбросим сантименты и будем реальными людьми.

Любовь Прохоровна снова улыбнулась так, как улыбнулся бы человек, удивленный всеми этими «архитаинственными» намеками.

— Вы снова пугаете меня, Виталий Нестерович. У меня нет таких консервативных взглядов, как у Синявина, и я не собираюсь вступать в кандидаты ВКП(б). Да что там говорить лишнее. Выкладывайте свои предупреждения или угрозы. Только имейте в виду, что вашей сообщницей в этой «конспиративной» жизни не буду.

— Почему?

— Толку из этого не выйдет. Засыплюсь, товарищ Федорченко, непременно засыплюсь.

Она снова смеялась, перекладывая бумаги, а у самой от волнения уже дрожали ноги, вот-вот сорвется голос. Она хорошо поняла, что за гусь сидит перед ней в лице «законспирированного референта Федорченко».

— Ну хорошо, договорились, товарищ Марковская. Малейшая ваша попытка следовать примеру Синявина, к сожалению, закончится вашей смертью… Ну, а теперь, Любовь Прохоровна, можно поговорить и о признании в любви. Теперь вы уже глядите на меня вон какими глазами. Они у вас прекрасны, каждый мужчина так скажет. Но им больше идет улыбаться и очаровывать. Клянусь вам, Любовь Прохоровна, я вынужден был говорить с вами так резко исключительно ввиду сложных условий моей жизни. Разве я не хотел бы так же нормально работать, как, скажем, тот же инженер Синявин, даже вступить в партию? Но и на моем жизненном пути встали злые люди, как и на вашем. Возможно, те же самые. День за днем, раз за разом проваливалось строительство, гибли миллионы народных денег, а ты оказываешься виновным, потому что ты «рыжий»…

— Да вы все-таки шатен, Виталий Нестерович, — поторопилась Любовь Прохоровна, довольная возможностью разрядить шуткой создавшееся напряжение.

— Да, шатен. Сама природа обрекла меня быть «рыжим».

Часы, висевшие на стене, ударили два часа — время открытия музея для посетителей. Преображенский поднялся со стула и торопливо заговорил тихим голосом:

— В заговор я вас не вовлекаю, Любовь Прохоровна, потому что мне не в чем сговариваться. Достаточно с меня и этого суда. Да, я хочу на суде реабилитировать себя. Говорю вам серьезно, хочу реабилитироваться. Я, например, хочу быть полезным властям в разоблачении появившихся здесь подозрительных пришельцев из-за рубежа. Искренне прошу вас помочь мне в этом. Расскажите или напишите кому-нибудь о них…

Батулли действовал стремительно. Правда, нельзя сказать, чтобы он был сторонником срочных, решительных мер. Он был человеком вежливым, с западным воспитанием (ничего, что это «западное» воспитание он получил в Стамбуле, но учился он там рядом с европейской «золотой молодежью»); он мог бы еще кое с кем посоветоваться о новостях, которые срочным письмом ему сообщила Любовь Прохоровна. Но в данном случае он действовал молниеносно.

В сдержанном, почти деловом письме секретарь Ферганского краеведческого музея, между прочим, писала:

Саид-Али Мухтаров чувствовал себя очень одиноким в своей новой квартире. Порой он готов был отказаться от нее, перейти в гостиницу: там удобнее с обслуживанием. Между людьми не чувствуешь себя таким одиноким… Да и нужна ли вообще постоянная квартира? Но работа на Сельмашстрое, доброе отношение советских и партийных организаций побудили его прочно осесть в Ташкенте.

На столе под тяжелым пресс-папье лежала записка Любови Прохоровны. Он не трогал ее, не вчитывался в красные строки букв. «Верная душой и навсегда чужая» — эти слова врезались ему в память как жестокий приговор, и он не забывал о нем даже на строительстве.

Саид хорошо понимал, что в психологии этой женщины произошла резкая перемена, чувствовал, что эта перемена для него благоприятна. И от сознания этого ему становилось еще тяжелее. Разыскать Любовь Прохоровну ему не трудно, но следует ли это делать? Ведь записка красноречиво говорит о том, что женщина решила вырвать его из своего сердца.

Давно ли это было: широколистые тополя, густо-зеленые чинары в намаджанском саду, на островке… Так чудесно молода, так по-детски интересуется всем одинокая в Намаджане женщина! Сколько в ней манящей нежности, девичьей чистоты… И снова он вспомнил Чадак, как сон, как бурю, настигшую его во время длительного путешествия… И опять Намаджан, песни, дувальные улички, сильные чувства, слезы… А потом жуткая пустота в душе, пропасть, позор… Пять лет непреодолимого влечения к семье, к человеческому счастью. Пять лет, чтобы после этого знать, что душой верна, но «чужая». Чья же?

Уже почти месяц он живет в новой квартире и чуть ли не ежедневно, особенно по вечерам, вспоминает и об этой женщине и еще о другом создании, что так часто ему снится. Дочь Тамара…

Теперь, успокоив работой свои нервы, он мог свободно (обдумать создавшееся положение и нормально, беспристрастно решить вопрос о том, какой вырастет эта девочка при матери, для которой так много значит и ее прекрасная фигура и будто нарисованное лицо. Какую мораль привьет дочери такая мать? Специальности у нее нет, к труду она не приучена. Не обрушатся ли потом все проклятия дочери в первую очередь на голову отца?

Такие мысли и предположения лишали Саида сна. И он, полуодетый, глубокой ночью ходил по темным пустым комнатам до рассвета. А на заре валился на кровать или: на диван и засыпал болезненным, тревожным сном.

Однажды секретарь одной из общественных организаций прямо на лесах заполнял анкету Саида.

Мухтаров, разговаривая с Эльясбергом и секретарем парторганизации, одновременно отвечал на вопросы. Он не вникал в суть надоевших ему вопросов анкеты.

— Ваша профессия? — спросил секретарь.

— Инженер-путеец… собственно, пишите — строитель, — подумав, ответил Саид.

— Принадлежность к партии? — как-то непривычно прозвучал этот вопрос.

Саид не сразу ответил, и тот еще раз повторил вопрос. На это обратили внимание Эльясберг и секретарь партколлектива. Саид будто онемел. Он знал, что надо было (сказать, но напрягал свои мысли для того, чтобы определить, в какую форму облечь ответ — «беспартийный».

— Исключенный из партии, — почему-то вместо Саида поторопился ответить Эльясберг.

Саида передернуло. И это сказал человек, пришедший к нему почти с повинной. Эльясберг, уволенный из ком-мунхоза, безрезультатно пытался устроиться в других местах и все же должен был скрепя сердце унижаться и просить работу у Мухтарова, которому он так высокомерно предлагал пойти к нему в помощники. Так помолчи же ты, имей чувство такта!

— Но подал апелляцию в ЦКК, — добавил Саид и продолжал разговор. Только когда они спускались с лесов, секретарь партколлектива, оставшись наедине с Мухтаровым, сказал ему:

— Товарищ Мухтаров, не нравится мне ваш Эльясберг. Может быть, вы измените свое решение?

— Нам нужны люди, товарищ Щапов. Эльясберг — коммунист.

— Имеющий строгий выговор с предупреждением.

— Что же — и достаточно. А работать-то он должен. Будем воспитывать человека. Я не думаю, что он безнадежен, хотя и ограничен. Его реплика — результат недомыслия. Мне кажется, что этот человек более опасен своим подхалимством. В его реплике я вижу скорее желание оказать услугу начальнику, который, решая его судьбу, будет к нему добрее.

Саид долго не ложился спать, хотя сегодня раньше обычного пришел домой. Он был удивлен и обрадован, когда услышал осторожный стук в парадную дверь. Не спрашивая, открыл ее.

— Пожалуйста… Ах, Евгений Викторович! Как это славно с вашей стороны, клянусь честью! Заходите, — с искренним радушием приглашал хозяин.

А в комнате, не глядя друг на друга, они молча пожали руки.

— Право же, чудесно, что вы, Евгений Викторович, зашли ко мне, — сказал Саид и, после того как произнес эти случайные слова, понял, что должен иначе говорить и вести себя с доктором.

Он пришел сам. Пришел на ночь глядя, без свидетелей. Только исключительные обстоятельства принудили его совершить этот поступок. Ему надо было окончательно сломить свою гордость, душевно унизиться или, напротив, проявить благородство, забыть о личной обиде, чтобы прийти к бывшему любовнику своей жены.

Уважение к нему, к его уязвленному самолюбию внезапно родилось в сознании Саида. Только он не находил слов для выражения этих мыслей.

— Прошу присаживаться, Евгений Викторович. Я вполне понимаю ваши чувства, глубоко уважаю их… Садитесь и рассказывайте. Не стреляться же нам, правда. А упреки готов выслушать. Каждый из нас прав по-своему… Садитесь, я вас слушаю.

— Да, — промолвил Храпков, глубоко вздохнув. — Стреляться не будем, это правда. Но я хотел бы кое-что уточнить, раз уже зашел об этом разговор. Пришел я к вам совсем по другому поводу. Наш, так сказать, личный конфликт отдадим на суд времени. Это уже взнос в сберкассу. Мой или ваш… К сожалению, «проценты» растут не в мою пользу, а они, очевидно, и определят приговор этого суда времени.

— Евгений Викторович! — с волнением произнес Мухтаров, тронутый рассуждениями доктора. Сколько же надо передумать, пережить, чтобы дойти до понимания этих истин…

— Оставим этот разговор, товарищ Мухтаров.

— Прошу, Евгений Викторович, называть меня просто Саидом-Али.

— Благодарю, очень рад. Пришел к вам за советом. Как мне жить дальше? Да, да, не удивляйтесь, Саид-Али. Поймите, какие страшные противоречия терзают человека: доктор Храпков рекомендовал на строительство в Голодной степи инженера Преображенского, зная о том, что он бывший белогвардейский офицер, живущий под фамилией жены. Я, купеческий сынок с Волги — вы об этом не знали, когда подписывали представление к ордену, — в душе мещанин, равнодушный обыватель в жизни, удостаиваюсь высокого отличия от правительства — получаю орден!

— Успокойтесь, Евгений Викторович. Ваше прошлое — жизнь на Волге — давно известно, виновны ли вы в этом? Вы слишком усложняете простые вещи. Все вполне нормально, уверяю вас.

Храпков некоторое время растерянно глядел на Мухтарова и решительно махнул рукой.

— Право, Саид-Али, вас ничем не удивишь. Да, да… А я успокоился уже тогда, когда решил именно к вам идти за советом в такую позднюю пору. Вы уж узнайте и практическую сторону, независимо от «философии бытия», как выражается Синявин. Дело вот в чем. К доктору Храпкову, именно к нему, а не к кому-нибудь другому, уже дважды заходил Преображенский…

— Что-о?!

«Не сошел ли с ума этот человек», — мелькнула было мысль у Саида-Али.

Храпков просто улыбнулся в ответ на искреннее удивление Мухтарова. Но в его глазах отразилась глубокая печаль.

— Теперь придется мне успокаивать вас — это, кстати, моя профессия. Да, Преображенский дважды заходил ко мне.

Храпков, совсем овладев собой, с мельчайшими подробностями рассказал Мухтарову об этих памятных ему посещениях. Саид просто гордился Синявиным, слушая рассказ о его достойном поведении при встрече с Преображенским. Стукнув от досады кулаком, Саид поинтересовался, почему же они вдвоем не задержали этого мерзавца? И тут же согласился с объяснением доктора, чтобы сгладить упрек, скрытый в этом вопросе.

Рассказывая о вторичном посещении Преображенского, Храпков особенно подчеркивал его желание реабилитироваться. Саид-Али внимательно выслушал рассказ и о том, что где-то в Намаджане или в Фергане бродит какая-то группа иностранцев: индусов и турок, афганцев и арабов. Почему вредитель Преображенский так заинтересован в том, чтобы этих людей задержали?

— Знаете, Евгений Викторович, о таких вещах мы с вами узнаем во всяком случае позже, чем соответствующие организации. Хорошо, я подумаю. А что касается вашей поездки в Москву, если ненадолго, чего же, поезжайте. Надо, кроме всего прочего, еще и освежиться нашему брату.

— Ненадолго? Хочу навсегда. Но ведь… суд….

— «Суд идет»! — засмеялся Саид, вспомнив «шапку» в газете. — Думаю, что к началу суда вы еще успеете вернуться. Уезжать навсегда я вам не советую. Бежать? И это после того, как вы столько пережили? Нет, бежать вам не следует. Вы, Евгений Викторович, победитель, а не побежденный. Надо еще поймать Преображенского, а не бежать от него, от его коварства и какой-то новой антисоветской затеи! Поезжайте, проветритесь, а к началу суда возвращайтесь. Будем вместе завоевывать личное счастье, завоевав общественное!..

Советская степь наконец привлекла к себе внимание и широких кругов за рубежом. Многочисленные туристы по одному, а то и группами направлялись в Намаджан, а оттуда в Уч-Каргал и трамваем к сердцу степи — Кзыл-Юрте. В Кзыл-Юрте выросли новые дома. У подножия горы находился кишлак, построенный по плану, а внизу, вокруг главного распределителя, раскинулся город. Мациевский постарался выстроить здесь четырехэтажные, на железобетонной основе, дома. Было построено шесть домов для инженерно-технических работников Советской степи. Два новых квартала были отведены под жилье рабочих ирригационной системы, гидростанции, заводов и больниц.

Все это особенно успешно достраивалось после пуска гидростанции в голове канала, несмотря ни на зимнюю погоду, ни на материальные затруднения, которые снова стали ощущаться на строительстве.

Рядом с больницей, которая вместе с другими сооружениями примыкала к распределителю, достраивали новую гостиницу. Уже были сданы в эксплуатацию девяносто четыре комнаты, тут же занятые туристами. В четырех коридорах гостиницы круглые сутки можно было слышать разговор на языках всех народов Советского Союза.

Сойдя с трамвая в Кзыл-Юрте, Вася Молокан остановился пораженный. Осенью, когда вводили в строй вторую очередь сооружений Советской степи, лишь кое-где торчали железобетонные каркасы; горы цемента и строительного мусора закрывали собой пейзаж. Теперь в ряд стояли трехэтажные, а кое-где и четырехэтажные строения; устанавливались окна, двери, настилались крыши.

Молокан знал, что строительство Дома культуры было запланировано возле самого канала, немного выше главного распределителя. Основание было заложено еще во время пробного пуска. Потом строительство Дома прекратили. Как-то раздобыли материалы для строительства и с правой стороны возвели «быки» для перекрытия через канал, даже закончили кладку половины этажа, а с левой стороны — только стену «быка». А сейчас он увидел, что канал бурлит под каменными сводами, на которых возвышаются леса, покрытые опалубкой каркасы.

«Какая же это «коробка»?» — подумал Молокан, когда увидел красивые и величественные своды из полированного темно-зеленого лабрадора, украшенные с обеих сторон огромными фигурами, барельефами, характеризующими труд и могущество советского дехканина.

Строительство шло полным ходом. С бетонного завода, расположенного вблизи туннеля, по узкоколейке доставляли эшелон за эшелоном гравий, и четыре бетономешалки безостановочно, день и ночь, пожирали его. ЦК партии и правительство направили в Кзыл-Юрту своего уполномоченного. Этим уполномоченным был Гафур Ходжаев.

Молокан решил в первую очередь пойти к нему. Еще было рано, но он счел за лучшее подождать Ходжаева в конторе, чем потом гоняться за ним по всем стройкам Кзыл-Юрты.

С таким намерением Молокан отправился к заводу, где находилась контора.

Но дойти туда ему не пришлось. Его кто-то окликнул. Это был Исенджан. Он еще постарел, а за последние дни побледнел и одряхлел, стал похож на мертвеца.

— Это вы, Исенджан, звали меня?

— Я, я, Молокан-ака! — услыхал Молокан и, почувствовав настороженность в его голосе, невольно оглянулся вокруг — кого же остерегается Исенджан. — Вчера о вас спрашивали… Цс-с! Вас разыскивают, чтобы арестовать. Сам латыш был на строительстве, арестовать приказал!..

Молокан охотно шел за стариком, обгоняя его. Для него картина была совсем ясной. Ему понятно: в интересах дела нужно было, чтобы думали, что он является антисоветским человеком, а он должен быть свободным, чтобы довести дело до конца.

«Скрыться!»

В глинобитной избушке Исенджана Вася вконец разволновался. Он нервничал, но, как ребенок, слушался старика, с которым сел пить остывший чай.

Как поговорить с Лодыженко? Помог бы ему и Саид-Али, но совет нужно получить немедля.

— Аксакал, не сумели бы вы связать меня с Лодыженко? — вполголоса спросил Молокан.

Старик не сразу ответил, будто он и не слыхал этого вопроса.

Легко сказать, — не сумел бы его связать: попытайся-ка тут проявить свою заинтересованность в этих делах.

— Ему можно, — рассуждая, уверял старика Молокан.

Исенджан не ответил.

— О чем говорят «интуристы»?

Аксакал ожил. И как это ему самому не пришла в голову такая мысль?

— Стареть я начал. Интуристы, которые из наших глинобиток перешли жить в тот дом, что стоит возле больницы, они… собственно… иностранцы. Девять из них сегодня выехали из Советской степи, другие тоже собираются покинуть ее. Они хотели выступить в печати…

— По какому поводу?

— Аллах их знает. Что я, старый аксакал, понимаю в этом? В сооружении (он иначе не называл главный распределитель, где до сих пор управлял распределением воды)… в этом сооружении я нахожусь почти все время. Сижу, слежу, чтобы участки получали свою долю воды. Сейчас она главным образом течет в зауры, вот я и могу пока сидеть тут. Аллагу акбар… Куда там уж мне? Чего они приехали? А зачем они вообще едут сюда? Чего сидел возле Преображенского вот тот глист с трубкой?

Старик уложил Молокана спать на своей постели в уголке на полу. Насильно заставил лечь, покрыл его одеялом и коврами так, что тому тяжело было дышать.

Ночь застала Молокана в доме аксакала одного. Исенджан не возвращался, возможно, он решил ночевать в своем «сооружении». Комизм положения заключался еще и в том, что Вася не успел заблаговременно сориентироваться в домике старика.

Он вышел из домика во двор, обошел в темноте халупы, казавшиеся ему фантастическими шатрами, и направился в горы. Ему казалось, что его сердце вот-вот лопнет от напряжения. Когда Молокан добрался туда, где в непроглядной темноте под ногами круто поднималась земля, он остановился и оглянулся вокруг.

Перед его взором возник темный океан. Можно было понять, чем жил этот океан, мигающий многочисленными электрическими звездочками, произвольно рассеянными по долине. Им не было конца-края, нельзя было определить, где терялись эти электрические огоньки.

Вот где и его, Молокана, труд. Создается новая, светлая жизнь, пылает она неугасимыми огнями, в которых исчезают следы дикости. Вот она, электрическая энергия, созданная Кзыл-су! О, как эти огни ненавистны тем, кто «постригал» Лоуренса в сан имама-да-муллы, кто пытался вмешаться в жизнь чужих стран!..

Подосланных агентов надо ждать в любую минуту. Колонизаторы завоевали себе в восемнадцатом веке «право» хозяйничать в Индии, а сейчас добиваются того же самого и в Афганистане. Такими лакомыми кусочками, как Кзыл-су, они не склонны разбрасываться…

После депрессии, которую пережил Вася Молокан в домике Исенджана, он почувствовал теперь прилив бодрости. Казалось, Молокан выпил вина, которое согревало тело и будоражило мысль.

«Пойду!» — решил он и направился в долину, где, как он предполагал, должна была находиться больница.

«Вначале к Лодыженко, а потом… к самому Штейну…» Крутой спуск подгонял его, а камни, попадавшиеся под ногами, заставляли спотыкаться.

В больнице разносили ужин. Семен Лодыженко с большим удовольствием прошелся с фельдшерицей Таисией Трофимовной по длинным, освещенным коридорам. Костыли ему изрядно надоели, и он с радостью заменил их палкой — подарком Саида-Али Мухтарова. Палка была сделана из черного бука, отполированная до блеска, шестигранная, с прямой, почти как буква Г, ручкой. Он едва доставал пальцем до серебряного кольца, на котором были выгравированы теплые слова:

«Настоящему другу Семену. Саид».

Таисия Трофимовна искренне, с женской словоохотливостью рассказала больному о всех новостях, которые всегда концентрировались в кабинете главного врача. Было очень много интересных новостей, из которых Лодыженко, человек с большим опытом общественной работы, умел отбирать факты, заслуживающие внимания.

— Только вы, товарищ Лодыженко, пожалуйста, об этом никому ни слова. А то еще скажут, такая-сякая… Пускай уж лучше узнают не от меня. Вот только что забрали Исенджана из «капитанской будки» в распределителе. Говорят, будто он в какой-то степени помогал басмачам. Только же вы…

— Ну что вы, на меня можно положиться. Да и кому б я об этом рассказывал, ведь мы с вами здесь вдвоем беседуем. Может, вы слыхали, когда меня Дора думает «освободить»?

— Говорила как-то. Кажется, Евгений Викторович мог бы. Может, вы попросите, чтобы его вызвали на консультацию… — И девушка, говоря это, покраснела.

Фельдшерица, проявляя интерес к этому консультанту, поняла, что выдает себя, и поэтому тут же, стремительно повернувшись, скрылась в первую же дверь женской палаты, даже не сказав Лодыженко «спокойной ночи».

Лодыженко, ни о чем не думая, неспешно поковылял в свою палату. Его часы, лежавшие на столе, показывали ровно девять.

Раскрытый учебник узбекского языка, лежавший на столе, заставил Лодыженко приступить к ежедневным занятиям, которыми заполнял он свое свободное время в больнице. Утром — процедуры, врачебный осмотр, а остальное время почти целиком посвящено изучению узбекского языка, практическим разговорам с санитаром Умаром Гулямом.

Меж страниц учебника лежало неоконченное письмо к Саиду-Али Мухтарову. Лодыженко, получив дополнительные новости от Таисии Трофимовны, отложил учебник и принялся дописывать письмо.

Закрытие обители мазар Дыхана по неизвестным причинам откладывалось и затягивалось. Иностранная печать даже стала хвастаться, что большевики испугались угроз Мекки и Рима, решили не трогать обитель. В какой-то степени это успокоило многих людей, которые во всяких решительных действиях усматривали поспешность и напрасное «озлобление кишлаков».

Саид-Али нервничал. Он уже четыре раза исправлял тезисы своего выступления на этом торжестве и очень сожалел, что поторопился рассказать кое-кому из знакомых о своем участии. Ему казалось, что они пристально глядели при встрече на него, не скрывали иронии, а может быть, и издевки над его опрометчивостью.

— Я еще тогда говорил, что ваше предложение преждевременно, — намекали ему иные. — Оно, конечно, выглядит очень лево, эффектно, да… и не совсем политически оправдано.

Мухтаров в ответ на это лишь пожимал плечами.

Его предупредили о том, что комиссия РКИ должна в срочном порядке проверить производственные планы строительства Сельмашстроя. Он всю ночь не мог уснуть. В третьем часу ночи ушел от него последний прораб. Конечно, имеются недостатки. Кузнечный цех, перевыполнявший план, как выяснилось, заложил и зацементировал пол на пятьдесят шесть сантиметров выше проектного задания, поэтому перерасходовали арматурное железо. Налицо непредвиденные изменения в профиле всего строительства. Мелкомонтажный цех использовал чужие материалы и поэтому раньше срока окончил строительство, но столярный и механический ощущали нехватку в материалах, систематически срывали выполнение плана. Были и другие, может быть, более мелкие, но все же ощутимые недостатки в работе.

Саиду передали, что ему звонил «какой-то доктор Храпков». «Это очень кстати, — подумал Саид. — Надо воспользоваться случаем и выполнить просьбу Лодыженко». Саид попросил секретаря разузнать номер телефона Храпкова и позвонить ему.

Евгений Викторович долго не мог забыть о своем посещении Саида-Али Мухтарова. С той поры, как Любовь Прохоровна выехала «в неизвестном направлении», доктор стал иначе относиться к Саиду. Ему захотелось ближе сойтись с Мухтаровым, даже… даже поговорить с ним о Любови Прохоровне.

«Если трезво разобраться, так мы теперь оба оказались брошенными», — вертелось у него в голове бессонными ночами.

По многим мелочам, по нечаянно услышанным разговорам за дверью Евгений Викторович нарисовал себе довольно ясную картину: эффектный наркомпросовец в турецкой феске взялся устроить Любовь Прохоровну на работу. Работа на выезд. Бог с ней, пускай заводит себе новых любовников.

Но ведь ребенок…

Наверное, Мухтарову будет интересно и приятно услышать от Храпкова его последние соображения о ребенке. А он, врач Храпков, сделает это искренне: проинформирует, посочувствует и посоветует.

Евгений Викторович теперь особенно остро ощущал отсутствие товарищей, знакомых. С одним Синявиным далеко не уедешь. То, что в соответствующем учреждении его уже спрашивали о Преображенском, к тому же спрашивали вежливо, не в порядке официального допроса, подсказало Храпкову, что Мухтаров говорил там об этом, характеризовал и его, Храпкова, поведение.

Храпков почувствовал такое облегчение на душе после этого разговора, что позвонил Мухтарову в приподнятом настроении.

Телефон долго не отвечал. Перед ним лежало письмо от Доры Остаповны Тарусиной из больницы. Она просила его приехать к ним, чтобы сказать свое мнение о здоровье Лодыженко. Она передавала ему привет также от персонала больницы.

Перед ним возник этот «персонал» в белом, накрахмаленном халате, с такой же белоснежной косынкой. И из-под косынки вырывается и вьется не куколь-трава, а хмель, опьяняющий его свободное теперь сердце…

Евгений Викторович быстро оделся и вышел из дому. К Сельмашстрою надо было проехать на трамвае через весь новый и старый город. Чем страдать в такой тесноте и рисковать потерять пуговицы, лучше пройтись пешком по свежему морозцу. По дороге обдумать встречу, разговор. Ведь они должны просто, открыто поговорить.

Общее горе должно их окончательно и навсегда помирить.

Он незаметно дошел до Воскресенского рынка и с трудом пробирался через тесную «толкучку». Почувствовал даже какое-то удовольствие, когда, пробиваясь в этой рыночной толчее, услыхал бормотание какой-то торговки:

— Вот еще дредноут прется… — и дальше слова терялись в рыночном хаосе, а Евгений Викторович, чувствуя себя в самом деле дредноутом среди этого человеческого океана, проследовал дальше.

Ему так натолкали бока, что, не доходя, до «Ходры», он вынужден был взять извозчика. Храпков вытирал пот, выступивший на лбу, и с интересом рассматривал работу путейцев, гудронировавших улицы Ташкента.

Саид-Али поблагодарил секретаршу за то, что она позвонила Храпкову, но был недоволен тем, что на вызов никто не ответил. Он записал на листке календаря номер телефона Храпкова и рядом сделал пометку: «Провести телефон на новую квартиру». Через какой-нибудь час, вернувшись со строительства, он снова позвонил Храпкову.

Саид-Али уже собирался уйти домой, но в это время секретарша ввела в кабинет немного смущенного Евгения Викторовича.

— Разрешите ли? Я на одну минуту, товарищ Мухтаров.

Саид-Али, выскочив из-за стола, приветливо воскликнул:

— Евгений Викторович, здравствуйте! Милости прошу. Зебихон, не впускайте ко мне никого. Садитесь, пожалуйста.

Саид взял за руку Храпкова, подвел его к креслу, усадил, сам сел рядом.

— Я только что звонил к вам. Мне сказали, что вы хотели со мной говорить.

Храпков успокоился. Радушная встреча произвела на него хорошее впечатление, хотя следы былой обиды еще порой давали о себе знать.

— Извините меня. Я к вам по одному делу. Мне известно, что вы переписываетесь с… больницей.

— С Лодыженко? Я тоже о нем хотел поговорить с вами.

— Ну-с, вот… хотя, как говорят, личное надо таить в себе, но… я этой ночью выезжаю в больницу.

— В Советскую степь? Прекрасно! Семен просит, умоляет вас приехать туда. Знаете, ему уже надоело в больнице. Если, правда, рана… дальше улучшения не будет и процесса там никакого нет, так зачем его мучить? Доверяя только вам, я бы просил вас. О, это говорит мое искреннее чувство.

Храпков поднял руку, будто защищался от этих комплиментов.

— Пожалуйста, пожалуйста! Я с удовольствием. Главврач тоже об этом пишет. У Лодыженко прострелена чашечка, утолщение в области колена. Хрящи тоже. Это все та же поврежденная нога. Да, столько теперь хромают… — он посмотрел на кабинет, увешанный чертежами, диаграммами, и перенесся мысленно в другой такой же кабинет, где сидел он, опытный хирург, высказывая свое согласие или несогласие с инженерами.

Сразу вспомнился Преображенский — и ему стало противно и страшно.

— Слышно что-либо новое о суде или нет? — спросил он после небольшой паузы.

— Ничего нового. Буквально все еще «старое» теребят, — ответил Саид с горечью, сделав ударение на слове «старое». — Следствие уже давно закончено, в недалеком будущем начнется главное и окончательное…

— Но когда?

— Когда? Может быть, и завтра. Понимаете, Евгений Викторович, у нас столько работы всюду. Людей не хватает. Кроме того, суд надо провести там, среди дехкан и рабочих, которые собственными руками преодолевали последствия вредительства.

— Да где уж там, ведь сейчас зима!

— В этом-то и загвоздка. Мне кажется, что до тех пор, пока не подготовят хотя бы временного зала, процесс не начнут. Лучше всего было бы в Доме культуры. Я знаю из писем Мациевского, что первый этаж с двумя малыми залами уже в основном закончен. Простенков умышленно не ставили, покрытие временно подперли колоннами. Это будет прекрасный зал для суда.

— Синявина вы давно видели?

— Перед его поездкой в Москву. Да, да, он поехал в Москву по делам окончания строительства. Надоело уже старику, но держится. Я вас понимаю, Евгений Викторович, вы могли бы преспокойненько проехаться вместе с ним.

Храпков все время пытался не то спросить Мухтарова, не то о чем-то сообщить ему. Наконец он дождался, когда Саид сделал передышку, и спросил его:

— Он вам ничего не говорил?

— По поводу чего?

— Да так, о всяких там слухах. Не думали ли вы о том, что было бы неплохо… на процесс привлечь…

— Преображенского? Заботимся, Евгений Викторович, и об этом.

— Именно его! — энергично произнес Храпков, даже прищелкнул пальцами, но тут же спохватился и почувствовал себя неловко. Мухтаров поднялся с дивана, оперся о край стола.

Евгений Викторович тоже поднялся. Ему показалось, что разговор окончен, хотя он еще не сказал, зачем пришел.

— Ну, тогда разрешите пожелать вам… Я пойду.

Саид-Али приветливо провожал доктора, идя за ним, и просил осмотреть Лодыженко.

— Не забудьте передать привет… — и Саиду почему-то захотелось пошутить. Ведь перед ним стоит такой веселый, милый доктор, с которым связаны воспоминания о пребывании Саида в Голодной степи. Головоломные, но зато и знаменательные дни! — Передайте от меня привет и… Таисии Трофимовне.

Храпков резко повернулся, и его лицо от удивления расплылось в теплой дружеской улыбке.

— А вы знаете, Прохоровна… по рекомендации этого интеллигентного турка выехала из Ташкента куда-то на работу.

— Нур-Батулли?

— Да. Я, собственно, об этом и хотел сказать вам. Да вы не печальтесь. Любовь Прохоровна… принципиальная женщина.

— Я? — спросил Саид уже без улыбки.

Человек говорил с ним серьезно, хотя у него были все основания обходить его десятой дорогой… Однако это жизнь! Какой сложной бывает жизнь, если она приводит еще и к таким остро искренним разговорам.

— Спасибо вам, Евгений Викторович. Меня интересует…

— Девочка?

Саид не ответил. Он только внимательно посмотрел в глаза Храпкову, сильнее пожал ему руку.

— Она в хороших руках — в руках Марии. Вот я и подумал: может, захотите разыскать их? Да мы, надеюсь, еще поговорим об этом.

Храпков поклонился и сел на дрожки. Ему хотелось поскорее убежать после тяжелого разговора.

В первом часу ночи, перед самым отходом поезда, на вокзал приехал и Саид-Али, чтобы проводить Храпкова. Он привез коробку шоколадных конфет и просил передать их Лодыженко. О разговоре в конторе Саид даже словом не обмолвился.

— Пожалуйста, передайте. Ничего лучшего не успел купить, — промолвил он.

Евгений Викторович был тронут вниманием Мухтарова. Впервые с той поры, как началась эта ужасная одинокая жизнь, его провожают, и так тепло, по-дружески.

И провожает его Саид-Али Мухтаров!

— Какая досада, — спохватился Храпков и застыдился.

— Вы хотели бы преподнести такой подарок Таисии Трофимовне? — спросил Саид.

— Да! — почти трагическим тоном подтвердил Евгений Викторович. Зачем ему кривить душой перед Саидом, который хорошо знает о его отношении к фельдшерице.

— Так, пожалуйста, Евгений Викторович! Я об этом и позаботился. Я знал, что вы забудете. Поверьте мне, пожалуйста! Семен — взрослый мужчина. Ему — не нужно.

— Неужели? — по-детски обрадовался здоровяк Храпков. — Я… очень благодарен!

Прощаясь, он со всей искренностью благодарно жал руку Саиду. Поезд двинулся. Храпков, стоя на подножке, помахивал коробкой с шоколадом. Только теперь он заметил, что коробка трижды перевязана ярко-розовой лентой и украшена замысловатым бантом. Такие мужчинам не дарят.

В Московском высшем техническом училище двадцатилетнего юношу Абдуллу-Али Мухтарова студенты знали как брата известного инженера, осуществлявшего строительство в Голодной степи. События на стройке развивались своим чередом, не касаясь этого студента, и он оставался в тени.

Саид-Али вызвал Абдуллу из кишлака к себе еще тогда, когда сам заканчивал последний курс Института инженеров транспорта в Ленинграде и наездами экстерном сдавал экзамены за гидротехнический факультет Высшего технического училища в Москве. Он устроил брата на рабфак, следил за его учением, ростом. Со временем Абдулла стал студентом Московского высшего технического училища, в которое он поступил тоже по совету и при помощи брата Саида-Али. Тогда же Саид и дал обещание «вывести в люди», воспитать Абдуллу. Профсоюзный, комсомольский и весь институтский коллектив называли младшего Мухтарова просто Абдуллой, его любили за то, что он был хороший товарищ, дисциплинированный и активный студент. У Абдуллы не было таких способностей, как у Саида, но он успешно переходил с курса на курс. Абдулла был молод, ему некуда было торопиться, и за ним порой числились курсовые хвосты, но он не сидел ночами, чтобы ликвидировать их. «Хвосты» спокойно «отсыхали» один за другим, давая место новым.

Пока была жива мать, старуха Адолят-хон, он чувствовал себя в какой-то степени связанным с родным кишлаком. К тому же мать из своих скудных средств дополняла его небольшую по тому времени стипендию. Саид, конечно, никогда не забывал брата, заботился о нем, интересовался его учебой до момента «отречения». К тому времени Абдулла законтрактовался на работу в трест машиностроения и стал «независимым» человеком.

Как комсомольского активиста еще три года тому назад его приняли в партию. У него не было ни одного ни партийного, ни комсомольского взыскания.

Но он был спокойным и уравновешенным студентом только в институте, где все было обусловлено соответствующими правилами и нормами и где все можно было продумать и предусмотреть. Когда же Абдулла из сообщений в газетах и писем узнал об исключении Саида из партии, он впервые в жизни растерялся.

Что в таких случаях делают братья исключенных из партии?

Посоветоваться с кем-либо — значит выдать свое бессилие, неспособность самому решить этот вопрос. Два дня он задумчиво ходил по коридорам института, едва замечая товарищей. А когда перед началом собрания ячейки секретарь, по-своему понимая печаль товарища и показывая, что он не безразлично относится к этому, сказал:

— Да брось ты, Абдулла, хандрить. Ходишь как неприкаянный… Брат — это одно, а жизнь у каждого из вас своя. Печалиться о его судьбе рановато, дело его еще не закончено.

Абдулла, не подумав, сказал ему в ответ:

— Я отрекаюсь от брата. У меня с ним нет ничего общего, родственного…

— А я тебе… советую посчитать до сорока, прежде чем принимать так стремительно решение. Подумаешь, какая принципиальность!

— Нет, нет, я отрекаюсь. Вот на общем собрании студентов и заявлю об этом. Вы не знаете моего брата. Это верно, что он грамотный и одаренный человек. Верно и то, что он член партии, кажется, с семнадцатого года, командир Красной гвардии или партизанского отряда, воевал с беляками… Все это верно и, правда, неплохо? А на поверку выходит, что все это только старый политический капитал. Да, да. Получается, что он вредителей прозевал! Вредителей — в мирном строительстве социализма! А буржуазно-мещанское обрастание партийца! Нет, не переубеждай меня, не брат он мне, отрекаюсь я от него! Я честный коммунист и комсомолец.

— Запомни, Абдулла, мой дружеский совет: такие решения принимают при спокойном обдумывании и искренней убежденности в своей правоте…

После этого разговора прошло некоторое время. О своем отречении Абдулла напечатал в газете «Восточная правда», боясь, чтобы его не заподозрили в двурушничестве.

Саид вырезал из газеты себе для памяти заметку об отречении брата. Потом он где-то утерял ее, но не забыл!

И только в Чадаке, когда он, увлекаемый друзьями, дал согласие поехать в Голодную степь на пуск новых гидросооружений, ему показалось, что и этот семейный инцидент он выбросил из головы, и почувствовал облегчение.

Наступили январские каникулы. Абдулла должен был выехать на строительство одного из новых машиностроительных заводов для кратковременной практики по монтажу оборудования, для подготовки материалов к дипломному проекту и увязки его с производством. Тема дипломной работы — «Рациональная организация кузнечно-прессового цеха большого машиностроительного завода».

Абдулла не возражал, когда узнал в деканате, что будет проходить практику на Ташкентском сельмашстрое. На этот завод с ним ехали еще шесть студентов. Скучать им было бы стыдно, потому что в их семерке были Зоя Гусева и Клава Наливайко. На факультете этих девушек считали образцовыми студентками. Девушки своей скромностью даже удивляли. Они были гордостью факультета и по своей красоте и по поведению. Некоторые им завидовали.

Конечно, Абдулла приложил немало усилий, чтобы именно Зоя поехала в числе этой семерки, ее же не пришлось агитировать, да и в деканате знали, что это назначение Зои пойдет на пользу обоим.

Только в Ташкенте Абдулла узнал о том, что начальником строительства работает его брат.

Клава Наливайко обладала таким же гибким умом, как и фигурой. Узнав, что брат Абдуллы работает начальником, она высказала «истину»: «Иметь своего человека на таком высоком посту не так уж плохо». Но Абдулла был непоколебим. Он, конечно, не уехал из Ташкента, ибо пять лет уже не был в Узбекистане, да и завод интересовал его, но товарищей заверял, что принятое им решение — твердо.

— Я не хочу унижать своего партийного достоинства. Завтра мы должны представиться ему, увидите — я буду только практикантом.

Саид узнал из принесенных ему документов, что в числе практикантов прибыл и его брат, с которым он не виделся со времени своей последней поездки в Москву. Первая мысль, пришедшая ему в голову, была — отвести им для жилья свою небольшую квартиру, потому что навряд ли в Ташкенте так скоро и удобно можно будет устроиться с жильем. Но, просмотрев список, он среди практикантов обнаружил и фамилии девушек.

— Сам перейду к… — К кому же в самом деле, если не к Храпкову, он мог перейти жить, чтобы предоставить студентам обе свои комнаты на время их практики. Саид думал только о том, куда ему перейти жить, совсем забыв об отречении брата. Он не подумал о том, что тот уже не считает его родственником, а является просто гражданином, носящим одинаковую с ним фамилию.

Студентов попросили зайти в кабинет начальника и подождать, покуда тот вернется с приемки оборудования.

— Приемка уже закончилась. Он вот-вот будет, — объяснили им в канцелярии.

Студенты заметно волновались и молча поджидали в кабинете Саида.

Даже Наливайко не находила слов, чтобы нарушить это неприятное молчание.

Абдулла только делал вид, что он абсолютно спокоен. Это было заметно по его движениям, по тому, как он не мог усидеть на одном месте, пытался в таком деловом кабинете говорить неестественно громко и развязно.

Саид едва сдерживал свое волнение, пробегая через канцелярию.

— Пришли? — спросил он у секретаря.

— Все семь человек, — ответила она.

Саид, не раздумывая, стремительно открыл дверь и, быстро окинув взглядом студентов, встретился глазами с братом. Он уже было и рот раскрыл, чтобы крикнуть: «Абдулла-ака!»

Но Абдулла отвел свои глаза от Саида. Он даже не поднялся вместе с товарищами, а подчеркнуто встал последним. Это поразило и огорчило Саида. Вспомнил о вырезке из газет, понял Абдуллу — и только покраснел. На мгновение он сильно зажмурил глаза, точно преодолевая боль, а когда открыл их, то от них уже повеяло холодом. Уста его были сжаты, брови поднялись, образовав характерную для делового Саида-Али Мухтарова складку на лбу.

— Здравствуйте, товарищи, извините меня за то, что я вас заставил ждать. У нас машины… Садитесь, пожалуйста.

Саид сбросил кожаную куртку, снял меховую фуражку и сел на свое обычное место за столом. Он смотрел на Абдуллу не дольше, чем на других. Даже Клава Наливайко чувствовала себя неловко оттого, что эти сильные глаза как будто поглядели на нее особенно внимательно. Так, конечно, показалось и Зое Гусевой, но краснеть начала Клава.

— Как вы устроились? Плохо? Это нехорошо, но что поделаешь, придется пока пожить в бараках. Да вам, собственно, и не так долго придется здесь быть, — сказал Саид. Потом он выслушал несколько побочных замечаний и сразу же перешел к делу.

— Придется вас… по одному прикрепить к цеху. Будете сами выбирать или разрешите нам? Я сейчас приглашу… — и Саид нажал на кнопку звонка. — Попросите ко мне инженера Эльясберга.

— Нам хотелось бы всем попасть в один цех… — набралась смелости Клава. — Знаете, вместе обсуждать и помогать друг другу.

— А у нас вам помогут специалисты. Значит, так: товарищ Кривалин… у вас тема «Монтаж строгальных станков…», словом, цех механической обработки; товарищ Гусев… а, это вы, товарищ Гусева, я не вгляделся в список… Вам придется пойти в цех монтажа мелких деталей.

— Я тоже пойду с нею, — снова выскочила Наливайко.

Саид только поднял голову и так посмотрел на девушку, что у нее в груди похолодело. Только на мгновение задержал он взгляд на Клаве, а потом резко отвел его; углубившись в список, тем же тоном Саид продолжал:

— Даниил Морозов, вам… да, в литейный цех; товарищ Мухтаров, вам в цех методических печей…

— Я не хочу туда, — вскочил Абдулла. — Я должен…

— Разрешите, товарищ Мухтаров, за вашу производственную практику на строительстве отвечаем мы. Это первое…

— Но я к печам…

— А во-вторых, успокойтесь. Ваша тема — «Рационализация… кузнечно-прессового цеха». Наши методические печи сейчас монтируются. Через две декады пять из них должны принять газ. Это будет полезно для вас…

— А я не… я должен выбрать, — начал было Абдулла, но товарищи одернули его, и он шепотом стал браниться с ними. Саид в это время спокойно отмечал что-то в списке и передал его затем вошедшему в кабинет инженеру Эльясбергу.

— Мы здесь с товарищами согласовали распределение по цехам. Пожалуйста, займитесь практикантами. Надо будет продумать форму контроля за этой практикой и позаботиться о том, чтобы на каждого из практикантов была составлена производственная характеристика. Проверьте, как они устроились с жильем.

— А как быть с их содержанием? — уже на ходу спросил Эльясберг.

— Об этом договоритесь с бухгалтером. Мы, кажется, должны вернуть им часть стипендии, если товарищи… да вы сами там разберетесь. Всего хорошего, товарищи. Помощь вам будет обеспечена. Если у кого-либо из вас будут вопросы ко мне, пожалуйста, заходите в любое время.

Даже улыбка, достаточная для того, чтобы эти практические советы прозвучали сердечно, появилась на его бритом, похудевшем лице.

Только когда за студентами закрылась дверь, Саид тяжело сел на диван, вернее не сел, а упал на то место, где сидел Абдулла, и долго о чем-то думал, устремив свой взгляд в одну точку на замерзшем окне.

Саид любил строить. Еще в институте у него возникло стремление строить железные дороги для Советской страны. Две длительные практики, которые он провел на железнодорожных стройках, создали у Саида такое впечатление, будто на этих новых степных магистралях у него вырастают крылья, как у птицы, и где пролетит стая таких птиц, как он, там простирается ровная линия железной дороги… Вскоре по ней пройдет поезд, который переносит человеческие мечты из края в край.

На заводе нет степных просторов, он требует сосредоточенности и приучает к мысли о том, что вот здесь, на этом ограниченном пустынном месте, должна зародиться и расцвести новая жизнь.

Саид не любил проигрывать. Свой «выход из игры» в Советской степи он до сих пор болезненно переживал. На строительстве социалистического завода он не выйдет из игры и не проиграет. Он ждал того дня, когда вся эта махина придет в движение, и малейший ее ролик с каждым градусом своего поворота будет ускорять конечную победу его класса над нищетой — наследием прошлого. Тяжело достается победа, но тем приятнее ощущать ее коммунисту!

Саид почувствовал в себе пламенное вдохновение того времени, когда он по зову партии приехал в Голодную степь и дал клятву приложить все свои силы, чтобы сделать ее иной. И трудящиеся добились своего: теперь это уже не голодная степь, а величественная нива нового Узбекистана, на которой посеяны зерна великого будущего его народа! Может ли теперь тот, кто не был здесь раньше, представить себе, что в недалеком прошлом это была пустынная земля, устрашавшая людей своими голыми безбрежными просторами. Трамвай прорезывает ее от Кзыл-Юрты радиальными линиями. Она готовится в будущем году дать щедрые плоды. Претворяются в жизнь мечты ведущего класса, носителя великой ленинской идеи, нашедшей осуществление и здесь, в Голодной степи.

Ведь Советская степь даст эти плоды лишь тогда, когда ценою огромных усилий будут посеяны и обработаны безграничные поля хлопка.

Посеять! Колхозы, осевшие на этой земле, вот уже второй год довольствовались пока что богарными посевами, и лишь небольшое количество танапов засеяли они хлопком. Земля плодородная, ничего не скажешь, но колхозники пришли сюда с голыми руками. Да и слухи, один чудовищнее другого, порой вселяли в душу страх и безнадежность. Слабовольные, упавшие духом бросали степь и убегали в давно обжитые места, в кишлаки.

Саид знал об этом. Степь надо было оснастить большим количеством машин, создать там совхозы!

Машины! Они нужны, они необходимы!

Вот почему Саид-Али очень часто вспоминал о своем обещании, данном комиссии РКИ. Прошла уже половина января. В начале февраля должно быть закончено все строительство, а еще осталось многое сделать. Он ежедневно подводил итоги, проверял выполнение планов и каждый раз чувствовал себя увереннее.

Планы реальные, хотя и трудноватые.

Прорабов цехов он принимал на месте работ. Собственно, не он их принимал, а они его. Они уже хорошо изучили его и чувствовали в нем своего руководителя. Все знали: если Саид появляется на эстакаде, на лесах или на складе материалов, — это означало, что он уже узнал об аварии и ее причинах. Ему известно о несвоевременной распалубке корпуса и о перерасходе материалов из-за небрежного хранения их на складе. Прорабы это учитывали и остерегались его. Они вели между собой какое-то молчаливое соревнование за чистоту, за аккуратность.

— Я не требую от вас сверхъестественного труда. Я уверен, что у вас достаточно знаний, чтобы хорошо выполнить порученную вам работу. Я требую только небольшого — аккуратности. Пусть ваши доски лежат, как у хорошего продавца товары: пронумерованные, на подставках, пересчитанные. Чтобы я прошелся между бочками с цементом и не запылил ботинок. Чтобы рабочий пришел прямо к указанному номеру материала, обозначенному у него в наряде. Уверяю вас: планы будут перевыполняться! А вот за эти две доски опалубки, через которые я сейчас перешагнул на эстакаде, штрафую вас двумя выходными днями — с опубликованием об этом в заводской печати, — а вы накажите виновных. Вагонетки, обходя эти доски, наталкиваются одна на другую. Если еще не было аварии, так будет.

И он шел дальше.

В январе, когда затихал шум бетономешалок и во дворе опять вырастали горы досок из опалубки, Саиду все меньше и меньше приходилось штрафовать людей. Более семи тысяч строителей, занятых на стройке, поняли значение точности и аккуратности в работе, и теперь уже не было необходимости следить за ними, как прежде. Но Саид появлялся на строительстве даже ночью. Еще вчера, допустим, он встречался с прорабом за пределами завода, может быть, приглашал его к себе домой, разговаривал с ним о литературе, спорил о музыке, угощал натуральным туркменским вином. Сегодня же здесь, на работе, в цехе, он был строгим и требовательным.

В кузнечно-прессовом цехе, который пришлось перестраивать в первые дни появления Саида на Сельмашстрое, теперь успешно проводились монтажные работы.

Девять паровых молотов выстроились вдоль длинной нагревательной печи. Перед агрегатом устанавливали подвижные рольганги-конвейеры, которые будут доставлять к нему металлическую болванку и получать готовую откованную деталь. Сотни механиков, монтажников, инженеров ритмично, прогон за прогоном, как художник штрих за штрихом, заканчивали детали монтажа.

Саид продуманно продвигался от подземной дороги наискось к нагревательным печам. Он не раз спрашивал у Эльясберга, непосредственно руководившего монтажом этих печей, как работает студент Мухтаров.

— Прекрасно! — весело отвечал Эльясберг.

Сегодня Саид встретил здесь и Щапова. Быстро поздоровавшись с ним, он поинтересовался ходом монтажа. Ведь послезавтра собирались дать газ печам. Саид был на газовой станции — там все готово.

— Знаете, Мухтаров, тут дела неважны. Мне кажется, что этим печам мы не дадим газ и через пять дней.

— И через пять дней? — переспросил Саид мрачнея.

— Боюсь, что даже и через десять.

Щапов разговаривал неохотно и вообще был в плохом настроении. Но Саид уже больше и не расспрашивал его. Он обвел взглядом фронт работ, заметил Эльясберга, направлявшегося к нему, и, едва поздоровавшись, напомнил:

— Товарищ Эльясберг, я в последний раз предупреждаю вас, чтобы во время работы не встречали меня и не останавливали кран.

— Там работает ваш брат.

— Студент-практикант за вашу работу не отвечает.

В это время, будто нарочно, разомкнулась цепь, и огромная четырехтонная станина с грохотом упала на свою подставку с двадцатисантиметровой высоты. Толстые болты не попали в свои гнезда, и один, согнувшись, вывернул кусок окаменевшего бетона.

Саид молчал. Он смотрел, как вокруг места аварии бегал его брат, как беспомощный Эльясберг бранил машиниста крана, кричал на рабочих, делая вид, что не замечает Абдуллы, которому поручил эту работу.

Инженер Гоев, отвечавший за монтаж цеха, как из-под земли появился возле молчаливого Мухтарова.

— Поверьте мне, ничего подобного не бывало, — только и успел сказать Гоев. Быстро оценив обстановку, он приказал зацепить станину двумя кранами и согласованными движениями отвести ее в сторону. — Кто такую тяжесть поднимает одним краном? Товарищ Эльясберг, мне ваша помощь больше не нужна. Сегодня же я об этом скажу на бюро партколлектива. А вы… товарищ Мухтаров, поговорите со своим братом. — И здесь же крикнул крановщикам: — Готова! Да, левее… Вниз… Стоп!..

Крановщики не слыхали голоса Гоева, но внимательно следили за его дирижерской рукой. Станина послушно поднялась и, проплыв несколько метров в воздухе, плавно стала на подложенные обрезки дерева.

Эльясберг немного задержался, но делать ему было нечего. Он посмотрел на часы, вспомнил о заведенном Саидом порядке, что, если старший начальник дает приказ оставить работу, подчиненный немедленно должен это исполнить. Эльясберг не посмел нарушить этот порядок.

Саид слыхал, как Гоев что-то приказывал его брату. Увидев, что тот заколебался, подошел к инженеру и посоветовал:

— Мухтаров должен говорить только с вами. Когда управитесь с делами — зайдите ко мне, я буду ждать. Ваш цех отстает с монтажом.

И Саид направился дальше. Стоявший в нескольких шагах от Саида-Али Мухтарова Щапов, задумавшись, молча последовал за ним.

На заседание бюро партколлектива пригласили и Саида. Входя в комнату бюро, он почувствовал себя неловко, но тотчас же овладел собой. Он знал, что его пригласили сюда по делу. И был рад этому.

Уже собрались все, кроме Гоева (члена бюро партколлектива) и младшего Мухтарова. Насупленный Эльясберг сидел с краю стола.

Щапов начал заседание в половине одиннадцатого. На лица членов бюро наложили свой отпечаток неумолимые, с каждым днем нараставшие темпы монтажа завода. Испачканные краской, маслом, несколько человек скрывали от глаз Саида свои перевязанные пальцы.

В комнату вошли Гоев и Абдулла.

— Слово предоставляется товарищу Эльясбергу. У нас сегодня на повестке дня один вопрос. Давайте, Эльясберг.

Эльясберг говорил резко и лаконично. Его так разбирала злость, что он не досказывал слова, проглатывал отдельные слоги. Он не возражает. Он только спрашивает, этично ли коммунисту-инженеру в присутствии по существу беспартийного начальника грубо снимать своего помощника, тоже коммуниста, и выгонять его из цеха. Он ждет ответа только на этот вопрос.

Возможно, Эльясберг не заметил, что Саид-Али, этот «по существу беспартийный начальник», присутствовал здесь и был задет его словами. Во всяком случае, когда Эльясберг говорил, то забыл о присутствии Саида.

После Эльясберга говорил «обвиняемый» Гоев.

— Я пытался быть как можно более вежливым и лишь сказал товарищу Эльясбергу, что больше не нуждаюсь в его помощи. Категорически заявляю, что товарищ Эльясберг — такой же плохой инженер по монтажу, как и по проектированию. И совершенно напрасно товарищ Мухтаров Саид по каким-то личным, что ли, симпатиям к Эльясбергу допустил его к монтажу.

— Эту вину со всей ответственностью признаю, — заявил Саид.

Присутствующие на заседании удивленно посмотрели на него, и он смутился.

— Верно. Разрешите мне закончить. Во всем цехе не бывает столько аварий, как на участке инженера Эльясберга. Он всегда спешит, непродуманно организует работу. Одно дело экспериментировать на бумаге, а другое — в цехе с ценными машинами и деталями…

Саид-Али говорил совсем мало. Он подтвердил слова Гоева и лишь добавил, что независимо от срывов и аварий монтаж прессового цеха будет закончен своевременно. Он с нынешнего дня сам возьмется за организацию монтажных работ.

Члены партийного бюро выступали чистосердечно и откровенно. В этих выступлениях Эльясберг услышал резкий ответ на его вопрос. Ответ неприятный, но логичный. Он почувствовал, что снова хватил через край, не рассчитал.

Абдулла несколько раз бросал свои реплики, но с каждым разом все тише и тише, — ни одна из них не долетала до слуха Щапова.

Последним выступил Щапов, не дав вторично слова Эльясбергу.

— Что и говорить, Эльясберг, как член партии, был оскорблен перед «беспартийным начальником» заявлением Гоева. Но Гоев, как член партии и инженер, отвечающий за монтаж цеха, действовал правильно. Сегодня мы, очевидно в присутствии товарища Мухтарова, выскажем мнение о том, что Эльясберга надо снять не только с монтажа.

— Вполне уместное предложение, — снова подтвердил Мухтаров.

— Ну, вот и отлично. Эльясберг недобросовестно отнесся к своей работе и — еще хуже — к пониманию своего партийного долга.

— А Гоеву? — задали вопрос из угла.

— Гоеву? По окончании строительства видно будет, что придется сказать Гоеву. Теперь вот что: товарищ Мухтаров Саид-Али подал заявление в ЦКК, в котором он обжаловал решение бюро обкома партии.

Саид насторожился. Он почувствовал, как забилось у него сердце, сперло дыхание. Глубоко вздохнул, преодолевая желание высказаться. И молчал.

— …У нас было еще два заявления, — продолжал Щапов, — заявление члена партии, временно прикрепленного к нашей партийной организации, и второе — члена нашего коллектива. Эти заявления в свое время мы прямо направили в ЦКК, не приложив к ним мнения партбюро. Теперь нам напомнили об этой отписке, если не сказать хуже, и потребовали от нас немедленно прислать мнение партийного бюро по поводу содержания заявлений и… их авторов.

— Одно заявление было… я только поддержал… — поторопился Эльясберг и умолк, поняв свою ошибку.

— Ну, майли, одно твое заявление, то есть поддержка. Словом, у меня есть предложение послать в ЦКК наше развернутое решение — поддержать апелляцию Саида-Али Мухтарова и дать отрицательную оценку этим документам. Прошу высказать ваше мнение.

Мнение было единодушным.

Саид попросил разрешения уйти, потому что у него вдруг разболелась голова. Он понял, что второе заявление на него написал брат.

В Ташкент из Южной Америки приехали одиннадцать агрономов-хлопководов. Среди них три негра. О их приезде было сообщено в печати. Ташкентскому гостиничному тресту пришлось поработать, чтобы достойно встретить гостей. Одиннадцать квалифицированных хлопководов из Южной Америки приехали знакомиться с техникой выращивания хлопка в Советской степи. Саид как-то прозевал это сообщение в газетах и был крайне удивлен, увидев на Иджарской улице настоящего негра. Тот стоял возле киоска и жестикулировал так, будто разговаривал с глухонемыми, — то всем своим туловищем наваливался на прилавок, за которым стоял продавец, то снова обращался к двум девушкам — судя по одежде, узбечкам. Наконец, выбившись из сил, он беспомощно поглядел вокруг. Девушки переглядывались и усмехались, но не уходили от негра, который стоял окончательно обессиленный и смотрел куда-то вдаль, возможно, вспоминая далекую Аризону или Рио-де-Жанейро, где ему приходилось говорить на нескольких языках колонизаторов.

Его растерянные глаза встретились с глазами Саида, который, замедлив шаг, с интересом наблюдал за этой картиной. Они обменялись выразительными взглядами. Саид понял, что негру нужна помощь.

— Was wollen sie, bitte? — обратился к нему Саид на немецком языке. Негр, как ошпаренный, подскочил к Саиду и обеими руками схватил его руки выше локтей. Он был так рад помощи! Он должен купить в киоске цветные карандаши. Девуш и хотели помочь ему, но у них ничего не получилось.

Саид только начал переводить узбеку-продавцу просьбу этого красавца негра, как вдруг неожиданно услыхал свое имя. Он оглянулся.

— Родные мои! — обратился к девушкам Мухтаров по-русски. Перед ним стояли Назира-хон и Чинар-биби, насилу сдерживавшие себя, чтобы не засмеяться. Особенно зарделась Назира-хон, радуясь тому, что она наконец снова встретила Саида-Али Мухтарова.

Благодарный негр записал адреса всех троих и, тепло попрощавшись с ними, ушел.

— Где вы его отыскали? У которой же из вас такие экзотические вкусы?

Девушки хохотали, краснели, а когда Саид спросил их, куда они идут, не могли ответить. Они забыли о том, что им надо было спешить в библиотеку САКУ[62], где они с бригадой должны готовить задание.

— Мне так хотелось с вами встретиться, — набралась храбрости Назира-хон. Это была уже не та Назира, что не находила слов для ответа Лодыженко на его вопросы и намеки. Эта девушка уже умела держать себя с достоинством и настолько знала русский язык, что осмелилась подойти к негру и попытаться помочь ему, предполагая, что он знает русский: ведь кто не знает языка Москвы?

Саиду было приятно вспоминать о бывшей Назире-хон и видеть перед собой эту, сегодняшнюю.

— Почему это я не вижу с вами вашего… забыл, как его?

— Юрский? — подсказала Чинар-биби.

Назира покраснела.

— Да, да, Юрский. Он так тогда ревновал, бедняга. О, вам неприятно, Назира-хон, не обращайте внимания. Я шучу, — сказал Саид-Али, не понимая, что с ним творится, но чувствуя, что хочется ему одного — шутить.

— Ну вот, видите. Так оно лучше. Смех — это здоровье. Вы же с Юрским были такими… друзьями. Или, может быть, уже и обручены?

— Вы такой… злой, Саид-ака.

Держись, Саид-Али! Опасна эта наивная искренность. Эти юные женские чувства! Назира-хон смотрела прямо в глаза Саиду и ожидала ответа.

— Да, я злой. Я действительно злой… а впрочем, мне здесь надо сворачивать, — вдруг спохватившись, будто он стоял уже на краю пропасти, добавил: — Да вы не принимайте это близко к сердцу. Передавайте привет Юрскому. Может, когда-нибудь зайдете ко мне с ним: я проверю ваш голос под аккомпанемент скрипки. А что злой — плюньте. Вас я, во всяком случае, не трону, — сказал Саид и направился в переулок.

Девушки посмотрели друг на друга и впервые каждая из них прочитала в глазах подруги, что им сегодня лучше было бы отдельно, врозь идти по Иджарской улице. Чинар-биби завидовала и ревновала свою подругу, которая имела возможность сказать Саиду хоть несколько слов. А Назира-хон злилась из-за того, что он не наговорил Чинар-биби столько же, сколько ей.

— Что, нам теперь идти на занятия этой бригады?

Назавтра Саид собирался пойти на вечер встречи с агрономами в Дом науки и техники. Ночью закончили основной монтаж прессового агрегата, руководить которым Саид на заседании бюро партколлектива взялся сам лично. Теперь он на удивление крепко спал, почти впервые за последние четыре месяца чрезвычайно напряженного труда.

Ему удалось подогнать монтажные работы в кузнечно-прессовом цехе и ввести их в график.

В первом часу ночи, когда Саид обтирал тряпкой руки, к нему подошел инженер Эльясберг и попросил извинения.

— Что? — спросил Саид, не понявший сразу, о чем шла речь.

— Я тогда… вообще у нас почему-то недоразумение за недоразумением происходит. Я снял свою подпись под заявлением вашего брата и получил вчера от ЦКК…

— Это заявление?

— Нет, напоминание о выговоре с предупреждением. Давайте помиримся.

— Глупости вы говорите. Перестаньте киснуть. Мы с вами не ссорились, идите и работайте. Только работайте, товарищ Эльясберг, а не позируйте! Это вам пользы не принесет, — и он запачканной рукой пожал протянутую Эльясбергом руку.

Утром ему доложили, что в двух мартеновских печах начинают наваривать поды, а монтажный цех очищают от строительного мусора, приступают к монтажу конвейера.

— Значит, мое слово — это их слово: они его сдержат!

Все это он так живо припомнил, собираясь на вечер к агрономам. Ему почему-то захотелось забыться на минутку. Забыть обо всем, поговорить с каким-нибудь интересным собеседником, ну хотя бы с этим негром.

Вдруг раздался звонок у парадной двери. Кто же это такой вежливый? Ведь к нему заходят смело, только постучавшись в среднюю дверь, а порой и без этого. Он хотел было уже выйти из-за стола, на котором укладывал бумаги, чтобы на всякий случай привести в порядок комнату. «Никаких случаев», — убеждал он себя, выходя из-за стола, и остановился.

Он услыхал, что кто-то открыл дверь и заговорил в передней. В ответ на легкий стук смело и громко крикнул:

— Алло, мархамат[63], — потому что услышал знакомый голос.

В двери показался вначале Абдулла, а за ним, хромая и опираясь на палку, вошел Семен Лодыженко. Он из больницы приехал в Ташкент вместе с Евгением Викторовичем и остановился у него. Саид был немного обижен этим, но размолвка продолжалась недолго.

Спустя некоторое время извозчик внес в комнату вещи Лодыженко.

Саид стоял. Открытое лицо его было таким милым!.. Он не знал, познакомились ли уже эти двое в передней, но что они не знают друг друга — в этом можно было не сомневаться. Знакомить или нет? Он еще не знает, кто пришел к нему: только студент-практикант Абдулла Мухтаров, молодой, горячий член партии, писавший на него заявление в ЦКК, или, может быть, все-таки брат Абдулла.

Ни один мускул не дрогнул на лице Саида. Его глаза изучали юношу, который вначале вошел смело, а потом утратил свою решительность, съежился и оглянулся, будто прося помощи у этого постороннего ему хромого человека, рассчитывавшегося с извозчиком.

«Да, это брат», — решил Саид. «Это брат», — сказало ему сердце. У него потемнело в глазах, а в памяти затеплилась далекая забытая материнская ласка.

Саид поморщился, преодолевая и темноту в глазах, и неожиданную вспышку чувствительности. Но эта гримаса задержалась у него на лице лишь одно мгновение. Она перешла в улыбку, а глаза сияли родным, братским приветом. Теперь он уже шагнул навстречу Абдулле.

— Саид-ака, — первый, едва сдерживая свое волнение, промолвил Абдулла.

Саид твердо держался на ногах. Он, не отпуская руки брата, одной рукой протирал свои глаза, хотя это не были ни слезы радости, ни слезы злости. Просто от напряжения немного увлажнились его глаза.

— А ты… вырос и возмужал, Абдулла-ака. Складка появилась над бровями.

— А у самого?

— Ну, у меня — что? У нас род такой. Помнишь, Абдулла, у отца? Да, вы же незнакомы. Это Абдулла, мой брат, недавно из Москвы. А это — Семен Лодыженко, мой друг.

И пока они здоровались, в самом деле по-дружески, Саид почему-то заглянул в другую комнату, будто проверяя, не унес ли извозчик Семеновых вещей. Без причины он то и дело теребил свои волосы.

— Это ты по-человечески сделал, что приехал сюда. А то заест тоска холостяцкая. Давай, черт возьми, хотя бы вдвоем на одной женимся, чтобы в доме хозяйка была. Клянусь, не так уж плохо жить на свете. А Суламифь тебе не придется искать.

— Я хотел бы поговорить с тобой, потому что у нас… совещание, — обратился к Саиду Абдулла, вполне овладев собой и будто напоминая, что он желал бы поговорить с ним наедине.

— Может быть, я мешаю? — неуверенно спросил Лодыженко, присаживаясь на мягкий диван.

Саид только улыбнулся ему. В этой улыбке был дан ответ, но он вдруг напустил на себя строгость и сказал:

— Да, да… Уходите, а мы договоримся с братом, как провести эту чудесную ночь… — и, не досказав, махнул рукой.

Лодыженко задумчиво улыбнулся, посмотрел на младшего Мухтарова. Старший уже спрашивал:

— Совещание? Если действительно оно такое срочное, так начнем. Или, может, отложим до завтра?

— Нет, сегодня. Я хочу завтра уехать.

— Куда? Ведь практика заканчивается только двадцать пятого, а сегодня двенадцатое.

Абдулла сперва сел, а потом поднялся и оперся на стол. Расстегнул пальто. Саид предложил ему раздеться.

— Не стоит. Я очень спешу. Саид, это я написал заявление на тебя…

— Хорошо сделал, — улыбаясь, ответил ему Саид.

— Ты серьезно говоришь? — спросил Абдулла.

Тогда Саид перестал смеяться, подошел и стал рядом с братом, тоже опершись о стол.

— Конечно, шучу. Ты должен был бы посоветоваться со Щаповым или… или по крайней мере со мной.

Абдулла слушал брата и поглядывал на Лодыженко, который так близко принимал к сердцу их разговор. Ведь он, в этом нет сомнений, знает, о каком заявлении идет речь.

— Но я забирать его не буду. Лучше пускай так.

— Советую забрать.

— Мне неудобно. Меня могут обвинить в карьеризме и мало ли чего еще не выдумают.

— Ничего не выдумают, если… А впрочем, давай-ка послушаем постороннего человека. Семен, как ты советуешь поступить этому юноше?

— Двух мнений не может быть. Конечно, писать второе заявление будет еще смешнее. А самому надо пойти в ЦКК, рассказать им всю историю с отречением и прочее да забрать заявление — это настоящий партийный поступок. Конечно, если вы сами убеждены, что…

— Я убедился в том, что поступил глупо, как мальчишка.

— Тем лучше для вас.

Саид подошел и сел рядом с Лодыженко.

— Ноя все-таки уеду, Саид-ака.

— Никуда ты не поедешь! Ты должен закончить практику. Десять дней… ты что же — шутишь с этим? Такая практика, на таком строительстве!

Убедившись в том, что Абдулла остается, добавил:

— А теперь вот что: у меня на сегодня есть приглашение. Я хотел бы воспользоваться им, но только вместе с вами.

— О нет, тут я уж буду непоколебим. У меня совещание, я должен рассказать об этом разговоре сегодня на бюро. Нет, нет. Идите вдвоем, а я побежал. Всего…

— Так не уедешь? — крикнул Саид вдогонку брату.

— Нет, — откликнулось эхом в передней, за дверью.

Все пошло кувырком после получения тревожного письма Преображенского. В стройной системе, созданной бессонными ночами, Амиджан Нур-Батулли не учел старого знакомства Преображенского с Любовью Прохоровной. Откуда ему было знать об этом? Преображенского он встретил впервые в тот день, когда, по совету друзей из Амритсара, рекомендовал его на должность референта музея. К тому же он и в глаза не видел этого человека. И надо же быть такой беде! Преображенский оказался демаскирован по меньшей мере в глазах третьего, пускай даже и одного человека. А кто может поручиться за то, что этот третий человек не сказал еще одному? Ведь у нее есть Мария. Преображенский так и пишет в своем тревожном письме, что у Любови Прохоровны нет никаких тайн от своей «экономки».

— Убрать! Немедленно убрать их обеих или… или лучше сделать ее сообщницей, своей любовницей!..

Именно об этом и напоминал ему Преображенский в письме. Они «старые знакомые»…

И снова в его голове завертелись мысли, точно острыми клинками колющие его мозг.

«Этой рыжей морде я должен уступать все? Даже… такую женщину? Кто такой де Кампо-Сципиу: не русский и не итальянец! Случайный попутчик такого же случайного имама из Амритсара… Белогвардеец, агент! А мы, узбеки, потомки Чингис-хана, хозяева тут!..»

В тот же день вечером Батулли выехал в Фергану. По дороге он обдумывал детали, убеждал себя в том, что его поездка со всех точек зрения имеет законные и моральные основания. Ферганский музей — учреждение новое в системе Наркомпроса. Новый руководитель, член коллегии, должен осмотреть это учреждение, лично проверить, проинструктировать директора, служащих. Он обещал Любови Прохоровне посетить ее, и было бы совсем неучтиво с его стороны забыть об этом.

Как жаль, что он потерял такого ловкого человека, как Молокан! Это все работа Преображенского. Недаром он намеками советовал ему быть поосторожнее с Молоканом. Провокатор… Немедленно же надо сообщить имаму о политическом карьеризме рыжего шайтана…

С такими мыслями и намерениями он на следующий день прямо с вокзала и приехал в музей.

— Ну, наконец-то, Амиджан-ака! Вы приехали кстати. Я собирался сегодня телеграфировать вам.

— Что случилось? — бледнея, спросил Батулли, даже не поздоровавшись с директором музея.

Юсуп-Ахмат безнадежно махнул рукой. Только немного погодя он ответил застывшему Батулли.

— Исчезла секретарша музея — Любовь Марковская.

— Исчезла? — ужаснулся Батулли.

— Да, мулла Амиджан, исчезла. Два дня она не являлась на работу, а сегодня пришла ее няня вся в слезах, собирается идти заявлять в милицию. Скандал.

— А Федорченко, наш референт?

— Он тоже не был в эти дни в музее. Да он вообще работает без всякого рвения. Я даже заготовил рапорт: музею такой референт не нужен. Кстати, не так давно им интересовался его бывший приспешник на строительстве… Молокан.

— Молокан приспешник Федорченко? Да в уме ли вы? Молокан принял ислам в Турции, вам известно об этом, Юсуп-ака?.. Да аллах с ними. Наше дело — узбекская национальная культура! Вы что-то говорили о рапорте. Какой рапорт, о чем?

Юсуп беспомощно пожал плечами, потрогал свою острую бородку. На какой-то миг он тоже лишился речи от такой новости:

— Я уже ничего не пойму, Амиджан-ака. Молокан — мусульманин? Ну и шутник же вы!.. Говорю, я подаю рапорт об освобождении меня от должности директора музея…

— Мне казалось, что вы недовольны Федорченко, Юсуп-ака…

А Юсуп ничего уже не слыхал и не понимал, одолеваемый роем наседавших на него страшных мыслей. Почему же этот «мусульманин» Молокан каждый раз делал вид, что не понимает языка, даже Юсупу приходилось несколько раз помогать ему в качестве переводчика… «Заговорщики», — вспомнил он о намеке Батулли. Сейчас его еще больше напугало это страшное слово. Ведь если Молокан у Батулли считается своим и вместе с ним отстаивает ислам, так этот «заговор» затрагивает и Юсупа, ставленника Амиджана.

Такое бурное развитие событий невольно вызывало страстное желание рассуждать. Рассуждать безжалостно, долго, о мельчайших подробностях, до боли напрягая свой ум.

И Амиджан Нур-Батулли всю ночь рассуждал. Ему было крайне необходимо проверить себя, наполнить свои пороховницы. Он не ощущал ни фальши, ни утрировки в той будто бы декоративной своей жизни, которую он вел после возвращения из Турции. Правда, эту декоративность чувствовали окружающие, но прощали ему — человеку, приехавшему из-за границы и не избавившемуся от привычных там жестов, обычаев и прочего. Находясь в Турции, он, конечно, совсем иначе представлял себе это строительство социализма. Он думал, выражаясь фигурально, что специальный штат людей, предположим коммунистов или особенно комсомольцев, каждое утро, словно на окучивание хлопка, идут строить социализм, а вечером возвращаются к своей обычной жизни, какой жили их отцы, — идут в традиционные чайханы, отдыхают вместе с многочисленными жителями своей земли. Эти жители тоже живут сами по себе, как умеют, работают, как хотят, не уповая на царство социализма.

Но оказалось, что Нур-Батулли надо было выбросить из головы эти наивные детские выдумки, серьезнее присмотреться к реальной жизни. Он хорошо понимает, что пассивных жизнь выбрасывает за борт, как бурные морские волны выбрасывают щепки. Но и активно выступить против этой силы… Дон-Кихот стал только смешным, а тебя эта сила раздавит, точно букашку тракторные колеса на социалистических полях. Остается лишь одно… барахтаться, увертываться из-под тракторных колес, чтобы хоть как-нибудь «действовать»…

Эти «действия» и сблизили его с группой Преображенского.

Такова логика существования чуждого человека в этой взбудораженной перестройкой стране. Нур-Батулли не был так близорук, чтобы не увидеть, что страна переодевается не только в чистое белье, но и в другую, чистую кожу, освобождаясь от всего¹ грязного, чужеродного.

Не является ли и суд, который назначен на двадцать пятое января, такою же очистительной операцией?

Батулли вставал, зажигал папиросу и, стоя у окна темной комнаты, глядел в черный, неосвещенный уголок Ферганской улицы. Когда он затягивался папиросой и она освещала стекло, то он видел себя в нем, словно в зеркале, и почти не узнавал. Нельзя сказать, чтобы он похудел. Нет. Изменилось лицо, выражение глаз. И что досаднее всего: в этом он уловил неподдельную печать страха, который будто закаменел на всю его жизнь. «Не уехать ли снова? Там такие возможности. И социальные вопросы решаются преимущественно теоретически…»

Но уже поздно. В тылу были сожжены все корабли.

— Почему-то не спится, мулла Юсуп. Краду ночной покой.

— Вы до сих пор не спите, мулла Амиджан?

— В действительности его там тоже нет.

— Кого?

— Да покоя, мулла Амиджан. Няня нашей секретарши говорит, что именно ночью и исчезла ее хозяйка. Она что-то долго писала, может быть прощальные письма, потом исчезла куда-то вместе со всем этим.

— Вы предупредили эту прислугу или няню, чтобы она об этом говорила поменьше? Вы слыхали, мулла Юсуп, что вскоре будет объявлено о дне суда над вредителями в Голодной степи? Спите, мулла Юсуп?

— Нет, пожалуйста, продолжайте, мулла Амиджан, я вас слушаю. Будет объявлено о дне суда… Так что же, так тому и быть.

Батулли не сразу ответил. Он отошел от окна и застыл в темноте комнаты. Несколько раз слыхал Юсуп-Ахмат сдержанные, но чувствительные вздохи и пытался даже вида не подать, что он понимает эти вздохи, эту моральную депрессию своего высокого начальника.

— Вполне понятно, что и Марковская и этот наш… референт скрываются от суда. У меня есть причины для печали: их обоих я принимал на работу в вашем учреждении.

— Да кому об этохМ известно? Успокойтесь, мулла Амиджан. Если в самом деле это вас так тревожит, я могу… взять грех на себя. Марковскую я знал еще по Советской степи.

— Вы знали ее и раньше? — совсем будто естественно торопился спросить Батулли.

Но от Юсупа нельзя было скрыть искусственность этого вопроса. И тотчас у Юсупа будто отняло язык. Он испугался самого себя. Надо выдержать, притаиться до поры до времени!.. Как молнией было освещено все сложное сплетение интриг, тайн, жертвой которых стал и он со своей чрезмерной склонностью к историческим раритетам, с безрассудной любовью к романтическим реликвиям. Этот наркомпросовец оказался страшным призраком, который завлекает его в пропасть, в неведомый мир.

— Да, мулла Амиджан. Я знал ее. Это — жена известного хирурга Храпкова. У нее случилось несчастье, она родила ребенка… — произносили его уста, скрывая какую-то мысль.

— Испокон веков рождение ребенка считалось счастьем, мулла Юсуп.

В этих словах Юсуп-Ахмат Алиев почувствовал еще большую неискренность своего патрона. Но они и успокоили его: значит, не догадывается Батулли о том, что многое известно директору музея.

— Если младенец зачат в законном браке, мулла Амиджан, — ответил Юсуп в тон тому же наивному рассуждению.

— Ах, вот оно что! Прелюбодейка убегает со своим любовником.

— Ее любовник не Федорченко, а Саид-Али Мухтаров, мулла Амиджан. Это очень интересная история, но я уверен, что в исчезновении Марковской она не сыграла никакой роли.

— А что же? Вижу, что мулла Юсуп может неплохо разобраться в этом сложном сплетении. Что же могло быть поводом для такого… исчезновения? Мне кажется, что это заговор.

— Если и заговор, то по другой причине. Мулла Амиджан верно сосредоточивает свое внимание на суде. Наверное, Марковскую определенные заинтересованные круги просто изолировали, как опасного для них свидетеля. А Федорченко скрылся по тем же соображениям.

— Интересная мысль.

— Естественная при такой ситуации. В центре уже судили вредителей и шпионов. Уверены ли мы в том, что эти процессы в какой-то степени не связаны и с этим, нашим?

«Этот мулла тоже слишком много знает, больше, чем следовало знать ходжентскому арык-аксакалу. Такие долго не выживают на земле. Молокан тоже любил поговорить…» — пришло в голову Амиджану Нур-Батулли. И он громко произнес:

— Но возможна и другая ситуация. Марковская — соучастница вредительства или даже шпионства, а ее грехопадение с Мухтаровым тоже одно из средств войти в доверие. Иначе почему бы ей, попавшей в тяжелое положение, не обратиться к своему бывшему любовнику за материальной помощью? А она обратилась именно ко мне. Упрашивала меня скрыть ее адрес от него, будто она бежала от нелюбимого мужа. Теперь я понимаю все! Спасибо, мулла Юсуп, за помощь…

Снова наступила минутная тишина. Батулли не выходил из темного угла и не разрешал зажигать свет.

— Эту Марию с ребенком я должен забрать в Ташкент, помочь женщине там разобраться. Сам зайду в ГПУ. А вам придется повременить и… умолчать о неприятном для нашего дела инциденте.

Только после этого он вынырнул из темного угла и подошел к окну. Он скрывал удовлетворение, которое доставило ему принятое им решение. Припомнились газеты, речи, фотографии. Именно теперь они ему были нужны. Он так удачно выступил в Советской степи, что до сих пор жил этим капиталом. Он расширил круг своих знакомых, свое влияние. Но сейчас стала угасать его слава.

На сцену выходит Сельмашстрой, к которому он никакого отношения не имеет. И наоборот, точно назло, там выдвигаются снова те самые люди, речи которых не так давно Батулли читал под своим портретом. Как бы ему хотелось прибрать к своим рукам такого Саида-Али Мухтарова и тысячи новых Мухтаровых, вырастающих прямо на его глазах! Они становятся армией строителей новой, большевистской жизни, стойко и уверенно шагающей по своему пути. И Амиджан чувствовал, как этот путь катастрофически перекрывает тропинки, им прокладываемые. Перекрывает…

«Мирза Арифов? Член джаддистского центра?..»

О, Батулли хорошо помнит эти слова, произнесенные Саидом во время их первой встречи. Тогда он этими словами помешал смелым планам Амиджана, и, может быть, здесь объяснение такой нетерпимой задержки в осуществлении всех его замыслов.

— Знаете, кого должны назначить общественным обвинителем на этом процессе?

— Кого? — спросил Юсуп, стараясь изо всех сил маскировать свое волнение.

— Мухтарова.

— Он же исключен из партии! К тому же… на балу у этих агрономов, говорят, фокстрот с американкой танцевал. Все это глупости, что в студенческом драмкружке обучился этому, так можно и вообще привыкнуть к подобному образу жизни. Что это за… прокурор: фокстрот с американкой, панибратство с иностранным агрономом, хотя он и негр.

И Амиджан стал убеждать себя в том, что этот мулла, естественно, беспокоится, болеет о его, Амиджана, судьбе, общественных делах. Он, наверное, разделяет с ним его мысли, его взгляды на старые национальные кадры и их роль в науке, просвещении.

Но откровенную беседу с Юсупом Амиджан решил отложить до более подходящего времени.

Евгений Викторович тоже знал о том, что суд должен был начаться двадцать пятого января. Внимательно просматривал он в сегодняшней газете статьи под шапкой «Суд идет». Число — именно двадцать пятое января, как предполагал Батулли, — не было объявлено. Но в тоне газет он заметил какой-то перелом в сторону большей серьезности и деловитости. Нет, например, ни одной подробности из семейной жизни того или другого инженера, которые ни в какой степени не раскрывают существа вредительской деятельности и удовлетворяют запросы любителей криминального чтива. Сегодня была помещена статья без подписи под таким заглавием: «Все ли сидят на скамье подсудимых?» Статья выдвигает мысль о том, что во вредительстве в Голодной степи не большее ли значение имели не те, кто подкладывал мины, а их покровители. Не может быть, что виноваты в этом деле десяток инженеров, бухгалтеров и счетоводов.

Храпков перечитывал эту статью с волнением.

«Да разве я сам знал? Собственно, я ничего и не знал. Теперь я только могу догадываться. А Синявин, а другие?» — думал он, читая статью в газете. Но как ни прозрачны были содержащиеся в ней намеки, Евгений Викторович не принимал их на свой счет. Статья разъясняла и анализировала, но отнюдь не имела в виду каких-то конкретных людей, которых, дескать, надо было бы посадить на скамью подсудимых.

В статье шла речь о заведующем отделом снабжения и главном бухгалтере, удравших из допра. Главбуха недавно нашли мертвым в Бухаре — он будто бы покончил с собой накануне процесса. Писали об Алимбаеве, который опять был в обители вместе с басмачами, может быть, скрывается там и до сих пор. И больше ничего. Но все же!

Трудно ему разбираться в сложных вопросах. Ему казалось, что интерес общественности к этому процессу обращен и на него и что он должен найти для себя верный путь.

Но как искать этот путь, с кем посоветоваться купеческому сыну, скрывавшему свое происхождение?

Синявин когда-то советовал ему пойти в суд и вернуть орден. Может быть, и не нужно называть себя соучастником, но следует признаться, кто ты, и с трибуны суда заклеймить себя как морального покровителя вредителей, как человека, который хорошо знал характер Преображенского, мог лучше других понять его намеки и разобраться в причинах катастроф, строительных неудач, — за это надо критиковать себя, хотя бы и с таким опозданием.

«Ну, понятно, такому человеку носить орден и ждать, пока власть сама его отберет, не совсем хорошо», вспоминал он слова Синявина.

Как бы хотелось сейчас встретиться с ним!

Центральная станция сообщила ему, что у Мухтарова со вчерашнего дня установлен телефон дома, и Храпков позвонил Саиду-Али.

Ответил Лодыженко.

— А, Евгений Викторович! Доброе утро. Саид-Али? Сгорает от нетерпения поговорить с вами. Клянусь, не имел этого в виду. К тому же, Евгений Викторович… Неужели я ошибся? Мне казалось, что ваше одиночество разделит Таисия Трофимовна… Нет, простите, искренне… Да, я передаю ему трубку.

Саид, еще полуодетый, подошел к телефону. Он встал рано, просматривал бумаги, потом, еще в постели, они разговаривали с Лодыженко о будущем процессе, о возможном приговоре.

— Алло, саламат, Евгений Викторович! Хотя вы и недолюбливаете наш язык, но, извините, хочу вас приучить к нему. Да я шучу, конечно шучу. Нет, разумеется. Каждый культурный человек это понимает. О, не скромничайте. Весь Узбекистан считает вас таким, только вы один… А? Ну, ну, давайте… Поговорить? Чего же, можно, минутку, — и, закрыв трубку, Саид спросил у Лодыженко: — Зайдем сейчас к Храпкову? Тут недалеко. На Андижанской. Да ты же знаешь.

И когда Лодыженко кивком головы выразил согласие, продолжал говорить в трубку:

— Вы слышите? Ну, конечно, идем. Сейчас же… Считайте минуты.

— Ну, Семен, даешь темпы. Через десять минут мы должны быть вдвоем на Андижанской. Доктор хочет рассказать что-то интересное, касающееся… процесса.

Саид подхватил под руку Лодыженко и почти нес его по пустынным утренним улицам. Они не говорили между собой, ибо хотели насладиться свежим, морозным воздухом и поскорее добраться к Храпкову.

Евгений Викторович в самом деле был удивлен. Он не успел еще привести в порядок комнату, как они буквально нагрянули в дом. Он попросил Марию зайти к нему и помочь. Она, напуганная Нур-Батулли, вчера приехала в Ташкент и едва успела рассказать Храпкову «о таком беспокойстве с этим ребенком». Убирать они собирались только сегодня.

— Ну и ну!.. А вам, товарищ Лодыженко, следовало бы остерегаться маршировать с такими, как товарищ Мухтаров.

— Какой же я, Евгений Викторович? — спросил Мухтаров.

— Да… Мне кажется, что вы бы и на Марс махнули, не моргнув глазом.

— Полноте, полноте, Евгений Викторович, как вам не стыдно! Будто сами уже бабай, дедушка. Да если бы у меня была такая комплекция… (На самом деле Саид не хотел бы иметь никакой другой комплекции, кроме собственной, чувствуя себя сильным и счастливым.)

Они сразу же начали разговор. Храпков хорошо знает, что Саиду теперь не до прогулок, когда заводу предстоит решать такие задачи. Да он и сам занят. У него очень небольшое, хотя и чрезвычайно ответственное дело. Ведь этот суд все же назначат, если верить его «источникам» — на двадцать пятое.

— Да, это почти наверняка, — подтвердил Лодыженко.

— Ну вот видите. А я не нахожу себе места на этом процессе.

— Как? Ведь в сегодняшней…

— Читал. Меня в свидетели, вас тоже. Но это не то. Я получил орден!..

— Что бы вы хотели еще? — почти строго допрашивал его Саид, встав со стула и прохаживаясь по комнате.

— Чего бы хотел, я и сам не знаю. Я переживаю такие мучения! Ну, согласитесь, что орден мне… только переадресован, но как направить его настоящему адресату? Легко спросить: «Чего бы вы хотели?». Инженер Синявин советует мне просто вернуть его…

Саид в это время подошел к двери, ведущей в другую комнату, и остановился. Он будто поймал рукой слова, которые хотели сорваться с уст. Потом посмотрел на Храпкова, на Лодыженко. У него до боли сдавило дыхание, слова застряли в горле.

За дверью он услышал детский лепет. «Вернулась», — осенило его. Теперь он понял, зачем Храпков пригласил их.

Решительными шагами он отошел от этой двери и овладел собой. Храпков тоже заметил волнение гостя. Причина ему была понятна.

— Ну, что же, послушайтесь Синявина, хотя я не вижу смысла в его совете. А он человек рассудительный. На вашем месте я бы спокойнее отнесся ко всему. Для чего вам что-то выдумывать, когда делом руководят осведомленные люди, знающие его лучше, чем вы? Вас мучают, я бы сказал, какие-то призраки. А вы гоните их своей здоровой психикой прочь, не терзайте свою душу глупостями. Ваше прошлое ни для кого не является секретом. Можете наедине проклинать его сколько вашей душе угодно, а сегодняшнему Храпкову, советскому человеку, рекомендую вести себя с достойной гордостью. Ведь вы же не украли орден у товарища Ахунбабаева и рапорт о своем награждении не подписывали… Вот это вам мое последнее слово, если оно действительно интересовало вас…

Потом он посмотрел на часы и заспешил: просто из головы выпустил, что сегодня дают газ в нагревательные печи.

Первыми пришедшими в голову словами закончили они разговор и вышли, провожаемые на улицу растерянным и благодарным Храпковым. Саид-Али, пройдя несколько шагов от дома, хотел уже было сообщить Лодыженко о возвращении Любови Прохоровны. У него в голове будто буря пронеслась.

— Саид-Али! — вдруг крикнул ему вдогонку врач с порога парадной двери.

Лодыженко остался на тротуаре. Из уважения к ним он отвернулся и стал любоваться улицей.

— Я не только об этом хотел… посоветоваться с вами, Саид-Али. Должен признаться, что я не спал всю ночь.

— Что же случилось, Евгений Викторович? Любовь Прохоровна вернулась?

Храпков замер на мгновение, наблюдая за Саидом. Да, ему было бы небезразлично, если бы она вернулась. Он подавил шевельнувшееся болезненное чувство и совсем спокойным «докторским» тоном сообщил ему:

— Нет, она не вернулась, Саид-Али. Здесь что-то серьезное произошло, я сам не могу разобраться. Возвратилась только Мария с ребенком…

Редактор в последний раз покачал головой и сдал правительственное сообщение в типографию. Он внимательно выслушал Батулли, который говорил о том, что он, дескать, узбек и его волнует судьба нации, которой этот процесс причиняет вред. Редактор газеты был тоже узбек, окончивший в этом году Московский институт журналистики. Вначале он только плечами пожал, а потом возразил ему.

Батулли, побледнев от злости, вышел из редакции. Может быть, он не так болезненно реагировал бы на то, что его не назначили общественным обвинителем, если бы заранее не хвастался этим в Наркомпросе и в Академии наук.

Да еще и как хвастался!

Теперь скажут: лгун, фанфарон. Вспомнить хотя бы только такие слова:

«А, глупости! Я отказывался обвинять. От профсоюзов можно было бы отбояриться, но ЦК партии… И потом сам убедился, что, кроме меня, некому. Узбекистан так беден культурными силами…» «Э-эх! Каких глупостей я наговорил, а получилось совсем иначе. Хотя бы уж сам верил в то, что в Узбекистане нет культурных сил». Правда, он не их имел в виду в своих официальных выступлениях. Он-то гордится учителями «традиционно-романтической школы в худжрах Самарканда, где воспитывались лучшие поэты мусульманского народа…» А Юсуп-Ахмат Алиев, а академик Файзулов? Да сколько их еще наберется, приумолкших, нерешительных.

— Нерешительных… И поэтому не с кем говорить, — волнуясь, пробормотал на ходу Батулли. — Да я сейчас… — это было сказано так, будто он об этом тотчас скажет самому Ахунбабаеву и… будет так, как он захочет. Он даже оглянулся, чтобы быть уверенным в том, что никто не подслушал его хвастливых угроз.

Батулли не пошел в ЦК, как вознамерился было сделать.

Знакомых, связанных с этим делом, у него почти не было, кроме прокурора республики, с которым он несколько раз встречался.

«Ничего не поделаешь, пойду к нему. По крайней мере сориентируюсь».

«Мне бы и не хотелось…» — звенели в голове хвастливые слова. С каким бы удовольствием он сейчас уснул, чтобы проснуться где-нибудь в Стамбуле…

Прокурор действительно встретил Батулли весьма приветливо. Немедленно отпустил посетителей, вышел из-за стола навстречу, усадил в кресло перед столом. Угостил Батулли папиросой и сам ее зажег.

Такая встреча воодушевила Батулли. Он говорил с чувством собственного достоинства.

— Мне, собственно, и безразлично. В крайнем случае я соглашусь там выступить. На то я и получил юридическое заграничное образование.

— Ну еще бы, я думаю, что вы бы выступили. Но, к сожалению, я еще не знаю, как оно там по общественной линии обернется. Мы — только закон. Обвинять, конечно, буду я, а председателем суда (я только вам раскрываю секрет) назначен сам Муса Ямбулатов.

— Ямбулатов? О, судья он сильный.

— Да-а! Есть такое мнение (особенно об этом никому не говорите)…

— О, пожалуйста, пожалуйста!

— …что по общественной линии будет обвинять один украинец. Только этот вопрос еще решается. Профсоюзы выставили его первым кандидатом.

— Может быть, Лодыженко? — спросил Батулли. — Но это… Я не понимаю. Где этот суд будет: в Узбекистане или… Судья — татарин, обвинитель — украинец.

— Прокурор — русский, вы хотите сказать. Помощник у меня — таджик. Но что же здесь страшного? Судьями будут узбеки: заместителем председателя будет Гафур Ходжаев. Я слыхал одним ухом, что кое-кто настаивает на том, чтобы обвинителем был Саид-Али Мухтаров.

— Об этом слыхал и я, — поспешил Батулли и совсем «безразличным» тоном закончил: — И мою фамилию трепали, насилу отбоярился.

— Правда? Я не слыхал. Очевидно, из других источников?..

«Не слыхал. Для чего только вас здесь понасади-ли?» — Батулли почувствовал, что краснеет, ибо только ему одному были известны эти источники. Прокурор, очевидно, понял, что Батулли ему ничего не ответит.

— Но, понимаете, со всем приходится считаться. Это был бы уже узбек, — улыбаясь, ответил прокурор. — Однако же у него, как это говорят, не без задоринки. С одной стороны — он свидетель, это имеет решающее значение… Да и кроме того, каждый раз получаем всякие «компрометирующие» заявления о прошлом его поведении.

— О чем именно? — поднялся Батулли, едва сдерживаясь, чтобы не выдать себя.

— Ничего особенного, конечно, если бы не этот суд. Да пишут там о его связях с гражданкой Храпковой, а она сейчас перед самым началом процесса куда-то исчезла. Один заявитель считает, что и с басмачами в Советской степи чересчур смело вел себя Мухтаров. А вообще мелочей всяких понаписывали немало. Что он на балу с гостями-агрономами фокстроты танцевал, хотя известно всем, что это был официальный вечер, устроенный обществом культурной связи, а не «бал у американцев».

— Фокстроты?

— Это вас так пугает? Не всегда же, знаете, и одни только вальсы танцевать. Мы действительно, товарищ Батулли, иногда перебарщиваем…

— Это да, верно. А все же: связь с Америкой, пускай даже с Южной, басмачи, фокстрот. Получается букетик…

— Конечно, получается «букетик». Не нужно обладать большой фантазией, чтобы сварганить на этом материале какое хотите заявление…

На следующий день в газетах был объявлен состав суда. Общественным обвинителем трудящиеся Узбекистана выдвинули Семена Лодыженко.

Газеты напечатали портреты председателя суда, его заместителя, прокурора республики и Семена Лодыженко.

В скупой информации о Лодыженко сообщалось между прочим:

«В прошлом он воевал с генеральскими бандами в Сибири и Казахстане, был награжден за это боевым орденом Красного Знамени. Несколько лет уже работает в Узбекистане, где проявил себя верным защитником интересов рабочих и дехкан Узбекистана и самоотверженным борцом на фронте борьбы за социализм. Профсоюзы, выдвигая Лодыженко общественным обвинителем, одновременно приняли решение — ходатайствовать перед правительством о награждении его вторым орденом за активное выступление против басмачества в Советской степи, когда он получил увечье…»

Ниже в том же столбце, было напечатано постановление восьмисот дехкан-колхозников Кзыл-Юрты; они поддерживали постановление Центрального Совета профсоюзов и также выдвигали Семена Лодыженко в качестве общественного обвинителя.

Вскоре по городу распространился слух о том, что арестованные вредители убежали из допра. Потом другой — что не убежали, а только пытались убежать, и в них стреляли. Наконец вечером пронесся еще один, вполне достоверный слух: стрельба в самом деле была возле допра, где сидят вредители, убит один неизвестный, а двое убежали. Арестованным не удалось бежать, хотя они и готовились к побегу: у них обнаружили ключи от ворот, два форменных костюма охранников допра, оружие.

Из допра убежал один охранник. Он в эту ночь дежурил в коридоре. Только о том, что накануне этого события ночью к Амиджану Нур-Батулли заглянул неожиданный гость, газеты не сообщили. Они не знали этого. Молокан только на минутку заскочил к нему: за ним ведь погоня ГПУ!.. Батулли успел лишь посоветовать ему скрыться в приготовленной для беглецов из допра квартире в старом городе… Там на рассвете, когда закончилась стрельба возле допра, и был арестован Молокан…

Наконец наступил суд.

К удивлению читателей, именно в этот день газеты вышли без традиционных «шапок»: «Суд идет».

В Ташкенте был сформирован специальный поезд для рабочих и делегаций, ехавших в Советскую степь на суд. В этом же поезде один вагон предназначался для членов суда, свидетелей, официальных представителей и канцелярии. А подсудимых отправили ночью специальным вагоном с паровозом.

Что делалось в Советской степи!..

Трамваи в эти дни работали почти круглые сутки, несмотря на то что количество вагонов на линии было увеличено. Особенно в первый день город Кзыл-Юрта был наводнен людьми.

Редакция газеты «Советская степь» приняла к себе выездную бригаду ташкентской газеты «Восточная правда». Рабочие типографии подписали договор о социалистическом соревновании с ташкентскими печатниками.

Суд происходил в наскоро оборудованном зале Дома культуры. Это было огромное помещение, которое в будущем будет разделено на два зала, восемь комнат и коридоры. Три ряда кирпичных колонн поддерживали бетонный потолок с арматурной проволокой. Стены оклеены белыми обоями поверх досок, которыми был обшит бетон. Вдоль стены внизу проходили два ряда временных труб для горячей воды, обогревавшей зал. Да это было уже и не столь необходимым. В зале две тысячи четыреста мест, но в первый день суда в нем поместилось более трех тысяч человек.

Так начался суд над бывшими вредителями в Голодной степи.

Храпков приехал в Кзыл-Юрту вместе с судьями и остановился не в больнице, а на этот раз в девичьей комнате Таисии Трофимовны в новой гостинице «Интурист». По этому случаю или по какой-либо другой причине он был весел, привез Тасе подарки, говорил с ней без умолку. Во всяком случае, Евгений Викторович благословлял счастливую мысль, которая пришла кому-то в голову, — перенести суд в Кзыл-Юрту.

На заседаниях суда он волновался. Особенно во время исполнения всяких судебных формальностей, когда зачитывали список обвиняемых и наконец свидетелей. Секретарь суда, вызывая Храпкова, добавил к его фамилии лишнюю букву и заменил последнюю: «Хирапкоф Евгений Викторович».

Начали допрос подсудимых. Все они говорили охотно. Некоторые из них, может быть, что-то скрывали, другие считали, что на допросе рассказали все, а большинство просто было ошеломлено торжественностью суда и такой многочисленной аудиторией. Они пугались собственных слов, произнося их, и каждый раз оборачивались то к президиуму суда, то к репродукторам в зале, которые громко разносили фразы, тихо сказанные перед микрофоном.

«Видят они меня или нет?» — думал Евгений Викторович. Ему искренне казалось, что так или иначе, но здесь он является «persona grata», или «гвоздем сезона». Он замкнулся в себе, копался в своей душе, колебался, принимал решения и снова впадал в состояние моральной каталепсии.

Только на третий день он почувствовал себя увереннее. Таисия Трофимовна высказала мысль, что всякий процесс, который имеет скорее общественно-политическое значение, чем сугубо уголовное в конце концов не так уж и страшен. Ведь суд прекрасно ориентируется в преступлениях вредителей, возможно, у него уже есть и проект приговора. Неспроста же освободили из-под ареста старика Исенджана, счетовода из уч-каргальской конторы, какого-то техника. А Молокан снова ухитрился сбежать из-под ареста…

Евгений Викторович убедил себя в том, что Тася права. Вот она сидит в зале…

«В каком же это ряду? А, она перешла ко второй колонне. Семь-восемь рядов, а она сидит в девятом. На ней беленький в крестиках платочек. Улыбается ему…»

Этот простой факт напомнил Храпкову о том, что он здесь еще никого не разглядел как следует. Ну, вот рабочий, который лежал в больнице с разбитым плечом. Вот шофер, что возил его, как заместителя Мухтарова: он сидит на подоконнике, наверное, тоже глядит на него. И этого узнал, — о, у Евгения Викторовича хорошее зрение. Он рассмотрит сейчас всех сидящих в зале.

Евгений Викторович, водя глазами по рядам, остановил свое внимание на человеке с аксакальской бородой, но с бритыми усами. Огромные круглые китайские очки, как у Преображенского, скрывали выражение его глаз. Он изредка перекидывался словами с соседом, Амиджаном Нур-Батулли.

Допрашивали последнюю подсудимую — Софью Преображенскую. Она подтвердила, что Софья Преображенская — это она и, как всякая слабая девушка перед свадьбой, не могла отказать своему жениху, который из любви к ней пожелал в загсе принять ее фамилию… А у него была какая-то нескладная — Ципьев. На другие вопросы она отвечала сбивчиво, а потом лишилась сознания.

Храпков облегченно вздохнул. Но где же еще один обвиняемый? Он вчера и сегодня не видел инженера Кравца, его не допрашивали, — это он хорошо помнит.

Будто бы отвечая ему, поднялся заместитель председателя суда товарищ Ходжаев и сказал, что подсудимый Кравец внезапно заболел и сейчас отсутствует. Его дело суд постановил выделить и рассмотреть, когда он выздоровеет.

«Отравили сообщники», — неожиданно догадался Храпков и опять съежился, замкнулся.

Допрос свидетелей длился недолго. Основной свидетель Мухтаров так обстоятельно охарактеризовал преступников и их действия, что большинство других свидетелей ограничивались лишь тем, что дополнительно сообщали незначительные детали. Евгений Викторович восхищался Саидом, который сидел за столом свидетелей, напротив него. Готовясь к выступлению, Мухтаров оставил на столе свой блокнот, в котором он все время что-то записывал. Направляясь к трибуне, Мухтаров наклонился к председателю суда, тот, улыбнувшись, отрицательно покачал головой. Потом, когда Мухтаров был уже возле трибуны, «Лодыженко поднялся с места и что-то шепнул ему. Саид вначале посмотрел на председателя суда, потом кивнул головой в знак согласия.

«Говорите покороче», — с радостью расшифровал Храпков жесты председателя суда и Лодыженко.

Саида тоже снимали для кинохроники. Свет «юпитеров», четырехсотой залил его потоком, и присутствующие увидели, что в его пышную шевелюру вплелись, будто змеиные языки, пряди седых волос, спадавшие на высокий лоб. Его взор был направлен в глубину зала, а может, и дальше, куда-то в пространство, называемое жизнью. Он, казалось, читал книгу этой жизни, находя в ней новые и новые мельчайшие детали и характеристики подсудимых.

— …Я бы не сказал этого об инженере Кравце… — Храпков, услыхав эти слова, окончательно убедился, что его отравили преступники. — Это был выдающийся специалист, строитель, который отвечал за всю конструкторскую часть заводов и текстильной фабрики в Советской степи. То, что он признал себя виновным в усложнении конструкций, чтобы поднять стоимость строительства до такой чудовищной цифры, как он назвал, это еще не все. Его вина еще и в том, что текстильную фабрику построили в расчете на обеспечение ее тепловой энергией, а не электрической, а потом ее пришлось переконструировать инженеру-коммунисту — товарищу Гоеву…

Саид говорил спокойно, и его внимательно слушали.

— Болезнь Кравца вчера меня не удивила. Мы имеем дело с настоящей вражеской организацией, которая еще до сих пор пытается вредить нам. Эта организация поставила перед собой цель вывести арестованных из допра, она же…

Судья позвонил в колокольчик.

— …Я хочу только напомнить суду, что Кравец в последние дни перед судом переживал какой-то психологический кризис и в первый же день обещал представить суду новые сенсационные данные о себе и… своем вдохновителе — тогдашнем инженере Преображенском.

Снова раздался звонок. Судья попросил говорить короче, и Саид-Али Мухтаров кончил свою речь.

В тот же день на вечернем заседании вызвали свидетеля Храпкова. У него потемнело в глазах, зашумело в голове. Чтобы отвлечься немного, Евгений Викторович, идя на трибуну, читал плакаты, висевшие над президиумом, на трибуне и по всему залу. Он будто впер-вне увидел за столом судей большой бюст Ленина. Ильич внимательно вглядывался в него, сдерживая улыбку. Это был живой Ленин. Он даже задвигался и пошел…

Вдруг Храпков запнулся. Проклятая ступенька! Как он ни пытался перешагнуть ее, все же споткнулся, и, если бы не рука Лодыженко, так своевременно протянутая, пришлось бы ему распластаться на полу. Но, когда толстый и неповоротливый Храпков стоял на трибуне и радиомонтер поднимал микрофон до уровня его рта, он не услышал ни одного смешка в зале.

Ленин так же внимательно глядел на него, только его улыбка скрывалась в отблеске света.

Перед глазами Храпкова на матовом стекле светился призыв: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Он дважды прочитал его шепотом пересохшими толстыми губами.

— Товарищи, — наконец осмелился он произнести, почувствовав душевное облегчение.

Вполне свободно он перебрал в своей памяти все, что в какой-то степени относилось к процессу и чего не успел рассказать следователю. Он все время глядел на призыв, боялся, что если посмотрит в зал, то память изменит ему, он собьется.

— …Но основное, о чем я должен сказать сегодня… — в зале кто-то закашлял, — сказать о себе. Я не принимал участия во вредительстве, об этом говорит и тот факт, что я только свидетель. Но морально я чувствую и свою вину. По своему социальному происхождению я очень близок к тому кругу, что и инженеры… присутствующие здесь. Собственно, не присутствующие, а… вредители… — едва промолвил он. — Я мирился с их настроениями и превращал в шутку их недовольство советской действительностью. Свои обязанности заместителя председателя совета строительства я — выполнял искренне, но не скажу, чтобы в этом не скрывалось еще и желание… заслужить… Я, товарищи судьи, и сам глубоко переживаю все это, но, очевидно, заслуживаю и общественного морального осуждения… Хочу лишь заверить, что орден, который, может быть, я и не совсем заслужил, оправдаю не только работой, но и борьбой против шпионов и вредителей — врагов моей советской родины!..

Зал загремел аплодисментами, на лицах судей играла довольная улыбка.

Вдруг, как охлаждающий душ, раздался звонок. Зал утих. «Так я же вам скажу!» — и у Евгения Викторовича сжалось сердце.

— Я не хотел бы… Здесь уважаемый гражданин Саид-Али говорил об инженере Преображенском… — В зале снова кто-то закашлял. Храпков наконец оторвал глаза от призыва, бросил взгляд в сторону кашлявшего человека и пришел в ужас: аксакал с курчавой бородкой поднялся, что-то сказал Батулли и незаметно вышел.

«Молокан!» — вдруг узнал Храпков широкоплечую, костистую фигуру и почувствовал, что его оставляют силы. Если его не поддержит кто-нибудь, он погиб. «Тася уверяла, что он сбежал из-под ареста…»

— Собственно, инженер… — скорее бы увидеть опять слова на матовом стекле, зовущие с такой силой! Евгений Викторович вспомнил кашель Батулли, он знал, что это — угроза ему, но он собирался с силами, чтобы все-таки закончить свою мысль. Осталось не так уж много сказать.

Председатель суда помог ему:

— Вы хотите сказать, инженер Кравец?

— Конечно. Кравец, инженер… Но, товарищи судьи…

— Что-то новое или только то, о чем уже сказал свидетель Мухтаров?

Евгений Викторович не сумел удержать свой взор на спасительном призыве и снова растерялся:

— Да, да, то же самое и я сказал бы. Я окончил… Собственно, пролетарии всех стран, соединяйтесь, — закончил он, заметив, как после упоминания судьей фамилии Кравца Молокан быстро исчез из зала.

Бурные аплодисменты заглушили продолжавшийся лепет Храпкова. Он уже не помнил, как сошел с трибуны, как ему Лодыженко жал руку и как, весь красный и вспотевший, он садился рядом с Саидом.

Приговор Евгений Викторович узнал, находясь в комнате Таси. Еще в суде у него разболелась голова, и он попросил разрешения не присутствовать до конца. Тася с особенным увлечением передавала ему, какое огромное впечатление произвел на нее и всех слушателей общественный обвинитель Семен Лодыженко. Хромой, опираясь на шестигранную палку, он взошел на трибуну. Таким она ни разу не видела Лодыженко за все время пребывания его в больнице.

Присутствующие в зале стоя приветствовали его аплодисментами и замерли, увидев его глаза. Казалось, это был взгляд камня, который собирается заговорить, и страшно было услыхать эти слова. Жена Преображенского при виде его вскрикнула и снова потеряла сознание. В зале царила мертвая тишина.

Лодыженко говорил полтора часа, его речь приняли восторженно.

Но Евгения Викторовича занимал не столько Лодыженко, сколько… факт, что его собственную речь тоже опубликовали газеты. Ночью приходили к нему сотрудники из обеих редакций, согласовывали текст его выступления. Многое на суде не было им сказано, но пусть совесть будет свидетелем — он хотел именно так изложить свою мысль, а не иначе. Да, опытному корреспонденту не трудно было восстановить мысли оратора, если тот дал ему такие исчерпывающие тезисы.

В вагоне, перед отходом поезда, Храпков еще раз просмотрел свою речь и даже потрогал свои обмякшие бицепсы. Будто бы он собирался в бой, вдохновляемый первой победой.

Храпков ехал в одном вагоне с Мухтаровым и Лодыженко. Расположившись на нижней полке, он развлекался тем, что зажигал и тушил спички, что совсем не приличествовало его недетскому возрасту.

— Евгений Викторович, вы в самом деле «сжигаете корабли», — бросил в раскрытую дверь Батулли, проходя по вагону в поисках свободного купе.

Храпков поднялся с сиденья. В дверях показался Лодыженко, а за ним Саид-Али.

Оба довольные, сильные. Это были люди той породы, которые жили не вздыхая, как он, и свою дорогу находили с такой силой и упорством, что он завидовал им: откуда у них столько энергии?

А все же он едет с ними. Лодыженко заехал за Храпковым на машине, которая была подана ему из конторы строительства. Это было так мило, вежливо с его стороны. Теперь эти орлы окружают его: если они шутят, то хочется чувствовать себя жеребенком, брыкаться, если же они возьмутся обсуждать серьезный вопрос, — то мозг его, сосредоточенный на его любимой хирургии, не в силах охватить тех сложных концепций, которые они так свободно и с увлечением обсуждают. Ну и настроение у Храпкова!

Ему хотелось, чтобы на него обращали внимание, чтобы все говорили о нем. Едва он вставлял в разговор какое-нибудь интересное слово, как оба его попутчика тотчас поддерживали его, и казалось, будто они втроем все время спорят об одном или с удовольствием шутят.

Он, безусловно, сделал большое дело. Ему теперь будет легче жить. Сколько беспокойства причинила ему эта ужасная проблема: заслужил или не заслужил орден.

— Товарищ Лодыженко! Трудно ли написать, собственно напечатать, книгу? Простите, что я вам задаю вопрос, как на литературном вечере. Но я уверен, что вы об этом должны знать.

— Наверное, труднее всего написать. То есть написать можно: только что-нибудь стоящее — трудновато.

— Понимаю. Все же меня интересует и эта сторона вопроса. Я вам объясню: у меня уже есть почти готовый труд.

— Роман?

— Евгений Викторович — хирург.

— Спасибо, товарищ Мухтаров. А правда, какой прекрасный романист вышел бы из хирурга!

— Что же тут удивительного? А Чехов? А Вересаев? Тоже врачи. Да и научный труд, если его, так сказать, обработать литературно, только выиграет от этого.

— Возможно, что моей рукописи именно такой обработки и недостает. Я работаю над книгой «Хирургия как метод обновления организма».

— Омоложения?

— Нет, не это, но и это. Мы игнорируем большой опыт в области садоводства. Помните, вы однажды рассказали мне о Мичурине. Человеческий организм тоже поддается соответствующим «прививкам», «подрезыванию» и почему. Я описал много примеров из своей практики. Все они свидетельствуют о возможности применения «метода обновления организма».

— Что же, было бы написано, а напечатают с удовольствием, — сказал Лодыженко, потом, немного подумав, добавил: — Знаете что, давайте я помогу вам издать книгу.

— Неужели? Я вам буду признателен. Понимаете, просто нет у меня этой организационной, как сейчас говорят, жилки. Работаю, как вол, а чтобы довести дело до конца — нет хватки. Пытался как-то, заходил в Медгиз. «Что же, говорят, принесите, посмотрим». Понимаете, он говорит таким кислым тоном, что просто рад поскорее удрать от него и никогда больше не возвращаться.

Издательство медицинской литературы действительно в ту пору не было учреждением, которое оказывало бы помощь автору, руководило бы им, воспитывало его. Евгений Викторович столкнулся с каким-то бюрократическим автоматом, функции которого лучше всего характеризуются ничего не значащими словами: «Принесите, посмотрим». Но Лодыженко с удовольствием пойдет с Евгением Викторовичем, поможет ему разбудить от спячки редакторов, заинтересовать их. Таким образом, его труд не пропадет даром, и будет осуществлена его давнишняя мечта, которая была уже почти похоронена в будничном хламе.

Но нет! Он теперь начнет жить по-новому. Он сбросил с себя тяжелое ярмо — память о Любови Прохоровне.

Да, сейчас это превратилось уже в ярмо.

Евгений Викторович дома еще вдохновлялся вчерашними разговорами в вагоне. Ему нужен Лодыженко. Может быть, не только для связи с издательствами, даже наверное не для этого. Он очень хорошо понял мысль о «литературной» обработке его книги. Лодыженко именно по этим соображениям должен быть его первым рецензентом. Работу он должен закончить и напечатать. Теперь напечатает.

Евгений Викторович зашел к Марии, посоветовался с ней по хозяйству: ведь он несколько дней не был дома. Мария одевала девочку, держа в зубах иглу с ниткой, и молча поздоровалась с Храпковым.

— Доброе утро, Евгений Викторович, — поздоровалась с ним и Тамара.

Ее сразу же после скандального процесса в Намаджане научили называть Храпкова по имени и отчеству, а не отцом. Тамара долго не видела матери, и ей захотелось увидеть отца. Мария с какой-то болезненной настойчивостью старалась воспитать в этом ребенке любовь к отцу, которого она и не помнила, пыталась воскресить в детской головке образ человека, который стоял на трибуне, и она, маленькая, показывала на него своим пальчиком.

Она не помнит. Но знает, что ее отец Саид-Али хороший, как вот на фотографии (Мария вырвала ее из какого-то старого удостоверения, неизвестно какими путями попавшего ей в руки). Этого отца Тамара знает, почитает и каждый вечер перед сном говорит ему «спокойной ночи», а утром целует и приветствует с «добрым утром».

— Доблое утло, Тамалоцка, — впервые за свою жизнь услыхала девочка шутливые слова Евгения Викторовича и обиделась.

С нею вот уже сколько времени не разговаривают так, она не слыхала подобных слов ни от матери, ни тем более от отца. «Евгений Викторович» — только добрый дядя, он не гонит ее, но зачем тогда дразниться? Как он смеет? Да она… Она пожалуется своему отцу, когда вырастет. Тогда она сама пойдет к отцу и расскажет ему.

Храпков оперся на косяк двери и терпеливо слушал эти угрозы. Детскую головку старательно наполнили рассказами об отце и сделали ее болезненно чувствительной.

Если своевременно не отдать ее отцу, то она в будущем действительно будет упрекать его. А эти упреки будут для него жестоким ударом.

— Мария, я хотел… эту комнату… товарищ Лодыженко редактирует со мной мою работу. Да ты не понимаешь этого, пойдем на минутку, я объясню.

— Тамочка, поиграй тут. Я с Евгением Викторовичем… — и, уже захлопнув дверь, она пожаловалась ему: — Как плохо стало без Джека. Она так любила этого пса!

Храпков решил побеседовать с Марией в своей комнате. Он смутился и не знал, с чего начать. Потом улыбнулся, вспомнив, как на Воскресенском рынке обозвали его «дредноутом».

— Мария! — сказал Храпков и сделал паузу, но совсем не от волнения. Он подбирал самые простые слова, чтобы Мария поняла его. Она стояла, держась рукой за медную дверную ручку.

— Саид-Али хочет, чтобы девочка жила у него. Я сам читал его записку, смятую и выброшенную тобой в уголок передней. Кстати, никогда не оставляй там мусора. Просто противно. Я врач или… или… грязная канцелярия?!

— Ну, так я же слушаю. Вот уже и плетенку для мусора купила.

— Одевайся и… пойдем!

— А вы?

— С вами я пойду к нему тоже.

— Нет, я одна. А как же вы?

— Это еще не решено. А потом… Да, комнату, что забита нашим барахлом, убрать надо. А ты же… будешь приходить сюда порядок наводить. Здесь же недалеко. Лодыженко обещал пожить у меня в этой комнате, и… я наконец закончу свою работу.

— Давно пора.

Мария вошла в комнату к Тамаре и загрустила. Она осмотрела комнату, набралась духу и обратилась к девочке:

— Тамочка, к папе хочешь?

— А я его в карман положила, — ответило дитя.

Мария присела на корточки и, обняв девочку, тихим голосом объясняла ей, а у самой горячие, тяжелые, как капли свинца, слезы текли по щекам, обжигая их.

— К живому папе, Тамочка, поведет нас Евгений Викторович. Хочешь?

— Хочу, тетенька. А чего ты плачешь?

— От радости, от радости!

— Мне тоже плакать?

— Чего?

— От радости… Тетенька, а игрушки забирать?

Евгений Викторович запер свою комнату и поджидал их у парадной двери на улице. Ему казалось, что прохожие по-дружески здороваются с ним, желают ему доброго утра. У него на душе творилось такое, что он хотел обнять каждого из прохожих и шептать им на ухо: «Фабиола»…

Саида не было дома, когда Евгений Викторович постучал к нему в дверь с черного хода. У него не хватило смелости войти в дом с парадного хода: там могут быть посторонние люди, инженеры, разве он знает.

Лодыженко был удивлен. К ним никто не заходил через этот ход. И еще больше он удивился, когда с черного хода зашел к ним в квартиру известный хирург. Следом за Храпковым вошла Мария, ведя за ручку Тамару.

— Тамарочка! Ты в гости? — крикнул Лодыженко и присел возле девочки.

— Нет! Я буду жить у папы. И тетя Маруся. Папа мне игрушку новую купит… Радио сделает…

Ее черные глазенки бегали по комнате, заглядывали во вторую большую комнату. В этих глазах светилось нетерпение:

— Где же папа?

Лодыженко пригласил гостей раздеться, а сам засуетился, забегал по комнате. Поживее поворачивайтесь, центральные телефонистки!

Дочь ждет отца!

Саида долго разыскивали по телефону в цехах. Наконец коммутатор Сельмашстроя соединил Лодыженко с Саидом.

— К тебе пришли гости! Правду говорю, гости… Да нет, нет… Честное слово, самые дорогие… Немедленно приходи домой… Ну, раз освободился, тем лучше. А, да… Приходи, увидишь… Принеси какой-нибудь гостинец!

Лодыженко, сияя, повесил трубку, а Храпков поднялся с дивана. Ему почему-то сделалось душно и тревожно. Он понимал, что совершал большое дело, был горд от сознания этого, но все же…

Душно и тревожно! Он выйдет на минутку. И пошел.

Тамара разделась, какую-то минутку осматривала все вокруг, знакомилась с обстановкой. Когда же увидела, что и Мария разделась, как дома, она сразу оживилась, взобралась на кровать Саида и принялась своими кулачками взбивать подушку, чтобы она стала — как это делает Мария — пышной.

— Куда же это ты с ногами? Никогда этого с ней не было, — оправдывалась Мария перед Лодыженко.

Евгений Викторович прохаживался по тротуару и пытался думать о своей работе и о том, как он предложит Лодыженко переехать к нему на квартиру, хотя бы на зиму… А там Тася возьмет перевод в Ташкент, а может, может, он…

Но какая-то дрожь пробирала все его существо. Он повернул к трамвайной остановке, откуда должен был идти Мухтаров. То старался он быть подальше от квартиры Саида, то снова хотелось встретиться с ним и первым сообщить об этой новости.

Он вскочил в чей-то двор, чтобы не глядеть на улицу. Рукой держался за сердце, которое, казалось, вот-вот выскочит из груди, распираемой чувствами, переполненной еще не осознанными ощущениями.

Саид-Али бежал к своему дому напрямик через улицу. Он не видел ни дороги, ни людей перед собой. Он догадывался, о каких гостях шла речь. Ведь еще вчера ночью, вернувшись из степи, они долго мечтали с Лодыженко об этом дне.

Без стука вбежал он в комнату и тут же зашатался. В глазах рябило, а в груди бушевала буря. Как назвать: Тамара? Доченька?.. А хватит ли выдержки, сил?

Пошатываясь, сдерживая боль и радость, пересиливая какую-то тяжелую усталость во всем теле, Саид шел к своей кровати, не отрывая затуманенных глаз от ребенка. Тамара оставила подушку и бросилась было к Марии. Но… она узнала этого человека. Заинтересовалась им. Она…

Она радуется. Устремила свои глазенки на него и замерла. Саид молча сел возле девочки. Холодной рукой он сильно потер свой лоб, будто разгоняя черные тучи, застилавшие его глаза. Тамара шевельнулась, но осталась рядом с ним.

Только мгновение посидел Саид на кровати и вскочил. Не глядя ни на кого, он снял свою кожанку. Потом зашел в другую комнату и быстро переоделся в теплую сорочку. Затем стремительно забежал в эту комнату, точно боялся, чтобы злодеи не похитили его сокровище.

— Извините, Мария, я… еще с холоду… — произнес он так, будто находился в комнате больного.

Девочка, услыхав его голос, обрадовалась и звонким, детским голоском произнесла:

— Папа!..

Саид не мог совладать с волнением, его охватившим. Он застонал и схватил девочку в свои объятья.

— О тетя! — защебетала она, но… Таких нежных и сильных объятий она еще не знала.

— Тамарочка, это же… папа! — промолвил он и прижал к груди дочь. Он пронес ее по комнате и снова сел на кровать.

Как она дорога, какая родная!

Тамара притихла на руках у отца. Может, боялась или же радовалась.

В комнате все замерло.

Лодыженко в соседней комнате о чем-то шепотом говорил с Марией, а отец с дочерью разговаривали без слов, только биением сердец.

…Тамара на груди у отца уснула. Он чувствовал это по ее ровному дыханию, по отяжелевшему телу и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ребенка.

Раздался звонок телефона. Лодыженко подошел.

— Что там? — шепотом спросил его Саид.

— Ничего особенного. Тебя спрашивал Щапов по какому-то важному делу, да я сказал, что ты занят.

— Щапов? Зачем же ты? Может быть, из ЦКК? — В глазах Саида-Али была мольба.

— Ты не волнуйся, — прошептал Семен. — Он сказал, что можно вечером. Это действительно звонили из ЦКК.

— Да положите ее. Дайте я. Ей так неудобно спать. И жарко…

Мария нежно уложила сонную Тамару на взбитые ею же отцовские подушки.

Юсуп-Ахмат Алиев убедил себя в том, что он родился «под созвездием человеческой искренности».

Вначале эта мысль зародилась у него под влиянием религиозно-мистического чтива, а в дальнейшем, в годы его возмужания, она укрепилась постепенно и бесконтрольно. Потом он стал более требовательным в выборе книг, авторов и трезвее относился к прочитанному. Он критически оценивал разные религиозные учения и старался покончить с предрассудками в своем сознании.

Но убеждение, что он родился «под созвездием человеческой искренности», осталось у него вне всякой связи с мистическими предрассудками. Он не искал оснований для того, чтобы оправдать его, но и не отрекался. Даже был рад, что уверенность в своем рождении под таким «высокоморальным созвездием» обязывала его высоко блюсти человеческое достоинство.

Поэтому-то Юсуп-Ахмат Алиев и не задумывался над тем, что ему делать с копией злополучного заявления Любови Прохоровны.

В то утро, когда так неожиданно приехал в музей Амиджан Нур-Батулли, Алиева разбудил тревожный звонок с парадного хода. Какая-то плачущая женщина, как потом выяснилось это была Мария, прислуга Любови Прохоровны Марковской, хотела с ним немедленно говорить.

В канцелярии, куда провел ее директор музея, Мария сообщила, что вот уже двое суток, как ее хозяйка не возвращалась домой. Чуть успокоившись, она рассказала и о том, что Любовь Прохоровна в день исчезновения вернулась с работы домой в обычное время. Немного поторапливала с приготовлением обеда, а потом долго что-то писала.

— Села вот так после обеда и, наверное, целый час писала. А потом ушла. Да как пошла, так и по сей день… — говорила Мария. — На столе между бумагами я тогда же нашла вот эти записки и спрятала их. Не знаю, что там такое, поглядите…

Так попала в руки Юсупа копия заявления «В Ферганское ГПУ». Марии он сказал, что это музейные записки и берет их себе. Но в беседе с Батулли он ни словом, ни намеком не выдал этой тайны.

Это заявление раскрывало ему глаза на многое. Ничего подобного он даже представить себе не мог, давая согласие Батулли на работу в музее. Он допускал, что Батулли оказывал ему такую милость по вполне понятным соображениям, — желая быть поближе к его дочери Назире-хон. Казались ему в какой-то степени обоснованными и рассуждения о «собирании распыленных тяжелым прошлым узбекских культурных кадров…»

Юсуп считал и себя одним из этих «распыленных».

Голова кругом пошла у него, когда в заявлении Любови Прохоровны он прочитал об «…организации музея, как места, где можно было бы скрывать нужных националисту Амиджану Нур-Батулли людишек…» Она не знает, какую «роль играет директор музея — человек лояльный и будто искренний», но о референте Федорченко-Преображенском говорит, как о тайном сообщнике Нур-Батулли. С мельчайшими подробностями передает она подслушанный ею разговор референта с каким-то неизвестным; по описанию его внешности Юсуп догадался, что это тот самый приезжий, которого референт называл своим «старым другом», инженером.

Рождение «под созвездием человеческой искренности» подсказало Алиеву, как надо поступить с копией заявления Любови Прохоровны. Ему было ясно, что само заявление уже давно находится в органах ГПУ. Разговаривая в тот день и особенно в ночные часы с Батулли, Юсуп все время прислушивался, поглядывал на окна, ждал. Для себя он сделал все выводы.

Копию заявления Любови Прохоровны, после ночного разговора с Нур-Батулли и всестороннего его обдумывания, Юсуп-Ахмат Алиев послал со своим письмом Саиду-Али Мухтарову. Мария торжественно поклялась отдать это письмо только Мухтарову, да и то без свидетелей.

А она отдала его только тогда, когда укладывала Тамару в постель, припомнив весь многолетний путь ребенка к отцовскому дому. Она вспомнила Чадак, вспомнила и намаджанский суд, и слезы Любови Прохоровны в Фергане…

— Господи, да я же забыла отдать вам письмо от директора музея в Фергане. Там, наверное, о… Тамочкиной маме пишет он. Еще и предупреждал, чтобы непременно вам в собственные руки отдала.

Приближалась весна.

Горные бураны уже будто выбились из сил. Ночами еще сильно дули холодные, пронизывающие ветры, но днем солнце высоко всходило над Ферганой и парок поднимался над землею.

Юсуп-Ахмат Алиев не ожидал, что Амиджан снова появится в Фергане. Совсем не предполагал увидеть такого гостя. Стоя в музее перед тем же окном, перед которым ночью стоял Нур-Батулли, Юсуп, как ребенок, забавлялся солнечными бликами, которые прорывались сквозь серую тень, отбрасываемую высокими тополями, и, будто огненные языки, лизали мерзлую землю.

Да. Приближается весна, приближается пора, открывающая очередной круг забот, волнений. Будто бы он приехал на пристань, от которой начинается долгое, полное острых неожиданностей и новых ощущений путешествие, может быть, наконец-таки с надежным завершением.

Это была бы для него настоящая весна!

Батулли в этот раз появился в музее так внезапно, будто его занесло сюда ночным ветром. Тепло одетый, молодой и мускулистый, как спортсмен, он напоминал богатого иностранного туриста. Только его лицо, как всегда бритое и надушенное, имело необычное выражение.

— Саламат, мулла Юсуп, аманмысыз?

Юсуп растерялся, даже сам того не ожидая, подбежал, чтобы руку гостя согреть в своих теплых руках.

— Такой гость! А я еще этими днями подумал о вас. У меня здесь на этой новой работе столько хлопот, мулла Амиджан…

— Лучше называйте меня товарищем.

— Не беспокойтесь, мулла Амиджан, мы здесь одни, как новорожденные.

— Я буду в Фергане два-три дня, и мы о ваших делах, мулла Юсуп, успеем поговорить. Сейчас я хочу вам рассказать о своем неотложном деле.

Юсуп поклонился и, не снимая своих покорно сложенных рук с груди, молча направился из музейного зала в свою комнату. Его комната была увешана отличными коврами, которые, казалось, поглощали не только слова, но даже человеческую мысль. Это была комната самого бога мудрости, в ней только и могли рождаться, вынашиваться и созревать сложнейшие проблемы, с новой силой волновавшие Юсупа. Он вспоминал последние три года своей жизни. Тоска по исчезнувшей дочери отобрала у него эти годы, а теперь он их наверстывает. Как настоящий суфий, он углублялся в открывшиеся перед ним философские просторы новых воззрений.

День и ночь он был на страже, ждал новостей. Юсуп знал аккуратность и честность Саида, и его начинало удивлять, что вот уже около двух месяцев прошло с тех пор, как он отправил с Марией этот важный документ, а действие его ни в чем не проявилось. Тысячи объяснений придумывал он наедине, но появление Батулли все свело на нет. Как самоуверенный муршид, появился тот со своими «делами», от которых еще больше похолодело в душе Юсупа.

— Я в Фергане не один. Вместе со мной приехала одна моя хорошая знакомая, у нее здесь дело… Я хотел бы…

— О, пожалуйста, прошу. Ваша знакомая — моя госпожа.

— Понимаете, мулла Юсуп, этой женщине надо каких-нибудь два-три месяца пожить в Фергане, и я хотел бы, чтобы она пожила…

— У меня? — спросил Юсуп немного испуганным голосом.

— У вас. Я знал, что вы не откажете.

— Кто она, мусульманка?

— О нет, успокойтесь. Я еще не дошел до того, чтобы нарушать законы предков. Сегодня мы еще не имеем на это права.

Заведующий музеем волновался. То, что это была женщина, немусульманка, а главное, что она почему-то должна жить в его комнате, хотя в Фергане есть много свободных квартир и неплохой дом для приезжих, все это не столько заинтриговало, сколько расстроило. Новые тайны!

— Интересно… Но я с большим удовольствием, — сказал Юсуп и стал осматривать свою комнату, как хозяйка, которая, гордясь достатком, все же собирается попросить извинения у гостей. Мол, глядите, — вот и вся комната: чем богаты, тем и рады, сами же напрашиваетесь.

— Только одно условие: никогда не интересоваться ее фамилией и тем, почему она находится здесь.

Спустя полчаса через черный ход в комнату Юсупа зашел Батулли в сопровождении женщины в дорогом узбекском наряде. Длинная шелковая паранджа, по-бухарски вышитая на плечах золотом, скрывала лицо. Как искра, блеснули под чиммат глаза и скрылись в темноте.

«Узбечка», — решил Юсуп и невольно обратился к ней по-узбекски:

— Искренне рад, пожалуйста. Может быть, немного тесновато, да вы не беспокойтесь. Я перейду в другую комнату.

Батулли удовлетворенно улыбнулся и перевел на русский язык сказанное Юсупом. Она тоже благодарно улыбнулась, и сквозь чиммат блеснул ряд зубов.

— Большое спасибо. Я не требовательна… буду довольна, если вы иногда из канцелярии зайдете развлечь одинокую женщину. Переведите, Амиджан.

— Во-первых, это лишнее. А во-вторых… вы не будете такой уж одинокой.

В зале музея раздался шум. Услышав, что спрашивают заведующего, Юсуп торопливо вышел навстречу.

Перед ним стоял странный молодой человек, заросший черной бородой. Несмотря на холод, он был в расстегнутом ватном чапане с чужого плеча. Черные с желтизной глаза изучали хозяина.

Оба стояли молча. А в комнате у Юсупа женщина заливалась игривым смехом, доносившимся сквозь легкие перегородки. Или, может быть, это только эхо уже отзвучавшего веселого хохота сохранил слух Юсупа. Голосом юноши, как будто впервые заговорившего отцовским баритоном, гость обратился к Юсупу на бенгальском языке:

— Мулла Юсуп-Ахмат Алиев? Мне нужно поговорить с вами без свидетелей.

«Снова секреты, — с горечью подумал Юсуп. — Что это за день такой начался?»

— У меня в комнате люди. Разве в канцелярии? Пожалуйста, — на том же языке ответил Юсуп.

Гость не двинулся с места.

— В музее так мало посетителей. И я убедился, что моего языка здесь не знают.

— Кто вы? — спросил его Юсуп, уже догадываясь.

— Я… Инаят-Кави Ратнакар, — смущенно признался он.

— Фамилия мне ничего еще не говорит. Может быть, все-таки пойдемте ко мне в кабинет.

Инаят-Кави Ратнакар последовал за ним, уже не ожидая повторного приглашения.

Хозяин должен был спешить за ним. Юсуп на ходу заметил, что этот человек был без галош, в сапогах, которые, видимо, несколько дней не снимал с ног.

Окна канцелярии выходили на солнечную сторону. Инаят-Кави Ратнакар зашел в любезно открытую Юсупом дверь, на мгновение замедлил шаг, будто решая что-то, и направился к креслу, стоявшему за столом на солнцепеке. Он сел в кресло, снял с головы старую-пре-старую шапку. Из-под шапки вырвались вьющиеся пышные волосы. По его движению можно было предположить, что он бросит шапку куда-нибудь в угол, но нет: он по-хозяйски положил ее на подлокотник, согретый солнцем. В глазах его мелькнула усталость. Еще и слова не произнесли, как Юсупа попросили в музей.

Экскурсовод не мог найти книгу для регистрации посетителей музея и записи их пожеланий. А когда Юсуп вернулся в канцелярию, чтобы взять эту книгу, гость уже спал, склонив голову на шапку, и солнце забавлялось темными кудрями юноши.

Юсуп, охваченный неясным, но глубоким чувством, запер канцелярию и на цыпочках прошел в свою комнату.

А на улице уже поднимался пар над землею, согретой солнцем.

О Британская Индия, своим детям имперская мачеха! Ты стала проклятой землей с тех пор, как Роберт Клайв ступил на тебя своей ногой.

Крепость за крепостью строили на твоей земле вооруженные захватчики. Но и они не смогли сдержать твоих вольнолюбивых сынов. Ты потрясла мир своим знаменитым восстанием сипаев. Об их героической борьбе всегда будут помнить угнетенные народы Индии…

Лучшие сыновья страны погибали десятками тысяч, уходили на Андаманские острова.

Инаят-Кави Ратнакар тоже один из гонимых…

Длинный трагический его рассказ тронул Юсупа. По-своему воспринимая эту историю, он в самом деле искренне ненавидел колонизаторов, сочувствовал индусам и особенно — мусульманам. Инаят-Кави тоже когда-то был мусульманином.

— Почему когда-то? — перебил его Юсуп. — Ведь мусульманство не пуповина, что отрезал — и нет ее. Да и то всю жизнь остается след — пупок, как узел, который никогда и никем не может быть развязан.

Инаят не принадлежал к той породе людей, которые говорят без умолку для того, чтобы скрывать свои настоящие мысли. Инаят-Кави говорил искренне и ясно. Восьмимесячная «школа» на Андаманских островах, побег, потом борсенская тюрьма воспитали в нем не темпераментную порывистость, а иную, также восточную черту характера — способность молчать.

Молчать, чтобы только мысли говорили, молчать, особенно после такого тяжелого рассказа.

После некоторой паузы он ответил Юсупу:

— Правда, мусульманский «пупок» У меня был. Но это лишь деталь моей биографии, бытовое недоразумение, через которое я должен был пройти. При содействии одного мецената я стал учителем, но родился в семье рабочего бенгальского металлургического завода фирмы «Берн и К⁰». Моего отца, как мусульманина, из милости приняли туда после ликвидации Джамшепурской сталелитейной компании. Десятки тысяч людей выбросили тогда на улицу. Только единицы, потому что они были мусульманами, осчастливил Берн, а остальные… стали «незаконнорожденными». Какой же из меня мусульманин, если и я «незаконнорожденный»? С болью в сердце называешь Индию матерью, если она…

— Да, мать Индия!

— Нет, мулла Юсуп, индусам она еще только мачеха. И будет мачехой до той поры, пока не признает борцов, сосланных на Андаманские острова, своими законными детьми, а великого учителя нашего национального освобождения, Махатму Ганди, — отцом. Это не так легко, пока в стране господствуют…

— Колонизаторы?

— Да! И своя буржуазия не лучше имперской… Но мы верим, мы будем законными детьми матери Индии!

Было уже поздно. На окна канцелярии наваливалась темная непроглядная ночь. Потянуло холодом от оконных стекол.

Юсуп перешел в кабинет. Гостю он предложил старый диван, а сам пристроил в углу два ковра для спанья, на стене развесил красное сюзане и этим обновил комнату, придав ей домашний уют.

Батулли не ночевал у Юсупа, но пообещал наведаться к нему вечером и поговорить о переводе музея в Кзыл-Юрту. Когда Батулли узнал об Инаят-Кави, он еще больше расстроился. Появление этого учителя, о котором так много пишут зарубежные буржуазные газеты, ничего хорошего не предвещало Батулли. По крайней мере, так он подумал вначале.

Юсуп — хороший хозяин. Правда, он еще не обосновался в Фергане. Его хозяйство в Кзыл-Юрте ведут две женщины. Но и здесь Юсуп может угостить гостя кончаем, воспользовавшись примусом.

Посреди кабинета на коврах, покрытых шелковым платком-скатертью, стоял покрашенный поднос с печеньем и сухим чудесным урюком из ходжентских садов. Высокий старый жестяной чайник стоял рядом с Юсупом, а у порога шумел примус.

Инаят-Кави с аппетитом пил чай, ел печенье и с особенным удовольствием наслаждался урюком. Он старался как можно покороче рассказать об Индии, о своем путешествии по Советскому Союзу. У него есть своя цель, ради которой он пришел сюда. Но Юсуп поджидал Батулли и поэтому до поры до времени ловко оттягивал переход к этой теме. Так они договорились.

— Именно к вам я решил зайти потому, что мои товарищи рассказывали мне, как вы их здесь, в Фергане, дружески встретили. Они считают вас своим настоящим другом.

— Рахмат. Я прошу вас одну минутку подождать. Ко мне, кажется, кто-то стучит.

Действительно, кто-то стучал в парадную дверь музея. С Батулли он условился, что тот войдет через черный ход.

Юсуп смело открыл дверь в переднюю. А когда зажег свет, то немного попятился.

— Милиция? — вырвался у него вопрос. Он впервые будет иметь дело с милицией.

— Да. Только не милиция, а ГПУ. Да вы не бойтесь. Собственно, у меня есть поручение спросить у гражданина Юсупа-Ахмат Алиева, что за человек был сегодня в музее и нет ли его здесь теперь.

— Нет, нет, товарищ. Этот действительно интересный посетитель заходил сегодня.

— А где он теперь? Можно осмотреть помещение?

Если бы в его комнате не находилась загадочная женщина, он разрешил бы осмотреть музей. Но ведь он дал слово Батулли, что сохранит тайну ее пребывания в музее, — как молния, мелькнула у него мысль.

— Пожалуйста, пожалуйста. Но он ушел и… обещал зайти завтра перед вечером, а может быть, и немного раньше.

— Обещал?

— Да. Непременно зайдет, потому что я должен приготовить для него некоторые экспонаты по этнографии, как мы договорились с ним…

— В какое время?

— Между двумя и тремя часами дня, — уверенным тоном заявил Юсуп. — Вы не беспокойтесь. Я сообщу вам, если он только вернется сюда. Здесь же недалеко.

Мужчина, одетый в полувоенную одежду, задумался, внимательно разглядывая Юсупа. Потом спросил его:

— Вы Юсуп-Ахмат Алиев, директор музея?

— Да, я директор музея. Вы меня, конечно, еще не знаете, но я человек искренний и если говорю…

— Что же, мы вас хорошо знаем, товарищ Алиев. Но есть и обычные формальности. Мне нужно было бы осмотреть помещение.

В дверях появился Батулли. Сотрудник ГПУ, узнав его, любезно поздоровался с ним и, заметив его удивление, сказал:

— Сюда, товарищ Батулли, заходил один человек. Просто интересно знать, кто он.

— Почему бы не завтра? Уже двенадцатый час, к тому же… я здесь должен остановиться. Об этом же мы условились с вами.

— Да, да, товарищ Батулли, мы, собственно, уже договорились с директором музея. Хорошо, значит, до завтра, гражданин Юсуп-Ахмат.

Батулли сам закрыл дверь и запер ее. Он постоял минуту и молча прошел в темный передний зал музея. В окружившей его здесь атмосфере таинственности нервное напряжение Батулли возросло. В окна музея падал свет от уличных фонарей, освещенные вещи резче выделялись во мраке, наполнявшем помещение. Будто тайны, которые несли с собою директор музея и его гость, прятались от света в этих темных закоулках.

Повеяло затхлым музейным запахом. Тревожно отдавались в гулкой тишине звуки шагов, настораживая слух.

На ходу они разговаривали по-русски, и ночь, словно губка, впитывала каждое слово.

— Еще не ушел? — лаконически спросил Батулли.

— Нет. Пьем чай да наслаждаемся разговорами о поэзии, — говорил Юсуп, едва сдерживаясь, чтобы не застучать зубами.

— А женщина?

— Ни одного звука, ни единого признака жизни.

— Прекрасно. Так и надо. Я испугался, что этот «любопытный» может узнать о ней. Немного погодя я зайду к вам в канцелярию.

И Батулли скрылся в комнате, где поселилась женщина. Юсуп какое-то время стоял будто окаменевший. Батулли, оказывается, сам «договаривается» с ГПУ! Теперь ему понятно, почему не дают хода тому страшному заявлению.

От этих мыслей кровь стыла в его жилах.

— Прошу простить меня, — садясь на свое место, извинялся Юсуп перед индусом, — такая у меня должность. Ночью приносят срочную корреспонденцию. Выставку готовим в Голодной степи… к… посевной кампании, — сказал Юсуп и неестественно рассмеялся.

Женщина в парандже, которую так опекал Батулли, была женой Преображенского, оправданной на суде. Ташкентские друзья предложили ей тайком поехать в Фергану, где она могла бы встретиться со своим мужем.

Батулли не один направился в канцелярию музея. С ним шла Софья Преображенская, которую он никак не мог уговорить остаться у себя в комнате, чтобы не было еще одного свидетеля, видевшего ее здесь. Но женское любопытство было сильнее всяких благоразумных соображений.

В дверь стучали робко и таинственно, точно в храм самого Магомета. Инаят-Кави вскочил с ковра и стал возле окна. Только безмятежная улыбка Юсупа успокоила его.

Но когда в комнату вошла женщина в парандже, Юсуп тоже испуганно попятился назад.

— Я не предупредил Юсупа, — из предосторожности обратился Батулли по-французски к женщине в парандже.

— Долг чести заставляет меня признаться, что я этот язык понимаю, — прозвучал смущенный голос Инаят-Кави от окна. Все переглянулись. Если бы густая чиммат не закрывала лицо женщины, присутствующие увидели бы, какой яркий огонь запылал на ее щеках.

Юсуп знакомил собравшихся. Он считал себя неучтивым хозяином, поскольку своевременно не сказал гостям, что их у него трое. Гости, перебивая друг друга, уверяли хозяина, что они довольны этой встречей. Батулли пододвинул к Преображенской низенькую тумбочку с подушечкой и золотыми кистями, а сам уселся на подушку, поданную ему любезным хозяином.

В знак уважения к присутствующей женщине решили разговаривать по-русски. Юсуп должен был разливать чай, ухаживать за гостями и быть переводчиком у Инаят-Кави.

— Вы можете поговорить со мной здесь. Не стесняйтесь. Это свои люди.

Инаят-Кави почтительно наклонил голову. Непонятный для него язык, на котором разговаривала женщина, не скрыл от него ее национальную принадлежность. Но в этом нет ничего удивительного для Страны Советов! Здесь нет разделения на касты, кто на ком хочет, на том и женится, охраняемый при этом законом. Нет ничего удивительного в том, что красавец узбек выбрал себе в жены эту женщину. Но почему она в парандже, закрыта чиммат?

Но все это не столь важно.

— У меня разговор краткий, — понизив голос, обратился он к Юсупу — Для удобства я расскажу вам об этом по-бенгальски и по-французски. Я пришел в Советский Союз не как враг, а как его друг. В колониальной печати льют слезы, делают вид, что беспокоятся о нашей безопасности, — для того, чтобы захватить нас в свои руки и уничтожить. Ведь мы — осужденные. Вот почему я прошу вас отвести меня к местным властям и помочь нам понять друг друга. Вас, мулла Юсуп, я избрал для этого, пользуясь хорошими рекомендациями некоторых товарищей…

Эти слова, повторенные по-французски, ошеломили женщину в парандже, немало удивили Батулли…

Утром Батулли принял решение: Юсуп пойдет в ГПУ, как он обещал сотруднику, и пускай судьба Инаят-Кави складывается как ей угодно. Инаят-Кави — человек сложный! Чего-чего, а беды с ним не оберешься, если поведешь себя с ним неосмотрительно. Что скажут об Амиджане Нур-Батулли там?..

На всякий случай Батулли ничего не ведает об этом человеке.

Было и другое решение, о котором Батулли сообщил только Юсупу. Гениальное решение!

— Да! Они должны пройти к узбекскому народу по новым, нехоженым тропам. Узбекистан — золотой край. Природа сохранила еще со времен Чингис-хана самое ценное здесь — людей. Надо уважать их, надо возносить на высшую ступень современной культуры, нужно действовать…

Юсуп в сопровождении Инаят-Кави Ратнакара пошел в ГПУ ровно в два часа дня. Он уговорил индуса не выставлять его лжецом и сказать в ГПУ, что зашел в музей сегодня вторично.

После окончания практики Абдулла остался в Ташкенте на два-три дня. На вокзале, провожая товарищей, он улучил минутку и шепнул Зое Гусевой:

— Может, вместе, вдвоем потом поедем?

Зоя не могла сама решить такой важный вопрос, но, посоветовавшись с подругой, все же осталась в Ташкенте.

В тот же день вечером они вдвоем зашли к Саиду. У него сидели Лодыженко и только что приехавший инженер Синявин. Абдулле показалось, что он вместе со своей приятельницей зашел не вовремя, и хотел уйти, но Лодыженко привел из другой комнаты Тамару и, взяв за руку Зою, сказал:

— Вы можете идти, а Зою мы сегодня не отпустим с вами.

Синявина поездка в Москву немного «рассеяла». Он заметно похудел, а худоба сделала его моложе.

Это был решающий, исторический вечер. Саид собирался на следующий день произвести пробный пуск мелкомонтажного и кузнечно-прессового цехов. И еще семнадцать дней спустя, после того как делали пробу, холодный пот пронимал Мухтарова. Он как сегодня помнил разговор, происшедший в тот вечер:

— Саид-ака! Мы вот со студенткой Зоей, товарищ Гусевой…

— Что же, похвально, — не понял тогда Саид. — В самом деле, ты уже вполне зрелый молодой человек.

Он помнит, как смутился брат, покраснела студентка.

— У нас, Саид, более серьезный разговор.

— Так, может быть, отложим его До завтра? — испуганным голосом промолвила студентка.

Что было бы, если бы она действительно отложила разговор «до завтра»? Теперь даже страшно вспомнить.

Но они все же начали рассказывать. Осторожно, неуверенным голосом Абдулла предложил:

— Пускай Зоя, вот товарищ Гусева, расскажет. У нее есть какие-то подозрения на… одного человека…

— Со строительства? — поспешил спросить Саид-Али.

— Да нет, товар-рищ Мухтаров, здесь совсем другое, Абдулла путает…

— Ты сама, Зоя, больно погорячилась, что же я путаю? — возражал ей Абдулла, зардевшись.

— Хорошо, майли! — перебил их Саид-Али. — Или выкладывайте свои подозрения, или мы с товарищем Лодыженко выйдем в другую комнату, а вы здесь… договоритесь между собой. Какие подозрения, в чем?

Зоя стеснялась присутствующих и не была уверена в целесообразности этого разговора. Да и кроме того, ей каждый раз приходилось краснеть перед людьми из-за своего милого картавого произношения. Но, припомнив что-то, вдруг отважилась и начала:

— Собственно, здесь больше всего повинна Клава Наливайко. Еще в начале нашей практики она встретилась… собственно, мы вместе с ней натолкнулись в парке на странного человека. Пожилой, неряшливо одетый, с курчавой, как у мусульманина, бородкой, он сказал Клаве, что является ее земляком. Просто подошел к нам и говорит: «Здр-равствуйте, практиканточки…» — «Откуда вы знаете нас?» — спрашиваем мы удивленно. Он смеется. «Я, говорит, чародей, а если без шуток, так из Сельмашстроя…» И начал…

— Ухаживать? — поинтересовался Лодыженко.

— Да нет, что вы! Он человек пожилой и слишком солидный, чтобы позволить подобное. «Земляк я, — обращается он к Клаве, — рад поговорить о родной стороне…»

— Говорил?

— Да, товарищ Мухтаров. Но дело не в этом.

— А, подозрения? Разумеется, они посерьезней, чем эти воспоминания о родной стороне?

— Вы, кажется, начинаете насмехаться надо мной? — недовольно спросила Зоя.

— Нисколько, извините, товарищ Гусева. Просто интересная встреча. Погодите: курчавая, поседевшая бородка… Но рассказывайте, пожалуйста.

— Несколько раз он заходил к нам, вызывал Клаву и разговаривал с ней… — заговорила теперь Зоя смелее, забыв о своей картавости, на которую и присутствующие не обращали внимания.

Саид переспросил:

— О родной стороне?

— Да я уж и не знаю, товарищ Мухтаров. Наливайко у нас вообще какая-то хохотушка, разве у нее узнаешь… В этот раз он был в узбекской одежде, в темных очках. «Вы, говорит, доченька…» Так и говорит — доченька! «Работаете вы, мол, на монтаже электрооборудования. Вполне ли вы уверены, что вот эти «целлулоиды» на изоляторах не являются… взрывчаткой, искусно подсунутой вам вредителями?» Я вытаращила на него глаза. Провокатор, думаю… А сама ужаснулась и все, все припоминала.

— Что именно? — уже горячась, поторапливал ее Саид-Али.

— У меня, товарищ начальник, не то чтобы сомнения были в эскизах, но… но…

— Подозрение, — помог ей Абдулла.

— Разумеется. Эскизы правильные. Я сама монтировала линию. Почти все аг…гегаты, — и смутилась. Но на лицах присутствующих она не заметила никаких усмешек. Что это: они не слыхали, как она картаво произнесла, или действительно ничего плохого в этом нет? Хотелось бы знать это. Ведь она говорит со старшим братом Абдуллы! Она еще раз повторила — Аг…гегаты, — но произвела то же впечатление.

Тогда уже смелее, даже забыв о своих колебаниях, продолжала:

— Ручаюсь, что все, как в хороших часах. А он так таинственно предупреждает нас: «Проверьте, говорит»! До трансформатора монтировала эта… сборная бригада, с иностранным монтером… который уже уехал. В нашем цехе я только одна знала язык и часто помогала ему своими переводами. Он также был недоволен тем «целлулоидным» недоразумением. Там нужно было для страховки поставить прокладки. По проекту они будто должны быть из целлулоида. Хотя заверяют, что на них есть какой-то патент иностранной фирмы, монтер обтачивал их осторожно, нюхал. Даже языком лизал… такой чудак. А этот, в очках, даже пригрозил: головы свои положите за эти «целлулоидные прокладки»…

— Молокан! Ну и что же? — встревожился Саид.

— Ничего. Смонтировали и забетонировали их. А оно… может, в самом деле пироксилин?..

— Только в этом трансформаторе?

Зоя пожала плечами. Разве она знает? Она не может ручаться, что в ее цехе эти прокладки смонтированы только под основанием трансформатора. К тому же…

— А что, если он провокатор, а… я ошибаюсь? Действительно, техника иностранная, а того человека я совсем не знаю и по глупости своей бахнула. Я сказала Абдулле, а он сразу к вам потащил. Теперь задержались здесь.

Саид в это время перебирал бусы Тамариной куклы, доставляя ребенку огромное удовольствие. Потом он отдал куклу Тамаре и сказал ей на ушко:

— Тамочка! Иди к тете Марии. Скажи, что ты сейчас папе мешаешь и придешь к нему только спать. А я с этими товарищами поговорю.

Девочка бросила взгляд на «товарищей» и без слов, взяв куклу под мышку, побежала к тете.

Лодыженко приветливо помахал ей вслед рукой.

Девочка оглянулась в дверях, улыбнулась и ушла.

— Так. Очень благодарен вам… Того «провокатора» в темных очках я хорошо знаю. Вот что, товарищ…

— Гусева, — подсказал Абдулла.

— Да. Вы оказали бы нам большую услугу, если бы рассказали об этих подозрениях раньше.

— Я знала, что вы проводили испытание каких-то прокладок в электролаборатории.

В ту же ночь Саид с братом пошли на строительство. Ночью Мухтаров созвал техническое совещание. До зари толковали они о пробном пуске, и, когда уже расходились, Саид отважился внести такое предложение:

— Пробный пуск отложим на полторы декады.

На совещании присутствовал и Щапов. Гоев подошел к Саиду и шепотом напомнил ему:

— Мы же дали обещание контрольной комиссии, что к посевной кампании дадим несколько машин.

— Машины дадим, товарищ Гоев, но я отвечаю и за посевную и за этот завод. Уже ученый! Прошу вас и товарища Щапова остаться после совещания. Абдулла! Ты тоже задержись на минутку.

И четыре человека решили: разобрать «трансформаторную сеть», проверить не только целлулоидные патентованные прокладки, но и весь ее монтаж. И оказалось, что «патентованные прокладки» были ловко подменены взрывчаткой огромной силы. «Испытание» одной такой прокладки на скале Боз-су, находящейся за Ташкентом, при подключении ее к току в 220 вольт разрушило скалу взрывом такой силы, какую дает максимальный патрон с жидким воздухом.

Семнадцать дней на строительстве поочередно дежурили: Гоева сменял Щапов, Щапова — Зоя, Зою — Абдулла, а брата — сам Саид.

Семнадцать дней проверяли всю арматуру. Подключая завод в сеть, главный механик станции вспотел от волнения, держась за рукоятку рубильника дрожащими руками, и все же не осмелился включить его. И снова он стал проверять предохранители.

После этого он подошел к потемневшему Саиду.

— Не могу, — прошептали его высохшие губы.

— Вы все проверили? — спросил его Саид. Главного механика он знал мало, но по его репликам на бюро партколлектива и на последнем техническом совещании понял, что этому человеку вполне можно доверять.

Он не решается включить. А как же иначе? Сюда вложили миллионы, об этом записано в планах перестройки страны, тут посевная кампания подходит, давали гарантии и вдруг… не все проверили. А что, если остался хотя бы один грамм этого проклятого «целлулоида»?

Саид сам подошел к рубильнику. И теперь еще знобит его, когда он вспоминает об этом. Посмотрел на Зою Гусеву, пальцем подозвал ее к себе и не словами, а лишь кивком головы спросил: «Можно?»

— Можно! — сказала студентка, решительно взмахнув головой. Она хорошо знала, что если бы и неуверенно кивнула головой или даже отрицательно покачала, этот твердый, как камень, человек все равно бы уже не остановил своей руки. На оголенной по локоть волосатой руке его вены напряглись, как туго натянутые струны.

Щелкнул рубильник.

Мухтаров от волнения присел на скамью. Главный механик, словно гений машин, стремительно подбежал к распределительной доске, и один за другим защелкали рубильники, задвигались манометры, завыли передачи. Контрольная лампочка зажглась зеленым цветом. В телефонную трубку Саид услыхал голос брата:

— Прекрасно! Гоев уже пустил рабочую линию… прекрасно, Саид-ака!

На восемнадцать дней позже своих товарищей Абдулла и Зоя Гусева ехали в Москву. У них были грамоты от правительства «за советское, честное отношение к своим обязанностям».

Проходят дни под ярким южным солнцем. На колхозных полях в Советской степи зашевелились люди. Теперь они выходят работать в поле раньше, чем это делали когда-то на своих старых участках, — проверяют арычки, готовятся к предпосевному поливу. Им, живущим в новых кишлаках, агрономы напомнили о времени выхода на работу и этим словно оскорбили их. Зачем агрономы говорят это им, старым дехканам, хлопководам? Ведь они столько веков прожили по дедовским обычаям, ходили к джаякам на окучивание, на полив, без агрономов, когда кому в голову взбредет. А когда выходили, то хотели раньше всех выбраться в поле и ощутить наслаждение, глядя, как спешит сосед, злясь на свой сон на свою лень.

Теперь все это внедряется в жизнь, как новый, освященный творческой радостью трудовой обычай, преследующий единственную цель — народное счастье!

Проходят дни, отмирают старые обычаи, а солнце Ферганы приветливо согревает обновленные земли.

Советская степь широка, как человеческая натура. На севере в весеннем тумане купаются вершины гор. По долинам катится туман, скрывающий широкие просторы. Только крыши хлопкоочистительных и маслобойных заводов вырисовываются в белесом море да черные полосы магистрального и участковых каналов. В весенних туманах купается Советская степь.

Исенджан шел вдоль Майли-сайского канала, сворачивал к колхозным арыкам, подходил к старым, во многих местах заиленным зимними дождями и снегом джаякам. Он — арык-аксакал. Его опять вернули на главный распределитель, ничего что помощником. Ему не все равно — заполнены или не заполнены эти джаяки водой, а может быть, уже и пересохли. Наступает время пахать землю. В старых кишлаках это было обычным делом. В обители, наверное, начиналось бы с благословения аллаха… Но здесь — уже все рассчитано, календарные сроки установлены. Пора уже, пора!

Где-то глубоко в груди шевелилось и чувство сожаления. Он, старый, изнуренный аксакал, всю свою жизнь отдал обители. Это прошлое — словно отрезанный ломоть… Вечные заботы, недовольство — все это было, было! Наконец он заслужил отдых — и ему стало жаль лет, отданных обители.

Дехкане начали копошиться в арычках. Кетмени разрезали воздух, и с каждым их ударом пересохшая земля превращалась в пыль.

— Ллоиллага иллалла! Салам алейкум, аталяр! — поздоровался Исенджан с дехканами и присел, опустив ноги в прошлогодний джаяк.

Все оставили работу и, радуясь случаю, заговорили. Здоровались со стариком, поглядывали туда, где плыл молочный туман над прекрасной Ферганской долиной.

— Есть приказ дать воду перед пахотой. Успеете ли вы прочистить джаяки к послезавтрашнему дню? Уч-каргальские уже подали заявку.

Старики молча, по-хозяйски вытряхивали из табачниц свой «насвай», бросали его за губу и быстро шамкали, будто беззубые, пережевывая его.

— Там комсомольцы подготовили джаяки. Ведь у них соревнуются, молодежь создает свои бригады.

— А у нас разве мало молодежи? Почему же наши не работают так? — выражал недовольство кто-то сбоку.

— А правда ли, что шахимарданцы возвращаются в кишлаки? К ним там… кто-то приходил, да и в Шахимар-дан-сае вода — как слеза, — нерешительно отозвался другой издали.

И все умолкли. Исенджан, поняв значение этих вопросов, менял тему разговора. Ему не нравилось, когда колхозники интересовались распространявшимися по степи слухами, к месту и не к месту упоминали о комсомольцах, а порой и выражали свое недовольство ими. Он говорил совсем об ином, новом, необходимом в их жизни.

— Аллагу акбар! У людей, живущих в чужих странах, совсем плохо. У нас — мы сами хозяева, а там… — Исенджан указал пальцем на юг, — там до сих пор властвует чужое королевство. Наши братья мусульмане… — И Исенджан начал обычную свою агитационную беседу. Сколько раз он уже повторял эти слова, в которые верил сам и которыми убеждал других, что они делают большое народное дело. Он даже пробовал к комсомольцам подходить. Уверенность и настойчивость!

Старый, наивный дед! Вернувшись от Штейна, он, на свою беду, попался на глаза Амиджану Нур-Батулли, по своей простоте доверился ему и стал агитировать за какую-то туманную «помощь» зарубежной бедноте. Чувствовал в этом какую-то натяжку, но отказаться уже не мог. Батулли — не Саид. Этот «турок» влезает тебе в душу, старается разжечь в ней какие-то странные влечения. Но этот огонь не может согреть Исенджана, а, напротив, только охлаждает его и доверившиеся ему человеческие души. Дехкане переехали жить в степь, отстраиваются, но переживают трудности в новом, необжитом хозяйстве. Разговоры об организации помощи бедноте, живущей в чужих странах, только путают их, сбивают с толку.

Чего от них добивается эта удивительная «комиссия помощи», роль которой неожиданно взял на себя старый арык-аксакал, всеми уважаемый Исенджан?

— …все пройдет, аталяр. А помогая зарубежной бедноте, помогаем себе, аллагу акбар. Сегодня мы им, а завтра они нам. Кто что может: одежду, деньги, продукты, а то и простое доброе слово сказать. Надо, чтобы мы, мусульмане, были едины, сильны.

Дехкане знали, что Исенджан является председателем комиссии в Голодной степи по оказанию «помощи зарубежной бедноте». Еще во время прошлого приезда в Фергану Амиджан Нур-Батулли посоветовал своим друзьям создать в старом Маргелане такие комиссии, и они будто «стихийно» возникли и в Голодной степи. Старый аксакал, глубоко веря в благородство этого начинания, пользовался каждым удобным случаем, чтобы потолковать о нем.

Вот так он и агитировал и других заставлял заниматься тем же. По степи, как поветрие, распространялись разговоры об этой помощи, отвлекая дехкан от насущных горячих задач весеннего сева.

На несколько дней уже задержалась очистка арыков.

В раскрытые настежь двери веяло дыханием весны. Обветренные губы, может последний раз в жизни, нашептывали молитву:

— Аллагу акбар, аллагу акбар.

На пороге двери стоял Семен Лодыженко и терпеливо ждал, пока Исенджан положит последний поклон и, как росу с лица, смахнет руками злого духа. Он глядел на Исенджана и в его образе видел власть тупого, безжалостного прошлого. И этот старик активно работает в какой-то комиссии, является душой так быстро созданной организации!.. Нет, здесь что-то не так. Не Исенджан — живые мощи — руководит этим. Ему не понять подлинного значения этой будто невинной и такой активной организации…

— Здравствуйте, блаженный отче! Насилу дождался…

— Мое почтение, мое почтение, — ответил старик, стараясь показать, что он рад приходу гостя.

Исенджан поставил на циновку чайник с кок-чаем. Разломил на части черствый коржик, лежавший на подносе. Гостеприимство — это священный закон предков.

— Весна так и ждет своего цветения. Большое вам спасибо, что не забыли старика, — сказал Исенджан, но по тону, каким были сказаны эти слова, чувствовалось, что неожиданное посещение взволновало старого аксакала. Интересно, зачем «катта коммунист» к нему пришел? Что привез он из Ташкента?

Лодыженко сел на циновке, укладывая поудобнее свою больную ногу. Из вежливости он не отказался от пиалы чая и вдруг спросил старика:

— У вас, ата, наверное, есть коран? Вернее, я хочу узнать: у вас и до сих пор имеется коран, написанный в Медине рукой первого ученика Магомета?

Старик поставил пиалу и руками протер глаза под торчащими бровями. Его пересохшие губы прошептали:

— У меня… его снова взяли в обитель. Вас это так… просто интересует?

Лодыженко одобрительно кивнул головой. Лицо его покрылось морщинами, и он вдруг чихнул: ему надо было рассеять впечатление, произведенное на него этим откровенным ответом.

Исенджан уже успел овладеть собой. Неужели только за этим так неожиданно пришел к нему Лодыженко? Его также интересует, как поживает, что делает Саид? На лице появилась старческая улыбка, и он сказал:

— А мы здесь этих делегатов… Помните, сколько тогда они нам хлопот наделали.

— И хорошо работает ваша комиссия?

— О уртак Лодыженко! У комиссии теперь такой широкий круг сторонников.

— М-да-а!.. — вздохнул Лодыженко и мечтательно, будто поджидая чего-то, поглядел в дверь, любуясь тем, как расцвела весна на дворе. Домик Исенджана стоял у подножия горы, почти на самом краю кишлака. Семен увидел сперва плоские глиняные крыши домиков дехкан-колхозников, а на втором плане — двускатные крыши под железом. Левее высились этажи гостиницы «Интурист», вдали — хлопкоочистительный завод. И едва-едва вырисовывалась в весеннем мареве больница у подножия горы.

Не глядя на Исенджана, Лодыженко промолвил:

— Мне нужен этот коран. Понимаете, там, говорят, выгравирован фасад какой-то стильной мечети. Мы заканчиваем строительство Дома культуры, и хотелось бы познакомиться с архитектурным стилем старого Узбекистана.

— Там есть, есть такие рисунки. Но я же вам говорю, что этот коран уже в обители. А может быть… да-мулла отвез его куда-нибудь в Медину.

Тогда Лодыженко обернулся к старику и решительным тоном произнес:

— Но… Я хочу посмотреть в нем., первую страницу. Первую страницу, ата Исенджан, где записан состав «главной комиссии», к которой сейчас добавляют и комиссию степи!

Лодыженко пожалел, что так опрометчиво сказал это старику. Худое старческое лицо побледнело, даже будто пожелтело. На глазах появились капельки слез. Он вперил свой взгляд в Лодыженко и застыл. А губы вначале только дрожали, потом начали нераздельно что-то шамкать, и, собрав все свои силы, он наконец промолвил:

— Его нет… корана уже нет. Наверное, он в Медине. Я там… не записан. Старый я уже для такой комиссии… — и старик лег здесь же, на циновке, возле чайника… — Это вам… Молокан признался?..

Скорбь и печаль вошли в это сжавшееся тело. Глаза старика с такой мольбой глядели на Лодыженко, что ему жаль стало арык-аксакала, и он, осторожно взяв его, закутанного в ватный чапан, уложил на постель в углу хижины. Тело старика дрожало, как в лихорадке.

— Я потом… потом все расскажу. Там их… двенадцать душ записано. Моей фамилии нет… нет, уртак Лодыженко, потому что… я верю в ту истину корана, что «бог отдает страну тем, кого любит…» Нет меня в этом списке!..

— Чья же фамилия написана там первой? — спросил было Лодыженко.

Старик замахал рукой и умолк.

Лодыженко убрал с циновки поднос с нетронутыми коржиками, спрятал под полкой в углу чайник и вышел погреться на солнышко.

Солнце и воздух ударили ему в лицо, опьянили. Он хотел вернуться и укрыть старика, но решил побыстрее вызвать к нему врача. Закрыв дверь, он торопливо вышел.

«Умрет или выживет?» — встревоженно думал он. И тут же он вспомнил глаза аксакала, которые, казалось, с горечью говорили: «Меня обманули, обманули…»

Быстро шагая по новой улице Кзыл-Юрты, Лодыженко вспоминал о своей вчерашней встрече с Синявиным. Тот, обычно говоривший спокойно и гордившийся этим, был встревожен и сказал ему:

— По-моему, сейчас не время увлекаться вот этой странной помощью.

— Вообще или только здесь, в Советской степи? — И Лодыженко вспомнил, как серьезно задумался инженер, прежде чем ответить.

— Не поймите меня превратно. «Делегаты» эти — люди интересные. Только если действительно власти возлагают в этом году такие надежды на степь, то надо бы не перегружать людей участием во всяких «комиссиях»! В каждом уголке, даже на строительстве у нас, слишком много разговоров и митингов. Присланы первые плуги Сельмашстроя, а там… митинг о «делегатах», о комиссии. Я не могу понять этого. То ли сеять, то ли… уделять внимание этим… несвоевременным кампаниям. Было бы лучше отложить их еще на некоторое время… Мне что? — будто оправдываясь, говорил Синявин. — Мы в этом году заканчиваем все капитальные работы. Только досадно делается. Ну, появились они здесь, разберитесь кому положено — и вся недолга. Подумаешь, какое дело: восемнадцать человек, так уже сразу комиссии…

И Синявин замолчал. Но, видя, что Лодыженко внимательно слушает его, он, понизив голос, продолжал:

— Только я должен вам сказать, хотя, может быть, все это и ложь… Молокана — очень трудно понять. Но я сам случайно услыхал, — ведь не все они знают, что я владею узбекским языком, как своим родным, — два старика среди рабочих, преимущественно мусульман, украдкой говорили о священном списке «главной комиссии». Просто какое-то, знаете, серьезное дело. Священный список в коране. Да еще и какой же коран: мединский, написанный учеником самого Магомета, с изображением мечети. Этот коран приносили к Исенджану домой, пытаясь снова вернуть его в лоно божье. Выражают недовольство стариком, но я вижу, что он просто увлекся проведением всяких кампаний. Старик, а по степи мотается среди рабочих. И все-таки я бы категорически запретил заниматься этими делами до окончания сева…

— Да, сложные дела! — думал Лодыженко, подходя к флигельку, находившемуся возле главного распределителя. На двери была прибита вывеска с золотыми буквами под толстым шлифованным стеклом:

ПРИЕМНАЯ И КАБИНЕТ А. Ю. ШТЕЙНА

Исенджан умер перед восходом солнца. Он потерял речь еще в присутствии Лодыженко. Его разбил паралич. Он неподвижно лежал до вечера. Только его живые глаза глядели сквозь слезы, освежавшие их до последней минуты. Врач Тарусина из центральной больницы и консилиум врачей из поликлиники Кзыл-Юрты ничего уже не могли сделать для спасения жизни старика.

Так и умер Исенджан, не сказав больше ни слова. Столько умирает стариков! Ежедневно в том или другом кишлаке хоронят покойника. Но не так уже много искренних слез проливают по ним. Старикам — одна дорога…

Но смерть Исенджана, как звук далекого землетрясения, всколыхнула Советскую степь.

Все началось с обители мазар Дыхана. Самые почтенные обительские ишаны уже на следующий день знали о всех «подробностях» этой смерти. Кто в обители не знает Исенджана, кто не знает этого разумного, почти святого человека? Сорок шесть лет он был арык-аксакалом в обители, и будто бы вчера они видели его молящимся на скале возле водопада Кзыл-су. Солнце из-за гор посылало снопы своих лучей, и Исенджан, освещенный ими, казался привидением на скале.

На протяжении сорока шести лет это свершалось так же точно, как смена дня и ночи. Это было призывом для обительского суфи начинать вечерний азан, это был признак твердости веры и непоколебимости ислама.

Однажды Исенджану пришлось задержаться в верховьях Кзыл-су, и он не успел из-за своей немощи помолиться на скале, так в тот вечер не было молитвы в обители, суфи не произносили азан и затворник да-мулла с отчаяния покинул худжру…

Четырехлетнее строительство в Советской степи оторвало Исенджана от обители и его предвечерней молитвы на скале. Но все это ему прощали. За эти годы многое изменилось в однообразной, как поток, обительской жизни.

А когда Исенджан опять наконец согласился взять на себя священные обязанности председателя комиссии по оказанию помощи зарубежным мусульманам (официально она называлась: «Комиссия помощи зарубежной бедноте»), — обитель даже простила ему отказ поставить свою подпись в коране под клятвой святых мужей. И без него в обители началась новая, деятельная жизнь. Мусульмане Мекки и Медины интересовались работой комиссии, посылали инструкции, помогали ей. Организация комиссии давала возможность обители восстановить связи с душами многих почти «погибших» для ислама колхозников Советской степи и, точно по червоточине, пролезть за пазуху советской власти.

Лишь бы только залезть!

Вот так и они бешено готовились к посевной…

И вдруг старик умер.

А отчего умер?

— Неверный… какой-то был у него утром и…

Через час весь Караташ облетела весть о том, что Исенджан умер не своей смертью. Даже тот, кто первым высказал такое предположение, когда оно, пройдя сотню человек, вернулось опять к нему, искренне поверил, что неверный коммунист укоротил жизнь Исенджану. Их не интересовало — зачем?

Это так понятно, ведь Исенджан был очень популярным человеком среди мусульман и — как верующий — мешал коммунистам. Эти слухи, доходя до кишлаков, принимали фантастическую окраску, и по уголкам Советской степи разносилось змеиное шипение:

— Коммунисты уничтожают мусульман!

Председатель земельного комитета Советской степи Гафур Ходжаев уже собирался покидать трибуну на комсомольском слете, когда ему из зала бросили записку:

«Товарищ докладчик! Кто же нам может сорвать посевную кампанию, если не сами приезжие? Вчерашняя смерть арык-аксакала слишком подозрительна. Почему этого Лодыженко не привлекли к ответственности? Зачем он ходил к Исенджану? И вообще, что ему нужно в Узбекистане? Ведь у них там тоже можно сеять хлопок?»

Записка была подписана: «Колхозник».

Ходжаев колебался, оглашать такую записку перед собранием или нет. Из-за стола президиума подошел к нему председатель слета, секретарь комитета комсомола Советской степи. В то время когда они советовались, к трибуне приблизился стройный юноша в узбекской одежде, худой, будто только сейчас вышел из худжры. Назвав себя, он попросил разрешения выступить и, прежде чем получил ответ, начал:

— Товарищи юноши! Вчера у вас в Кзыл-Юрте произошло событие, о котором сегодня по степи ходят самые удивительные слухи. Пускай товарищ Ходжаев объяснит узбекской молодежи, почему это в степи до сих пор так много чужих? Кажется, уже все построили, закончить и сами сумеем. Понаехали сюда, узбекских девушек влюбляют в себя, почтенных аксакалов баламутят, а то и в могилу кладут. На то ли мы, узбеки, революцию делали?..

— Ого-го-го! Долой его!

— Кто его в комсомол принял? Обительский выкормыш!

— Он не комсомолец, по глазам видно…

— Я сам себя принял куда следует. Разве только через комсомол ведут пути к будущему мусульманской молодежи? Да мы свой, национальный…

В зале поднялся шум… Какой-то юноша в рабочем чапане перепрыгнул через переднюю скамейку и, подскочив к оратору, стал рядом с ним. Люди в зале притихли. Казалось, что этот мускулистый комсомолец сейчас набросится на долговязого оратора и переломит его, как щепку.

А комсомолец в это время сорвал с головы оратора расшитую бархатную тюбетейку и с размаху стеганул его по лицу. Потом он остановился, будто наблюдая за эффектом своего первого удара. Затем стремительно оттолкнул молодого человека в сторону и, выскочив на его место к трибуне, с трудом связывая слова, заговорил:

— Мерзавец! Я бы тебе показал дорогу к твоему будущему… Ты хочешь опозорить лучшую ленинскую молодежь Узбекистана? А ну-ка, попробуй… Ишь националист… Это обительский шпион и провокатор. То, что он тут сказал, мы уже знаем, слыхали. Товарищи комсомольцы! Мы собрались сюда, чтобы обсудить мероприятия первой, генеральной посевной кампании в Советской степи. Комсомольцы должны быть на передовых позициях в этом бою. Надо отложить все другие кампании. Хватит с нас «комиссий»! Я не знаю, как вам, а мне кажется, что сотни миллионов зарубежной бедноты мы одной «комиссией» не обеспечим. А свои дела прозеваем, это факт. Члены комиссии, очевидно, на это и рассчитывают. Теперь снова забота у них: умер Исенджан. Да, умер человек, отжил свой век, так что же — бросим горячую работу и пойдем говорить всякий вздор? Кому нужно — разберутся, отчего он умер. Я предлагаю этого… как он там назвал себя — Мамеда Азимбаева спросить, как и зачем он попал в зал сегодняшнего слета, да просто нам нужно знать, что это за активист «мусульманской молодежи», джаддистские пути которого скрестились с комсомольским слетом?

— Ты лучше-ка расскажи о своих левацких проделках со снятием паранджи! — крикнул Азимбаев, направляясь между рядами стульев к выходу с явным намерением улизнуть.

Два комсомольца, немного поколебавшись, встали и загородили ему путь.

— Садись, куда же ты спешишь? — спросил его один, показывая широким жестом руки на свободные места.

— Да выпусти его, пускай идет, мы знаем, чей он… докопаемся. Это он, оказывается, водил сегодня беспартийную молодежь…

— Так в музее тоже готовится выставка к посевной, — уже сдержаннее огрызнулся Азимбаев.

— Для посевной? Мы знаем, чья это посевная. Неспроста этого ученого не уважают строители степи. Какой-то жрец, а не ученый. Муршид, к которому липнут вот такие слизняки. Посевная… С каких это пор Файзулов стал интересоваться степью? Четыре года он вместе с ишанами проклинал и степь и советскую власть, четыре года вынашивает он «научную» теорию о том, что, дескать, решение проблемы степи уничтожает национальные особенности страны, гибнут, видите ли, достижения истории, ослабевает могущество узбеков… Комсомолу известны эти теории Файзулова. И вдруг ученый приехал в степь помогать большевикам проводить посевную кампанию. Это непоследовательно, а значит, и неискренне, если не хуже… Я, собственно, кончил. Дело ясное: смерть Исенджана хотят использовать враги социализма. Объявляю себя ударником в борьбе за победу большевистской весны против буржуазно-националистической сволочи. Предлагаю от имени слета направить письмо в ЦК ВКП(б), ЦК КП (б) Уз и ЦК комсомола о том, что мы, комсомолия Советской степи, берем обязательство принять активное участие в весеннем севе и вызываем на соревнование комсомолию Таджикистана. Результаты работы оценивать по урожаю!

Предложение комсомольца было встречено дружными аплодисментами. Воспользовавшись этим, Мамед Азимбаев выскользнул за дверь.

Оправданная судом, Софья Преображенская настолько ободрилась, что приняла авантюристический совет Нур-Батулли встретиться со своим мужем. Она поверила, что, включившись в общественную деятельность, поможет тем самым Преображенскому как-то легализовать себя в будущем. По мнению Нур-Батулли, с окончанием строительства притупится острота предъявляемого Преображенскому обвинения во вредительстве. Тогда в более благоприятной обстановке можно надеяться на пересмотр дела и облегчение судьбы мужа. А пока что женщина смело поселилась в Советской степи, в гостинице «Интурист». К ней зашел расстроенный Батулли и пожаловался:

— Я ничего не понимаю. Эта возня с посевной кампанией начинает меня смешить. Испокон веков сеяли, и родило, а теперь… Газеты — читать не хочется. Того и жди, если не тем, то другим боком зацепит тебя. Помните, писали о том, что академия не принимает участия в соц-строительстве? Академик Файзулов лично выехал со мной, собирал узбеков, молодежь, говорил с ними. Теперь собираемся организовать передвижную выставку, подготовляем экспонаты по истории Узбекистана, показывающие, как угнетало нас русское самодержавие, и так далее. И вдруг… этим неучам, комсомольцам, не понравилось! Академика оскорбили.

— Сегодня в газете я читала об этом…

— Где?

Преображенская подошла к кровати и взяла газету.

— Вот, читайте передовую… отсюда.

Батулли углубился в чтение передовой, и лицо его вытягивалось все сильнее.

«…националистические элементы делают все, чтобы повредить успешному завершению социалистического сева не только в Советской степи, но и в кишлаках, в совхозах, даже в индивидуальных хозяйствах. Особенно изощряются здесь фанатические, реакционные элементы. Они-то и являются носителями националистической контрреволюции, а не научные работники, как это решили в Советской степи. Нужно оздоровить атмосферу».

Батулли, возвращая газету, глубоко вздохнул.

— Это правда, что умер Исенджан? — поинтересовалась Преображенская.

— Да… Три дня назад похоронили его.

— Гм, жаль. Говорят, был хороший, работящий старик. Болел или как?

Амиджан бросил взгляд на Софью Преображенскую. В комнате она ходила без паранджи, и поэтому легко можно было понять, искренне ли она спрашивает об этом.

Но в ее глазах светились радость и умиротворение. К этой женщине вернулась жизнь. Здесь, в степи, ей предложили работать секретарем «комиссии по оказанию помощи зарубежной бедноте». Сам Батулли приехал, чтобы помочь ей устроиться на этой работе.

Если бы эту женщину не поручили ему некоторые ташкентские «круги» и он не отвечал бы за нее, как за самого себя, Батулли не был бы так откровенен и не рассказывал бы ей всего. Софья Преображенская оказалась ловкой поповной, женская любознательность которой зашла уже слишком далеко. Неизвестно, из каких источников она узнала историю джаддистского центра в Бухаре. Ей было известно и о том, что известный джаддист мулла Арифов — отец Амиджана.

Не по доброй воле ему пришлось быть откровенным с нею. И он рассказал:

— Если говорить правду, то старику помогли умереть.

Глаза у Преображенской неестественно расширились.

— Как помогли? Кто?

— Кто? В свое время Исенджан был старшим арык-аксакалом в центральном распределителе. Это только так, для отвода глаз. А когда обвинение с него сняли и он вернулся на свою работу, это кому-то не понравилось. Им же надо было поставить туда своего человека. Ну вот, и послали к нему этого партийца, чтобы тот оскорбил человека, напугал старика.

— Лодыженко? Это тот, что был на суде обвинителем?

— Он. Совсем здоровый аксакал. Утром был в поле возле дехкан, которые готовили арыки для первого орошения. А оттуда вернулся и… не встал. Днем к нему в дом приходил Лодыженко, а от него пошел прямо к Штейну.

— В самом деле, странное поведение. И его не арестовали? Хотя, правда, почему это его, такого блестящего обвинителя, пролетарского прокурора…

— Сам к Штейну пошел. Из Намаджана сейчас учреждения переводят в Кзыл-Юрту. Штейн уже здесь.

Она только сочувственно покачала головой. Батулли совсем перестал сдерживать себя. Он возмущен, будет писать письмо к правительству, добьется правды. На этих днях в степь приезжает Саид-Али со второй партией новых плугов и культиваторов.

— Его направлю! Пускай защищает интересы нации.

— Нашли защитника! Мухтаров — друг Лодыженко.

В степи собирались принимать плуги, привезенные Мухтаровым.

В колхозы послали человека, который должен был провести подготовительную работу. В Кзыл-Юрту с каждым трамваем приезжали все новые и новые делегации колхозников. В большинстве это была молодежь.

Гафур Ходжаев думал, что ему удастся преодолеть те мрачные настроения, которые после смерти Исенджана неизвестно по чьему наущению овладели умами даже жителей Кзыл-Юрты. Он собирал партийный актив, советовался с комсомольцами, беседовал с отдельными влиятельными аксакалами.

Он ходил настороженный и молчаливый. Членам «комиссии по оказанию помощи зарубежной бедноте» сказал, чтобы они зашли к нему после приезда Саида. Пользуясь оживлением в городе, приездом массы новых людей, комиссия активизировала свою деятельность.

Из Ферганы для обмена опытом прибыла местная комиссия из трех человек во главе с Юсупом. Приехавшие где-то затерялись в новом, теперь уже большом городе.

Софье Преображенской обещали еще в Фергане устроить свидание с мужем. Потом, «по конспиративным соображениям», это свидание перенесли в Советскую степь. Пока официально она искала работы, собиралась работать в «комиссии по оказанию помощи» и жила на средства, которые ей щедро отпускал Нур-Батулли.

Не нужно обладать большим умом, чтобы даже такой женщине, как Софья Аполлинарьевна Преображенская, понять скользкую неопределенность своего положения. В гостинице «Интурист» ее предусмотрительно прописали на фамилию Храпкова, достав для этого соответствующий документ. Предстоящее ее свидание с мужем готовилось в тайне. Всюду, где Преображенской приходилось иметь дело с официальными органами власти, ей тотчас помогал Нур-Батулли или же кто-нибудь из ловких его помощников. Даже сам начальник маргеланской милиции приезжал вместе с нею в степь и устраивал ее в гостинице по этому документу.

В гостинице почтальон почему-то любезно принес ей телеграмму «до востребования» в номер.

«Погода неважная скучаю хочу встретиться учителем интересуюсь приветствуй подвернется случай продай что просил в письме Вик».

Пометки на телеграмме говорили, что она послана из Ташкента. В первый момент Софья Преображенская довольно улыбнулась — значит, все-таки не забыл, не бросил совсем. Вредитель, говорят, враг… Но это же ее муж! Другого у нее нет и, наверное, не будет. Он обещал увезти ее за границу, да… хотя бы здесь наведался. Может, в самом деле, как обещал Батулли, жизнь у них будет по-иному построена.

Уже в номере она от мечты вернулась к действительности. Перечитывала телеграмму и не могла толком понять, что же ей пишет гонимый законами муж.

Она не сомневалась, что ее муж, по соображениям конспирации, должен был писать телеграмму, пользуясь каким-то условным кодом. Ведь за ее перепиской следят — об этом предупреждал ее Нур-Батулли, предупреждал и маргеланский друг, работающий в милиции. Неспроста ее и прописали здесь под чужой, вполне легальной фамилией.

У нее безвольно упали руки, высоко поднималась грудь. Несколько раз сряду повторила громко:

— Вик, Вик. Не Вит, а Вик.

А что, если эта телеграмма — ловкая западня?

От страха почувствовала озноб. Хотелось закутаться в теплый платок, быть уверенной, что она не одинока.

«Вик»!

Она по пальцам подсчитала дни, прошедшие с тех пор, как ее известили, что Преображенский выехал в Ташкент. Телеграмму ждала от него именно сегодня. Значит, он.

Но почему же «Вик»? Неужели телеграф перепутал?

Вот так она, лежа в постели, скрытая вечерними сумерками, расшифровывала телеграмму.

«Погода неважная» — понятно. В Ташкенте его ищут, за ним следят. Ну конечно, в условиях опасности «скучает». Абсолютно понятно. «Хочу встретиться с учителем… приветствуй». Идет речь о Инаят-Кави Ратнакаре. Надо понимать, что он находится здесь и его срочно надо отправить в Ташкент. Но как же это сделать? Пожелает ли он? Допустим, что я его упрошу для меня съездить, ну… ну хотя бы ненадолго.

Она вскочила с постели и стала расхаживать по комнате.

«Вик». Почему «Вик»? «Продать» то, что он просил, это понятно — письмо еще не дошло, будет завтра утром. «Вик»… Может быть, это предостережение? Да, это так и есть. Евгений Викторович в переписке с Любовью Прохоровной так подписывался. Значит, он едет сюда — ну, правильно, может узнать, что я живу под его фамилией, поднимет скандал… нужно быть осторожней. Не буду выходить из гостиницы до вечера.

Только тогда она вздохнула с облегчением, когда в комнату без стука вошел Юсуп. Преображенская предусмотрительно не зажигала свет, и они разговаривали в темноте.

Юсуп зашел сообщить ей, что в степь приезжает бригада во главе с Саидом-Али Мухтаровым, а вместе с ним, возможно, приедет и Батулли.

Софья Преображенская, однако, упустила из виду, что в гостинице проживает временно и Таисия Трофимовна, которая по иной причине тоже согласилась получать корреспонденцию на имя Храпковой…

К полуночи отыскали учителя Инаят-Кави Ратнакара. Сделать это упросили Юсупа, который и нашел индуса в клубе строителей, размещавшемся в нижнем этаже недостроенного Дома культуры.

Инаят-Кави был немало удивлен, когда узнал, что им интересуется женщина. И он не знал — радоваться ли ему или печалиться.

— Я обещал «той» женщине поближе познакомить ее с вами. Сегодня она приехала сюда и завтра собирается надолго уехать отсюда, — начал Юсуп разговор после длительного колебания. Он пригласил индуса к себе ночевать и по дороге зашел с ним к Преображенской.

— Может быть, уже поздно, мулла Юсуп? — смущенно спросил вежливый индус, но все-таки зашел в гостиницу.

Софья Аполлинарьевна сидела за пианино и медленно, будто переливая из сосуда в сосуд целебную жидкость, с мечтательным видом перебирала клавиши, играя давным-давно разученный, почти единственный в ее репертуаре романс. Она даже вспомнила слова. И невольно запела своим унылым голоском:

Она сделала небольшую паузу. Ей казалось, что вместе с этой мелодией улетает последняя частица ее жизни, и, упав обессиленная, она угаснет.

Юсупу пришлось в третий раз уже более энергично постучать в дверь, чтобы наконец разбудить эту женщину, будто очарованную печальными мечтами.

— Пожалуйста! — крикнула она и неохотно обернулась к двери, только тогда поднявшись, когда Юсуп пропустил впереди себя знакомого уже ей человека. Ее бледное лицо вдруг покраснело.

Она еще женщина, а не труп. О, она еще не совсем «угасла». Свой «закат» она постарается оттянуть на максимально длительный срок.

Она очень рада встрече. Ведь Юсуп не знает французского языка.

— Вы завтра собираетесь выехать? Как жаль…

— Я, конечно, сожалею, — ответила Софья Аполли-нарьевна в тон индусу.

— Почему вы? Я должен сожалеть, — сдержанно перебил ее гость.

Женщина сделала вид, будто бы ничего не слыхала. Она должна во что бы то ни стало заставить этого человека сейчас же отправиться в Ташкент. У нее не было никаких сомнений в том, что индус, как и директор ферганского музея, — сообщник Амиджана Нур-Батулли. Вызов его «Виком» становился для нее понятным.

— У меня такое пустяковое и в то же время неотложное дело. Как жаль… В таких случаях, знаете, пожалеешь о старых мещанских обычаях, хотя я, как видите, настоящая советская патриотка.

Инаят-Кави не сразу понял, о чем сожалеет эта львица.

— Пожалеешь, что нет в наше время преданных кавалеров, — выпалила она, как бы отвечая на его немой вопрос.

Эти слова перевели Юсупу. Все они долго смеялись над ними. Потом официанты подали хороший интуристский ужин. Был час ночи. Стол заметно опустошался, особенно бутылка с мадерой. Что это была не «мадера.», Юсуп знал, когда еще заказывал вино. Инаята-Кави лишь удивлял такой вкус советской «мадеры».

Немного охмелев, он искренне предложил ей:

— А не мог бы я вам быть полезным? Кстати, мне очень хочется побывать в Ташкенте.

— Ну, что вы, что вы? Да я… хотя вы меня и искушаете, ни за что не допущу этого, лучше сама.

Юсупу снова перевели эти слова. Преображенская была очень «поражена», когда и он стал ее уговаривать.

Она только женщина… И — согласна. Инаят-Кави поедет в Ташкент к Батулли и заберет у него чемодан. В самом деле, ему будет приятно встретиться с Батулли, он рад этому случаю.

В тот же вечер в гостинице «Интурист» произошел еще один малоприметный, но интересный случай с Таисией Трофимовной.

Тася получила от Евгения Викторовича спешное письмо и, обрадовавшись этому, сообщила ему, что на новой работе в Кзыл-Юрте она без него будет чувствовать себя плохо. И просила, чтобы он хотя бы телеграммами развлекал ее до их встречи. Она все еще продолжает жить в «Интуристе», но скоро получит уютную квартирку в Кзыл-Юрте. К письмам и телеграммам Храпкова она привыкла, никаких особых событий из этого не делала, но аккуратно ходила на почту при гостинице «Интурист» и с удовольствием получала корреспонденцию «до востребования».

На телеграфе в Кзыл-Юрте работал телеграфист, который давно интересовался Тасей. Но Евгению Викторовичу это не нравилось, и он перевел Тасю в новую гостиницу Советской степи. Настойчивый телеграфист не забыл девушку и, переведясь на работу в «Интурист» в Кзыл-Юрте, вспомнил о ней.

Телеграммы для Таисии Трофимовны он всегда получал сам, не отдавая их в стол «До востребования». Тасе не совсем удобно было получать телеграммы, выражавшие теплые чувства Евгения Викторовича, через руки своего старого знакомого. Поэтому каждый раз, заходя на почту, она пыталась не встречаться с телеграфистом, иногда даже рискуя своей корреспонденцией и телеграммами «до востребования».

Торопясь, она не обратила внимания на спор, происходивший возле окошка гостиничного швейцара.

Большая гостиница к утру была заполнена приезжающими и местными жильцами. Четыре поезда, проходящие через станцию Уч-Каргал, за ночь выбросили немало новых пассажиров, которые на трамваях, на автомашинах поехали в степь. Особенно переполненными пришли трамваи в Кзыл-Юрту. Поэтому возле швейцара гостиницы было многолюдно. На кафельном полу вдоль стен стояли чемоданы, лежали узелки, плащи.

Толпу пассажиров не совсем вежливо растолкал широкоплечий пожилой узбек в ферганской тюбетейке, небрежно обмотанной чалмой, загрязненной вагонной пылью. Курчавая поседевшая бородка, бритые усы и на удивление невосточные голубые глаза, которые будто спорили с его бородкой и чалмой. Узбеков редко увидишь с такими светлыми глазами, но… чего только не бывает в природе!..

Таисия Трофимовна протиснулась мимо этого узбека к окошку «До востребования». Он тоже не обратил внимания на эту женщину.

— Местов йок, — лаконично ответил ему из окошка озабоченный дежурный.

— Кани, уртак…[64] Но я-то ведь… работник администрации строительства, должен остановиться здесь!

— У нас теперь и «посевная» не помогает. «Администрация»…

А слух узбека уловил раздавшуюся возле окошка фразу:

— Прошу для Храпковой… Письмо до востребования, — стеснительно назвала Таисия Трофимовна фамилию, как они условились с Евгением Викторовичем. Но кто здесь может об этом знать?

— Для Храпковой? Кажется, есть телеграмма.

Ей показалось странным: телеграммы она получала у телеграфиста.

— Я уже отдала, — крикнула девушка, сидевшая у другого столика, пожилому служащему, работавшему возле окошка «До востребования». — Вас не было, и я отдала в номер.

— Да вы, Зина, что-то путаете. Вот, пожалуйста, «до востребования Храпковой». Вот здесь распишитесь и дату… прошу поставить: «Двадцать первое марта»… немного задержали.

Девушка приветливо посмотрела на Таисию Трофимовну и несколько раз повторила про себя ее фамилию. Настоящий калейдоскоп лиц проплыл в ее воображении, — она не могла понять, что же происходит с этой фамилией. Узбек, услыхав разговор, тоже повернул голову к Таисии Трофимовне. Узнать в нем Молокана было трудно. Расталкивая толпу, он вырвался из нее и оказался возле окошечка «До востребования». Он, казалось, был огорчен тем, что не получил места в гостинице.

А фельдшерица в это время читала телеграмму, не прячась от равнодушного узбека:

«Дела усложнились немедленно выезжаю в Фергану будь вокзале целую В».

«И зачем бы это я, дура, ехала на вокзал, да еще и в Фергану? Какие у него могут быть дела в Фергане? К тому же, телеграмма вчера послана из Ташкента, и я бы только завтра успела приехать в Фергану. Подожду здесь», — спокойно рассуждала Тася. Дочитав до «целую», она совсем не обратила внимание на «В» в виде кляксы да еще после нее стояло никому не нужное: «Храпковой да наш 43 189 В-да».

— Эта телеграмма не мне! — категорически произнесла фельдшерица, возвращая ее в окошко.

— Не вам, а кому же, Таисия Трофимовна? — спросил узбек, взяв у нее телеграмму и внимательно перечитав ее. — Так, может быть, мне?

— А, товарищ… Вася! — начала было она, но Молокан предупредительно приложил палец ко рту. — Здесь проживает эта… Она тоже получает корреспонденцию на имя «Храпковой»… — краснея, объяснила ему Тася.

Молокан вернул удивленной Тасе телеграмму, поблагодарил ее и быстро ушел из гостиницы.

А Софья Аполлинарьевна уснула лишь тогда, когда Юсуп сообщил ей по телефону с вокзала, что билет для Инаят-Кави забронирован и он, наверное, уедет. О том, что этот билет заказывался при помощи железнодорожного отделения ГПУ, откуда и звонил Юсуп, — об этом не могла догадаться Преображенская, спокойно укладываясь спать.

Настали решающие дни для Советской степи. Сколько нужно человеческой энергии и зоркости, чтобы вспахать эти сотни тысяч гектаров, оборудовать джаяки и посеять на них лучший длинноволокнистый хлопок!

Гафур Ходжаев все время, до последнего дня, телеграфировал о том, что он справится с работой, лишь бы семена были. «Хлопкомы» заверяют, что семена будут. Однако, когда он глядел вокруг и сопоставлял грандиозный размах работ с ощутимым кое-где равнодушием, его порою брал страх, что степь не будет засеяна.

«Так, право, несвоевременно умер Исенджан. Будто скрытый враг только этого и ждал. Не успело еще остыть тепло этой до конца прожитой жизни, как зашевелились, словно личинки саранчи, правоверные в обители. В кишлаках всей степи обсуждали это происшествие. Духовенство настояло на том, чтобы тело арык-аксакала было погребено в обители. Тысячная толпа провожала останки старика, но в причитаниях, казалось бы обычных в таких случаях, порою слышались такие возгласы, которые принуждали честных дехкан оглядываться с опаской.

На какое-то время распространение всевозможных ложных слухов задержалось. Но кампания по сбору пожертвований для зарубежной бедноты снова оживилась. Не очень-то надо было уметь разбираться в политике, чтобы понять опасность, нависшую над посевной…»

Такую корреспонденцию прислал в газету «Восточная правда» «Неизвестный». Ее не напечатали, но соответствующим образом оценили.

И вместе с эшелоном плугов, культиваторов и кетменей с нового, еще не совсем достроенного Сельмашстроя направили в Советскую степь специальную бригаду. Совсем неожиданно с нею захотел поехать и Батулли.

Саид-Али ехал в этом же эшелоне как поставщик новых сельскохозяйственных орудий.

Коллектив Сельмашстроя свое обещание выполнил.

В пути не было подходящего повода, чтобы поговорить с членами делегации. Специальный поезд мчался мимо станций, обгоняя пассажирские поезда. Саид ехал вместе с заводской бригадой, в которую входили Щапов, Гоев и два комсомольца. Они помещались в вагоне, нагруженном кетменями. В пассажирском вагоне ехала бригада Батулли, а места рабочей бригады были свободными.

На узловой станции, где была длительная остановка поезда, Батулли вышел на перрон подышать свежим воздухом. Лунная ночь была очаровательна. Вокруг расстилался причудливо контрастный пейзаж. Горы, возвышавшиеся на юге, будто приблизились к станции. Их вершины под луной отсвечивали светло-серебристым фосфорическим сиянием. Казалось, что в них где-то глубоко запрятаны дневные лучи. Придавленные снежными шапками, они все же пробиваются ввысь, чтобы смягчить загадочную темноту ночи.

Верхушки редких кленов шумели под весенним ветром.

— О, Инаят-Кави Ратнакар!

Саид услышал эти слова и выглянул из двери вагона. При бледном вокзальном освещении, рассеивавшемся в молочно-туманном сиянии луны, Саид увидел Амиджана Нур-Батулли. С протянутыми для приветствия руками он неуверенным шагом подошел к какому-то приезжему. Трудно было разглядеть этого человека, но то, что Батулли обратился к нему на смешанном фарсидско-афганском наречии, заинтересовало Саида. И фамилию — Инаят-Кави Ратнакар — он уже где-то слышал.

Саид выскочил из вагона. Но на станции уже дали два звонка специальному поезду, который останавливался здесь, чтобы сменить паровоз.

Саид успел только услышать:

— А я к вам спешу.

— Ну и хорошо… Поехали, я еду в степь.

— Как же это? — промолвил растерянно Инаят-Кави и неуверенным шагом пошел за Батулли. Поезд уже тронулся, надо было торопиться. Но где Мухтаров слыхал эту фамилию? Саид не успеет добежать до своего вагона. Гоев крикнул ему, чтобы садился в пассажирский вагон. Батулли в это время уже успел вскочить.

Саид, подхватив под руку неизвестного ему человека, побежал с ним за вагоном и на ходу бросил его на руки Батулли, а сам уцепился за поручни. Потом по инерции сделал еще три шага и вскочил в вагон.

Войдя в тамбур, он уже не застал там ни Нур-Батулли, ни его нового спутника.

Кондуктор предложил Саиду зайти в вагон, но тот считал неприличным без приглашения заходить к Батулли, который мог бы подумать, что он напрашивается на знакомство с иностранцем.

Он стал в коридоре возле окна и смотрел на удаляющиеся огоньки узловой станции. Вершины гор вставали в темноте ночи над заброшенным в ней грохочущим поездом. Амиджан Нур-Батулли…

Саид вспомнил, как во время первой встречи с Батулли тот обещал рассказать ему, где он приобрел свое «Нур» — признак благородного происхождения в Иране. Но у него не было повода послушать этот рассказ. И теперь ему припомнилось почти забытое прошлое:

…Расцвет джаддизма. Бухара. Октябрьская революция. Жестокая борьба с реакционным джаддистским центром и похороны Насруллы Абдулгафура. Амиджан Арифов появился на гребне событий так неожиданно, что Саид лишь раз встретился с ним, и то ночью. А потом Арифов исчез с горизонта. Ходили слухи о том, что он был избран назиром военных дел. А во время стычки с эмирскими басмачами под Кермене будто перешел к ним и вскоре стал правой рукой Адвер-паши…

Слухи как слухи. Кто их приносил из басмаческих отрядов, догадаться не трудно, — наверное, пленные. Верить им или нет — трудно было решить. Под натиском частей Красной Армии, руководимых Фрунзе, эмирские банды вынуждены были отступить в Таджикистан, а потом и за границу. Разобщенные, затерялись они на юге, рассеялись за иранской границей. Рассеялись вместе с ними и слухи об Арифове. А теперь он вновь припомнил эти слухи…

Луна спряталась за хребтом, впереди хмурилось небо, резко выделявшееся на изрезанном горами горизонте. На юге скрылись светло-серебристые лысины горных ледников.

Саид вздрогнул и почувствовал, как его клонит ко сну. Много ли ему пришлось спать за последние месяцы небывалой, напряженной работы? Только сознание того, что эти бессонные ночи он с честью использовал для блага народа, поддерживало его бодрость.

Саид пошел по коридору вагона к проводнику, чтобы узнать, где находится его место. Отъезд был таким неожиданным и поспешным, что он приехал на вокзал уже к отходу поезда и едва успел вскочить в товарный вагон с кетменями, в котором ехал Щапов.

— Товарищ проводник… — сказал он и смутился. Девушка-проводник, чуть ли не первая узбечка, работавшая на железной дороге в Средней Азии, тоже улыбнулась ему. Она подумала, что этот красивый мужчина не узнал ее, узбечки, в форме железнодорожника, и обратился к ней не на узбекском языке, поэтому и смутился.

— Здесь где-то должны быть места для заводской бригады, — уже по-узбекски добавил он, уступая дорогу рассмеявшейся девушке.

— Заводской? Шестое и седьмое купе. А вы кто?

— Руководитель бригады, — немного понизив голос, сказал он, когда девушка вытащила из кармана записную книжку и стала проверять список: Мухтаров Саид-Али, — и направился к шестому купе.

Девушка удивленно посмотрела на него. А он, уже заходя в купе, услышал, как она повторила:

— Саид-Али Мухтаров?

Он оглянулся. В коридоре стоял незнакомый мужчина и внимательно глядел на него. Потом он прошел мимо девушки. На его молодом лице заиграла улыбка, пышные, вьющиеся волосы падали ему на плечи, обрамляли его радостное, гордое лицо.

— Издрасте, товарич!

Саида крайне удивило это неуклюжее и в то же время приятное произношение. Если бы Мухтаров не слышал их разговора с Батулли, он поверил бы, что этот человек действительно не знает ни одного языка, на котором мог бы с ним, Саидом, объясниться, и вынужден с таким трудом произносить эти два слова.

— Бельмейман, — вырвалось у Сйида в ответ на это неуклюжее приветствие.

И тут же он поправился:

— Говорите по-узбекски, по-афгански, по-фарсидски, по-немецки, — предложил он ему, повторяя слова на всех этих языках. — По-русски у вас ничего не выйдет. Кто это вас надоумил? — чуть улыбаясь, но сохраняя учтивость, спросил Саид.

Инаят-Кави стало неловко, и он покраснел. Почему-то безнадежно посмотрел он на купе, из которого вышел, и извиняющимся тоном, сбиваясь, точно ребенок, заговорил на прекрасном фарсидском языке:

— Это недоразумение. Я хотел вас поблагодарить за помощь, оказанную мне при посадке… Я просил… мулла Амиджан назвал вашу фамилию… — И индус замялся.

Саид пригласил его к себе в купе, вежливо усадил напротив себя и пожал ему руку.

— Будем знакомы. Саид-Али Мухтаров.

Вежливый индус поднялся с сиденья и, пожимая руку Саида, отрекомендовался:

— Инаят-Кави Ратнакар.

В купе вошел Амиджан Нур-Батулли.

— Можно? Ну и здорово я вас надул! У нас так… — неестественно засмеялся Батулли и по-русски объяснил Саиду: — Я ему, товарищ Саид, сказал, что вы принципиально разговариваете только по-русски. Ком-ме-дия.

Инаят-Кави не понимал этих слов, кроме «комедия», но от его наблюдательного взора не ускользнуло, что эта «комедия» не по душе пришлась Мухтарову. Вот это «м-м-да-а», произнесенное Саидом, и холодок, им проявленный, достаточно ярко характеризовали взаимоотношения этих двух узбеков. Он напряженно думал: «Зачем Батулли обманывал, зачем сказал, что Саид принципиально говорит только по-русски?..»

Что это, шутка или преднамеренная провокация?

А в окно вагона уже заглядывал утренний рассвет.

Саид склонился на подушку и спал. Батулли пальцем подозвал к себе индуса и осторожно вывел его из купе.

— Вот, видите, работаем без отдыха. У нас нет времени с людьми поговорить, не то что выспаться.

И Батулли многозначительно показал пальцем на закрытое купе, в котором ехал Саид. Не было никаких сомнений в том, что он тоже устает от работы, как и Саид. У индуса, по-видимому, было искреннее намерение дать спокойно отдохнуть своему спутнику, но Батулли старался своими разговорами удержать его возле себя.

— Вы что-то начали мне рассказывать о вашей встрече.

— А… да, да, Софья Преображенская послала меня из Кзыл-Юрты.

— Почему из Кзыл-Юрты?

Индус в ответ лишь пожал плечами. Батулли, раздумывая, продолжал:

— Еще вчера я получил от нее письмо… Гм… удивительно.

— Она работает в комиссии, — напомнил Инаят-Кави.

— Работает… — все так же задумчиво ответил Батулли.

Вдруг он что-то вспомнил и спросил:

— Может быть, у нее с комитетом что-то неладное случилось?

— Кажется, да. Она мне поручила зайти к вам и взять какой-то чемоданчик… Да вот и записка к вам. К счастью, наши поезда встретились на станции…

Батулли взял у него записку и быстро пробежал ее: «Многоуважаемый шеф! Дела комитета усложняются. В ожидании работы я чувствую, что меня зажигает этот костер. В самом деле, мы, русские благородного происхождения, многого не замечали в своих эгоцентрических устремлениях, которыми наградило нас прошлое. Только здесь я поняла все значение ваших смелых намерений и всеми силами хочу служить им. Не удивляйтесь. Я серьезно увлеклась делом. Работа комитета приобретает значение международного движения. Жаль только, что не все еще это осознали. Здесь много говорят о приезде Мухтарова. Его странные представления о национальном вопросе и невероятный шум вокруг посевной кампании могут повредить нашему… собственно, вашему делу. Получила телеграмму из Ташкента, очень рада. У вас там интересуются учителем — направляю его к вам. Нельзя ли сделать так, чтобы Мухтаров остался в Ташкенте (простите мне, женщине, может быть, в этом сказывается моя давнишняя обида на него за кузину), — Мухтаров своим появлением здесь может свестй на нет все наши достижения в международных делах…»

Батулли не дочитал последних слов с подписью. Теперь ему понятно, почему именно индуса она направляла в Ташкент. Дело было не в чемодане.

Он подумал с гордостью о своем умении так поставить дело, что даже русская теперь старательно проводила в жизнь его идеи, трудилась во имя интересов мусульманства…

— Вот и хорошо, что мы встретились. Я как раз везу этот чемодан.

Поезд стремительно влетел на станцию Уч-Каргал. Солнце еще не взошло, однако его дыхание уже витало не только в прозрачно голубом небе, но и в каждом запыленном листике, в пении летающих птиц, в освеженном росой воздухе.

На станции Инаят-Кави увидел подлинного Саида-Али Мухтарова. Это уже был не тот полусонный, утомленный человек, который в вагоне насилу выдавливал из себя несколько слов в ответ на задаваемые ему вопросы.

Поезд остановился с таким грохотом, что казалось, даже вагоны подскочили, зажатые тормозами. Инаят-Кави спешил к выходу и был чрезмерно удивлен тем, что Саид-Али словно уже встречал поезд вместе со всеми этими тысячами людей.

Многочисленные знамена отбрасывали на лица отблеск того прекрасного, огненного цвета, который вызывал у индуса желание славить победу народных масс. Всматриваясь в лица окружающих, Инаят-Кави невольно поглядывал на Батулли: то ли он сравнивал их с ним, то ли хотел что-то сказать, но от избытка чувств не мог.

Человеческая волна, двигаясь навстречу жизнерадостному, полному сил Саиду, выкрикивала приветствия, а он, поздоровавшись с Ходжаевым, невольно поднял руки и вместе с увлеченной тысячеголосой толпой тоже с воодушевлением восклицал:

— Яшасун! Ура! Да здравствует!.. — Приветствия, — а это он чувствовал сердцем, — относились не только к заводской бригаде, но и ко всему коллективу завода.

— А вы, кажется, говорили о том, что узбеков очень мало работает в Советской степи. Я бы этого не сказал. Ведь это же люди, пришедшие из степи!

Батулли болезненно улыбнулся и не ответил индусу. Овации в честь заводской бригады и Мухтарова его сильно задели. Как молния, возникло в голове решение. Он не должен терять авторитета… Он… именно здесь, в степи, где этой весной решается судьба советских людей Узбекистана, он должен отобрать у Саида все в свою пользу. И отберет!

— Уртакляр! — со ступенек вагона прозвучал его сильный голос. О, теперь ему надо напрягать не только голос, все жилы из себя надо вытягивать здесь, на глазах у этой человеческой волны, чтобы привлечь к себе их внимание и симпатии.

— Уртакляр! Товарищи! — подчеркнуто выкрикнул Батулли еще по-русски и тут поперхнулся.

У него потемнело в глазах. Может быть, это ему только показалось?.. Он еще раз уже преднамеренно закашлялся и, скосив глаза, увидел, что в самом деле его поддерживают чьи-то сильные руки. Едва разобрал он шепот:

— Кончайте, наговорились уже… Сильнее кашляйте, пойдем в помещение станции.

Его окружили три человека в форме ГПУ. Один из них, видимо отличный спортсмен, казалось, любезно поддерживал его под руку, направляя к зданию станции.

«Я арестован!» — пронеслось в голове. Батулли слышал, как говорил Саид-Али Мухтаров. Будто бы ничего и не случилось рядом. А трое словно почетным эскортом проводили его сквозь толпу. Рука у него была зажата так, что ему трудно было даже достать платочек из кармана. «Потом, потом…» — говорил ему сопровождавший.

— …Именно теперь классовый враг протягивает свою коварную руку к нашему горлу, и если мы не сумеем отсечь эту руку… — раздавались слова Саида в самых дальних уголках площади, залитой народом. Со стороны степи подъезжали все новые и новые трамваи, потоки мардыкеров и дехкан заполняли станцию. Речь Саида лилась из репродукторов. Он говорил по-узбекски.

— …мы уважаем святых отцов за их активность во всяких «кампаниях помощи». С сожалением и горечью мы вспоминаем об утрате дорогих нам арык-аксакалов, но… — Саид сделал характерную для него паузу, после которой каждое его слово звучало особенно весомо, — но, как червяка, растопчем каждого, кто захочет этими делами подменить самое важное, единственное дело, которое сегодня есть в степи, — большевистский сев!

Инаят-Кави чувствовал, как слова, произносимые Саидом, глубоко трогают сердца всех участников демонстрации. Все яснее и яснее он стал понимать и сам, что сейчас не время увлекаться делами, не имеющими отношения к севу. Кому-кому, а ему известно, какие надежды возлагает капиталистический мир на провал орошения Голодной степи. Там, у себя, он много положил сил, чтобы раскрыть лживость шумихи, поднятой по поводу этого «провала». Ему хотелось пробудить веру в сердцах угнетенных людей, показать, что идея орошения Голодной степи реальна и что она и является средством освобождения трудящихся от капиталистического ярма… И он снова прислушался.

— Контрреволюция не дремлет и использует троцкистов и буржуазных националистов — шпионов и диверсантов — в борьбе с нами! Для нас не секрет, что среднеазиатские националисты объединяются с русской бело-гвардейщиной, с украинской петлюровщиной, чтобы общими усилиями вредить нам, прикрываясь порой и советскими лозунгами. А ими руководят те, кто вдохновляет единый капиталистический заговор против дела трудящихся. Но, засеяв Советскую степь, мы, безусловно, окажем помощь трудящимся… И не только бедноте Востока, но и бедноте всего мира! Кто нам разрешил тратить энергию людей на контрреволюционные забавы обительских шпионов? Того, кто с нынешнего дня будет проводить работу всяких «комитетов»… помощи международной буржуазии, будем считать врагом нашего дела! Долой уныние и провокации! В Советской степи не место тем, кто не верит в нашу победу! Пусть уходят они прочь! А дехкане, здесь собравшиеся, будут продолжать начатое партией дело строительства социализма! Мы приехали, чтобы помочь вам и передать привет рабочих масс. Вся сила в вашей организованности, в вас самих…

Инаят-Кави в трамвае, а потом и в Кзыл-Юрте еще долго вдумывался в слова Саида, и невольно мысль его обращалась к активному сотрудничеству Батулли и Преображенской. Он не знал их. Романтическая встреча с ними ничего не говорила ему, человеку иных традиций, других норм жизни, об их характере, намерениях.

Инаят-Кави понимал, что смелые, а порой и грозные слова, произнесенные Саидом, относились именно к этому сотрудничеству.

Преображенский не успел выехать в Фергану. На вокзале в Ташкенте его успели предупредить свои люди, что их «обнаружили». Кроме ареста Батулли и еще нескольких националистов, имеются еще и другие тревожные симптомы. На днях кто-то вернулся из Турции и говорил, что туда еще не приехал да-мулла Алимбаев, отправившийся из обители через горы со священным кораном. Имама сопровождал только один человек, да и тот — мусульманин-иностранец. Правоверные беспокоятся не столько об Алимбаеве — аллах всемилостив, — сколько о коране. Им было только известно, что этот странный отступник, ушедший с Алимбаевым, всеми силами старался завоевать у него доверие и узнать о связях его с имамами Ширам-Шахе и Амритсара, поскольку он хотел принять имамство если не в горной мечети, то где-то в ближайшей долине.

Казалось бы, в этом не было ничего страшного. Но когда Преображенскому в обители подробно поведали о беседе с этим человеком перед выходом в горы, когда рассказали ему, что тот, собираясь в такую рискованную дорогу через границу, выражал недовольство неверными, то он стал на каждом шагу более внимательно оглядываться по сторонам. Ему было ясно, что Молокан именно его, Преображенского, имел в виду.

«Есть у нас один друг, рыжий от природы человечишка… О нем только и сожалею я, пойти бы и ему вместе с нами. Искренне сожалею. Да, я верю, что такие друзья, как мы, еще встретятся на тесной земле. Очень уж часто скрещиваются наши жизненные пути. Я же просто… своим его считаю! Своим, как вещь, как детскую игрушку…»

Он вполне допускал, что Амиджана Батулли не арестовывали длительное время, наверное, для того, чтобы специально проследить за их встречей и поймать сразу обоих. Преображенский был рад, что успел порвать всякие связи с агентурой Батулли.

Не ожидая «счастливого» случая, он выехал совсем в другом направлении. У него было намерение заглянуть в обитель, а оттуда… одной обители известными путями вслед за Алимбаевым все же перебраться через границу.

Он не поехал по известной дороге в Караташ, а добрался к обители по горным тропам.

Из-за гор поднималось солнце. Даже Преображенский, этот загнанный теперь волк, и он залюбовался восходом солнца, ощущая всю красоту узбекского утра, и ему захотелось отдохнуть. Взбираясь по крутой горе к молитвенному камню Исенджана, он снова вспомнил о Васе Молокане.

«На кой черт я с ним связался? — не один раз он укорял себя. — Дали ему фальшивый паспорт, отправили за границу, связали с организацией… Идиот! Этот Молокан, вероятнее всего, работает у Августа Штейна».

Вася Молокан неоднократно выражал недовольство по поводу своей, как он говорил, «неопределенной» роли. Во что он здесь обошелся Преображенскому, а сам для дела ничегошеньки не сделал. Даже этих несчастных «делегатов» не сумел спровоцировать как следует.

После смерти Исенджана камень, где он молился, не был забыт. Нашлись правоверные, которые приходили к этому камню из Кзыл-Юрты, даже из обители, чтобы в утреннем молитвенном экстазе предаться воспоминаниям о святом арык-аксакале. Преображенский об этом не знал и, когда, обогнув кручу, нарвался на группу правоверных, должен был овладеть собой и остановиться, благочестиво ожидая конца молитвы.

Обительские ишаны узнали инженера. Один даже, кое-как пробормотав молитву, раболепно поздоровался с Преображенским.

«В тихом болоте черти водятся», — подумал Преображенский.

— Молитесь, святые отцы? — пробормотал он, придя в себя.

— Молимся. Слыхали?.. — Ишан не сказал, о чем именно должен был услышать Преображенский, но сделал такое движение в сторону Кзыл-Юрты, что тот почти безошибочно понял его. Преображенский лишь кивнул головой и сел на камень. Около десятка любопытных правоверных окружили Преображенского. Более проворные из них стали готовить чай.

«О, да здесь в недалеком будущем будет мазар Исенджана…» — решил Преображенский, любуясь, как из-за скалы доставали медные чайники, брали из родников воду и кипятили чай. От этого зрелища ему становилось легче на душе. Увядшие мечты, подавленные страхом надежды возвращались к нему, пусть на минуту, и он повеселел.

Правоверные ему жаловались на притеснения, которым подвергается обитель. Ее не закрыли, но отобрали жилые корпуса, готовятся к приему первой партии детей. Санаторный врач, завхоз расхаживают по обители, заглядывают в худжры, что-то планируют, решают. К пасеке приставили своих людей — одного даже сам Штейн привел туда.

В обители — полная растерянность. Имам, после всех этих неудач, взял коран и пошел возложить его на престол Магомета в Медине. Пошел — и как в воду канул. Разнеслись какие-то страшные слухи о том, что с ним произошло несчастье в горах. Теперь выяснилось, что вместе с ним направили одного правоверного из иностранцев. Вполне достоверно известно, что ни имама, ни корана в Медине нет, а также ничего не слышно и о его спутнике.

При упоминании о Васе Молокане в таком новом для Преображенского освещении на душу его снова повеяло могильным холодом.

— Вот что я вам посоветую: не прислушивайтесь-ка вы к ложным слухам… Не знаете, отыскали ли уже ферганскую женщину? Если бы она погибла, то должны были бы ее труп обнаружить вблизи Караташа.

— Ллоиллага иллалла! — громко прошептал знакомый Преображенскому ишан. — Как исчезла она в ту ночь, когда появился правоверный Молокан, так до сих пор неизвестно — куда. Он сам разыскивает ее. Наверное, умерла…

— Да… Снова Молокан. Хорошо. Значит, разыскивает ее?.. А в отношении имама не верьте всякой лжи. Отборные английские вооруженные силы переброшены со Средиземного моря к границам этой страны. Всемусульманское ханство — это не только идея, которую поддерживают Турция, Иран и иные государства. Это уже, собственно, и не идея, а готовый проект, который ждет осуществления. Скоро Москве солоно придется!

Десяток правоверных ловили каждое слово из уст переводчика, покачивали головами так, что Преображенскому становилось грустно. Будто он рассказал им о том, что уже загорелись пески Кара-Кума, наполнилась взрывами вулканов Зеравшанская долина, а на Ферганскую долину надвигаются льды. Вместо того чтобы радоваться этому, они монотонно покачивали своими головами.

— Ну, чего вы головами мотаете? — зло спросил их Преображенский и подумал: для кого же, как не для собравшихся здесь, старается он, радея о создании все-мусульманского ханства, а от них хотя бы тебе слово сочувствия, благодарности или поддержки…

К толпе из-за скалы подошел по-будничному одетый, взволнованный пожилой дехканин. Он так торопился сообщить им последние новости, что едва переводил дух. А новостей в Кзыл-Юрте было много.

— Из Ташкента приехала бригада с машинами. Тысячи людей со знаменами идут и идут с участков, подписывают договоры по соревнованию на лучшее проведение сева и дают клятву уничтожить обитель мазар Дыхана. С ними ехал один правоверный, фамилия которого записана в священном коране.

— Аллагу акбар!

Все повторяли эти слова, даже Преображенский, как-то не подумав, произнес их.

— Но правоверный не доехал.

— Что с ним?

Дехканин посмотрел на присутствующих.

— Он ехал в вагоне… Вместе с Мухтаровым. Но в Уч-Каргале их разлучили. Батулли арестован.

— Это дело рук Мухтарова! — дрожащим голосом сказал Преображенский.

— Аллагу акбар!

— Саид-Али Мухтаров, — повторили эту фамилию несколько человек.

Преображенский взял пиалу чаю и, стараясь подладиться под общее настроение, тоже торжественно хлебнул этого напитка.

Минута была исключительно подходящей. Преображенский стремительно возвратил ишану пиалу и вскочил на ноги.

— Теперь вы видите, кто такой Саид? Его ближайший друг укорачивает жизнь самому из достойнейших мужей, Исенджану…

— Айи-алал-сало… — громко читал молитву старый ишан. Преображенский, не слушая его, словно под аккомпанемент его слов, продолжал.

— А сам Мухтаров выдает в руки ГПУ культурнейшего человека нации…

Ишаны хорошо понимали, к чему стремился Преображенский. Они и сами хотели того же.

— Крови! Крови Саида-Али Мухтарова!

— Но ведь он бессмертный! — как обухом, ударил чей-то уверенный возглас. — Бессмертный!

Сколько раз пытались они уничтожить его, и каждый раз если не случайность, то искусный хирург или Лодыженко помогали ему, и он оставался в живых.

— Крови-и!

Преображенский горел злобой. Даже слезы текли по его рыжему, веснушчатому лицу, перекошенному яростью.

Десяток ишанов покорно и решительно поднялись на ноги. Старый ишан вытащил из-за пояса нож, резанул им по своему пальцу и появившейся на нем кровью измазал свою грудь.

— Клянусь! Я умру от этого ножа или… Мухтаров умрет от него.

— Бисмилла, бисмилла!

Преображенский подошел к обрыву и сел. Ишаны в порыве религиозного экстаза падали на разостланные чапаны и воздавали хвалу аллаху за то, что тот надоумил их перейти к решительным действиям и вселил в них силы для выполнения клятвы.

А что им оставалось делать на этом свете? Камень Исенджана — это слишком мертвая, вечно холодная вещь.

Они хотят жить, как жили их предки. Они уже научились так жить. А Саиды-Али, Каримбаевы хотят эту старую жизнь оросить влагою, как и проклятую, вечно голодную степь, и распахать ее тракторами.

Солнце рассеивало густой туман, клубившийся над Советской степью.

Утром из Дома культуры выходили участники совещания. Была их там не одна сотня. Они приняли решение:

«Ликвидировать обитель мазар Дыхана! Посевную кампанию в Советской степи провести как массовую политическую кампанию, как этап решающего боя с классовыми врагами!»

На совещании Инаят-Кави Ратнакар встретился с Саидом и все время находился возле него. Ему хотелось изучить этого человека, сблизиться с ним. Инаят-Кави сам был человеком сильной воли, и ему пришлись по душе выдержка и настойчивость Саида. Восемь часов отстаивал Саид свои боевые позиции и добился своего. Восемь часов он пламенно доказывал людям правоту своих революционных убеждений, пока не убедил их в необходимости закрыть обитель, не добился принятия почти единодушного постановления об уничтожении этого очага мракобесия.

Участники совещания уходили с твердым решением — осуществить на следующий день революционную волю трудящихся Советской степи, поддержанную жителями Караташа, и превратить обитель мазар Дыхана в детский санаторий.

Слух этот разнесся по Кзыл-Юрте. В обители всполошились. Когда взошло солнце и правоверные прослушали второй азан суфи, их уста вместо молитвы шептали:

— Вот оно… наконец свершилось… Они оскверняют адаты отцов, дедов и прадедов, нарушают незыблемые законы шариата! Аллагу акбар. Теперь уже закрывают…

Как ни воинственно был настроен старый шейх, замещавший Алимбаева, как ни ободрял его Преображенский, но холодный рассудок подсказывал ему, что и на этот раз большевики Советской степи сдержат свое слово.

Уже в обеденную пору из кишлаков к обители стали направляться люди. Даже из Советской степи, не дожидаясь завтрашнего организованного похода, шли сюда одиночки. Любопытство, желание получить ответ на волнующие их вопросы, удивление или же фанатический страх перед будущим побуждали их идти сюда, чтобы все видеть собственными глазами.

Но в обитель шли люди и с другими намерениями. И тоже, не дожидаясь следующего дня, поспешили они туда. Одни торопились, чтобы предупредить расхищение и уничтожение народного добра, другие искали повода, чтобы свести счеты со своим извечным врагом.

— Достаточно натерпелись! Быстрее бы покончить с этим, лишь бы не изнывать от сомнений и ожиданий!

Вечером и ночью обительские чайханы, сады и улицы заполнялись людьми. Стихийно возникали острые споры, порой заканчивавшиеся дракой. Вечером и ночью стало ясно, что у сторонников обители, заботившихся о ее судьбе, было явное преимущество над своими противниками. Обительские служители старательно использовали свое превосходство. Утром… уже все знали о том, что во время закрытия обители будет пролита кровь во имя аллаха.

Во имя бога будет пролита кровь, которая смоет позор измены!

Преображенский лишь на рассвете прилег отдохнуть. Он опоздал всего на один день. Пошел бы вслед за Алим-баевым и по горным тропам пересек бы границу. Теперь ему снова придется какое-то время находиться в опасном, страшном подполье, опять полагаясь на непрочные, рассеянные во время последнего разгрома силы. В большинстве — это ишаны, с которыми трудно говорить даже через переводчика. Они немедленно отправили его в заброшенный в горах кишлак. Поскорее бы через горы махнуть за границу. А там что будет, то и будет! У него уже нет сил. Опасное кольцо вокруг него все сужается и сужается. Закрытие обители будет последним этапом в его стараниях отдалить неизбежную гибель.

Последний этап, последнее звено.

Саид-Али находился у Гафура Ходжаева, когда принесли телеграмму из Ташкента. В телеграмме не было ничего нового — только подтверждалось прежнее решение правительства: обитель мазар Дыхана нужно ликвидировать, потому что этого хотят трудящиеся дехкане, рабочий класс Узбекистана — это будет способствовать нормальному росту и укреплению социалистического хозяйства, культуры.

В ту минуту, когда Саид-Али выходил уже на улицу, Ходжаева вызвали к телефону для разговора с Ташкентом по очень срочному делу.

Саид-Али поджидал возле автомобиля. Тот же автомобиль, на котором он разъезжал по строительству, сейчас любезно был предоставлен ему Синявиным для поездки в обитель. Синявин должен был немного позже выехать туда же с дирекцией завода в Кзыл-Юрте.

Автомобиль стоял возле здания райисполкома. У Саида не хватило терпения сидеть в машине, и он стал прохаживаться по улице. Вдруг среди людей, шедших по противоположной стороне улицы, он услыхал незнакомую ему речь. Он был немало удивлен, увидев странную группу людей. Правда, его теперь мало что удивляло. То, что реабилитированная жена Преображенского шла в обществе иностранных агрономов-негров, индуса-учителя, — могло только заинтересовать его, но не удивить. Но среди них был и Гоев, да к тому же и Щапов… Этот анахорет Щапов, который, казалось, китайской стеной отгораживался от женщин, теперь шел рядом с Преображенской, и не только шел, а разговаривал с нею и, по-видимому, чувствовал себя в таком соседстве совсем неплохо. Он только что перестал смеяться, но его лицо было веселым.

— Алло, товарищ Мухтаров! Вы еще не уехали?

Саид не успел ответить на этот вопрос, как другие засыпали его словами. Все девять человек, пересекая дорогу, направились к Саиду.

Гоев сказал Мухтарову, что они всей компанией тоже собираются поехать в обитель.

— Мы берем автобус «Интуриста». Лодыженко едет с нами, — поспешила проинформировать его Преображенская и добавила с некоторым кокетством: — Может быть, и вы с нами… в обществе гостей поедете? — и грациозным жестом указала на агрономов.

— А почему бы и нет? Охотно! — долго не раздумывая, ответил Мухтаров. — Только вам, товарищи, туда не следует ехать, — добавил он, обращаясь к Щапову и Гоеву.

Те переглянулись между собой.

— Совсем не потому, о чем вы подумали, — предупредил их Саид-Али. — Нет, не в том дело, что вы русские, а мы закрываем мусульманский монастырь…

Преображенская даже вздрогнула. У нее это совсем выпало из головы. Именно ради этого их обязательно надо повезти туда. Безусловно так и надо объяснять это закрытие: «Русские, коммунисты, приехали на узбекскую землю закрывать…» — так наставлял ее в уютном местечке ферганского музея Батулли.

Саид тем временем продолжал:

— На закрытии будет немало и русских, и узбеков, и людей других национальностей, которым в одинаковой степени вредят и вредили неразумные деятели религии — то ли мусульманской, то ли христианской, то ли буддийской. Поверьте, что я не об этом хотел вам сказать. Вам обоим надо быть на участках. Мы приехали сюда на посевную кампанию. Давайте не будем терять напрасно время. Пускай уж я… — И Саид так засмеялся, что его смех красноречивее слов говорил присутствующим, почему именно он должен присутствовать при закрытии обители. А кто же другой, если не тот, кто первым предложил эту идею, кто так напористо добивался реализации ее, кому телеграммой из Ташкента поручили руководить этой процедурой?

Гоев первым понял обоснованность доводов Саида. Они уже направили на участки бригады, на станцию прибыл эшелон семян для посева. Нужно создать комиссию для приемки семян, распределить их по участкам и немедленно, сегодня же, доставить на места. Нужно разослать созданные бригады механизаторов, распределить между ними привезенные орудия — вон сколько работы впереди!

Гоев и Щапов решили не ехать в обитель. Саид обратился к агроному-негру:

— Мы когда-то немного говорили с вами. Разрешите воспользоваться встречей, чтобы закончить наш разговор.

Но агроном никак не мог припомнить, о чем они разговаривали.

— О вашем участии в посевной, — напомнил ему Саид. — Мы ценим ваши знания и опыт хлопковода. В этом году мы впервые будем сеять отборными семенами в таких масштабах. У нас тоже есть неплохие специалисты, но вы, без сомнения, могли бы оказать нам немалую помощь. Не согласились бы вы или кто-нибудь из ваших коллег посеять наши участки?

— По контракту?

— Само собой разумеется.

— Но мы тоже хотели поехать поглядеть на это зрелище.

— На ликвидацию обители? — переспросил его Саид. — Не советую. Совсем не интересно. Значительно интереснее будет закрывать их там, где-то у вас, в какой-нибудь Бразилии.

— Католические монастыри? — смеясь, спросил негр.

— Не только католические. Ну, согласны ли вы с моим предложением?

Из райисполкома вышел Гафур Ходжаев и остановился поодаль.

— Товарищ Ходжаев, — обратился к нему Саид, не дожидаясь ответа негра. — Эти товарищи агрономы согласились поработать у нас на участках в качестве консультантов по посеву египетского хлопка. Не остаться ли и тебе в Кзыл-Юрте, чтобы оформить это? Дашь телеграмму об этом в Ташкент. А я уже сам повоюю в обители.

Последние слова Саида Преображенская перевела негру на французский язык. Саид-Али не знал этого языка.

Агроном стал советоваться со своими товарищами. Они на чем-то настаивали, и наконец негр сообщил на немецком языке Саиду, что они согласны, но все же не могут отказаться от поездки в обитель.

— Скажите, почему вы не хотите, чтобы мы поехали в обитель? — спросил его агроном…

Саид не сразу ответил — он думал. В это время от гостиницы «Интурист» подъезжал автобус, заказанный Лодыженко. Саид глядел на автобус, а может быть, и просто вдаль и думал. Агроном не успокаивался.

— Товарищ инженер! Мне, конечно, известны ваши дела бывшего коммуниста. Почему вы так настаиваете?

С лица Саида исчезла беззаботная улыбка. Он посмотрел на негра так, как смотрят на ребенка, когда убеждают его не есть белены.

— Я гражданин советской земли! Если бы вы хорошо знали, что сие означает, вы бы не задавали подобных вопросов. Вам непонятно? Хорошо, объясню: мы уже пропустили шесть дней нормального срока для посева хлопка. Вы помогли бы нам сегодня, а не завтра или послезавтра, понимаете? Мы едем в обитель потому, что эта поездка является гарантией успешного проведения сева, а вы хотите попасть туда из простого любопытства, как поехали бы посмотреть новую программу в цирке. Для нас эта программа — железная необходимость! Мы ведем ожесточенную борьбу с нашими заклятыми классовыми врагами. Крепость этого врага угрожает нам, мы должны уничтожить ее.

— Разрешите, пожалуйста. Вы говорите аллегорически, делая всякие обобщения. Какая крепость, какой враг? Молятся себе люди — и пусть. Ведь молятся они в Америке, в Англии, в Италии. Там тоже есть своя власть, занятая своим делом.

— Вы хотите сказать, власти там тоже молятся?

— Хотя бы и так… Но могут и не молиться.

— Возможно, но только у нас можно помолиться всякому верующему. А у вас власти молятся больше богу Ротшильда, Моргана, нефтяных компаний, расовых дискриминаций и колониального угнетения. К сожалению, некоторые верующие у нас тоже стремятся следовать пагубному примеру врагов демократии и социализма. Что поделаешь, сами понимаете: у нас — советская власть! Мы строим бесклассовое общество. А как вы его построите, не уничтожив враждебных пролетариату классов, врагов социалистического общества? Вам не нравятся аллегории? Хорошо: у нас были случаи, когда какой-нибудь колхозник уходил из Советской степи и возвращался в свое насиженное гнездо нищеты и мытарства в кишлаке. Мы ему говорим, что колхозы строим для его же счастья, но он почему-то все же бежит. Как вы думаете, кто ему советует бежать из колхоза?

— Думаю, что его собственное сознание.

— Это старо, товарищ агроном, старо, как мир, живущий под солнцем. Сознание — это продукт общественных отношений, вы об этом должны знать. А до тех пор, пока в нашем обществе еще есть такая трясина, как эта обитель, ненавидящая все советское, неперевоспитанное сознание будет еще долго хромать. Мы — и коммунисты и нечлены партии — добросовестно относимся к своим обязанностям. Мы знаем, что наши враги не ждут. Шейхи, имамы, попы несколько раз пытались своими черными делами повредить этому гигантскому строительству. Они ведут с нами ожесточенную борьбу, подкладывают мины, уничтожают людей вот уже на протяжении нескольких лет. Почему это мы должны проявлять такое милосердие к ним? Пришло время и под них подложить мину, особенно теперь. Нам нужно сеять, и не как-нибудь, а по-настоящему, как полагается в Советской степи. А некоторые колхозники по наущению обители относятся к посевной формально, срывают ее проведение. Понятно ли вам теперь, что речь идет о том, кто — кого?

— Понял. Если не большевики ишанов, то ишаны вас? — вопросом ответил задумавшийся негр.

— Да! Иначе быть не может… Ну, что же, садитесь, поедемте!

Лодыженко стоял на подножке автобуса и с удовольствием слушал импровизированную речь Саида.

Агроном по-португальски сказал что-то своим товарищам. С минуту все молчали. Саид машинально взял папиросу из рук Ходжаева и зажег ее. После первой затяжки он закашлялся и смял папиросу.

— Ну, поехали, — вдруг скомандовал он, открывая дверь автобуса.

— Погодите! Мои товарищи… и я вместе с ними — не поедем. Ведь нас командировало к вам Общество друзей Советского Союза. Мы остаемся здесь и докажем, что являемся вашими подлинными друзьями.

Саид помолчал немного. Поглядел на Лодыженко, на Гоева. Только сейчас выбросил он из рук папиросу и совсем другим тоном сказал Ходжаеву:

— Видишь, я говорил, что тебе придется остаться. Щапов вам поможет, а Гоев вместе с товарищами выедет на участки. Надо обязать директоров совхозов… Да мы уже говорили со Щаповым. Каримбаева вместо меня пошлите на центральный участок.

В это время мимо них проехала заводская машина.

— Айдате! — крикнул им Синявин, помахав рукой. Саид движением руки предложил Преображенской сесть в автомашину. Она покорно, без единого слова, послушалась его.

Лодыженко сошел с подножки автобуса, заглянул в кабину шофера и сказал:

— Тогда… поезжайте, товарищ, вы свободны.

Саид приветливо улыбнулся.

Автомашина двинулась и поехала следом за заводской машиной. Саид сидел возле шофера, а на заднем сиденье еще трое: Лодыженко, Софья Преображенская и на откидном — Инаят-Кави Ратнакар.

Заводы и колхозы Советской степи направили своих делегатов на митинг, посвященный закрытию обители. От последней трамвайной остановки у крайнего южного пункта степи делегации со знаменами шли пешком. Майли-сайская текстильная фабрика послала свой оркестр в составе сорока восьми человек.

Проезжая мимо этих движущихся колонн, Саид глядел на них, но думал о многом. Порой ему казалось, что он стоит на берегу, а мимо мчатся и степь и далекие горы. Софья Преображенская пыталась поддерживать беседу с Лодыженко. Она чувствовала, как далека от интересов, которыми жил этот человек. Пыталась представить себе, каковы же вкусы и стремления этих людей, старалась угождать им, и от этого ей самой становилось еще горестней.

— Вы, Софья Аполлинарьевна, стали теперь передовой женщиной, — сказал ей Лодыженко.

— Разумеется… Только мне интересно, как вы расцениваете мою эмансипацию. Едете вы, коммунисты, или кто там еще, словом — члены комиссии, а я так себе — сбоку припеку. «Ну, зачем она едет?» — спрашиваете вы себя и находите какой-то ответ. Иначе вы меня об этом спросили бы. Ну, как же вы отвечаете себе на этот вопрос?

Лодыженко приложил ладонь ко рту и сказал:

— Поверьте мне, ничего не думаю. Разве мы впервые видим женщину на общественной работе?.. Осторожно, сейчас будет яма, — и он слегка поддержал ее, пока машина преодолевала ухаб. Беседа с Преображенской не занимала его, была для него лишь тратой времени.

Женщина поняла настроение Лодыженко и старалась перевести разговор на серьезную тему, заверяя собеседника в своих искренних желаниях стать полезной обществу. Она видела перед собой голову Саида, его роскошную посеребренную шевелюру, развевавшуюся на ветру.

Потом она наклонилась к Лодыженко так близко, что запах ее духов обдал его, словно на балу, и шепнула в ухо:

— А вы не боитесь за него, за товарища Мухтарова? Там такой фанатизм у этих… масс, чего доброго могут повредить…

— Товарищ Мухтаров! — крикнула она, наклонившись вперед.

Саид-Али вздрогнул от неожиданности и, упираясь рукой в спинку сиденья шофера и полуобернувшись к Преображенской, приготовился выслушать ее.

— Я хочу… — захлебнулась она от ветра. Но ее голос прозвучал очень искренне, и Саид еще больше заинтересовался. Преображенской даже показалось на неуловимое мгновение, что он посмотрел на ее зардевшееся лицо. Мухтаров ждал, что скажет ему эта женщина.

А машина огибала бугорок, за которым открывался вид на обитель. Левее на взгорье в зелени садов раскинулся Караташ.

— Такой ветер… вы не… боитесь? — спросила она и, заметив, как от нетерпения еще плотнее сжимались его жесткие брови, добавила: — Пускай уже там… скажу-у.

По горбатому мостику они переезжали один из зауров, по которому когда-то шла избыточная вода от обительских водопадов Кзыл-су. Проехав мостик, они резко повернули и въехали в улицу со стороны степи. Саид поглядел на пустой высохший обительский заур Кзыл-су и улыбнулся.

Утром возле чайханы начался многолюдный, бурный митинг. Саид подъехал к чайхане тогда, когда выступали ораторы с грозными речами. Еще за несколько минут до приезда Синявина с главной трибуны, с нар чайханы, старый шейх, произнес свою речь. Он говорил мало. Ему только надо было сказать, что Саид-Али продает Узбекистан, веру предков большевикам, насмехается над прошлым и пытается уничтожить обитель — древнюю святыню правоверных поклонников Магомета. Этого ему никогда не простят ни халифат, ни поддерживающие его благородные государства. Но и сами ферганцы, ходжентцы, правоверные дехкане должны стать на защиту святыни, на защиту своей нации, прославленной незабываемыми именами Чингис-хана, Тимура, Улугбека…

Сказал свое и скрылся. Синявин впервые в своей жизни взошел на трибуну и обратился к умолкшей толпе по-узбекски. За эти годы борьбы за Советскую степь грузная фигура Синявина стала знакома многим. А отличное знание им узбекского языка и обычаев вызывало у тысяч рабочих, бывших мардыкеров и дехкан, уважение к нему.

Говорить с трибуны Синявин не умел. Изредка выступая в кишлаках, он переходил на тон товарищеской, семейной беседы и поэтому не мог зажечь слушателей. Понимая это, он терял нить, и ему казалось, что у слушателей ослабевает внимание.

А тут, в обители, его искренние слова трогали людей, заставляли их настойчиво думать, а кое-кого не на шутку злили.

Первый камень полетел в Синявина тогда, когда он сказал, что шейх спасает не «нацию и веру», а собственную шкуру. Получив это предупреждение, он хотел было закончить свое выступление. Но неведомая сила, отвага, родившаяся в его пятидесятилетием сердце, побуждали продолжать борьбу. К тому же аплодисменты и одобрительные возгласы слушателей, которые ловили его слова, опьяняли Синявина. Он продолжал говорить, сам удивляясь, откуда берутся у него слова.

На помосте началась свалка. К Синявину подскочили сторонники обители и чуть ли не насильно стащили его с трибуны. Но тотчас между Синявиным и ишанами выросла стена из рабочих-узбеков.

— Ке-ет![65] Не трожь! — почему-то и по-русски прикрикнул на ишана один рабочий и с такой силой отшвырнул его от инженера, что тот головой достал до разукрашенного столба. Другой дехканин стремительно вытащил Синявина из толпы, передал в руки товарищам и своей широкой грудью загородил путь ишанам. Дехканин волновался, сжимал зубы, и от этого его небольшая бородка нервно подергивалась, широкие острые плечи будто скрипели от напряжения, когда он вместе с другими рабочими раздвигал толпу.

Именно в этот момент и подъехала машина Саида-Али, прорезая тревожным звуком сигнала шум толпы.

— Комиссия! Саид-Али! Саид!.. — раздались в начале отдельные голоса, а потом и вся толпа зарокотала.

Между двух стен едва успокоившихся людей открытая машина подъехала прямо к нарам. Саид стремительно выпрыгнул прямо на нары, не открывая двери автомобиля. Окинув присутствующих проницательным взглядом, он мгновенно оценил обстановку. К машине протиснулся инженер Синявин и неловко поздоровался с Софьей Преображенской.

Потом он обошел вокруг машины и взобрался на нары, где стоял Саид. Шепнул на ухо Саиду о выступлении шейха, сказал, что ходят слухи о готовящемся на него нападении.

— Настроение у некоторых здесь нехорошее, — предупредил он его напоследок.

Саид попросил толпу разойтись с площади, уступить место организованным делегациям, которые идут от заводов и кишлаков Советской степи. Делегации от воинских частей пограничников и милиции помогли Саиду восстановить порядок на площади.

Подходили первые делегации рабочих и дехкан. Хромой Лодыженко стоял на освобожденной от толпы площади, указывал делегациям их места, выстраивая их ровными рядами от площади до ворот обители.

Уже прошла обеденная пора и солнце клонилось на запад, когда первый юноша — караташский комсомолец — выбрался на шестигранный минарет Намаз-Гох и на самой его верхушке водрузил красное знамя. Пограничники тоже приехали со своими музыкантами, и на площади теперь было два оркестра. Майлисайцы и пограничники, будто соревнуясь, играли — одни на площади, другие во дворе обители. Высокие дувалы обительского сада усеяны детворой, даже взрослыми. Площадь и прилегающие к ней улицы заполнены людьми.

На площади, перед соборной мечетью, одна за другой произносились торжественные речи и приветствия представителей колхозников-дехкан, рабочие давали революционные обещания; иногда задавали вопросы обескураженные правоверные. Обительских ишанов, мулл здесь как не бывало. Их не было видно ни на площади, ни во дворе обители. Даже когда бросились отбирать ключи от всех дверей худжр и складов, нельзя было отыскать ключников-ишанов. Приходилось открывать двери в большинстве случаев при помощи слесарей кзыл-юртовского завода.

Слесаря Сатыка Догдурова Саид взял с собой, когда они пошли осматривать обитель. Надо же было осмотреть все имущество и передать его новому директору совхоза и санатория.

Директором, совсем неожиданно для Саида, избрали его любимца Каримбаева. За ним в степь послали автомобиль. Саид был рад тому, что избрали именно его. Каримбаев обладал большими хозяйственными способностями и безупречной преданностью делу — качества, которые так нужны были для управления новым предприятием.

Часть членов комиссии во главе с Лодыженко руководила проведением митинга, а вторая пошла осматривать обитель вслед за Саидом Он впервые подходил так близко к дверям с изумительной резьбой. Преувеличенная легендами, покрытая старинной плесенью, красота Дыхановой постройки теперь предстала перед ним во всей своей полноте. Вот он, высочайший купол Намаз-Гоха и арка, о которых с таким восторгом писал историк-поэт:

«Этот купол был бы единственным, если бы небо не было его повторением.

Единственной была бы и арка, если бы Млечный Путь не составил ей пару».

Сатык Догдуров открывал самые сложные, старинные запоры. Когда Саид, читая те или другие надписи на мозаичной кафельной стене, испытывал затруднения, ему на помощь приходил Юсуп-Ахмат Алиев. Он с каким-то особенным увлечением помогал членам комиссии, будто своей старательностью и услужливостью хотел загладить какой-то старый грех. Он прочитал от начала до конца родословную Дыхана до шестого колена, вырезанную на лицевой плите портала соборной мечети. Саид не сразу обратил внимание на этого знатока, словно они и не были знакомы. Все было затоптано грязью и опозорено, как казалось Саиду, дружбой этого арык-аксакала с Батулли. Саид с интересом выслушивал переводы, кивал головой вместо благодарности и шел дальше за Догдуровым, который за это время успевал открыть следующую дверь. Всюду безлюдье и пустота. Только никчемный, никому не нужный мусор валялся в худжрах медресе. Исчезли все сундуки с ценностями. Все исчезло за сутки.

Но куда?

Комиссия направилась к самому мазару Дыхана. Сатык Догдуров удивленно остановился перед дверью мазара. Эта дверь была не заперта.

В эту минуту Саида окликнул подъехавший Карим-баев. Здоровались молча. Саид стоял за дверью в темноте мазара и видел лишь единственный глаз Карим-баева, расширившийся от радостного волнения.

— «Засушу, как дыню!» — наконец промолвил Каримбаев, напомнив давнишнее обещание Саида.

Саид лишь пробормотал ему что-то в ответ, чего не услышали ни Каримбаев, ни Юсуп, стоявший рядом.

Члены комиссии, присвечивая спичками, осматривали нефритовый надгробный камень на могиле Дыхана.

Каждый раз, когда гасла спичка, становилось еще темнее. В черном, сыром, затхлом пространстве терялось всякое представление о свете и объеме. К мазару надо было пройти по извилистому коридору, в который не проникало ни капли света.

Жутко.

У надгробного камня остались четверо — Саид, Юсуп, Каримбаев и слесарь Догдуров. Большинство членов комиссии торопливо покидали это нечистое, затхлое место.

— Ну, пошли дальше, — предложил Саид своим товарищам.

Но вдруг Саид, обернувшись, почувствовал, будто кто-то дохнул ему в лицо. Сразу вспомнилось ему предупреждение Синявина о том, что во время закрытия обители ее защитники постараются пролить кровь Саида. Он отшатнулся в сторону, даже уперся в нефритовый надгробный памятник. Рядом, точно змеиный шепот, раздался приглушенный говор:

— Крови! Крови изменников во имя аллаха!

— Ллоиллага иллалла!

Шаги товарищей Саида затихали где-то возле двери. Саид двинулся было за ними в густой темноте. Он подумал, что, окликнув своих товарищей, выдаст злодеям свое местопребывание.

В одно мгновение, покуда еще не замер шепот по углам, Саид вскочил на черную нефритовую надгробную плиту. Ишаны, будто где-то в пропасти, шуршали своей одеждой. Саид вглядывался во мрак, надеясь заметить хотя бы слабые признаки света, указывающие ему выход. Но темнота, как океанская бездна, поглотила его.

Чем же это кончится?! Саид знал, что его товарищи, подождав несколько минут, непременно вернутся за ним. Они будут освещать спичками дверь и дадут ему возможность сориентироваться. Стоя на надгробной плите, Саид считал себя в безопасности, по крайней мере до тех пор, пока придут его товарищи, и поэтому, испытывая лишь небольшое волнение, был готов к решительным действиям.

А как ему хотелось вот здесь, в темноте, схватить врага за горло и молча, без свидетелей отвести душу. Какой удивительный случай! Вполне вероятно, что в этом заговоре принимает участие и Преображенский. Ведь он действует вместе с ишанами и баями. Это его последняя ставка — спровоцировать резню во время закрытия обители, чтобы дать в руки религиозным фанатикам еще одно оружие: сам аллах против большевиков! Но…

Такая обстановка стала надоедать Саиду, его нервы были напряжены до предела. Время тянется, как вечность, в помещение никто не возвращался.

Вдруг зашуршали спички, и Саид тотчас ощутил будто удар тока: шорох слышался у него за спиной.

Еще не было видно огня. Лишь только синенькая фосфорическая полоска мелькнула в темноте, как Саид обернулся, и в тот же миг…

В тот же миг Саид с отчаянной силой ударил ногой в направлении синенькой полоски. Эффект был поразительный. Саид услыхал, как кто-то зарычал по-звериному, сраженный сильным ударом сапога по голове. И тотчас замертво, как мешок, грохнулся на каменный пол. А с противоположной стороны кричал Каримбаев:

— Саид-ака! Я здесь!..

Саид услыхал, как несколько неизвестных людей, застонав от злости, бросились на голос Каримбаева. Невероятный рев сотряс темноту мазара.

— Во имя аллаха — крови изменников!

— Держись, Карим!

Рука Саида нащупала высокую жердину, на которой висел бараний рог и волосы — священные реликвии. Он в один миг разломал эту палку.

Треск пересохшего дерева зазвенел в пустом склепе. Потом раздался свист — это Саид размахнулся жердью.

— Держись, Карим-ака! — кричал Саид.

Ошеломленные ишаны сбились в кучу в подземном выходе, чуть не полосуя друг друга ножами. Со двора вбежали Сатык Догдуров и Юсуп-Ахмат. В коридоре на Юсупа налетел старший шейх. Своим тяжелым телом он повалил мираба на ступеньки, а сам устремился во двор.

Когда Догдуров зажег спичку, Каримбаев подхватил рассвирепевшего Саида и вытащил его из мазара.

Разнесся страшный слух! Среди тысячной толпы на площади и во дворе поднялась паника.

— Саида зарезали в мазаре Дыхана!

— Кровь! Кровь!

А Саид в это время уже был на верхней веранде минарета малой мечети. Минарет выходил на площадь, и каждый мог увидеть Саида.

Провокация ишанам не удалась. Она, наоборот, сослужила им плохую службу. Люди требовали наказания защитников обители.

Надо было успокоить собравшихся и с достоинством закончить начатое дело. Следовало прекратить подозрительные стычки в толпе, где милиция и пограничники с трудом наводили порядок среди разгорячившихся людей.

На минарет к Саиду взобрался и Лодыженко, а за ним, тяжело дыша, поднялся и инженер Синявин. Падая в темноте, инженер поранил лицо. Взобравшись на последнюю ступеньку, он сел на нее и молча стал вытирать кровь.

Мимо Синявина радиотехник пронес микрофон, и находившиеся на площади вдруг услыхали глубокий, даже с присвистом, вздох Синявина и его знаменитые в тот день слова:

— Ну и крещение! А все-таки я счастлив, что хоть на старости лет увидел настоящую жизнь! Вот как обновляется Узбекистан! Говорите, Саид, говорите…

Сквозь гром аплодисментов и криков «яшасун» репродукторы уже разносили волнующие слова Саида:

— У кого нервы не в порядке, тому не надо было браться за такое дело! Что произошло? Убили аксакала? А кто говорил, что обитель дешево отдаст нам свои права? Мы пришли сюда как передовая, революционная фаланга миллионных масс узбекского народа, чтобы с честью выполнить его священную волю…

Только на секунду он сделал паузу. С высокого минарета вдруг раздался не крик, а дикий безумный визг. Все посмотрели туда. Старший шейх, стоя на подоконнике, размахивал ножом. Он еще раз закричал, как безумный: «Крови!» — приближая нож к своей груди. Вдруг он, словно его вытолкнули, сорвался с сорокаметровой высоты вниз. Никто туда не бежал, ибо минарет стоял над скалистой пропастью, возле обительского сада. Протяжный возглас «а-ах», раздавшийся в толпе, был перекрыт сильным голосом Саида, разносившимся из репродукторов.

— …Как революционеры пришли мы к этой крепости заклятых врагов социализма. Взять крепость голыми руками — это фантазия. Враг в каждом уголке будет ожесточенно сопротивляться.

Слова: «уничтожим как класс», «интернациональным походом», «победа коммунизма» — прерывались громкими аплодисментами и музыкой.

Как раз в это время из одной темной худжры вышел старый обительский служитель и сказал рабочим, что там лежит тяжело больная русская женщина. Дехкане и рабочие Советской степи вынесли оттуда истощенную женщину. Крайнее изнурение и волнение лишили ее речи. Только слезами увлажнились запавшие огромные круглые глаза.

Рабочие отыскали в толпе возле автомашины перепуганную Софью Преображенскую и сдали ей на руки больную. Обительский служитель, оправдываясь, сознался, что эту женщину поручил ему правоверный «Вася», который жизнью заклинал его спрятать ее в худжре от чьих бы то ни было глаз. Но сам он ушел сопровождать наисвятейшего имам-да-муллу Алимбаева, а женщина тяжело заболела…

Никто, даже Софья Преображенская, которой рабочие поручили несчастную, не узнал в ней Любовь Прохоровну. Марковская поняла: она спасена, и радовалась, что никто не узнал ее в такую страшную минуту жизни.

И Преображенская в заводской автомашине отвезла ее в больницу Голодной степи.

Саид еще два дня пробыл в Караташе после этого торжественного и такого богатого переживаниями дня. Возбужденные рабочие и дехкане завладели обителью. Нужна была революционная воля, чтобы направить их в нужное русло, возглавить порыв масс. Саид сдерживал людей сколько мог. Баи и обительские ишаны не простят надругательств над их святыней.

Саид посоветовал членам комиссии вынести решение: просить Караташский исполнительный комитет Совета трудящихся привлечь всех баев и мулл к суровой революционной ответственности за укрывательство преступников от органов советской власти.

— Нас всякая белогвардейская, контрреволюционная сволочь расстреливала за то, что мы принадлежали к партии коммунистов-большевиков. И мы этой ответственности не снимали с себя. А они… Со всех сторон в самое сердце народа направляют они свое отвратительное жало. Пускай же возьмут на себя труд доказать свою не виновность перед революцией, перед социализмом. Нам достаточно знать, что это наш классовый враг, а степень его преступности давно определена. Мы должны быть тверды в своем решении. Иначе проделанная нами сегодня работа явится лишь посмешищем и… оружием в руках пощаженных нами врагов. А нам предстоит провести самую ответственную кампанию весеннего сева в Советской степи!

Предложение это голосовали. Саид, как председатель комиссии, не только спрашивал кто «за» и кто «против». Он просил поднять руку тех, кто хочет продолжать и закончить начатое дело борьбы с обительской контрреволюцией.

Такое решение было принято и тут же передано местным органам власти. Саид и здесь добился немедленного рассмотрения этого решения «Всеузбекской комиссии по организации детского санатория».

Каримбаев был членом Караташского партийного комитета, куда его избрали коммунисты Советской степи. Он руководил обсуждением этого постановления на заседании комитета. Но все же ему пришлось убеждать собравшихся в том, что именно сейчас, во время сева, такая операция необходима. Ведь каждый бай, ишан или обительский шейх — это агитатор, выступающий против сева.

— Нужно освободиться от этих «агитаторов»! Освободиться немедленно и решительно! Ведь это они выгнали исследовательскую комиссию из Караташа. Я помню их поход к голове канала. Хорошо помню. Кто по ущельям, по бездорожью вел тысячи дехкан за тридцать километров? С какими намерениями они шли туда? А взрывы, а неполадки на строительстве? А кто скрывал контрреволюционеров, вредителей?

Так осуществлялось закрытие обители мазар Дыхана.

Караташ снова стал местом ожесточенных классовых схваток. Комсомольцы с юношеским пылом принимали активное участие в реализации решения партии и власти. Органы власти решили выселить из пределов Средней Азии двадцать три бая, а их имущество передать колхозам и совхозу нового детского санатория. В байских усадьбах поймали семнадцать обительских ишанов, которых вместе с хозяевами отдали под суд.

Саид сам мало спал в это время и другим не давал отдыхать.

А из Кзыл-Юрты шли хорошие вести от трудящихся кишлаков и рабочих заводов.

Гоев сообщал, что сев начали на всех участках. В кишлаках, колхозах по примеру Караташа идет очистка от кулацких и пантюркистских элементов. Участки включились в соревнование за большевистское проведение сева.

Среди множества сообщений из степи было одно и о женщине, которую спасли в обительской худжре, «жертве вражеского террора». Но, увлеченный общим подъемом, занятый бесчисленными хлопотами, Саид не обратил на это внимания.

Будто после длительной разлуки или накануне ее, случайно сошлись друзья в гостинице «Интурист». Советская степь с каждым днем превращалась в надежную гавань, куда, напрягая все свои силы, добирается корабль к устойчивому причалу…

Саид-Али глубоко вздохнул и промолвил:

— Вот и все!

Причалил…Надо собраться с мыслями, подвести итоги сложной и успешной поездки… — думал Мухтаров, поглядывая то на Щапова, то на Лодыженко. А тот, прихрамывая, подошел к Саиду, сел возле него на широком кожаном диване и заговорил с деланным спокойствием.

— Конечно, все. А что же еще? Ты сегодня даже совсем не куришь.

— Ха-ха-ха! Не сегодня, Семен, а всю жизнь. Понимаю твое желание успокоить меня, но мне кажется, товарищи, что успокаивать прежде всего надо вас.

Друзья посмотрели друг на друга и залились дружным смехом. Щапов зажег папиросу и предложил Лодыженко.

— Мы с вами будто ждем пересадки на вокзале, — заговорил Щапов. — А может быть, я тут лишний?

— Что? — спросил Саид, поднимаясь с дивана.

— Да видишь… Наступила ночь, элегические настроения одолевают, и сидим, будто потеряли что-то. «Все», говорите, товарищ Мухтаров, и это слово прозвучало так, будто в самом деле все…

Лодыженко перебил Щапова:

— Терпеть не могу этого холодного «выканья»… у вас с Саидом.

Саид и Щапов виновато глядели друг на друга.

— А действительно, Щапов, куда это годится? Сколько пережили вместе, какую силу натиска выдержали, а никак не можем… сблизиться, подружиться. Неужели у вас так много друзей?

— Опять у «вас»? Да что это, черт вас подери, на брудершафт вам надо выпить? Можно и это организовать, — пожалуйста.

Лодыженко подошел к телефону, вызвал буфет.

— Мне захотелось выпить, но не на брудершафт, Щапов! Хочешь, то есть не будешь ли ты брезговать еще и таким другом, как я? Пережили-то мы много, хотя и не одинаковы характеры у нас, но подружиться — было столько возможностей.

— Хочу ли я, Саид-Али? Вы…

— Ну, ну, я тебе «выкну»! — погрозил ему Лодыженко телефонной трубкой.

— Саид-Али, у тебя… у тебя еще не было такого друга, как я.

— А я? — снова вмешался Лодыженко.

— Да, и он, — согласился Щапов. — Мы жили и боролись за одно дело, а на себя не обращали внимания.

— Иногда это очень полезно, — вставил Саид.

— Верно, иногда. Мы старые друзья, связанные одной классовой пуповиной, одной идеей. Хотели бы мы или нет, но дружим и будем дружить. А получалось так, будто мы чужие люди!

— Все это чепуха, Щапов, поверь мне, чепуха. Просто некогда было думать об этом. Вот, кажется, я сказал «все», и в самом деле — все!.. Не потому, что вырвалось слово, а потому что машина по-настоящему уже заработала…

Саид умолк и подошел к окну. В темных просторах контрастно вырисовывались очертания новостроек, канала и гор, освещенных полной луной.

«Чудесная, никем не нарисованная картина! — подумал он. — Человек не довольствуется одной материальной жизнью. Собственно, и это материальное неотделимо от другой, более высокой организации».

Щапов подошел к Саиду, положил ему на плечо руку, заглянул в глаза.

— Захотелось отдохнуть? — спросил он и лишь тогда понял, что его вопрос прозвучал аллегорически. — Извини…

— Что же, отдых для тела, как еда, — всегда нужен… Души же… отдыхают в борьбе за будущее народа. Попросту говоря, мы представляем собой очень горючий материал. А здесь такая ночь! Я очарован вот этим «ноктюрном», здесь есть чем увлечься, черт побери! Знаешь, вот только на мгновение вспомнилось мне, как я бежал по хрустящей мерзлой земле в Голодной степи пять лет тому назад. Даже страшно стало, когда подумал, что если бы вдруг снова пришлось начинать… А мне кричали: «Вода сюда не пойдет!..»

Лодыженко с официантом накрыли стол и пригласили товарищей ужинать. Две коробки рыбных консервов, масло, вареная картошка, маринованные огурцы и отменная керченская селедка — закуска, достойная встречи на таком вдохновляющем «причале».

— Да ты что, в самом деле пьянствовать собираешься? Коньяк, нарзан…

Они многозначительно переглянулись. Щапов первым сел за стол.

— Ну, товарищи трезвенники, хватит вам читать нотации! Коньяк так коньяк. Я за то, чтобы… его попробовать. Такая чудесная ночь!

А когда они выпили, то и разговор стал оживленнее. Правда, выпили по две рюмки — Щапов и Лодыженко, а Саид ограничился одной. Но не хмель сделал увлекательной беседу. Сидевшие за столом три человека были объединены одной целью, и каждый по-своему ощущал потребность в лирике. В лирике полнокровной, как свет и воздух в новых корпусах новостроек!

Лодыженко заговорил языком безнадежного мечтателя. Как приятно говорить с товарищами о том, что преследует тебя днем и ночью, всю жизнь и что, наконец. Сожжет тебя окончательно. «Горючий материал»!.. Хочется еще больше гореть, хочется пылать ярким огнем и освещать им путь миллионам людей. Он сожалеет, что стал строителем, а не поэтом!

— …Строишь, строишь. Строительство перерастает тебя, становишься перед ним маленьким, как пигмей, возникает ощущение, что ты вдруг здесь уже не нужен… «Так складывается жизнь», — мудро изрекают равнодушные регистраторы календаря… эпоха строительства социализма, обновленное этой эпохой общество, взаимоотношения людей и новые чувства, новая радость, полнота жизни!..

— Отлично! Вот садись и пиши. Пиши трактат, очерк, роман. Правильно, абсолютно правильно. Самому хочется создавать, да, товарищи, хочется… И я чувствую, что способен лишь на одно — строить. Создатель — и он смертен.

— Гении освобождения человечества не умирают, — вставил Щапов.

Саид умолк и задумался. А Щапов продолжал свою мысль:

— Советская степь — это тоже торжество гениальной идеи, которая никогда не погибнет.

— В самом деле, Семен: Советская степь — бессмертна. Ты, Семен, сожалел о том, что у тебя нет поэтического дарования и достаточного материала. Неужели у тебя мало его? О даровании не спорю. Но материал!.. Есть у тебя и любовь… есть, есть! Ее только нужно самому хорошенько осознать, понять и проникнуться ее животворными чувствами. Особенно трудно уловить начало роста. Ведь у такого цветка почки появляются темной, росистой, прохладной ночью, чтобы ярко расцвести, соревнуясь с утренними лучами солнца… Поэтам надо писать стихи о такой борьбе и любви, чтобы мы, именно мы, строители социалистического общества, поняли бы ее, прочувствовали до глубины души. Чтобы это было проявлением самой высокой человеческой культуры и морали.

Саид поднялся из-за стола. Он то прохаживался по комнате, то садился на окно и смотрел на живописный пейзаж, вдохновлявший его.

— Моя жизнь… это мелочь, Семен. А вот жизнь такая, как у… Назиры-хон, она действительно исключительная. Если бы вы знали, товарищи, как она хватается за каждую возможность, чтобы как можно шире и полнее расцвести! Она стремится ко всему: и строить, и руководить, и любить, и петь… Да ты, друг, не стыдись! Редкая девушка. В ней воплощены все чаяния трудящихся людей прежде отсталой страны. Людей, освобожденных от угнетения и вечного горя. Они прозревают и с наслаждением стремятся все постигнуть, все охватить. Они хотят быть во всеоружии, стать могучими, одерживать победы на социалистических стройках. Они жаждут музыки, поэзии… А жизнь полна терниями, выражаясь банально. И они колючие…

Саид увлекся, рассказывая историю Назиры-хон, удивительную судьбу которой он так близко знал и так искренне прочувствовал.

— Признаюсь, я завидую тебе, Семен. Эта девушка любит тебя, а я этого как следует не понимал. Теперь я знаю все. Она заслужила право на взаимность. Она любит музыку и ко мне приходит слушать игру на скрипке. Забавляет Тамарочку и под аккомпанемент скрипки учится петь. А догадываешься ли ты о настоящей цели этих посещений?

— Ну и каковы же результаты этой странной учебы? — спросил Щапов.

— Результаты? Не знаю. Мне почему-то кажется, что я уже добился максимально возможного. Давайте считать и это все-таки этапом. Сегодня этот «этап» закончен! Мне только хотелось рассказать об этом вам, мои друзья, рассказать об этом Семену, «разочарованному» строителю, поэту, влюбленному в прекрасную Назиру-хон…

Наступила пора сдачи завода в эксплуатацию. Саид-Али Мухтаров, как на прогулке, ходил из цеха в цех. Инженеры, рабочие по-праздничному здоровались с ним. Даже машины в цехах, очищенных от лесов, будто приветствовали Саида блеском своих деталей, молчаливым могуществом.

В мелкомонтажном цехе его неожиданно остановил один рабочий.

— Товарищ Мухтаров! — обратился он, несколько смущаясь. — Можно вам кое-что сказать?

— А почему же нет? Конечно, пожалуйста. Может быть, после работы зайдете ко мне в контору?

— Да нет, здесь дело неотложное… Когда-то еще поначалу я работал в Советской степи. На туннельном участке у инженера Мациевского я познакомился с одним чудаком, может, знали такого — Вася Молокан?

— Знаю его, очень хорошо знаю! Что с ним? Давно уж я не виделся с этим… чудаком.

— Сейчас была у меня жена и сказала, что он заходил ко мне на квартиру. Черт его знает что он за человек, где шатается. Он будто бы из Турции, что ли, вернулся.

— Ого, даже из Турции? Да, это действительно интересно. Об этом следовало бы еще кое-кому сообщить…

Рабочий перебил Саида.

— Он так и просил, сообщите товарищу Мухтарову, а об остальном, говорит, не беспокойтесь. Скажите ему, что у меня важное государственное дело. Так и говорит: «Важное государственное дело».

— Да-да, государственное дело… Какой ваш адрес?

В сопровождении Харлампия Щапова и Августа Штейна, который в это время как раз находился в Ташкенте, Саид-Али отправился на квартиру рабочего. Здесь и произошла их встреча с Васей Молоканом. Он сидел за столом и разбирал гору разнообразных удостоверений, справок и мандатов, складывал их в хронологическом порядке в папку с надписью: В. Молокан. «Моя жизнь, 1917 —192… год».

— Привожу в порядок, товарищ Мухтаров. Я ведь старый бурлак!.. Не принадлежу к числу тех — будем выражаться словами корана, — к которым боги «посылают ангелов для неотложных нужд». Сейчас я — скорее один из старых «шайтанов», избиваемых камнями!

Он был одет в прекрасно сшитый коричневый костюм. На краю стола лежала новая фетровая шляпа, возле стоял желтый дорожный чемодан.

Саид-Али подошел и поздоровался со старым бурлаком. Это наконец нужно было и для Штейна, ибо он понял, что для присутствующих здесь товарищей прежний Молокан не существует. Свершилось что-то новое.

— Ну и номер, я вам скажу, Вася! Получается тоже — «все», товарищи… С чем вернулись, бурлак? — первым спросил его Саид-Али.

— Ясно с чем возвращаются из ада, Саид-Али… Отламываю себе добытые в аду рожки, готовлюсь заполучить ангельские крылышки… «Все» как есть! Где ни бродил, а ночевать домой зовут…

— Домой?

— Домой, товарищ Штейн. Я кое-чего не доделал здесь у вас, это моя вина, но имеются «смягчающие обстоятельства».

Штейн нерешительно посмотрел на присутствующих и все же спросил:

— Убежал?

— Упаси бог, за кого вы меня принимаете? Этого гуся нынче ночью вы должны будете забрать в одном из кишлаков… А я этого карася из Ширам-шахе… Он внезапно выехал в порт Курам, где находится его основная база торговли имперскими магазинными винтовками и боеприпасами для мусульманского населения. Надо предполагать, что мулла Молокан у этого матерого шпиона находится под большим подозрением… Вот в чем основная графа, товарищ Штейн. Если бы не этот карась, то «гуся» Преображенского я давно бы сдал вам в архив… Теперь берите вы, а я…

Он долго и подробно рассказывал. Рассказывал о своем «богатом впечатлениями» путешествии через границу с явками от Преображенского и в сопровождении имам-да-муллы Алимбаева.

— Ну, товарищи, Алимбаева я вам теперь не могу дать. Я понимал, что он в последний раз направился через границу и не собирался больше возвращаться. Разумеется, и там от него для нашей страны пользы мало. А горные тропы порой бывают слишком узенькими, ущелья глубокими. У человека появилось недоверие ко мне. Ну… не разминулись мы с ним на тропе… Каюсь, избавился от него. Больше Алимбаев не будет вредить нам, что это так — подтвердят горные ущелья.

— Коран действительно у вас? — нетерпеливо спросил у него Лодыженко.

— Коран — что? Разумеется, коран у меня. Но это мелочь в сравнении с документами, с которыми меня приглашают в Москву. Наверное, придется возвращаться в старую контору, загулялся я здесь у вас, набурлаковался. А коран — пожалуйста, получайте.

Молокан достал из чемодана толстую позолоченную книгу и, развернув ее на первой странице, положил на столе перед Саидом-Али Мухтаровым. Мелкой арабской вязью, еще совсем свежими чернилами там было написано:

«Аллагу акбар. Во имя бога милостивого, милосердного.

Помощь придет от мужей правых, от короля сильного, от государства великого.

Тогда правоверные очистят себя от скверны звездного знака, противного аллаху.

И хвала богу разнесется по землям мусульманским…» А под этим уже не в форме суры из корана дописано: «Двадцать первых мужей страны своей кровью подписали здесь свою клятву спасти Узбекистан от большевиков. Аллагу акбар! Эти мужи достойны высочайшей твоей милости, о господи!»

Первой в списке стояла фамилия «Амиджан Нур-Батулли, правоверный Мирза Амин-Арифов».

Саид-Али быстро посмотрел на список и закрыл книгу.

— Думаю, что коран с этим списком «правоверных» еще пригодится, товарищ Молокан. Интересный подарок вы принесли.

— Смотрите, вам виднее. Ну вот что, товарищ Штейн, вы понимаете, в этом обществе я могу говорить все?

Штейн оглянулся, пожал плечами.

— Вы уже здесь столько наговорили, что, по-моему, дальше некуда. Говорите, что там у вас еще?

— Преображенский…

— В чемодане или где?

— Почти в чемодане. Завтра утром я… согласился сопровождать его через границу. Боюсь, что это уже западня для меня. Но это «юрында»… Пора уже забрать его, товарищ Штейн. Моя встреча с ним должна произойти в горах… Справлюсь ли я с ним, как с Алимбаевым? Ведь я хорошо знаю, что рыжий охотится за мной, как и я за ним…

Присутствующие дружно захохотали.

— Погодите, чуть было не забыл: в обители был старый служитель. Он мне помогал… Это тот, товарищ Штейн, что спрятал в худжре…

Штейн пошевелил рукой и сказал:

— Все ясно, товарищ Молокан… А я уже получил директиву о вашем немедленном возвращении в Москву. Переночуете у меня, вещи ваши в полном порядке!..

Новое назначение было для Саида совсем неожиданным. Газеты еще до сих пор подробно освещали обстоятельства приема и пуска ташкентского гиганта сельскохозяйственного машиностроения. Печатали большие снимки механизмов, а рядом портреты ударников — рабочих строительства, и среди них — начальника строительства Саида-Али Мухтарова. Далее — биографические данные и, наконец, список награжденных правительством ударников строительства. Первым в том списке значился:

«Саид-Али Мухтаров, инженер, начальник строительства, член КП (б) Уз с 1919 года, награждается орденом Ленина за умелое руководство, своевременный пуск завода и помощь Советской степи в посевной кампании».

Вдруг — это назначение…

Когда Мухтарова спросили по телефону, нет ли у него на примете какой-нибудь подходящей для себя работы, он ответил, что даже не думал об этом. В ЦК КП (б) Уз вели с ним разговор о новом назначении, но ничего конкретного еще не предложили. А сегодня его уже поздравляют с новой работой.

Его назначили начальником строительства большого Восточно-промышленного металлургического комбината!

Первым поздравили его товарищи из ЦИКа Узбекистана, когда принесли ему назначение, утвержденное Совнаркомом СССР. Директор нового Сельмаша Харлампий Щапов неизвестно какими путями узнал об этом и приехал к Саиду.

— Ну, ну! Я не поздравлять, а просто так забежал… Как думаешь, Саид, сильны мы или нет? Ну, Саид-Али… Помнишь, в «Интуристе» у Лодыженко ты говорил о бессмертии строителей?

— Да брось, Харлампий, ты уже чепуху городишь. Я говорил о гениальных идеях.

— Ио строителях!.. Прекрасно! Весь мир почувствует, что мы только начинаем, собственно, начали, но начали уже навсегда! Нет, я все же поздравляю тебя…

И решили они тогда: перед отъездом устроить у Лодыженко в Советской степи товарищескую встречу. Для этой встречи они пригласили с Кузнецкстроя Гоева, из Москвы каспийского бурлака «Васю Молокана» и друзей из степи.

В тот же день вечером они пошли к Евгению Викторовичу, у которого застали инженера Синявина.

— Слыхал я от Евгения Викторовича о вашей чудесной затее. Предлагаю встретиться у меня на новой квартире в Кзыл-Юрте.

— Предполагали у Лодыженко в гостинице, Александр Данилович. Там — ресторан и прочее, — пытался было возражать Саид-Али.

— Что — «там ресторан»? — даже поднялся со стула старый Синявин. — Ресторан — это люди, а люди — это мы! Лариса Ивановна за этим и направила меня к вам. Дочь мою помните? Она учится в Москве, на летнюю практику приехала в степь! Она сказала: «Через мой труп, если не у нас!» Она у меня командир… Да мы об этом в степи решили, значит, инициатива за нами! Ну-ка, давайте ваш список.

Вечер встречи друзей должен был состояться в назначенный день. На вокзале ташкентский поезд встречали Синявин и Лодыженко.

За эти годы перрон уч-каргальского вокзала значительно изменился. Высокий навес над перроном скрывал пассажиров и встречающих от знойного солнца днем и от росы ночью. Приличный буфет, столики, стулья возле них всегда были заняты оживленными пассажирами. Радиомикрофоны связывали Уч-Каргал с центрами страны.

— Вы знаете, Семен, наша степь так благотворно влияет на соседей, — заговорил Синявин, оглядывая перронный буфет.

Он скрыл от Лодыженко, что на вечере-встрече согласилась быть и Назира-хон. Но, судя по письму Саида, особенно по его фразе — «еще кто-то приедет», — тот догадывался, какой желанный сюрприз ждет его.

Но это были лишь догадки. А как хотелось молодому человеку, чтобы они подтвердились!

Первым вышел из вагона Харлампий Щапов. Синявин и Лодыженко не только успели поздороваться с ним, но и поговорить, пока наконец стали выходить другие. Последним появился Саид-Али Мухтаров, сопровождающий нескольких молодых женщин, среди которых была и прелестная, словно лилия, Назира-хон.

Выходя из вагона, она оглядела встречающих и не могла скрыть своей милой девичьей застенчивости, увидев, что ей улыбается так часто являвшийся ей в мечтах «джигит» Семен Лодыженко.

Уже садясь в машину, Лодыженко крикнул Синявину:

— Значит, поехали по намеченному маршруту, Александр Данилович?

— Да. Вы поезжайте первым.

Мухтарова Синявин взял в свою машину. Когда проехали станционный поселок и выехали на асфальтированное шоссе, Мухтаров спросил:

— Что это у вас за маршрут, Александр Данилович? Не свадебную ли поездку затеял Лодыженко?

— А знаете, вы почти угадали, Саид-Али. Но все-таки я разрешу себе не раскрывать вам нашей тайны. Ну, разрешите один разок. Больше не буду.

Машины не поехали по прямой дороге, тянувшейся вдоль трамвайной линии, а повернули на Майли-сайское шоссе. Посадки тутовника по обочинам дороги, асфальт между арыками и поля почти зрелого хлопка вокруг, сколько глаз охватывал, сделали эти места совсем неузнаваемыми.

Саид глядел с восторгом, и чувство удовлетворения овладело им. Ведь все это он старательно вычерчивал в своем проекте, а сейчас едва узнает в натуре!.. Снова вспомнил утренний заморозок, хрустящую под ногами ледяную пыльную корку… Комиссия… «Вода сюда не пойдет, уровень к склону горы понижается…»

— Вот тебе и шайтаном или аллахом проклятая пустыня! — не удержавшись, громко сказал Саид.

Синявин молча положил ему на руки теплую ладонь. И это еще больше взволновало восторженного Саида.

Они проскочили через перекресток сифонов и повернули в сторону гор. В роскошной зелени садов показалась больница Советской степи.

— Заедем за Таисией Трофимовной, наверное? — высказал предположение Мухтаров и посмотрел на заднюю машину, где с четой Гоевых ехал радостный, точно обновленный впечатлениями, Евгений Викторович Храпков. Саид приветливо махал ему. Это приветствие Храпков воспринял по-своему: начав свою жизнь в больнице, он хотя и с большими трудностями, но все же пришел в дружную семью коммунистов! У него затрепетало сердце, увлажнились от волнения глаза.

— Таисия Трофимовна работает в больнице Кзыл-Юрты, — немного повременив, ответил Саиду загадочно настроенный Синявин.

Машины въехали во двор больницы. Всюду газоны, цветники. Нет уже и следа от ямы возле трансформаторной будки, где в собственной крови захлебывался Саид.

— Евгений Викторович, на минутку. Э, нет, Саид-Али, это сугубо врачебный секрет, — произнес Синявин.

И Синявин вместе с Храпковым отошли к трансформаторной будке. Саид видел, как во время их разговора Храпков вначале встревожился, потом бросился назад к толпе, но, задержанный Синявиным, вскоре успокоился.

— Есть предложение пойти осмотреть больницу. А вот и администрация! Дора Остаповна, принимайте гостей, показывайте, хвастайтесь…

Синявин старался казаться беспристрастным, даже в какой-то степени равнодушным хозяином. Но от Мухтарова он не мог скрыть глубокого душевного волнения, до краев переполнявшего этого искреннего человека.

Все чинно зашли в главный корпус больницы. Санитарки, сестры одели их в белые выглаженные халаты. Дора Остаповна что-то полушепотом объясняла женщинам. Саид, занятый своими мыслями, не слышал, о чем они говорили. Он перехватывал лишь заговорщицкие взгляды Синявина, главного врача и Храпкова, понимал их по-своему и всегда последним заходил в палаты.

Любовь Прохоровна поднялась с кровати еще несколько минут тому назад, когда медсестры принесли ей телеграмму.

— Любовь Прохоровна, вам поздравительная телеграмма, — сказала одна из медсестер.

— Поздравительная? Мне? — удивилась больная, хватаясь за халат перед тем, как взять из рук сестры телеграмму.

В груди заныло, в глазах замелькали звездочки. Кто же, как не Саид, должен был бы наконец узнать от врача о ее пребывании в больнице и прислать поздравительную телеграмму! Ведь она уже выздоравливает. Краешком сознания она допускала и то, что телеграмму могла прислать Мария — не менее важная весточка от дочери… Но ведь — «поздравительная»!..

«Поздравляю с возвращением к жизни, передайте мою благодарность товарищам за приглашение на встречу друзей степи. Это почетное место на встрече займете вы, уважаемая Любовь Прохоровна. Рад этому, желаю счастья. Выезжаю работать. Поцелуйте от меня друзей, в первую очередь Саида-Али. Прекрасный человек! Жму руку. Ваш Вася Молокан».

Она несколько раз перечитала телеграмму, расставляя не переданные телеграфом знаки препинания, дополняя отсутствующие, но логически подразумеваемые слова. «Вася Молокан» — человек, проявивший исключительную предусмотрительность, когда она оказалась в тяжелом положении.

…Она вспомнила переулок, окутанный вечерними сумерками. Вдруг она заметила силуэт фигуры возле высокого дувала и почувствовала, что ей надо вернуться домой. Но тут мужчина отошел от дувала и направился прямо к ней. «Он!..» — поняла она в тот же миг. Ноги у нее отяжелели, и она вся будто окаменела.

— Что вы здесь делаете, товарищ Федорченко, в такое позднее время? — спросила она, сдерживая волнение. Но ее голос дрожал, дрожали ноги, дрожала душа.

— Ожидаю вас, товарищ Марковская. Должен вам помочь в доставке этого письма…

Он властно протянул руку, требуя письмо, а другую держал в кармане. Любовь Прохоровна ясно представила себе и руку в кармане, и оружие.

— Что вам… нужно от меня?.. — спросила она, сдерживаясь, чтобы не закричать истерически.

— Зайдемте, пожалуйста, в эту калитку, все поймете.

И он взял ее за плечи так, что вырваться не было никакой возможности. За калиткой к ним присоединились еще двое… В глиняной хижине, с толстыми стенами, как в мешке, с нею даже не разговаривали. Преображенский только посмотрел на адрес письма — Ташкентскому ГПУ и спрятал его в карман…

— Ну, вот и договорились мы с вами, товарищ Марковская, — сказал Преображенский на рассвете, когда они вчетвером приехали на разбитой автомашине в какой-то горный кишлак. Ее связали, бросили в какое-то сырое помещение и оставили там…

А разбудил ее… Вася Молокан. Развязал, успокоил…

— Нехорошо одинокой женщине писать такие заявления… ГПУ, знаете, орган власти. Не знаю, о чем там вы писали…

— А ничего особенного. Только… Мне не нравятся действия вашего шефа. Он мешает мне вернуться к жизни…

— Серьезная графа!.. За такое крутое возвращение к жизни снимают голову. Если бы я не уважал Саида-Али, наверное, и не узнал бы, что вы находитесь в таком затруднительном положении.

— Значит, мне снимут голову? Преображенский? — допытывалась Любовь Прохоровна и чувствовала, как у нее стынет кровь.

— Он! Это человек твердой графы, скажу вам по секрету. А снимут ли… наверное, нет, если будете умной женщиной.

— Не замечала за собой таких качеств. А хотела бы… у меня маленькая дочь, товарищ… Вася Молокан, — сказала Любовь Прохоровна и заплакала.

Молокан молчал. Он долго думал, сидя неподвижно на том же месте, где развязал пленницу. Наконец тихо, совсем иным тоном, заговорил с ней:

— О том, что я союзник Преображенского, вы знаете. Но о том, что… друг Саида-Али, прошу и не догадываться… Беру вашу голову на свою ответственность. Этой ночью вы «убежите»… Веревки пусть остаются, скажем, вот здесь, окошко выставите и как-нибудь… Словом, на улице вас «схватят» еще раз… Не кричите, но… сопротивляйтесь, как следует добропорядочной женщине, когда на нее нападают. Ничего не расспрашивайте, ибо это будут узбеки. Знайте, что эти люди не обидят вас.

— Что они со мной сделают? — покорно спросила она.

— Скроют. Придется ждать подходящего времени… Постараюсь проследить за вами…

— Как союзник Преображенского?

— И… как друг Саида-Али… На всякий случай, забудьте о последнем, и было бы лучше, если бы вы никогда не вспоминали об этом нашем разговоре…

Он ушел, не попрощавшись. Трудно было перепуганной женщине, выбитой из нормальной жизненной колеи, разобраться во всем этом, правильно понять такого странного человека. Чей он союзник, кому друг?..

Поздравительная телеграмма из Москвы от Васи Молокана лишь краешком приоткрывала перед ней тайну, ставшую достоянием прошлого. Она почувствовала, как без стука открылась дверь, и в испуге повернулась…

Саид-Али не разобрал, о чем предупреждала Тарусина возле палаты, и не понял, почему именно его женщины ведут сюда. Он вошел, вежливо поддерживаемый под локоть Дорой Остаповной.

Возле первой же кровати Саид увидел Любовь Прохоровну. Похудевшее лицо, глубокая задумчивость в глазах делали ее значительно моложе своих лет. Саид-Али от неожиданности остановился. Снова что-то говорила Тарусина, но он не слыхал. Он только увидел, как шевельнулась женщина, стоявшая возле кровати. Вначале улыбка, будто волна от прибрежного ветерка, разбудила от тяжелой задумчивости это печальное, прекрасное лицо.

«Нет, это уже не та «обвенчанная православная»!..» — молниеносно промелькнула мысль, сразу исчезнувшая. Потом лицо женщины передернулось болезненной гримасой, из глаз полились слезы. Протянув руки, она бросилась к нему навстречу. У нее из рук выпал телеграфный бланк Саид подхватил телеграмму, чтобы вернуть ей.

— Тамарочка! — вырвалось из уст выстраданное имя любви. Это был вопль души. В этом слове слились и мать, и жена, и жалоба, и радость! Женщина зашаталась и чуть не упала. Но могучие руки Саида-Али Мухтарова поддержали ее.

И совсем неожиданно, только глубокой человечностью и искренностью продиктованные, аплодисменты друзей заглушили рыдания женщины.

— Успокойся, Любовь моя! Тамарочка дома… Может, ты бы прилегла? Мы причинили тебе… — Саид понимал: говорит он не то, что должен был бы сказать ей о их счастливой встрече, о мучительном ожидании ее…

Но он только вздохнул, приняв на свою грудь покорную голову Любови Прохоровны.

— Саид-Али! Не состарились ли мы в борьбе?..

— Нет, помолодели, Любовь моя!