К окончанию осени 1883 года Винсент, разочаровавшись в жизни в Дренте, а также, по всей видимости, встревоженный намеком Тео на нестабильность финансового положения последнего, вновь отправляется искать прибежища в доме родителей, к тому моменту снова сменивших место жительства и перебравшихся в Нюэнен, близ Эйндховена. 5 декабря 1883 года Винсент переступил порог родительского дома, где он проведет почти два года. Здесь, в сельской местности, он планирует совершенствоваться в изображении крестьян и рабочих. Первыми его внимание привлекают ткачи, словно запертые в клетках своих хитроумных станков. Когда погода не позволяет работать на улице, Винсент работает над многочисленными натюрмортами. Он продолжает упорно совершенствовать навыки живописца, не оставляя также и рисования. Его новая цель – начать создавать работы на продажу, которые он мог бы посылать Тео в обмен на финансовую помощь.

Одним из его постоянных адресатов и близких друзей остается молодой художник Антон ван Раппард, с которым они вместе занимаются живописью. В то же время Винсент дает уроки местному художнику-любителю. С мая 1884 года он арендует просторную студию.

В письмах этого периода упоминается имя Марго Бегеманн, дочери соседей, с которой Винсент вступает в отношения и некоторое время даже планирует заключить брак. Однако затем постепенно отказывается от этой мысли, возможно из-за яростного противодействия обеих семей. Марго, по-видимому обладавшая не вполне стабильной психикой, предпринимает попытку самоубийства. Отношения с родными становятся все более напряженными. В конце марта внезапно умирает отец, пастор Теодорус Ван Гог, и Винсент после ссоры с сестрой Анной перебирается жить из родительского дома в мастерскую.

В Нюэнене художник создает огромное количество рисунков и живописных набросков – крестьян за работой, эскизов крестьянок в чепцах и пр. Его главным свершением оказывается живописное полотно «Едоки картофеля».

В письмах этого периода доминировавшую прежде религиозную тему вытесняют рассуждения о художниках, искусстве и теории цвета, а наиболее цитируемыми авторами становятся Феликс Бракемон, Теофиль Сильвестр, Эдмон де Гонкур, Альфред Сансье, Жан Жигу, Шарль Блан и Виллем Бюргер (псевдоним Теофиля Торе).

Дорогой Тео,

после того как я написал тебе вчера вечером, Тео, я полночи пролежал без сна.

Я до глубины души опечален тем, что, хотя по возвращении после двух лет отсутствия меня приняли дома очень ласково и сердечно, в сущности, ничто, ничто, ничто из того, что я в отчаянии должен назвать ослеплением и глупостью, когда речь заходит о понимании обстоятельств. Все шло очень хорошо до того момента, когда папа – не только в гневе, но и потому, что «он устал от этого», – отказал мне от дома. А тогда нужно было понять, что это очень важно для моего успеха или неуспеха, и мне стало в десять раз труднее – почти невыносимо.

Если бы тогда я не почувствовал того же, что чувствую теперь, – что, несмотря на все благие намерения, несмотря на радушный прием, несмотря на все, что угодно, в папе есть какая-то железная твердость и ледяная холодность, нечто ранящее, как сухой песок, стекло или жесть, – несмотря на всю его внешнюю мягкость; если бы тогда, говорю, я уже не чувствовал этого, как и теперь, я не был бы так оскорблен. Теперь я снова испытываю почти невыносимую нерешительность и внутреннюю борьбу.

Наверное, ты понимаешь, что я не стал бы писать так, как пишу, – по собственному побуждению приехав сюда, совладав с собственной гордостью, – если бы в самом деле не произошло то, что возмутило меня.

Если бы теперь я увидел хоть какую-то ГОТОВНОСТЬ сделать так, как поступили Раппарды, достигнув лучших результатов, и так, как мы начинали здесь, тоже с хорошими результатами, если бы теперь я увидел, что папа тоже понял, что не должен был выставлять меня за дверь, я был бы спокоен за свое будущее.

Но ничего, ничего из этого. Ни тогда, ни сейчас в папе не было и нет ни следа, ни намека, ни тени сомнения в том, правильно ли он тогда поступил.

Папе, в отличие от тебя, меня, любого, кто человечен, незнакомо раскаяние. Папа верит в собственную праведность, тогда как ты, я и другие человечные люди проникнуты ощущением, что мы состоим из ошибок и напрасных усилий.

Мне жаль таких людей, как папа, я не могу держать на них зла в своем сердце, потому что считаю их несчастнее меня самого. Почему я считаю, что они несчастнее меня? Потому что даже то хорошее, что в них есть, они применяют неправильно, и оно действует во зло, потому что свет, который в них есть, черен, и вокруг них распространяется темнота, мрак. Их сердечный прием приводит меня в отчаяние, их примирение без осознания ошибки для меня хуже – если это вообще возможно – самой ошибки.

Вместо готовности понимать и, следовательно, с определенным рвением способствовать моему и, косвенно, своему благополучию я во всем чувствую колебания и нерешительность, которые парализуют мое желание и мою энергию, как свинцовая атмосфера.

Мой мужской разум подсказывает, что я должен считать нашу с папой глубочайшую непримиримость роковой неизбежностью. Мое сочувствие и к папе, и к самому себе говорит мне: «Непримиримы? Не может быть!», до самой бесконечности существует возможность, нужно верить в возможность окончательного примирения. Но это последнее – почему оно, к сожалению, лишь «иллюзия», по всей видимости?

Ты считаешь, что я слишком тяжело воспринимаю все это? Наша жизнь – жуткая реальность, и мы сами идем в бесконечность, которая есть – есть, – а наше восприятие, легче оно или тяжелее, никак не влияет на суть вещей.

Так я думаю об этом, например, ночью, когда лежу без сна, так я думаю об этом во время вечерней бури над пустошью, в печальных сумерках.

Возможно, днем, в повседневной жизни, я иногда выгляжу бесчувственным, как кабан, и легко могу понять, что люди считают меня грубым. Когда я был моложе, я гораздо чаще, чем сейчас, думал, что это происходит из-за случайностей, или мелочей, или недоразумений, которые безосновательны. Но с возрастом я все чаще отказываюсь от этого мнения и вижу более глубокие причины. Жизнь – тоже «странная штука», брат.

Ты, наверное, видишь, в каком потрясении я пишу эти письма: то я думаю, что это может быть, то – что этого не может быть. Мне ясно одно: дело идет не гладко, как я говорил, и нет никакой «готовности». Я решил пойти к Раппарду и сказать ему, что и сам предпочел бы жить дома, но, несмотря на все возможные преимущества этого, остается непонимание с папой, которое я, к сожалению, начинаю считать непоправимым и которое делает меня апатичным и бессильным.

Вчера вечером было решено, что я на какое-то время останусь здесь, а на следующее утро, несмотря ни на что, – все сначала – давай подумаем об этом еще раз. Ну да, утро вечера мудренее, подумать!!! Как будто не было ДВУХ ЛЕТ, чтобы об этом подумать, когда НУЖНО БЫЛО подумать об этом как о чем-то само собой разумеющемся, как о чем-то естественном.

Два года, для меня – ежедневной тревоги, для них – обычной жизни, будто ничего не произошло и не могло бы произойти, на них не давило это бремя. Ты говоришь, они этого не выражают, хоть и чувствуют. НЕ ВЕРЮ. Я и сам когда-то так думал, но тут что-то не так.

Как ЧУВСТВУЕШЬ, ТАК и поступаешь. Наши ПОСТУПКИ, наши скоропалительные желания или наши колебания – нас узнают по ним, а не по тому, что мы говорим устами своими – ласково или неласково. Добрые намерения, мнения, вообще-то, меньше, чем ничто.

Можешь думать обо мне что угодно, Тео, но говорю тебе: это не мое воображение, говорю тебе: папа не хочет.

Сейчас я вижу то, что видел тогда, тогда я откровенно говорил с папой, сейчас я, во всяком случае, говорю, как идет дело, опять-таки с ПАПОЙ, который НЕ хочет, который делает это НЕВОЗМОЖНЫМ. Чертовски досадно, брат: Раппарды поступили разумно, а тут!!!!!! Что бы ты ни сделал и ни делал сейчас, это будет на 3/4 напрасно из-за них. Скверно, брат. Жму руку.

Меня не волнует радушный или нерадушный прием, меня огорчает, что они не сожалеют о сделанном ими тогда. Они думают, что НИЧЕГО тогда НЕ СДЕЛАЛИ, и это для меня уже слишком.

Дорогой брат,

я чувствую, как папа и мама инстинктивно (не говорю «сознательно») думают обо мне.

Представление о том, чтобы взять меня в дом, подобно тому, как если бы в доме появился большой лохматый пес. Он будет входить в комнату с мокрыми лапами, и потом, он же такой лохматый. Он будет путаться у всех под ногами. И он так громко лает.

Грязное животное, короче говоря.

Пусть так, но у этого животного есть человеческая история и, хоть это и пес, человеческая душа, притом чувствительная настолько, чтобы чувствовать, что́ о нем думают, на что обычная собака не способна.

И я, соглашаясь с тем, что я вроде пса, принимаю их такими, каковы они есть.

Этот дом также слишком хорош для меня, и папа, и мама, и вся семья чрезмерно милы (однако при этом не испытывают чувств), и – и – это пасторы, множество пасторов. Значит, пес понимает, что, если бы его оставили, ему пришлось бы слишком много вынести, слишком много вытерпеть «В ЭТОМ ДОМЕ», и он будет подыскивать себе конуру где-нибудь в другом месте.

Вообще-то, пес когда-то был папиным сыном, и папа сам слишком часто оставлял его на улице, где он неизбежно становился грубее, но поскольку папа уже много лет назад забыл об этом и, вообще-то, никогда глубоко не задумывался о том, что значит связь между отцом и сыном, то нечего об этом и говорить.

Потом, пес мог бы и укусить, если бы взбесился, тогда должен был бы прийти жандарм, чтобы его пристрелить. Ну что ж – да, все это правда, совершенно точно.

С другой стороны, собаки бывают сторожами. Но это лишнее, говорят, сейчас мир и нет никакой опасности, все хорошо. Значит, я промолчу.

Пес сожалеет только о том, что не держался подальше, потому что даже на пустоши было не так одиноко, как в этом доме, несмотря на все радушие. Пес зашел из слабости, и я надеюсь, что о ней забудут, а он впредь постарается не допускать такого.

Пока я был здесь, у меня не было никаких расходов и я дважды получил от тебя деньги, поэтому сам оплатил поездку и заплатил за одежду, которую купил папа – моя была недостаточно хороша, – а кроме того, выплатил 25 гульденов другу Раппарду.

Думаю, тебя это порадует, иначе вышло бы некрасиво.

Дорогой Тео,

приложенное – это письмо, которое я уже писал, когда получил твое. И я хочу ответить на него, внимательно прочитав, что́ ты пишешь. Для начала, я считаю благородным с твоей стороны, что ты, полагая, что я обременяю папу, принимаешь его сторону и делаешь мне порядочный выговор.

Полагаю, это то, что я в тебе ценю, хотя ты вступаешь в борьбу с тем, кто не враг ни тебе, ни папе, но кто, тем не менее, ставит перед папой и перед тобой серьезные вопросы. Говоря тебе, что говорю я, испытывая такое и спрашивая, почему это так.

Кроме того, во многих отношениях твои ответы на разные места в моем письме показывают мне те стороны вопросов, которые касаются и меня самого. Твои сомнения – отчасти и мои сомнения, но не полностью. Поэтому я снова вижу в них твою добрую волю, а также твою склонность к примирению и миру, в чем я, собственно, не сомневаюсь. Но, брат, в ответ на твои намеки я тоже мог бы представить очень много сомнений, только я думаю, что это был бы длинный путь, а есть более короткий.

Склонность к миру и примирению есть и у папы, и у тебя, и у меня. И все же, кажется, мы не можем помириться. Теперь я считаю, что камень преткновения – я сам, и поэтому я должен попытаться отыскать что-то, чтобы впредь не «обременять» ни тебя, ни папу.

Теперь я готов сделать так, чтобы папе и маме было как можно удобнее, как можно спокойнее.

Значит, ты тоже считаешь, что именно я обременяю папу и что я малодушен. Раз так – ради папы и тебя я постараюсь держать все в себе. Кроме того, я не стану больше навещать папу и буду придерживаться своего предложения (ради взаимной свободы мыслей и также ради того, чтобы не ОБРЕМЕНЯТЬ тебя: я боюсь, что ты невольно начинаешь так считать); если ты его примешь, к марту нашей договоренности относительно денег настанет конец.

Я оставляю какой-то срок для порядка, чтобы у меня осталось время на шаги, которые лишь с малой вероятностью приведут к успеху, но которые мне, по совести, нельзя откладывать в сложившихся обстоятельствах.

Ты должен воспринять это спокойно и воспринять по-доброму, брат, я же вовсе не ставлю тебе ультиматума. Но если наши чувства уже слишком сильно различаются, ну что же – мы не должны заставлять себя делать вид, будто все в порядке. Разве не так думаешь и ты, до некоторой степени?

Ты же знаешь, не так ли: я считаю, что ты спас мне жизнь, этого я НИКОГДА не забуду, я ведь не только твой брат и твой друг, даже после того, как мы положим конец отношениям, которые, боюсь, вызвали бы ложное положение; я обязан вечно хранить преданность тебе за то, что ты делал в то время, протягивая мне руку и упорно помогая.

Можно отдать деньги, но как воздать за доброту, подобную твоей?

Поэтому позволь и мне это сделать – только я разочарован тем, что примирение до сих пор не состоялось – и я желал бы, чтобы это еще было возможно, но вы, люди, меня не понимаете и, боюсь, никогда не поймете. Если сможешь, пришли мне обычное письмо с обратной почтой, тогда мне не придется просить у папы, когда я буду уходить, а это нужно сделать как можно скорее.

23,80 гульдена от 1 дек. полностью отдал папе

(возмещение одолженных 14 гульденов, за башмаки и брюки вместе 9 гульденов)

,, 25,, 10,,,,,, Раппарду

У меня в кармане остались еще четвертак и несколько центов. Вот счет, который будет понятен тебе, если ты будешь также знать, что за жилье в Дренте, снятое на долгое время, я уплатил из денег за 20 ноября, которые пришли 1 декабря из-за какой-то заминки, позже улаженной, а из 14 гульденов (которые я одолжил у папы и с тех пор отдал) я оплатил свою поездку и т. д.

Отсюда я поеду к Раппарду.

А от Раппарда, может быть, к Мауве. Стало быть, давай постараемся спокойно привести все в порядок.

В моем откровенно высказанном мнении о папе слишком много такого, что я не могу взять обратно в нынешних обстоятельствах. Я ценю твои возражения, но многие из них не могу считать убедительными, о других я и сам уже думал, хотя написал то, что написал.

Свои чувства я излил в сильных выражениях, и они, естественно, изменяются благодаря признанию всего хорошего в папе, эти изменения, конечно, значительны.

Позволь сказать тебе: я не знал никого, кто в 30 лет был бы «мальчиком», особенно если он за эти 30 лет испытал больше любого другого. Тем не менее, если хочешь, считай мои слова словами мальчика.

Я не несу ответственности за твое восприятие моих слов, не так ли? Это твое дело.

Что касается папы, то, как только мы расстанемся, я буду волен выбросить из головы все, что он обо мне думает.

Возможно, политически верно молчать о своих чувствах, однако мне всегда казалось, что художник обязан прежде всего быть искренним: понимают ли люди, что я говорю, правильно или неправильно они меня оценивают – как ты сам мне когда-то сказал, от этого для меня ничего не прибудет и не убудет.

Что ж, брат, знай: несмотря на любые расхождения, я – может быть, гораздо больше, чем ты знаешь или чувствуешь, – остаюсь твоим другом и даже другом папы. Жму руку.

Всегда твойВинсент

Во всяком случае, я не враг ни папе, ни тебе и никогда не стану им.

Написав вложенное письмо, я снова обдумал твои замечания и снова поговорил с папой. Я твердо стою на своем решении не оставаться здесь, независимо от того, как его воспримут и что из этого выйдет, однако тогда разговор принял другой оборот, потому что я сказал: я тут уже две недели, но чувствую, что не продвинулся дальше, чем за первые полчаса; если бы мы лучше понимали друг друга, то уже во всем разобрались бы и все уладили; я не могу терять времени и должен решить.

Дверь должна быть либо открыта, либо закрыта. Середины для меня нет, да она и невозможна. Теперь дело закончилось тем, что та комнатенка в доме, где сейчас стоит каток для белья, будет отдана мне и послужит чуланом для всякой всячины, а также, при благоприятных обстоятельствах, мастерской. И тем, что эту комнату принялись освобождать, хотя сначала это не имелось в виду и дело еще не решено.

Хочу сказать кое-что о том, что лучше понял с тех пор, как написал тебе, что́ думаю о папе. Я смягчил свое мнение отчасти благодаря тому, что, как мне кажется, я обнаружил в папе (и один из твоих намеков в некоторой степени этому соответствует) признаки того, что он в самом деле не может следовать за ходом моих мыслей, когда я пытаюсь что-то объяснить. Он задерживается на кое-каких моих словах, которые, будучи вырванными из контекста, звучат неверно. Это может быть обусловлено многими причинами, но по большей части в этом виновата старость. Что ж, старость и ее слабости я уважаю, как и ты, даже если тебе так не кажется или ты мне не веришь. Я имею в виду, что, вероятно, прощаю папе то, на что обиделся бы, будь он в полном разумении, – по упомянутой причине.

Я вспомнил также высказывание Мишле (которое он услышал от зоолога): «Самец чрезвычайно дик». А поскольку сейчас, на данном этапе моей жизни, о себе самом я знаю, что у меня сильные страсти, и, по-моему, так и должно быть – во всяком случае, как я себя вижу, – я могу быть «очень дик». И все же моя страсть успокаивается, когда передо мной более слабый, тогда я не борюсь.

Хотя, впрочем, спорить на словах или о принципах с человеком, который, заметим, в обществе занимает положение, относящееся к управлению духовной жизнью людей, разумеется, не только позволительно, но и ни в коей мере не может быть трусостью, ведь вооружение одинаково. Если хочешь, поразмысли над этим, тем более если я говорю, что по многим причинам хочу отказаться от словесного спора, поскольку иногда подумываю, что папа больше не способен сосредоточиться на отдельном вопросе.

Ведь в некоторых случаях возраст человека добавляет ему сил.

Касаясь сути вопроса, я пользуюсь этой возможностью, чтобы сказать тебе: по-моему, именно под влиянием папы ты сосредоточился на торговле больше, чем это заложено в твоей натуре.

И я верю: пусть сейчас ты еще настолько уверен в своем деле, что должен оставаться торговцем, определенное начало в твоей натуре будет действовать, и, может быть, так сильно, как ты и не подозреваешь.

Поскольку я знаю, что в первые же годы у «Гупиль и К^о» нам одновременно пришла мысль о том, чтобы стать художником, такая сокровенная, что тогда мы даже друг другу не осмелились сказать это прямо, я вполне допускаю, что в эти более поздние годы мы сближаемся. Тем более под влиянием обстоятельств и состояния самой торговли, которое изменилось по сравнению с нашими ранними годами и, на мой взгляд, будет меняться все больше и больше.

В то время я так сильно принуждал себя и на меня так давило предубеждение, что я уж точно не художник, что, даже когда я ушел из «Гупиль и К^о», я обращал свои мысли не на это, а на что-то другое (что было второй ошибкой, еще больше первой). Тогда я был обескуражен этой невозможностью, из-за чего робкие, очень робкие шаги навстречу нескольким художникам даже не были ими замечены. Я говорю это тебе не потому, что хочу заставить тебя думать как я, – я никого не заставляю, – я говорю это просто из братского, дружеского доверия.

Мои соображения иногда могут быть несоразмерными, очень возможно. И все же я верю, что в их характере, и в действии, и в направлении должна быть доля правды. Я сейчас работал над тем, чтобы дом снова был для меня открыт, вплоть до того, чтобы у меня была там мастерская, и делаю это, в первую очередь или главным образом, не из себялюбия.

Я вижу в этом вот что: хотя мы во многом не понимаем друг друга, всегда или иногда, ты, папа и я готовы проявить добрую волю, чтобы сотрудничать. Поскольку отдаление происходит долго, не может быть никакого вреда в том, чтобы попытаться положить груз на другую сторону, чтобы мы не казались людям более разобщенными, чем есть сейчас, чтобы не впадать перед людьми в крайности.

Раппард говорит мне: «Человек не будет куском торфа в той мере, в какой он не может вынести, чтобы его, как кусок торфа, забросили на чердак и забыли там» – и указывает, что, по его мнению, для меня было большим несчастьем, что мне отказали от дома. Если хочешь, подумай об этом. Думаю, будет преувеличением считать, что я действовал своевольно или самоуверенно, или – что ж, ты сам знаешь это лучше, чем я, – меня более или менее принуждали делать одно и другое и я мог делать только то, что хотели видеть они.

А именно предвзятое мнение о низменности моих целей и т. д. сделало меня очень холодным и довольно безразличным по отношению кое к кому.

Брат, еще раз: много думай на этой стадии своей жизни, полагаю, тебе грозит искаженное представление о многих вещах, и думаю, что тебе нужно еще раз проверить перспективы своей жизни – тогда твоя жизнь станет ЛУЧШЕ. Я говорю не так, будто я знал об этом, а ты не знал, я говорю это потому, что все больше начинаю осознавать: ужасно трудно узнать, в чем ты прав, а в чем не прав.

417 (350). Тео Ван Гогу. Нюэнен, среда, 26 декабря 1883, или около этой даты

Дорогой Тео,

вчера вечером я вернулся в Нюэнен, и мне надо сразу же рассказать тебе то, что я должен рассказать.

Свои принадлежности, этюды и пр. я собрал и отправил сюда, и, пока папа и мама освобождают маленькую комнату, я уже устроился на новом рабочем месте, где надеюсь добиться кое-каких успехов.

Сообщаю также, что разговаривал с той женщиной и что наше решение, еще более окончательное, состоит в том, что в любом случае она останется сама по себе, а я сам по себе, чтобы люди не могли справедливо упрекать нас.

Теперь, когда мы в разлуке, мы останемся в разлуке, только задним числом сожалеем, что не выбрали среднего пути, и даже сейчас остается взаимная привязанность, корни или причины которой слишком глубоки, чтобы она была преходящей.

Теперь я должен сказать еще кое-что, к чему не буду возвращаться; ты можешь воспринимать это как угодно, обдумать или отклонить по своему желанию – дело твое, просто знай для себя.

Знай же, что я с глубоким раскаянием вспоминаю о твоем приезде этим летом, о наших тогдашних разговорах и обо всем, что из них проистекало. Время прошло, но я не могу задним числом отрицать, что мы, кажется, были не правы. И теперь я иначе рассматриваю твои слова и тебя самого и больше не могу думать о тебе с тем же чувством, что раньше.

Дело в том, что теперь я вижу яснее, как ты и другие, похоже, желали разлучить меня с ней.

В добрых намерениях я не сомневаюсь.

Решение было за мной, и если я поступил неправильно, то, по-моему, не должен винить в первую очередь тебя (в первую очередь я виню себя самого), однако во ВТОРУЮ очередь должен винить тебя.

Вот рычаги, с помощью которых на меня воздействовали так, что я растерялся, – и ты в этом участвовал, во всяком случае до какой-то степени: во-первых, затрагивание бесконечно щекотливых вопросов из прошлого, беспокоивших меня, а во-вторых, твои слова о том, что «мой долг», возможно, должен подтолкнуть меня к расставанию. Что ж, если бы ты говорил совершенно независимо, я бы к этому никогда не вернулся, но это слишком совпадает с чувствами других людей, с которыми я тоже расхожусь во мнениях, чтобы я мог считать твои суждения полностью независимыми. Я вник в твои взгляды, хотя, вероятно, имею в виду совсем не то, что ты думаешь, и со временем собираюсь объяснить тебе еще кое-что, о чем сейчас говорить неуместно.

Ты указал мне на случай, когда некий мужчина оставил некую женщину и это «хорошо сработало».

Само по себе это может быть верно – очень верно, – однако было ли это применимо в данном случае, к ней и ко мне? Видишь, это другое.

И я позволил себе посмотреть, «хорошо ли это сработало». И, друг мой, теперь это слишком сомнительно.

Знай, что эта женщина хорошо держалась, работая (прачкой), чтобы обеспечить себя и детей, следовательно, она исполнила свой долг, и это при серьезной физической слабости.

Ты знаешь, что я взял ее к себе, – при родах с ней произошло такое, из-за чего врачи в Лейдене указали, что ей нужно спокойное место, где она и ее ребенок встанут на ноги.

У нее было малокровие и, возможно, уже начиналась чахотка. Что ж, пока с ней был я, ей не стало хуже, она во многом окрепла и всякие скверные явления прошли.

Но теперь все снова ухудшилось, и я очень опасаюсь за ее жизнь, а бедный ребенок, о котором я заботился как о собственном, уже не такой, как был.

Брат, я считаю, что она в большой беде, и это меня очень огорчает.

Я знаю, конечно, что это скорее моя вина, но и ты мог бы говорить иначе. Теперь слишком поздно – я лучше понимаю, что ее приступы плохого настроения и то, что, как я думал, она делала неправильно по злобе, тоже были следствием нервного состояния, в котором она это делала как бы неумышленно. Позже она не раз мне говорила: «Иногда я не знаю, что делаю».

И для меня, и для тебя есть оправдание – ясно, что с такой женщиной иногда не знаешь, как держаться, а кроме того, мы испытывали денежные затруднения; но мы должны были выбрать средний путь, и если бы мы еще могли его найти, хотя теперь найти его трудно, это было бы гуманно и не так жестоко.

Тем не менее я не хотел ее обнадеживать, я ободрял ее, пытался утешить и поощрять ее идти по пути, по которому она идет сейчас, одинокая, работающая ради себя и своих детей. И все же я сердечно к ней привязан, с тем же сокровенным сочувствием, как раньше, – сочувствием, которое я постоянно испытывал в эти последние месяцы, даже в разлуке.

Что же, брат, наша дружба из-за этого сильно пострадала, и если бы ты сказал, что мы точно не ошиблись, и если бы мне показалось, что ты все еще настроен, как тогда, – я больше не мог бы почитать тебя так, как раньше.

Раньше я уважал тебя именно потому, что в то время, когда другие не хотели меня знать из-за того, что я был с ней, ты помогал мне поддерживать в ней жизнь.

Я не говорю, что не нужно было ничего менять и исправлять, но мы (или, скорее, я), по-моему, зашли слишком далеко. Теперь у меня здесь есть мастерская, и, возможно, многие денежные трудности станут не такими роковыми.

В заключение скажу: думай об этом как угодно, но, если после всего, что я написал, ты останешься в таком же расположении духа, как летом, я больше не смогу испытывать к тебе такого же уважения, как прежде.

Впрочем, я также решил больше не говорить тебе ни слова о возможных изменениях в обстоятельствах твоей жизни или в твоей карьере. Ибо я вижу в тебе как бы две натуры, которые борются друг против друга; то же самое я вижу и у себя, но, возможно, в тебе еще не перебродили вопросы, которые я, по твоему мнению, уже решил, ведь я на 4 года старше. По-моему, будет лучше, если ты подумаешь о том, что я говорю, – хотя можешь и отмахнуться от этого. Но я, со своей стороны, хотел поговорить с тобой об этом откровенно и не могу скрывать от тебя своих чувств. Жму руку.

Всегда твойВинсент

Что касается моего мнения о том, как далеко можно зайти, если речь идет о серьезном отношении к бедному, брошенному, больному созданию, то я уже имел повод высказать его и могу только повторить:

до БЕСконечности.

А с другой стороны, наша жестокость тоже может быть бесконечной.

428 (355). Тео Ван Гогу. Нюэнен, воскресенье, 3 февраля 1884, или около этой даты

Дорогой Тео,

рад был получить твое сегодняшнее письмо и вложение, большое тебе спасибо за оба. Мне кажется, что мамино выздоровление пока в общем идет вполне благополучно. Чем дальше, тем меньше прямая опасность, и дело все больше становится преимущественно вопросом времени. Тем не менее, когда перелом срастется, мама точно не будет такой, как прежде. На мой взгляд, она, а значит, возможно, и папа сразу сильно состарятся.

В таких обстоятельствах я рад быть дома, и случившееся несчастье, естественно, полностью отодвинуло на задний план некоторые вопросы (в которых я существенно расхожусь во мнениях с папой и мамой), между нами все довольно хорошо, и, может статься, благодаря этому я буду в Нюэнене дольше, чем предполагал первоначально.

А позже, когда маму нужно будет чаще переносить с места на место и т. д., я смогу протянуть руку помощи – это более или менее в порядке вещей. Теперь, когда растерянность первых дней немного прошла, я могу относительно регулярно выполнять свою работу.

Каждый день я пишу здесь этюды ткачей, и, полагаю, по технике они лучше написанных в Дренте, которые я тебе посылал.

Сюжеты с ткацким станком довольно сложного устройства и сидящей за ним фигуркой в центре, полагаю, годятся и для рисунков пером, и я сделаю несколько таких, как ты советуешь мне в своем письме.

До того как случилось несчастье, мы с папой договорились, что некоторое время я поживу здесь бесплатно и благодаря этому получу возможность в начале года оплатить кое-какие счета.

А деньги, которые ты послал на Новый год и в середине января, закончились приблизительно к этому времени. Поскольку я дал их папе, когда случилось несчастье, в этот раз на очереди те счета за краски.

Тем более папе неожиданно повезло получить 100 гульденов от дяди Стрикера, что, по-моему, очень мило со стороны дяди С. Так что я не извлек НИКАКОЙ финансовой выгоды от пребывания здесь. И я намерен продолжать упорно работать.

Думаю, примерно через год денежные затруднения, которые неминуемо повлечет за собой несчастье с мамой, станут для папы ощутимее, чем сейчас. А пока попробуем сделать что-нибудь с моей работой.

В конце концов, лично папа и мама обеспечены, папина пенсия равна его нынешнему жалованью. Но, брат, БЕДНЫЕ СЕСТРЫ – без капитала, а в обществе не очень-то хотят жениться на девушках без денег; для них жизнь может так и остаться мрачной и унылой, а их нормальному развитию воспрепятствовали. Однако не будем опережать события.

Как подействует на мамин организм то, что она все время лежит неподвижно, заранее сказать трудно.

Конечно, важны все меры предосторожности, которые мы можем принять для предупреждения пролежней. Мы сделали что-то вроде носилок, чтобы переносить маму при необходимости, но чем реже это происходит, тем лучше. Главное – спокойно лежать.

К счастью, настроение у мамы, учитывая ее трудное положение, очень ровное и она всем довольна. И она развлекает себя мелочами. Недавно я написал для нее церквушку с живой изгородью и деревьями, как-то так [см. ил. на с. 33].

Ты наверняка поймешь, что я восхищаюсь здешней природой.

Если ты когда-нибудь приедешь, я свожу тебя в хижины ткачей. Фигуры ткачей и женщин, мотающих пряжу, непременно тронут тебя. Последний этюд, который я написал, – это отдельная фигура мужчины, который сидит за ткацким станком, торс и руки.

Я пишу также старинный ткацкий станок из зеленовато-коричневого дуба, на котором вырезан год – 1730. Рядом со станком, у окошка, через которое видно небольшое зеленое поле, стоит высокий детский стул, и маленький ребенок часами сидит в нем, глядя, как челнок снует туда и обратно. Я постарался сделать их точно такими, каковы они в действительности: станок с ткачом, окошко и детский стул в убогой комнатенке с глинобитным полом.

Рисунок в тексте письма 428

Если захочешь, напиши мне подробнее о выставке Мане, расскажи, какие его картины там можно увидеть. Я всегда считал работы Мане весьма самобытными. Ты знаком с очерком Золя о Мане? Жаль, что я видел всего несколько его картин. Мне особенно хотелось бы увидеть его обнаженные женские фигуры. Я не считаю чрезмерным, что некоторые, например Золя, восторгаются им, хотя, со своей стороны, вовсе не думаю, что его можно причислить к наипервейшим в этом веке. Однако это талант, который имеет полное право на существование, что уже много. Очерк Золя о нем помещен в книге «Что мне ненавистно». Что касается меня, я не могу согласиться с выводами Золя, будто Мане как бы открывает новое будущее для современных представлений в искусстве; для меня главный современный художник – не Мане, а Милле, который многим открыл горизонты. Кланяюсь, мысленно жму руку.

Всегда твойВинсент

Поклоны от всех, пиши маме почаще, письма так отвлекают.

432 (358). Тео Ван Гогу. Нюэнен, воскресенье, 2 марта 1884, или около этой даты

Дорогой Тео,

спасибо тебе за письмо, у мамы все хорошо, сначала доктор говорил, что пройдет полгода, прежде чем нога заживет, а теперь говорит о добрых 3 месяцах, и он сказал маме: «Но этим вы обязаны своей дочери, потому что я редко, очень редко вижу такую заботу, какую проявляет она». Вил делает все образцово, образцово, мне нелегко будет это забыть.

С самого начала почти все легло на ее плечи, и она избавила маму от многих страданий.

Можно упомянуть хотя бы о том, что у мамы так мало пролежней (которых сначала было ужасно много и они развивались), это решительно ее заслуга. И уверяю тебя, работенка, которую ей приходится выполнять, не всегда приятна.

Знаешь, когда я прочитал твое письмо о рисунках, то сразу же послал тебе новую акварель с ткачом и пять рисунков пером. Со своей стороны, скажу откровенно: думаю, то, что ты говоришь, верно, что мои работы должны стать гораздо лучше, но в то же время и ты мог бы решительнее приложить усилия, чтобы сделать с этим что-нибудь. Ты ни разу не продал ни одной моей вещи, ни дорого, ни дешево, и, ВООБЩЕ-ТО, ДАЖЕ НЕ ПЫТАЛСЯ. Видишь, я из-за этого не злюсь, но должны же мы быть откровенны друг с другом.

В конечном счете я с этим уж точно не смирюсь.

Со своей стороны, ты тоже можешь говорить по-прежнему откровенно.

Что касается пригодности и непригодности для продажи, то это старая история, и я не собираюсь пережевывать ее до бесконечности.

Короче говоря, ты видишь, что мой ответ таков: я посылаю несколько новых вещей и впредь охотно продолжал бы делать это – и не желал бы ничего большего. Только на этот раз ты должен быть совершенно откровенным (я предпочитаю именно так): либо ты собираешься дальше заниматься этим делом вместе со мной, либо это ниже твоего достоинства. Оставляя в стороне прошлое, я смотрю в будущее, и, независимо от того, что об этом думаешь ты, я решительно намерен попытаться что-то с этим делать.

Недавно ты сам сказал мне, что ты торговец, – что ж, с торговцем не впадают в сантименты, а говорят: хозяин, если я дам вам рисунки на комиссию, могу я рассчитывать, что вы станете их показывать? Торговец должен сам для себя решить, что он хочет ответить: «да», «нет» или нечто среднее.

Но со стороны художника будет глупо отправлять их на комиссию, если он заметил, что торговец считает его работы не заслуживающими увидеть свет.

Теперь, старина, мы оба в реальном мире и должны говорить откровенно именно потому, что не хотим ставить друг другу палки в колеса. Если ты скажешь: «Я не могу этим заниматься» – отлично, я не буду сердиться, однако я также не обязан верить в то, что ты совершенный оракул, не так ли?

Ты говоришь, публику будет раздражать одно пятнышко, другое и т. д. и т. п. Знаешь, это вполне может быть, но тебя, торговца, и одно и другое беспокоит больше, чем ту самую публику, я много раз это замечал, – и ты с этого начинаешь. Я должен пробиваться, Тео, а с тобой я остаюсь в точности, в точности на том же уровне, как и несколько лет назад. То, что ты говоришь о моих нынешних работах – «это почти годится для продажи, однако…», – буквально то же самое, что ты написал мне, когда я послал тебе из Эттена свои первые брабантские наброски. Вот я и говорю, это старая история.

И я рассуждаю так: предвидя, что ты всегда будешь говорить одно и то же, я, до сих пор избегавший систематического обращения к торговцам, сменю тактику и со всем усердием попытаюсь продавать свои работы.

Теперь я понимаю, что мои дела тебе безразличны. Но если тебе они безразличны, для меня это всегда несколько досадно, и меня пугает то, что́, по всей вероятности, произойдет, а именно что меня спросят: как, ты не имеешь дела со своим братом или с Гупилем? Ну тогда я скажу, что это ниже достоинства господ «Гупиль и К^о», «Ван Гог и К^о». Пожалуй, это создаст плохое впечатление обо мне, к чему я готов, но все-таки предвижу, что из-за этого стану все холоднее и холоднее относиться к тебе.

Я сейчас написал старую церквушку и нового ткача. Те этюды из Дренте, разве они так необыкновенно плохи? Мне недостает воодушевления, чтобы послать тебе этюды, написанные здесь. Нет, не будем об этом, ты сможешь их увидеть, если приедешь как-нибудь весной.

То, что ты пишешь о Мари, вполне понятно: если женщина не бесхребетна, я прекрасно могу себе представить, что она не горит желанием томиться при злобных отцах, а также духовных сестрах; во всяком случае, и для женщины, и для мужчины соблазн положить конец этому застою все-таки довольно велик.

Застой начинается с покорности, которая сама по себе, может быть, и хороша, но в ней, к сожалению, обычно приходится раскаиваться, если со временем испытываешь охлаждение. Прочитал у Доде о благочестивых женщинах: «Женщины посмотрели друг на друга и обменялись злобным, холодным, твердым взглядом. „Что это с ним / с ней? – Все то же самое“»[1]. Вот взгляд, типичный для фарисеев и благочестивых дам. Да, тогда и нам всегда не хватает того же самого.

Да, что мне думать о том, что ты говоришь о моей работе? Например, сейчас я перейду именно к этюдам из Дренте, среди них есть очень поверхностные, я и сам так говорю, но чего я удостоился за те, которые тихо и спокойно написаны на открытом воздухе в попытке высказать в них только то, что я вижу? А вот чего: не слишком ли ты поглощен Мишелем? (Я говорю об этюде с маленькой хижиной в темноте и о самом большом – с дерновыми сараями, то есть с маленьким зеленым полем на переднем плане.) Ты наверняка сказал бы то же самое и о маленьком старом кладбище.

И все же ни перед кладбищем, ни перед дерновыми сараями я не думал о Мишеле, я думал о мотиве, который был передо мной. Но мотив действительно таков, что, если бы Мишель проходил мимо, думаю, он остановился бы и был взволнован.

Я сам вовсе не ставлю себя в один ряд с мастером Мишелем, но именно поэтому Мишелю решительно не подражаю.

Что ж, теперь я, может быть, попробую продать что-нибудь в Антверпене и хочу как-нибудь вставить несколько этих самых этюдов из Дренте в рамки черного дерева, которые ищу здесь у плотника, – я предпочитаю видеть свои работы помещенными в глубокие черные рамки, а он делает их довольно дешево.

Ты не должен обижаться, брат, на то, что я сказал.

В своей работе я ищу чего-нибудь тихого и приятного. Мне не нравится, что она движется беспорядочно, и точно так же я не стремлюсь и к тому, чтобы мои работы в резных рамах были выставлены в лучших магазинах, ты же видишь.

А теперь, на мой взгляд, нужно пойти по какому-то среднему пути, и я хоть сколько-нибудь определенно должен знать, как обстоят у меня дела с тобой, вернее, я говорю тебе – хотя в своих словах ты избегаешь этого вопроса, – что ты, как я думаю, на самом деле этого НЕ покажешь. И я даже не верю, что в ближайшее время ты передумаешь.

Прав ты или не прав – я не буду в это вникать. Ты скажешь, что другие торговцы будут обращаться со мной точно так же, как и ты, разве что ты, хоть и не можешь заниматься моими работами, все равно снабжаешь меня деньгами, а другие торговцы этого точно не будут делать, и без денег я совсем застряну.

В ответ я скажу, что в действительности все очерчено не так резко и что, живя день за днем, я увижу, как далеко продвинулся.

Я заранее сказал тебе, что хотел бы и должен все решить в этом месяце. Теперь, поскольку ты, возможно, собираешься приехать еще весной, я не настаиваю, чтобы ты немедленно принял окончательное решение, но знаю, что, со своей стороны, не смогу смириться с нынешним положением вещей: повсюду, где бы я ни появился, особенно дома, зорко следят за тем, что я делаю со своими работами, что я за них получаю и т. д., короче говоря, почти все в обществе всегда обращают на это внимание и хотят об этом знать.

И это очень понятно. Ну а для меня очень досадно всегда быть в ложном положении.

Давай, так больше не может продолжаться. Почему? Да потому.

Если я настолько холоден, насколько это возможно, по отношению к папе – по отношению к К. М., – то почему я буду иначе держаться с тобой, замечая, что ты прибегаешь к той же тактике: никогда не высказываться? Считаю ли я себя лучше папы или тебя? Вполне возможно, нет, вполне возможно, я все меньше и меньше делю вещи на хорошие и плохие, но я знаю, что художнику такая тактика не подходит, что художнику следует высказываться и разрубать кое-какие узлы. Короче говоря, я считаю, что дверь должна быть либо открыта, либо закрыта.

Что ж, я все-таки думаю, ты поймешь, что торговец не может быть равнодушен к художнику, создается точно такое же впечатление, будто говорят «нет», прямо или завуалированно, а если заворачивать его в комплименты, это вызывает еще большее уныние.

Вот то, что ты, может быть, поймешь позднее. Я сочувствую торговцам в пору старости – хотя они еще живут припеваючи, это не решает всего, по крайней мере тогда. За все приходится платить, и тогда они часто оказываются в ледяной пустыне.

Что делать – ты, может быть, станешь думать об этом иначе. И ты скажешь, что, если художник подыхает в лечебнице и его хоронят в общей могиле со шлюхами, где, в конце концов, лежат многие из них, это тоже довольно печально, особенно если учесть, что смерть, может быть, не так тяжела, как сама жизнь.

Ну, нельзя ничего сказать, если у торговца не всегда есть деньги, чтобы помочь, но, по-моему, нужно кое-что сказать, если замечаешь, что порядочный торговец говорит очень приветливо, но в глубине души стыдится меня и полностью пренебрегает моей работой. Итак, откровенно говоря, я не обижусь, если ты мне скажешь начистоту, что тебе не слишком нравится моя работа или имеются и другие причины, почему ты не хочешь ею заниматься, но если ты поставишь ее в углу и не будешь показывать, это нехорошо в сочетании с заверением – КОТОРОЕ НЕПРИЕМЛЕМО, – что для себя ты что-то в ней находишь. Я не верю, ты не имеешь в виду почти ничего из этого. Ты сам говоришь, что знаешь мои работы, как никто другой, именно потому я могу предположить, что ты, должно быть, очень плохо о них думаешь, если не хочешь пачкать о них руки. Зачем я буду навязываться? Ну, кланяюсь.

Всегда твойВинсент

Как бы то ни было, кроме нескольких лет, когда мне было трудно понять себя самого и меня смущали религиозные идеи – своего рода мистицизм, помимо этого времени, я всегда жил с какой-то теплотой. Теперь вокруг меня становится все мрачнее, и холоднее, и скучнее. И если я говорю тебе, что прежде всего не ХОЧУ этого терпеть, не говоря уже о том, могу ли, то я ссылаюсь на сказанное мной в самом начале наших отношений. То, что я имел против тебя в прошлом году, – это вроде возвращения к холодной благопристойности, которую я считаю бесплодной и бесполезной, совершенно противоположной всякому действию, и особенно всему художественному.

Я говорю, как думаю, не для того, чтобы вызвать у тебя жалость, а чтобы ты увидел и, насколько возможно, почувствовал, в чем дело, почему я больше не думаю о тебе как о брате и друге с былым удовольствием. Если я хочу придать своей кисти больше живости, в моей жизни должно появиться больше воодушевления, с одним терпением я не продвинусь ни на волосок. Если ты, со своей стороны, впадаешь в то, о чем сказано выше, не обижайся, что я веду себя с тобой не так, как, скажем, в первый год.

Что касается моих рисунков, сейчас мне кажется, что акварели, рисунки пером с ткачами, последние рисунки пером, над которыми я работаю сейчас, вовсе не так скучны, чтобы ничего собой не представлять. Однако если я сам приду к заключению, что это никуда не годится и Тео правильно делает, никому не показывая их, тогда – тогда – это будет для меня еще одним доказательством, что я имею право быть кое-чем недовольным в нашем нынешнем ложном положении, и я тем более буду добиваться перемен – к лучшему или к худшему, лишь бы все шло не так, как сейчас.

Если бы сейчас я хотя бы видел, что ты считаешь, будто я недостаточно совершенствуюсь, но делаешь что-то для моего совершенствования – например, знакомишь меня с каким-нибудь сильным художником, раз Мауве отпал, или, по крайней мере, КАК-ТО, давая тот или иной знак, даешь мне понять, что действительно веришь в мои успехи или способствуешь им. Но нет – да, деньги, – но в остальном ничего, кроме «просто продолжай работать», «имей терпение» – так же холодно, так же мертво, так же сухо и так же невыносимо, как, например, говорил папа. Жить этим я не смогу, мне становится слишком одиноко, слишком холодно, слишком пусто и слишком бессмысленно.

Я не лучше других в том, что у меня, как у всех, есть свои потребности и желания, а если ТОЧНО ЗНАТЬ, что меня держат на коротком поводке, замалчивают, то вполне понятно, почему я отзываюсь именно так.

Когда становится все хуже и хуже – а в моем случае это вполне возможно, – что с того? Когда плохо, нужно попытать счастья, чтобы исправить положение.

Брат, я все-таки должен еще раз напомнить тебе, каково мне было, когда то, что мы затеяли, лишь начиналось. С самого начала я поднял вопрос о женщинах – помню, как в первый год я провожал тебя на вокзал в Розендале и сказал тебе тогда: я настолько против одиночества, что предпочел бы жить с последней шлюхой, но не один. Может быть, ты вспомнишь.

Сначала мысль о том, что наши отношения прервутся, была для меня невыносимой. И мне так хотелось, чтобы все это просто изменилось. Однако я не могу постоянно обманывать самого себя, думая, что это может быть вопреки всему.

Подавленность из-за этого была одной из причин, почему я так решительно писал тебе из Дренте, уговаривая, чтобы ты стал художником. И сразу же остыл, как только увидел, что твоя неудовлетворенность делами исчезла, когда твои отношения с Гупилем улучшились.

Сначала я считал, что ты не совсем искренен, но позже счел это вполне понятным и теперь думаю, что совершил куда большую ошибку, написав тебе «стань художником», чем ты, увлеченно принявшийся за дела, когда они пошли более приемлемым образом и прекратились махинации, делавшие все это невозможным для тебя.

Само собой, однако, что я подавлен из-за нашего ложного положения по отношению друг к другу. Сейчас для меня важнее продать за 5 гульденов, чем получить 10 гульденов в порядке покровительства. Теперь – и очень настойчиво – ты постоянно пишешь, что, во-первых, как торговец (это я сейчас оставлю и, по крайней мере, не обижаюсь на тебя за это), а во-вторых, как частное лицо (за это я на тебя немного обижен) не приложил, не прилагаешь и пока не думаешь, что сможешь приложить, даже малейшие, ничтожнейшие усилия ради моей работы.

В таком случае я не могу сидеть сложа руки или вести себя трусливо, так что скажу тебе напрямик: если ты ничего не делаешь с моей работой, я не желаю твоего покровительства. Я прямо называю причину и назову точно так же, когда будет трудно не указать на нее.

Итак, я не хочу отрицать или принижать твою помощь с самого начала и до сих пор. Все дело в том, что я вижу большее благо даже в том, чтобы перебиваться самыми жалкими мизерными крохами, чем в покровительстве (в которое все превращается).

В самом начале без этого не обойтись, но теперь, так и быть, я должен – бог знает как – перебиваться, а не соглашаться на то, что НЕ ДАСТ НАМ ПРОДВИНУТЬСЯ дальше. По-братски или не по-братски, если ты не способен сделать ничего, кроме как дать денег, можешь оставить их при себе. Осмелюсь сказать, что сейчас, в последний год, все ограничивалось почти исключительно деньгами.

И хотя ты говоришь, что предоставляешь мне полную свободу, мне стало ясно, что все-таки, в сущности, если я делаю – например, с женщиной – то, что не нравится тебе и другим (может быть, вы справедливо не одобряете ее, но иногда мне на это наплевать), кто-то, совсем чуть-чуть, дергает за денежный поводок, давая мне почувствовать, что «в моих интересах» учесть ваше мнение.

В отношении той женщины ты тоже добивался желаемого, и с этим покончено, но – черт побери, если я буду блюсти нравственность, это принесет мне немножко денег. И все-таки я не считаю нелепым то, что этим летом ты не одобрил моего желания продолжать это и дальше. Но в будущем я предвижу вот что: у меня снова будут связи с теми, кого ты называешь представителями низшего сословия, и если я сохраню связь с тобой, то получу те же возражения. Возражения от вас, которые могли бы показаться хоть сколько-нибудь справедливыми только в том случае, если бы я получил от вас так много, что мог бы поступить иначе. Чего вы не даете и дать не можете и в конечном счете не хотите – ни ты, ни папа, ни К. М. или другие, кто первым возвышает голос, не одобряя того или этого, – а я в конечном счете и не желаю этого от вас, поскольку мало думаю и о низшем сословии, и о высшем.

Ты понимаешь, почему с моей стороны это не было безрассудным поступком и не стало бы, если бы я попробовал еще раз?

Поскольку у меня нет претензий, я, во-первых, совершенно не чувствую склонности, а во-вторых, не получаю средств от кого бы то ни было и не зарабатываю их, чтобы сохранить некое положение, или как ты это называешь, – и считаю себя совершенно свободным поддерживать связь с так называемыми низшими, если это само собой разумеется.

Мы бесконечно будем возвращаться к одним и тем же вопросам.

Спроси-ка себя самого: разве среди тех, кто занимается этим ремеслом, я один решительно отказался бы от покровительства, если при этом буду обязан сохранять некое положение? А денег на это не хватает, и приходится влезать в долги вместо того, чтобы развиваться. Если бы все можно было решить с помощью денег, ни я, ни другие не отказались бы подлаживаться. Однако пока мы до этого не дошли – у меня впереди еще целая череда лет, когда, по твоим словам, мои работы будут иметь очень небольшую коммерческую ценность. Что ж, ТОГДА Я ПРЕДПОЧИТАЮ ПЕРЕБИВАТЬСЯ С ХЛЕБА НА ВОДУ и испытывать нужду, как бывало уже не раз, но не отдаваться на милость господ Ван Гог.

Единственное, о чем я сожалею по поводу споров с папой, – это то, что они не произошли 10 лет назад. Если ты и дальше будешь идти по стопам папы и К^о, то увидишь, как постепенно станешь раздражаться сам и станешь раздражать некоторых. Но это отщепенцы, и, скажешь ты, они ничего не значат.

434 (359). Тео Ван Гогу. Нюэнен, приблизительно между средой, 5 марта, и воскресеньем, 9 марта 1884

Дорогой Тео,

на днях пришлю тебе еще новый рисунок пером – ткача: он больше, чем остальные пять. Ткацкий станок, вид спереди, сделает эту серию рисунков более полной. Думаю, лучше всего они будут выглядеть, если ты вставишь их в серый энгр.

Если я получу этих маленьких ткачей назад, то буду обманут в своих ожиданиях. И если их не захочет купить никто из твоих знакомых, по-моему, ты мог бы взять эти вещи себе, чтобы положить начало собранию из нескольких рисунков пером с изображениями брабантских ремесленников. Я был бы рад это предпринять и – допуская, что еще довольно долго пробуду в Брабанте, – очень в этом заинтересован.

При условии, что мы сделаем из них комплект, который останется нераздельным, я охотно назначу низкую цену: даже если появится много рисунков такого рода, пусть они составляют единое целое.

Тем не менее я, со своей стороны, соглашусь с тем, что ты сочтешь наилучшим.

Как видишь, я не стремлюсь к прекращению дел с тобой, я только сообщил тебе, что, по-моему, эти рисунки тоже полезно показывать по мере того, как я их посылаю.

Касательно того, что ты написал о Мари, – полагаю, когда продолжение оказывается невозможным, не следует забывать кое о чем.

А именно: если женщина тебя любила и что-то чувствовала к тебе, а ты к ней, дни такой любви – большое счастье в жизни. Красива эта женщина или уродлива, молода или стара, достойна или не очень – все это имеет к ним лишь косвенное отношение. Дело только в том, что вы любили друг друга. Теперь, при расставании, не гаси этого и постарайся не забыть и не своевольничать; нельзя, чтобы казалось, будто у женщины было много обязательств перед мужчиной; расставаться надо так, будто обязательства были у тебя самого: это, по-моему, учтивее и даже гуманнее. Возможно, ты думаешь так же. Любовь всегда ставит в затруднительное положение, это правда, но ценность ее в том, что она придает сил. Вот так вот.

Что до меня, я считаю – и, полагаю, это отчасти, возможно, относится и к тебе, – что у меня было недостаточно опыта с женщинами. То, чему нас учили в юности относительно них, никуда не годится, это точно, это совершенно не соответствует природе вещей. И если нужно научиться чему-то на собственном опыте, было бы очень приятно, если бы люди были хорошими и весь мир был бы хорошим и т. д. – да, действительно, – однако мне кажется, что с годами приобретаешь опыт, что мы сами не годимся никуда, как и весь мир, где мы лишь пылинки, а мир не годится никуда, как и мы сами; прикладываешь ли ты все силы или проявляешь больше безразличия, все равно получается нечто другое – выходит по-другому, – не так, как хотелось. Впрочем, не важно, как обернется, лучше или хуже, счастливее или несчастливее, делать что-то лучше, чем не делать ничего.

Словом, если только постараться, как говорит дядя Винсент, и не вырасти жесткой, упрямой дубиной, можно даже стать таким хорошим, каким ты хочешь. Его благородие преподал этот мудрый урок дочери К. М.

Ну что ж, кланяюсь.

Всегда твойВинсент

В твоем письме о Милле есть хорошие места, они лучше по сравнению с тем, что ты говоришь о Лермите, свою симпатию к которому, думается, ты спокойно можешь сохранить. Не слишком углубляйся в это совершенно бесплодное переливание из пустого в порожнее относительно того, кто первый, кто второй и т. д., это не что иное, как вздор и глупость. Тех, кто этим занимается, вполне достаточно, будь же одним из тех, кому очень нравится и Милле, и Лермит, и не будет повода ломать себе голову над тем, кто лучший, первый, – они оба выше общего уровня.

Какой смысл сравнивать Рембрандта с Николасом Маасом или Вермеером – какая чушь – оставь это.

О Милле я должен спросить еще вот что: как ты думаешь, Милле стал бы Милле, если бы жил бездетным и без жены?

Он легче находил вдохновение и чувствовал простых людей лучше и глубже, потому что сам жил как семья рабочего, но с бесконечно бо́льшим чувством, чем простой рабочий. Милле принадлежит изречение: «Бог благословляет большие семьи», и это его мнение согласуется с его жизнью. Смог бы Милле сделать это без Сансье? Может быть, и нет. Почему Милле порвал с людьми, которые сначала были его друзьями и от которых он как-никак ежегодно получал денежное пособие? Сансье говорит об этом достаточно, чтобы показать: дело в том, что они считали и самого Милле, и его работы чем-то посредственным и тем досаждали и себе, и Милле; в общем, повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сломить. И все-таки Сансье не описывает подробно те дни, словно понимает, что сам Милле считал то время ужасно тягостным и предпочитал о нем не вспоминать. В одном месте Сансье говорит, что, когда Милле думал о своей первой жене и скудной тогдашней жизни, он обеими руками сжимал себе голову, показывая, что на него снова обрушились великая тьма и невыразимая тоска того времени. Во второй раз семейная жизнь удалась ему лучше, но он больше не был с теми же людьми, что вначале.

439 (R43). Антону ван Раппарду. Нюэнен, вторник, 18 марта 1884, или около этой даты

Дружище Раппард,

спасибо Вам за письмо, которому я был очень рад. Мне приятно, что Вы нашли кое-что в моих рисунках.

Не буду вдаваться в банальности относительно техники, но предвижу, что именно тогда, когда я стану сильнее, чем сейчас, в том, что назову выразительностью, люди не меньше, а больше, чем сейчас, будут говорить, что у меня нет техники. Следовательно, я полностью согласен с Вами: то, что я сейчас говорю в своих работах, я должен говорить еще убедительнее – и я работаю изо всех сил, чтобы укрепиться в этом отношении, но что тогда широкая публика поняла бы лучше – нет.

Это, на мой взгляд, все-таки не отменяет рассуждений доброго человека, который спрашивает о Вашей работе, «рисует ли он за деньги», это рассуждения мозгоклюя[2], поскольку данное разумное существо считает аксиомой, что самобытность мешает зарабатывать деньги своим творчеством.

Желание и дальше выдавать это за АКСИОМУ, поскольку в качестве теоремы оно решительно недоказуемо, – это, как уже сказано, обычный трюк мозгоклюев и ленивых иезуитиков.

Думаете, я не придаю технике никакого значения и не стремлюсь к ней? На самом деле придаю – но только в такой степени – я должен сказать то, что хочу сказать, – и в том, что мне еще не удается или удается недостаточно, и я работаю над этим, чтобы совершенствоваться. Но мне плевать, согласуется ли мой язык с языком этих разумников. (Вы знаете, Вы проводили сравнение: если у кого-то есть что сказать – полезное, верное, необходимое – и он скажет это в выражениях, которые трудно понять, много ли будет толку и для оратора, и для слушателей?)

Хочу остановиться на этом – именно потому, что часто сталкиваюсь с довольно любопытным историческим явлением.

Поймите меня правильно: если слушатели знают только один язык, то нужно, само собой, говорить на родном языке слушателей, разумеется, не соглашаться с этим будет нелепо.

Но вот вторая часть вопроса: допустим, человек, которому есть что сказать, говорит на языке, от природы знакомом слушателям.

Тогда это явление всякий раз будет раскрываться в том, что если говорящий истину недостаточно владеет ораторским искусством и приходится не по вкусу большей части слушателей, то – да – его выставят «косноязычным» и из-за этого будут презирать.

Ему еще повезет, если найдется один, от силы несколько наученных им, кто благодаря этому может слушать его не ради ораторских тирад, а как раз наоборот – ради истины, пользы, необходимости этих слов, которые их просвещают, расширяют их горизонты, делают их свободнее и разумнее.

А теперь художники: разве цель и высший предел искусства – причудливые пятна цвета, затейливость рисунка, называемые превосходной техникой? Конечно нет. Возьмем Коро, Добиньи, Дюпре, Милле или Израэльса – несомненно, великих предшественников, – их творчество лежит ЗА ПРЕДЕЛАМИ КРАСКИ и так же отличается от творчества модных художников, как ораторская тирада (например, какого-нибудь Нумы Руместана) – нечто совсем иное, чем молитва или хорошее стихотворение.

Работать над техникой, следовательно, НУЖНО постольку, поскольку ты должен лучше, точнее, глубже сказать, что чувствуешь, но чем меньше суесловия, тем лучше. А остальным заниматься не нужно.

Почему я все это говорю – думаю, я заметил, что Вам иногда не нравятся Ваши же вещи, которые, по-моему, хороши. На мой взгляд, Ваша техника лучше, чем, например, у Хавермана, потому что в Вашем мазке зачастую есть что-то своеобразное, заметное, обоснованное и искомое, а у Хавермана – бесконечные условности, которые всегда напоминают о мастерской, а не о природе.

Перед Вашими эскизами, которые я видел, – например, маленький ткач и старухи с Терсхеллинга – я что-то чувствую, они ухватывают суть вещей. Перед Хаверманом я не чувствую почти ничего, кроме уныния и скуки.

Боюсь, в дальнейшем Вы тоже – и я Вас с этим поздравляю – будете слышать те же самые замечания, ТАКЖЕ относительно техники, а не только относительно сюжета и… всего, короче говоря, даже тогда, когда Ваш мазок, уже очень характерный, вберет в себя еще больше.

Есть, однако, любители, которым в конечном счете нравится как раз то, что написано эмоционально.

Хотя мы живем не во времена Торе и Теофиля Готье – увы. Подумайте, мудро ли, особенно в наше время, распространяться о технике. Вы скажете, что я и сам тут делаю это, – вообще-то, я об этом сожалею.

Но я, со своей стороны, намерен – даже если стану владеть кистью гораздо лучше, чем теперь, – постоянно говорить людям, что не умею писать. Понимаете, особенно тогда, когда у меня действительно появится собственная манера, более совершенная и более лаконичная, чем теперь.

Мне понравилось, как сказал Херкомер, когда открыл художественную школу для нескольких человек, уже умевших писать: он любезно попросил своих учеников стремиться писать не так, как он, а в соответствии с собственной индивидуальностью. Его задача, говорит он, – выявить самобытность, а не победить учеников ради учения Херкомера.

Среди львов не обезьянничают.

Ну, в последние дни я довольно много писал: сидящую девушку, которая наматывает нить на челноки для ткачей, и отдельно фигуру ткача.

Мне бы очень хотелось, чтобы Вы когда-нибудь увидели мои живописные этюды, – не потому, что я сам доволен ими, а потому, что, полагаю, они убедят Вас, что я действительно упражняю руку, и когда говорю, что не придаю технике большого значения, это не значит, что я не стараюсь или пытаюсь избежать трудностей. Просто это не моя система.

Я также хочу, чтобы Вы когда-нибудь познакомились с этим уголком Брабанта, – по-моему, он гораздо красивее, чем места в окрестностях Бреды. В эти дни здесь восхитительно.

Здесь есть деревня Сон-эн-Брегел, удивительно похожая на Курьер, где живут Бретоны, – фигуры там столь же красивы. Когда начинаешь больше ценить форму, перестают нравиться «традиционные голландские костюмы», как они обозначены в альбомах фотографий, продаваемых иностранцам.

Посылаю Вам также небольшой буклет о Коро: если его не видели, то, думаю, прочитаете с удовольствием, в нем есть точные биографические подробности. Это каталог выставки, которую я видел еще в то время.

Для меня примечательно то, что этот человек так долго созревал и развивался. Обратите внимание, что́ он делал в разное время на протяжении своей жизни. Я видел его первые СОБСТВЕННЫЕ вещи, уже ставшие следствием многих лет обучения, кристально честные, совершенно солидные, – но как же это будут презирать! Для меня штудии Коро, когда я их увидел, стали уроком, и уже в то время я был поражен их отличием от этюдов многих других пейзажистов.

Если бы я не увидел в Вашем маленьком крестьянском кладбище больше техники, чем в этюдах Коро, я уподобил бы его им. По ощущению они одинаковы – стремление выразить только интимное и существенное.

То, что я говорю в этом письме, сводится к следующему: постараемся овладеть секретами техники настолько, чтобы публика попалась на эту удочку и клялась и божилась, что никакой техники у нас нет.

Пусть наша работа станет такой умелой, что покажется наивной и не воняет нашей умелостью.

Думаю, я еще не достиг желаемого уровня, так как не считаю, что его достигли даже Вы, хотя и продвинулись дальше меня.

Надеюсь, в этом письме Вы увидите не только голословные придирки.

Думаю, чем больше обращаешься к самой природе, чем глубже в нее проникаешь, тем менее привлекательными становятся все эти штучки из мастерской, и все-таки я хочу отдать им должное и увидеть, как они пишутся. Часто посещать мастерские – это именно то, к чему я сам стремлюсь.

Не в книгах я это нашелИ у «ученых» – ох, не многому научился

Это из Женесте, как Вы, наверное, знаете. Перефразируя его, можно сказать:

не в мастерской я это нашели у художников – ох, не многому научился

или:

и у знатоков – ох, не многому научился

Может быть, Вас неприятно поразит то, что я поставил бы художников вровень со знатоками.

Но давайте о другом: чертовски трудно ничего не чувствовать, не подпасть под влияние мозгоклюев, спрашивающих: «Он рисует за деньги?» Слыша изо дня в день их нытье, начинаешь злиться на себя самого из-за того, что принял это близко к сердцу. Со мной происходит так, думаю, и с Вами иногда бывает такое. Даже если тебе наплевать, все равно это нервирует – будто ты слышишь фальшивое пение или за тобой гонится разозлившийся на тебя шарманщик. Вам не кажется, что насчет шарманщика – это правда? И что, похоже, он недолюбливает именно тебя?

Потому что, куда ни придешь, везде одно и то же.

О, что касается меня – я собираюсь делать так, как говорю Вам, – если мне скажут то и это, я собираюсь сам заканчивать фразы, прежде чем их произнесут до конца, – и если я знаю о ком-то, что он имеет обыкновение протягивать мне для рукопожатия только палец (вчера я учинил такое с почтенным коллегой своего отца), то я, со своей стороны, тоже буду держать наготове один палец и при рукопожатии не моргнув глазом предусмотрительно встречу его палец своим – он ничего не сможет сказать, но почувствует, что я облапошил его первым.

Что ж, я только что очень разозлил кое-кого чем-то подобным. Теряешь ли от этого что-нибудь? Нет, ведь эти люди действительно причиняют неприятности, и если я пишу Вам относительно некоторых Ваших выражений, то лишь для того, чтобы спросить: Вы точно знаете, что те, кто так превозносит технику, делают это искренне? Я спрашиваю об этом именно потому, что знаю, как Вы стремитесь избежать студийного шика.

440 (364). Тео Ван Гогу. Нюэнен, четверг, 20 марта 1884, или около этой даты

Дорогой Тео,

только что получил твое письмо и вложенные 250 фр. Если бы твое письмо можно было считать ответом на мое предложение, конечно, я мог бы принять то, что ты говоришь. Со своей стороны, я желал бы, не вдаваясь в подробности – чтобы избежать писанины и пререканий, – иметь возможность что-нибудь сказать, когда в повседневной жизни человека обзывают «не имеющим средств к существованию», а если я и впредь буду получать от тебя обычное, я смогу считать это заработанными деньгами. Естественно, я буду каждый месяц посылать тебе работу. Эта работа, как ты говоришь, переходит в твою собственность, и я полностью согласен с тобой, что ты имеешь полное право ничего с ней не делать, – да, мне даже нечего было бы возразить, если бы ты счел нужным ее разорвать.

Поскольку я нуждаюсь в деньгах, я обязан это принять, даже если мне говорят: «Я хотел бы оставить этот твой рисунок без внимания или сжечь его, ты можешь получить за него столько-то». В нынешних обстоятельствах я ответил бы: «Ладно, давай деньги, вот моя работа, я хочу продвинуться дальше, а чтобы двигаться дальше, мне нужны деньги, я должен постараться их достать», а значит, в случае необходимости, хоть мне на тебя совершенно наплевать, пока я ежемесячно получаю от тебя деньги, которые (без условий, запрещающих делать мне то или иное) полезны и нужны мне, я не буду рвать связей и меня все устраивает.

Этот мой взгляд на тебя и твои деньги уравновешивает твой взгляд на меня и мою работу, и, пока равновесие сохраняется, я это принимаю.

Если я получаю от тебя деньги, а ты от меня – рисунки или картины, и у меня есть чем оправдаться перед обществом, и больше мы не имеем друг с другом ничего общего, писать или говорить не о чем, пока мне этого достаточно, и я это полностью принимаю. Даже если ты пожелаешь разорвать мою работу, или ничего не захочешь с ней делать, или захочешь с ней поработать – раз я, со своей стороны, рассматриваю это как сделку, я теряю всякое право на критику.

Будь так любезен привести мне оскорбление в адрес твоего друга Браата, которое я вставил в свое письмо.

Насколько помню, в моем письме сказано только, что в те месяцы, когда я работал у «Гупиль и К^о» в Париже, я уже считал его больным. В то время, насколько помню, мы с ним очень хорошо ладили, и я, право, не понимаю, как тебе пришло в голову, что я его «терпеть не мог». С тех пор прошло много лет, для меня многое изменилось, и воспоминания о людях, которых я знал тогда, порядком расплылись и стерлись – если я вообще вспоминаю о них, – за это, полагаю, никто не может на меня обижаться. С Браатом все совсем иначе: теперь, когда ты написал об этом вот так, я не стал бы обращать на это особого внимания: пожалуйста, заверь его, что я сочувствую ему, как и всем страждущим, и, если он меня еще помнит, передаю ему привет и желаю столько мира и спокойствия, сколько можно иметь в таком состоянии. Но что пользы ему в таком пожелании – не много, – поэтому, если тебя не тянут за язык, такие вещи лучше оставлять при себе. Однако я попросил бы тебя – если ты говорил ему, что я написал о нем то, в чем ты меня упрекаешь, – сказать ему, что оскорбление ты увидел только в своем воображении. Потому что в моем письме его решительно не найти.

Ты пишешь, что пытался ответить на мои письма, но бросил это. Я тоже хотел тебе написать, но тоже бросил это.

Знай: если ты не собираешься ничего делать с купленной у меня работой или сочтешь нужным порвать ее, я все равно буду стараться изо всех сил.

На этот месяц у меня есть для тебя несколько рисунков пером, которые сейчас у Раппарда и о которых он писал мне, что ВСЕ они ему понравились, ОСОБЕННО «За изгородью» и в «Зимородке», по своему настроению. И еще первые три «Зимних сада», которыми он тоже увлекся. Кроме них, у меня есть несколько живописных этюдов, которые находятся в твоей собственности, – чтобы работать сообразно твоим пожеланиям, – я могу прислать их тебе, если хочешь, а если тебе они не нравятся, хочу спросить, нельзя ли мне на время оставить их у себя, чтобы еще поработать над ними.

Один из них – большой ткач, который ткет кусок красной материи, – и церквушка среди хлебов – и вид на старую деревушку неподалеку отсюда.

Хотелось бы вернуться к твоему письму о моих рисунках, которое, по твоим словам, я истолковал совершенно превратно.

Во-первых, я вижу, что среди сказанного тобой есть и такое: там были работы, которые понравились тебе по тону, по настроению, – тем лучше: если хочешь, это доставляет мне истинное удовольствие. Во-вторых, в том письме сравниваются школы Милле и Лермита. То, что ты говоришь о Милле, выражено, по-моему, лучше и с бо́льшим чувством, чем я привык слышать от тебя, однако это омрачено словами о том, как тебе надоел Лермит, и в ответ на все твои доводы я опять хотел бы сказать, что твой подход слишком узок: почему бы не взглянуть шире и не испытать по отношению к обоим (а они, по-моему, отстоят друг от друга, как Рембрандт от Мааса, например) один и тот же восторг, не углубляясь в бесплодные рассуждения о том, кто стоит на первом месте?

В-третьих, в том письме кое-чего не хватало, а именно ответа на вопрос, будем мы продолжать или нет.

Это первоочередной вопрос, и поскольку моя работа зависит от того, есть ли у меня краски и принадлежности (в такой степени, что я не могу с этим не считаться) и, опять-таки, получаю ли я деньги, я едва ли могу признать то письмо очень полезным.

Я мог бы хоть как-то сохранять самообладание в нашей переписке, если бы ты, не имея денег на тот день, написал: «У меня их нет, ты получишь их тогда-то и тогда-то». А теперь в ответ на мои слова ты не пишешь ничего; меня удивляет, что я, сказав, что предпочел бы получить деньги сразу, а не позже, не слышу ничего в ответ, хотя, по твоим словам, если мне нужны деньги, я могу получить их обратной почтой. Если бы ты тогда опять написал: «Мне жаль, но у меня нет денег», мне не пришлось бы думать, что ты проявляешь небрежность сознательно, желая немного усложнить мне жизнь. Если у тебя их нет, мне не на что сердиться, а если ты проявляешь пренебрежение, вольно или невольно, я хотел бы, чтобы ты прекратил так делать, потому что на это в самом деле нужно сердиться. Сказанное мной о том, чтобы, например, сделать что-нибудь с моей работой в Антверпене, действительно соответствует моим планам.

Сейчас мы настроены – ты в отношении меня, я в отношении тебя – достаточно прохладно, чтобы спрашивать и отвечать хладнокровно. В конце концов – не думая о том, наплевать нам друг на друга или нет, – могу я рассчитывать на то, что мы определим: в течение одного года в обмен на свою работу я буду ежемесячно получать обычное? Я должен это знать – если бы я мог на это рассчитывать, то снял бы где-нибудь более просторную мастерскую, которая нужна мне, чтобы работать с моделью.

Рисунок в тексте письма 440

Та, что есть у меня сейчас, имеет следующее местоположение [см. ил. на с. 56], и моего воображения не хватает, чтобы считать это улучшением по сравнению с прошлым годом.

Это не отменяет того, что, если я жалуюсь на что-нибудь, в твоих письмах появляются пассажи вроде: я (Тео) считаю, что сейчас твои условия лучше, чем прошлым летом. В самом деле? И я, помимо прочего, рисую маленькую карту в ответ на твои слова «я не осознаю» и т. п., и я не принял бы этого твоего письма, если бы этого там не было.

На это я отвечаю: мне все равно, осознаешь ли ты, что одно или другое неправильно, пока ты не требуешь, чтобы я сам ходил в угаре от этого, и, пока ты даешь мне средства для совершенствования, я ничего не имею против всяких твоих «осознаваний».

Надеюсь, это письмо будет таким же холодным, как твое, и очень тебе благодарен за посланное – оно покрывает все остальное; по крайней мере, если я смогу рассчитывать, что так будет продолжаться в течение года, то больше ничего у тебя не попрошу и охотно вышлю тебе мою работу сразу же.

И еще одно небольшое предложение: если в Антверпене или где-то еще я смогу что-нибудь продать, то сообщу тебе, чтобы вычесть это из 150 франков.

Раппарду я о делах не пишу, – по крайней мере, я не рассказывал ему, что в последнее время у нас с тобой все не так, как раньше. Теперь подумай, правильно ли, что ты, будучи знаком с Раппардом, никогда не видел его работ, совсем не знаешь, что он делает, не обращаешь на него внимания, только слышишь кое-что от меня. А ведь он – один из тех, кто утвердится, с кем придется считаться, на чьи работы придется обратить внимание. В свое время Раппард пришел к тебе и почувствовал себя ничтожеством перед тобой, так много понимающим в искусстве. Насколько он продвинулся с тех пор, как побывал в Париже, а ты – разве ты не почивал немного на лаврах???

442 (363a). Тео Ван Гогу. Нюэнен, понедельник, 24 марта 1884, или около этой даты

Дорогой Тео,

может статься, ты неправильно понял, о чем я в свое время тебя просил, – и, чтобы в дальнейшем не было речи о неправильном понимании и тому подобном, я повторю это снова.

В конце января или в начале февраля я писал тебе, что, как только я вернулся домой, мне стало предельно ясно: деньги, которые я обычно получаю от тебя, рассматриваются, во-первых, как нечто НЕНАДЕЖНОЕ и, во-вторых, – да, я так и скажу, – как милостыня придурку. Хотя я мог удостовериться, что это мнение разделяют люди, которые не имеют к этому никакого отношения, – к примеру, добропорядочные уроженцы здешних мест, – и я, например, по три раза в неделю слышал от людей, тогда совершенно чужих мне, вопросы: «Как же получается, что ты ничего не продаешь?» Предоставляю тебе судить, насколько приятна повседневная жизнь, когда постоянно замечаешь такое.

Теперь к этому добавилось то, насчет чего я уже решил этим летом, – ведь ты дал мне почувствовать узду, чтобы в моих интересах было примириться с тем и этим, – со своей стороны, дать тебе почувствовать, что, если мне мешают, часто дергая за поводья, я хотел бы оставить поводья в твоих руках, а самому не быть к ним привязанным, иными словами, если я не свободен в частной жизни, то благодарю тебя за это пособие. Короче говоря, это от моей работы (не от моей частной жизни) должно зависеть, держусь ли я на ногах в смысле денег, по крайней мере, если говорить о 150 франках. Подводя итог, я написал в письме от конца января, что не хотел бы сохранять положение в точности таким, как оно было до сих пор, а именно без определенного соглашения.

Чего, однако, я действительно хотел бы – даже очень хотел бы – больше всего остального – это продолжать дальше в том же духе, имея определенную договоренность об отправке работ.

И чтобы это попробовать, я послал бы кое-что к марту.

Ты ответил уклончиво, во всяком случае, ты не написал прямо: Винсент, я признаю такие-то и такие-то жалобы справедливыми и согласен договориться о том, что ты ежемесячно будешь посылать мне рисунки, и можешь считать их эквивалентом 150 франков, которые я обычно посылаю, так что можешь считать эти деньги заработанными. Безусловно, я заметил, что ты попросту не написал ничего подобного.

Что ж, я подумал, что все равно отправлю кое-что к марту и посмотрю, как пойдет дело. Тогда я послал 9 акварелей и 5 рисунков пером, написав тебе, что у меня есть еще 6-й рисунок пером и живописный этюд старой башни, который ты в свое время особенно хотел получить. Но теперь я вижу, что твои выражения остаются такими же расплывчатыми, и мне остается лишь самым решительным образом сказать тебе: так не поступают.

Что касается моих работ, до сих пор ты явно предпочитал, чтобы я ничего не посылал.

Если это все еще так – тогда, надо думать, я недостоин твоего покровительства либо ты слишком высокомерен в отношении моих рисунков.

Я еще не отказался от своего предложения регулярно предоставлять работы. Я говорю о том, что хочу иметь возможность считать эти 150, или сколько там, франков более или менее равноценными тому, что посылаю я, – это все еще сравнительно частное дело, и мы полностью оставляем в стороне вопрос, имеют ли мои работы коммерческую ценность.

Но тогда я отвечаю прежде всего перед теми, от кого не стоит ожидать, что они станут попрекать меня праздной жизнью или безусловно будут рассматривать как «не имеющего НИКАКИХ средств к существованию».

В то же самое время с твоей стороны это признак уверенности в моем будущем, которой я, однако, совершенно точно не попытаюсь добиваться, и повторяю: твое решение не изменит прошлого, я совершенно точно не буду отрицать твою помощь в прошлом и всегда буду высоко ее ценить.

Однако тебе придется совершенно добровольно решить, будут ли продолжаться наши отношения в будущем – скажем, в текущем году.

В конце, однако, заверяю тебя, что если ты не примешь моего предложения о регулярной присылке работ (можешь делать с этими работами что хочешь, независимо от того, занимаешься ты ими или нет, однако я в любом случае настаиваю, чтобы ты время от времени показывал их, как делал уже с самого начала – и, на мой взгляд, правильно), то я продолжу настаивать на отделении. Мне кажется, это вопрос чести: ИЛИ такое изменение, ИЛИ конец. Кланяюсь.

Всегда твойВинсент

Предпочел бы впредь не слышать, что та или иная договоренность – скорее мое представление, чем чье-то намерение, а именно твое. Ты же сам сказал, что К. М. этим летом говорил тебе обо мне нечто подобное. Благодаря этому я узнал, как важно расставлять точки над «i», когда речь идет о договоренностях.

Раньше я уже неоднократно писал тебе о таком изменении, и думаю, что теперь, еще раз подводя итоги, изложил все достаточно отчетливо и ясно – и могу, в свою очередь, просить отчетливого «да» или отчетливого «нет».

Вот из-за чего я еще не послал тебе 6-й рисунок пером: настаивая, чтобы ты время от времени показывал мои работы, я впредь точно так же буду показывать кое-что из своего Раппарду, поскольку он знает многих людей, и тот рисунок был тогда у Р., а я должен был получить его обратно, но он все еще у него вместе с двумя другими рисунками пером «Зимний сад».

Ну а насчет живописного этюда я уже черкнул тебе в прошлом письме – я был слишком обескуражен, чтобы посылать его, ведь если ты ничего не находишь в рисунках из Дренте, то и этот, полагаю, тебе не понравится. Кажется, я припоминаю, что среди вещей, написанных в Дренте, есть несколько таких, которые, делай я их снова, я сделал бы точно так же.

На этот месяц у меня уже были следующие рисунки: «Зимний сад», «Подстриженные березы», «Тополиная аллея» и «Зимородок», которые я в противном случае послал бы тебе в апреле.

446 (368). Тео Ван Гогу. Нюэнен, приблизительно между понедельником, 12 мая, и четвергом, 15 мая 1884

Дорогой Тео,

я слишком долго откладывал ответ на твое последнее письмо, и ты увидишь, что из этого вышло. Позволь начать с того, что я благодарен тебе за письмо и за приложенные 200 франков. Затем сообщаю, что как раз сегодня почти закончил приводить в порядок просторную новую мастерскую, которую арендовал. Две комнаты – большая и маленькая – смежные. Из-за этого я и был так занят последние две недели. Я верю, что работать здесь будет гораздо приятнее, чем дома в комнатке. И надеюсь, что, увидев это, ты одобришь порядок, который я навел.

Впрочем, в последнее время я усердно продолжал писать большого «Ткача», о котором недавно говорил, а также приступил к полотну с башенкой, которую ты знаешь.

Для меня очень важно то, что ты пишешь о Салоне. Я очень порадовался сказанному тобой о Пюви де Шаванне – тому, что ты видишь его творчество именно так, – и полностью согласен с тобой в оценке его таланта.

Что касается колористов – у меня, в конце концов, все так же, как у тебя, – я могу углубиться в Пюви де Шаванна, и все-таки, несмотря на это, перед пейзажем с коровами Мауве и картинами Израэльса я почувствовал бы то же самое, что чувствуешь ты.

Что же касается моего собственного колорита, то в моих работах, выполненных здесь, ты найдешь не серебристые, а скорее коричневые тона (битум, например, и бистр) – не сомневаюсь, кое-кто был бы недоволен. Но ты сам увидишь, что получилось, когда приедешь. Я был так занят живописью, что за последнее время не сделал ни одного рисунка.

Раппард сообщил, что приедет в конце этой недели, и меня это очень радует. Кроме того, как я себе представляю, в этом году он пробудет здесь чуть дольше.

Он привезет с собой несколько моих рисунков, которые я сразу отправлю тебе.

Может быть – через некоторое время, – я и сам соглашусь с тобой, что благодаря прошлогодним изменениям мое положение выправилось и эти изменения были к лучшему.

И все-таки мне всегда будет грустно, ведь я должен был отказаться от того, что в то время хотел продолжить.

С мамой, по-моему, все хорошо, вчера она со своей тележкой побывала в моей новой мастерской. Ходит она лучше, однако старость заметно мешает ее успехам в этом деле, все улучшается, но не так быстро, как можно было бы подумать.

В последнее время я стал ладить со здешними людьми лучше, чем вначале, что для меня очень ценно, ведь человеку порой совершенно необходимо отвлечься, а когда чувствуешь себя слишком одиноким, всегда страдает работа. Но возможно, к этому нужно быть готовым, такое не продолжается вечно.

Но я все-таки не падаю духом, мне кажется, в Нюэнене люди вообще лучше, чем в Эттене или Хелворте: здесь больше искренности, – по крайней мере, так мне кажется сейчас, по прошествии какого-то времени. В своих делах все руководствуются воззрениями пастора, это правда, но так, что я, без всяких сомнений, уже немного приспосабливаюсь к этому. Что до Брабанта, о котором мечталось, – реальность иногда подходит к нему очень близко.

Мой первоначальный план обосноваться в Брабанте не удался, но, должен признать, он снова очень привлекает меня. Однако, зная, как рушатся такие вещи, нужно посмотреть, не станет ли это лишь иллюзией. Во всяком случае, пока у меня достаточно дела. У меня снова есть место, где можно работать с моделью.

А сколько это продлится, загадывать нельзя.

Теперь откланяюсь; Салон, безусловно, принесет тебе много хлопот, но вместе с тем это будет интересное время.

Еще раз спасибо за присланное; впрочем, мне это было нужно и из-за тех самых изменений. Надеюсь, ты согласишься с этим, когда увидишь, как я все устроил.

Прощай, жму тебе руку.

Всегда твойВинсент

Приветы от всех домашних, они спрашивают, не напишешь ли ты им. Папа был в Бреде, тетя Берта поправилась, и повязку сняли.

450 (371). Тео Ван Гогу. Нюэнен, середина июня 1884

Дорогой Тео,

думаю, в прошлом письме я уже писал тебе, что, кроме той женщины с прялкой, хотел бы начать еще большую мужскую фигуру. Посылаю тебе ее набросочек. Возможно, ты вспомнишь два этюда, которые при тебе уже были в мастерской, в том же ракурсе.

С огромным удовольствием читал «Старых мастеров» Фромантена. Я снова обнаружил, что в разных местах этой книги затрагиваются вопросы, которые в последнее время очень занимают и меня, – вообще-то, я постоянно думаю о них с тех пор, как в последний раз побывал в Гааге и мне передали слова Израэльса о том, что нужно начинать в нижней цветовой гамме и дать светиться относительно темным цветам. Короче говоря, выражать светлое через сопоставление с темным. Наперед знаю, что́ ты скажешь о «слишком черном», но я еще не вполне убежден, что, если сейчас говорить о чем-то одном, серое небо всегда ДОЛЖНО быть написано в локальном тоне. Так делает Мауве, но так не делает Рёйсдаль, не делает Дюпре. А Коро и Добиньи???

Рисунок в письме 450

Ну, как с пейзажем, так и с фигурой: я имею в виду, что Израэльс пишет белую стену совершенно иначе, чем Реньо или Фортуни. А следовательно, фигура на ее фоне выглядит иначе.

Когда ты произносишь множество новых имен, мне это не всегда понятно – я не видел их работ, ни одной. Как я понял из того, что ты говорил об «импрессионизме», это не то, что я думал, но мне все еще не вполне ясно, что под этим следует понимать.

Но я, со своей стороны, так много нахожу, например, в Израэльсе, что меня мало интересует и привлекает что-либо другое или новое.

Фромантен пишет о Рёйсдале, что сейчас люди продвинулись в технике гораздо дальше, чем он. А также дальше Каба, у которого иногда много от Р. благодаря его благородной простоте – например, в картине из Люксембургского музея. Но разве поэтому то, что сказал Р., что сказал Каба, стало ложным или излишним? Нет. Так и с Израэльсом, и с де Гру (де Гру был очень прост).

Однако если то, что говорится, говорится ясно, то, строго говоря, этого еще недостаточно.

И если сказать это с бо́льшим обаянием, слуху будет приятнее (чего я, однако, не отвергаю), но истинное не станет гораздо красивее, потому что истина прекрасна сама по себе.

Это самая высокая нота в этюде старичка, которая выражает белоснежность его мотка пряжи на свету. Тот же самый белый в тени гораздо темнее.

Размер мотива на оборотной стороне – приблизительно 105 × 95 см, а размер «Женщины с прялкой» – 100 × 75. Они написаны в тонах бистра и битума, что, как мне кажется, позволяет передать ТЕПЛУЮ светотень душного, пыльного интерьера. Артц наверняка сочтет это слишком грязным.

Тео, мне ДАВНО мешает то, что некоторые современные художники отнимают у нас би[стр] и битум, ведь ими написано столько прекрасных вещей, они – при правильном применении – делают колорит сочным, и мягким, и щедрым и вместе с тем так изысканны. И обладают в высшей степени любопытными и своеобразными качествами.

Но в то же время, чтобы научиться ими пользоваться, требуется приложить усилия – с ними приходится обращаться иначе, чем с обычными красками, и я считаю, что многих, вполне возможно, пугают опыты, которые нужно делать сначала и которые, конечно, не удаются с первого дня. Я начал использовать их примерно год назад, и тоже для интерьеров, но сначала они мне ужасно не нравились, и все-таки я постоянно помнил о прекрасных вещах, в которых видел их.

У тебя больше возможностей, чем у меня, слышать о книгах по искусству. Если попадутся хорошие работы, например книга Фромантена о голландских художниках, или ты помнишь их из прошлого, знай: я очень хотел бы, чтобы ты купил кое-какие из них, лишь бы только речь шла о технике, и вычел сумму из того, что ты обычно посылаешь. Я намерен основательно изучить теорию, я считаю, что она вовсе не бесполезна, – полагаю, зачастую то, что чувствуется инстинктивно, или то, о чем догадываешься, переходит в уверенность и ясность, когда для поисков есть путеводная нить из подлинно практических слов. Пусть даже в книге встретится только одна вещь такого рода или несколько таких вещей, иногда стоит не просто прочитать ее, а даже купить, особенно теперь.

А тогда, во времена Торе и Блана, были люди, писавшие такие вещи, – к сожалению, сейчас их начинают предавать забвению.

Теперь просто ради упоминания. Знаешь, что такое открытый тон и приглушенный тон? Ты, конечно, можешь увидеть это на картине, но сумеешь ли ты объяснить, что именно видишь? Что понимают под «приглушенным»?

Такого рода вещи нужно знать, в том числе теоретически, как художнику-практику, так и знатоку, если говорить о цвете.

Обычно люди понимают их через то, чего они хотят, и все-таки эти слова, например, имеют СОВЕРШЕННО ОПРЕДЕЛЕННОЕ значение.

Законы цвета невыразимо прекрасны именно потому, что НЕ случайны. Точно так же, как в наши дни люди больше не верят в случайные чудеса, в бога, который причудливо и деспотично перепрыгивает с пятого на десятое, но начинают испытывать все больше уважения, и веры, и восхищения как раз перед лицом природы, – точно так же и по тем же причинам я считаю, что в искусстве старомодные идеи насчет врожденной гениальности, вдохновения и т. п. нужно не то чтобы отбросить, но тщательно изучить, проверить и существенно изменить.

Я вовсе не отрицаю существования гениальности и даже ее врожденности. Однако я против выводов, которые из этого делаются, – о полной бесполезности теории и обучения как таковых.

То же самое, что я сейчас сделал в маленькой «Женщине с прялкой» и в «Старике с мотком пряжи», я надеюсь – нет, постараюсь сделать гораздо лучше. Но в этих двух этюдах из жизни я был самим собой немного больше, чем мне до сих пор удавалось в большинстве других этюдов (кроме разве что нескольких рисунков).

Что касается черного, так получилось, что я не использовал его в этих этюдах, поскольку мне было нужно то, что сильнее черного по эффекту, – в частности, индиго с сиенской землей, берлинская лазурь с жженой сиеной дают гораздо более глубокие тона, чем даже чистый черный. Когда я слышу слова о том, что «в природе нет черного», то иногда думаю, что, если угодно, черной краски тоже нет.

Но ты не должен ошибочно представлять, будто колористы не используют черного, – как только к черному добавляют синего, красного или желтого, он, само собой, становится серым, точнее, серым с темно-красным, желтым или синим оттенком.

Помимо прочего, в книге Ш. Блана «Художники моего времени» мне показалось очень интересным то, что он говорит о технике Веласкеса, чьи тени и полутона в основном состоят из бесцветного холодного серого, главные составляющие которого – черный и отчасти белый. В такой нейтральной, бесцветной среде малейшая черточка или пятнышко, например, красного сразу бросаются в глаза.

Теперь откланяюсь, напиши поскорее, если есть что писать. Меня иногда удивляет, что Жюль Дюпре не вызывает у тебя таких сильных чувств, как мне хотелось бы.

Я твердо верю, что если бы снова увидел его вещи, которые видел раньше, то счел бы их не менее красивыми, даже более прекрасными, чем бессознательно считал всегда. Дюпре как колорист, может быть, лучше Коро и Добиньи, хотя оба тоже хороши, а Добиньи весьма отважно пользуется цветом. Но у Дюпре в цвете есть что-то от прекрасной симфонии, протяжной, изысканной, мужественной; Бетховен, по-моему, нечто подобное. Эта симфония удивительно РАССЧИТАНА и все же проста и бесконечно глубока, как сама природа. Вот что я думаю об этом – о Дюпре.

Ну, прощай, жму руку.

Всегда твойВинсент456 (375). Тео Ван Гогу. Нюэнен, вторник, 16 сентября 1884, или около этой даты

Дорогой Тео,

ты спрашиваешь, и совершенно справедливо, почему я еще не ответил тебе. Я действительно получил твое письмо со вложенными 150 франками. Я начал тебе писать, желая прежде всего поблагодарить за то, что ты, похоже, понял мое письмо, и сказать, что рассчитываю только на 100 франков, хотя, вообще-то, прожить на них трудно, пока дела не идут гладко. Но все же если это 150 франков, то 50 франков – неожиданная удача, поскольку первоначально, ДО Гааги, мы договаривались только о 100 франках, и, если мы лишь наполовину добрые друзья, мне не хотелось бы принимать больше.

Однако я не смог закончить то письмо и с тех пор все хотел тебе написать, но не мог подобрать слова. Здесь случилось, Тео, то, о чем большинство людей ничего не знают и не подозревают, да и нельзя им это знать, так что молчи как могила, но это ужасно. Чтобы рассказать тебе все, пришлось бы написать книгу, а я не могу. Барышня Бегеманн приняла яд – в минуту отчаяния, когда говорила со своей семьей, они плохо отзывались о ней и обо мне, и она так расстроилась, что сделала это в мгновение ока, по-моему по причине явной мании. Тео, я однажды уже советовался с врачом по поводу некоторых симптомов у нее. За три дня до этого я с глазу на глаз предупредил ее брата: я боюсь, как бы у нее не случилось нервной горячки, и, к своему сожалению, должен заявить, что, по-моему, семья Б. поступила крайне неосмотрительно, говоря с ней в таком тоне.

Что ж, это не помогло, и до такой степени, что меня отставили на два года, а я решительно не хотел в это ввязываться, сказав: если это вопрос женитьбы, на него очень быстро следует дать ответ: да или нет.

Тео, ты же читал «Госпожу Бовари», вспомни ПЕРВУЮ госпожу Бовари, которая умерла от нервного припадка. Здесь было нечто подобное, но с осложнением из-за яда. Когда мы спокойно гуляли или делали что-нибудь еще, она часто говорила мне: «Вот бы сейчас умереть», а я никогда не обращал на это внимания.

И вот как-то утром она падает наземь. Я подумал, что это просто небольшая слабость. Но становилось все хуже и хуже. Судороги, она лишилась дара речи, бормотала какие-то полупонятные вещи, повалилась с конвульсиями, судорогами и т. д. Это отличалось от нервного припадка, хотя было очень похоже на него; у меня внезапно возникло подозрение, и я спросил: «Ты, случайно, ничего не приняла?» Она крикнула: «Да!» Ну тогда я не стал терять времени; она хотела от меня клятвы, что я никогда никому об этом не скажу, я сказал: «Хорошо, клянусь тебе во всем, что хочешь, но при условии, что ты немедленно извергнешь эту гадость, – засунь палец в горло, чтобы тебя вырвало, иначе я буду звать на помощь». Короче говоря, ты понимаешь, что было дальше. Рвота подействовала лишь наполовину, так что я отвел ее к ее брату Луи и велел тому дать ей рвотное, а сам пошел прямо в Эйндховен, к доктору Ван де Лоо. Она приняла стрихнин, но доза была слишком мала, или она могла принять хлороформ или лауданум для обезболивания, что как раз стало бы противоядием от стрихнина. Короче говоря, вскоре она приняла противоядие, которое прописал Ван де Лоо. Об этом никто не знает, кроме нее самой, Луи Б., тебя, д-ра Ван де Лоо и меня, – ее сразу отправили к врачу в Утрехт, будто бы по делам фирмы, так как она все равно собиралась ехать. Наверное, она полностью выздоровеет, но, по-моему, долго будет страдать нервами, и в какой форме это проявится – более серьезной или менее серьезной – большой вопрос. А теперь она в надежных руках, но ты понимаешь, как я подавлен из-за этого происшествия.

Я испугался до смерти, старина, мы были одни в поле, когда это произошло. Но к счастью, теперь по крайней мере, яд выведен.

Но что это за сословие, что за религия, которую исповедуют эти приличные люди? Это же просто нелепые вещи, они превращают общество в подобие сумасшедшего дома, ставят его с ног на голову. Ох уж этот мистицизм!

Как ты понимаешь, в последние дни все, все крутилось у меня в голове и я был поглощен этой печальной историей. Теперь, когда она попробовала это и у нее ничего не вышло, думаю, она до того напугана, что ей не так-то легко будет попробовать во второй раз. Неудавшееся самоубийство – лучшее средство от самоубийства в будущем. Но если у нее будет нервная горячка, или воспаление мозга, или еще что-то в этом роде, тогда… Однако в эти первые дни с ней все было довольно хорошо, только я боюсь, что последствия еще впереди. Тео, дружище, как я этим расстроен. Кланяюсь, напиши мне хоть несколько слов, потому что здесь я не разговариваю НИ С КЕМ.

Прощай. Винсент

Помнишь ту первую Мадам Бовари?

464 (378). Тео Ван Гогу. Нюэнен, четверг, 2 октября 1884

Дорогой Тео,

спасибо тебе за письмо, спасибо за вложение. Теперь я тебе расскажу.

Все, что ты пишешь, очень хорошо и правильно, а что касается шума, я теперь подготовлен лучше прежнего, чтобы от него отгородиться. Нет никакого страха, что папа и мама, например, уедут. Хотя только что пришло предложение о переводе. Наоборот, если папа и мама поступят благоразумно, они смогут упрочить свое положение здесь.

Здесь есть такие, кто говорит мне: «А что ты с ней связался?», – это одно обстоятельство. Есть здесь и такие, кто говорит ей: «А что ты с ним связалась?», – это другое обстоятельство. Кроме того, и она, и я узнали достаточно горя и несчастья, но сожаления нет ни у одного. Посмотри сюда:

я твердо верю или точно знаю, что она меня любит,

я твердо верю или точно знаю, что я ее люблю,

это было искренне – было ли это еще и безумством и т. д.? Может, и так, если угодно, но мудрецы, которые никогда не совершают безумств, – разве они для меня не более безумны, чем я для них?

Это в ответ на твои рассуждения и рассуждения других.

Все это я говорю просто для объяснения, без вражды и ненависти.

Ты говоришь, что любишь Октава Муре, ты сказал, что похож на него. С прошлого года я тоже прочитал вторую часть, в которой он понравился мне гораздо больше, чем в первой.

Недавно я слышал высказывание, что «Дамское счастье» не прибавит к заслугам Золя ничего особенного. Я нахожу в нем кое-какие величайшие и лучшие вещи. Я просмотрел их еще раз и перепишу для тебя несколько слов Октава Муре.

А ты – за последние год-полтора ты не перешел на сторону Бурдонкля? Лучше бы ты воплощал Муре, таково мое мнение – было и есть. Если не считать огромной разницы в обстоятельствах – да, в диаметрально противоположных обстоятельствах, – я двигаюсь в направлении Муре дальше, чем ты, возможно, думаешь, – в том, что касается моей веры в женщин и что они нужны, их нужно любить. (Муре говорит: «У нас покупательниц ЛЮБЯТ».)

Подумай об этом – и вспомни мое сожаление по поводу твоего высказывания, что ты «остыл».

Все, что я сказал о горьком предупреждении против влияния гизоватости, как я бы это назвал, я повторяю чаще, чем когда-либо. Почему? Это ведет к посредственности. А я не хочу видеть тебя в числе посредственностей, потому что слишком тебя любил – да и все еще люблю, – и мне невыносимо видеть, как ты коснеешь.

Знаю, это трудно, знаю, что слишком мало о тебе знаю, знаю, что могу ошибаться. Но в любом случае – перечти еще разок своего Муре.

Я говорил о разнице между Муре и тем, чего хотел бы я, и ВСЕ-ТАКИ о параллельности. Смотри. Муре поклоняется современной парижанке – хорошо.

Но МИЛЛЕ, Бретон – С ТОЙ ЖЕ СТРАСТЬЮ – крестьянке.

Эти две страсти – ОДНО И ТО ЖЕ.

Прочитай у Золя описание комнаты с женщинами в сумерках – женщинам зачастую больше тридцати, до пятидесяти – такой темный, таинственный уголок.

Мне кажется, это прекрасно, да, возвышенно.

Но для меня столь же возвышен «Анжелюс» Милле – те же сумерки, то же нескончаемое волнение – или одинокая фигура Бретона в Люксембургском музее, или его «Источник».

Ты скажешь, у меня ничего не получается. Мне все равно, побеждать или быть побежденным, в любом случае ты испытываешь волнение и находишься в движении, а это в большей степени одно и то же, чем кажется и говорится.

Что касается той женщины, для меня остается загадкой, чем это закончится, но ни она, ни я не совершим ничего безумного. Я опасаюсь, что старая религия снова заморозит ее, до окоченения, тем проклятым ледяным холодом, который когда-то, давным-давно, уже сломил ее смертельно, много лет назад. О, я не друг современному христианству, хотя основатель был возвышенным, а современное христианство – я слишком хорошо в нем разобрался. В юности он завораживал меня самого, этот ледяной холод, но с тех пор я отомстил за себя. Как? Поклоняясь любви, которую они, теологи, называют грехом, уважая шлюх и т. д., а многих дам, претендующих на то, чтобы считаться почтенными и благочестивыми, – нет.

Для кого-то женщина всегда будет ересью и воплощением дьявола. Для меня – наоборот. Кланяюсь.

Всегда твойВинсент

Посмотри, из Октава Муре.

Муре говорит: «Ты воображаешь себя сильным, потому что не хочешь делать нелепостей и страдать! Глубоко заблуждаешься, дорогой мой, – вот и все!..

– Итак, веселишься?

Муре сразу не понял. Но, вспомнив их недавний разговор о пустоте и нелепости жизни, о бесцельности человеческих страданий, ответил:

– Не скрою, мне никогда еще не приходилось столько переживать… Ах, старина, не смейся: часов, отведенных страданиям, в жизни человеческой все-таки меньше, чем других.

– Я хочу ее, и она будет моей!.. А если она от меня ускользнет, вот увидишь, какую я выстрою махину, чтоб исцелиться. И это тоже будет великолепно. Ты, старина, этого не понимаешь, иначе ты знал бы, что деятельность уже в себе самой содержит награду. Действовать, создавать, сражаться с обстоятельствами, побеждать или быть побежденным – ВОТ В ЧЕМ вся радость, вся жизнь здорового человека!

– Это только способ забыться, – тихо возразил тот.

– В таком случае я предпочитаю забыться… Издыхать так издыхать, но, по-моему, ЛУЧШЕ ИЗДОХНУТЬ ОТ ЛЮБВИ, ЧЕМ ОТ СКУКИ!»[3]

последнее все-таки говорю не только я

но все-таки и она тоже, по наитию

потому-то я с самого начала видел в ней нечто возвышенное, и только чертовски жаль, что она в юности дала огорошить себя неоправданными надеждами.

Огорошить в том смысле, что старое благочестивое семейство Бегеманн считало своим долгом подавить в ней активное – да, гениальное – начало и навсегда сделало ее пассивной.

Если бы они не сломали ее в юности! Или остановились и теперь снова не доводили ее до отчаяния, сражающуюся в одиночку против пяти или шести женщин, если не больше!

ПОЧИТАЙ-КА «ЕВАНГЕЛИСТКУ» ДОДЕ – О ЖЕНСКИХ ИНТРИГАХ, других, однако в том же роде.

Ох, Тео, зачем мне меняться? Раньше я был очень пассивным, и очень мягким, и тихим – теперь уже нет, но я больше не ребенок – иногда я себя осознаю.

Взять, к примеру, Мауве – почему он вспыльчивый и далеко не всегда ручной? Я еще далеко не таков, как он, но и я пойду дальше, чем сейчас. Говорю тебе, если хочешь быть активным, не нужно бояться сделать что-то не так, бояться совершить ошибку. Стать хорошим – многие думают, что добьются этого, не совершая зла, а это вранье, ты и сам раньше говорил, что вранье. Это ведет к застою, к заурядности. Просто намалюй что-нибудь на чистом холсте, вместо того чтобы по-идиотски пялиться на него.

Ты не представляешь, как парализует этот вид чистого холста, который говорит художнику: ты ничего не можешь. У холста идиотский вид, и он так завораживает некоторых художников, что те сами становятся идиотами.

Многие художники боятся чистого холста, но и чистый холст БОИТСЯ поистине страстного художника, который смеет – и который однажды прорвался сквозь чары «ты не можешь».

Сама жизнь всегда поворачивается к человеку бесконечно бессмысленной, обескураживающей, беспросветной чистой стороной, на которой нет ничего, как и на чистом холсте художника.

Но какой бы бессмысленной и напрасной, какой бы мертвой ни казалась жизнь, человек веры, энергии, тепла, который что-то знает, не даст себя провести. Он вмешивается в это, и что-то делает, и цепляется за это – одним словом, ломает, «нарушает», как они говорят.

Пусть они говорят, эти холодные теологи.

Тео, мне чертовски жаль эту женщину – именно потому, что ее возраст и, возможно, какая-то болезнь печени и желчного пузыря фатально нависают над ней. И это усугубляется волнением. Тем не менее посмотрим, что можно сделать, а чего не позволит судьба, но я ничего не делаю без очень хорошего врача, так что не причиню ей вреда.

Но как раз в эти дни случилось так, что меня попросили сделать за 20 гульденов рисунок или живописный набросок. Это предложение я принял, однако заподозрил – и, проверив, обнаружил, что заподозрил правильно, – что за этим стоит Марго Бегеманн, которая окольными путями дала бы мне денег, и я решительно отказался от платы, но не от рисунка, который отправил. Поистине, не так-то просто отказываться, когда страшно нуждаешься в деньгах. Однако это была бы подачка, так что…

Вместо подачек – есть ли занятие получше? Я в это твердо верю. Ради тебя, ради себя самого и ради многих других я хотел бы, чтобы в торговле предметами искусства нам попались какие-нибудь МУРЕ, знающие, как создать более широкий, новый круг покупателей.

Ты скажешь, что, например, Терстех – не Муре. А может быть, в конечном счете он и есть Муре.

Но как бы то ни было, будут делаться новые карьеры, по той простой причине, что количество людей, покупающих картины, еще может удесятериться и это становится нужнее с каждым днем.

Если бы появились новые Муре, которые покупают и продают иначе, чем повелось исстари, – отлично, тогда и работы прибавится.

Но если не придут никакие Муре, тогда, наверное, должна измениться вся торговля, потому что художники сами обновили бы ее и сами, без старого посредника, открыли бы постоянные выставки. Мне хотелось бы, чтобы ты знал и чувствовал, насколько ты еще молод, если сохраняешь молодость и дерзаешь.

Если ты не художник в живописи, стань художником в торговле – в точности как Муре.

Что касается меня, то в дни вроде этих, когда я совсем на мели, я все-таки чувствую, что пройдет еще несколько лет – и я с радостью позволю себе гораздо более крупные расходы на краски и другие вещи. Я хочу много работать, поверь мне, я не собираюсь скучать – много-много делать или издохнуть.

469 (385). Тео Ван Гогу. Нюэнен, пятница, 14 ноября 1884, или около этой даты

Дорогой Тео,

тебя наверняка заинтересует, как обстоит дело с приглашением в Хелворт, которое получил папа. Папа ответил тем людям в Хелворте, что он, конечно, даже не может его рассматривать, если жалованье в Х. не будет доведено до уровня жалованья в Нюэнене. А чтобы восполнить разницу в жалованье, они должны добавить, кажется, 150 гульденов, и папа пишет сегодня, что у них, похоже, нет особых возражений. Так что, хотя еще ничего не решено, учитывая готовность добропорядочных жителей Хелв., действительно есть шанс, что теперь папе, по его собственным словам, придется обдумать это очень серьезно. Для меня это важно по той причине, что у меня нет никакого желания переезжать с ними в Хелв. Я просто хотел точно описать тебе состояние дел.

В эти дни, несмотря на то что здесь стоит довольно сильный мороз, я еще работаю на воздухе над сравнительно большим (более 1 метра) этюдом старой водяной мельницы в Геннепе, в противоположной стороне от Эйндховена. Хочу полностью закончить его на воздухе, но в этом году он будет последним, что я пишу на пленэре. С тех пор как я тебе писал, я делаю еще и другие этюды, в том числе две головы рабочих с польдеров.

Сейчас в Эйндховене трое хотят учиться живописи, и я учу их писать натюрморты.

Осмелюсь с уверенностью утверждать, что с того времени, как ты здесь побывал, я преуспел в технике живописи и в цвете. И еще прибавлю.

В живописи трудны только первые шаги, дальше становится легче, и у меня на руках есть несколько козырей. И я верю, что с ними можно добиться успеха. Теперь ты знаешь, что я снова попытался сделать шаг навстречу Мауве и Терстеху, чтобы исправить то, что произошло раньше.

Об этой попытке я ничуть не сожалею.

Но они отказались с этим связываться, отказались «совершенно определенно». Это меня не обескураживает.

Я рассматриваю это как нечто вроде отправки картины на выставку с последующим отказом.

Вначале не раз приходится сталкиваться с противодействием.

Итак, еще раз: я ничуть не сожалею о своей попытке и, скорее всего, повторю ее – не сразу, но довольно скоро.

Теперь я хотел бы сказать тебе: мне было бы очень приятно, если бы ты не просто сохранял нейтралитет в этом вопросе, а, наоборот, помог бы мне получить желаемое. Я признал, что был не прав не только в отношении Мауве, но и в отношении Т.

Слишком рано – полагаю, позднее они сами осознают, что, со своей стороны, кое-что поняли совершенно неправильно.

Чего они пока не видят.

Значит, я, со своей стороны, на этот раз зашел так далеко, что великодушно и решительно признал свою неправоту в прошлом, а в дальнейшем просто продолжу показывать им свои работы, по мере того как те будут становиться лучше, и, как бы то ни было, впредь никаких извинений. ОДНОГО РАЗА ДОСТАТОЧНО, да и не нужно мне было заходить так далеко, безусловно. Склонить к великодушию их – другое дело, и ты мог бы мне в этом помочь, если есть желание. Если нет – ни о чем не беспокойся, но тогда через некоторое время я снова к этому вернусь.

Не знаю, как ты воспримешь мое последнее письмо, которое все-таки не было злонамеренным. Мои дела могут идти хорошо, и в наших общих интересах сосредоточить силы, которыми мы можем располагать. Я в нескольких словах ответил и Терстеху, и Мауве на их отказ, сказав им: «Я согласен с Терстехом относительно того, что для меня ЛУЧШЕ искать новых людей, чем пытаться возобновить старые связи, что таково и мое собственное представление, но, помимо этого, у меня тем не менее достаточно веры в будущее, и я НЕ БУДУ С ЛЕГКОСТЬЮ отказываться ДАЖЕ от возобновления старых связей – пусть они будут даже более прочными, чем прежде». Таков был мой ответ Т. И тебе я тоже говорю: я верю, что с тобой это тоже возможно – установить более прочные отношения, чем сейчас.

Но, откровенно говоря, я думаю, что последние полтора-два года ты был по отношению ко мне слишком нейтрален, и я в особенности желаю большей сердечности, а дружба была для меня слишком прохладной и недостаточно одушевленной.

Если угодно, считай это моим высокомерием, однако это не высокомерие, по глубоко практическим причинам я уже указывал тебе на это раньше и указываю еще раз.

На днях Марго Бегеманн вернется в Нюэнен, мы с ней всегда оставались добрыми друзьями, это по моему совету она не уступала своим сестрам, которые дали понять, что предпочли бы, чтобы она не возвращалась, и твердят ей, что, по их мнению, она все испортила. Напротив, у ее семьи есть обязанности по отношению к ней, а в то время, когда ее брат обанкротился, она вкладывала в дело свои собственные деньги.

Дело в том, что, если мы с ней решим любить друг друга, в привязанности друг к другу – и вправду существующей уже давно – нет ничего дурного и ничего такого, в чем нас можно было бы упрекнуть. Будь то она или я. И на мой взгляд, нелепо, что эти люди считали, будто должны об этом беспокоиться, да еще, по их мнению, в моих или ее интересах. Хорошую же службу они нам сослужили.

Любой мог делать это из лучших побуждений, однако Луи Бегеманн – у него тоже были свои возражения, но он был и оставался таким, что и она, и я могли с ним разговаривать, и все не обернулось гораздо хуже именно потому, что он был гуманным и сдержанным, а когда с ней приключилось то, о чем знал только я, он смог помочь, все остальные только мешали бы. И в отношении мер, которые тогда необходимо было принять, у нас было полное единодушие.

Впрочем, за три дня до случившегося я предупреждал его и сказал, что беспокоюсь о его сестре.

Несомненно, что раньше или позже она проявляла бо́льшую или меньшую доброту и оказывала услуги почти всем соседям, будь то в болезни или в каком-либо другом затруднительном положении.

И мы с ней привязались друг к другу именно во время маминой болезни.

Только что она мне написала: если вдруг в Нюэнене кто-то болеет, сходи и посмотри, не нужно ли чем-нибудь помочь. Короче говоря, в ней тысяча вещей такого рода.

И то, что здесь произошло весьма прискорбное недоразумение, – самое мягкое, что можно сказать по этому поводу.

Думаю, что теперь, оглядываясь назад, ты больше не будешь говорить так, как в тот вечер.

Это касалось меня одного, и я мог это выдержать, так что о каких-то упреках с моей стороны в твой адрес речь не идет.

Лишь говорю тебе в качестве объяснения: точно так же, как ты говорил со мной, способным это выдержать, ее сестры говорили с ней, которая от этого растерялась. Ты не имеешь к этому никакого отношения, потому что говорил со мной, способным это выдержать, а не с ней.

Но на самом деле вина лежит на ее сестрах или, скорее, на одной из сестер, которая проявляет слишком большую твердость, потому что все еще сердится и злится.

Тебе придется самому повторить мне, что ты затаил обиду, – прежде чем я тебя в этом заподозрю.

Вот и все, что я хотел тебе сказать.

482 (388b). Тео Ван Гогу. Нюэнен, понедельник, 2 февраля 1885, или около этой даты

Дорогой Тео,

ты называешь мое последнее письмо «особенно неприятным», и я много чего могу на это ответить.

Прежде всего вот что: некоторое время тому назад именно ты писал мне всякие неприятные вещи об отношениях у нас дома – я слышу их от тебя и других уже больше 15 лет, а это большой срок.

Особенно такое: «Что ты подозрителен». Если бы там было только то, о чем сказано выше, я, наверное, не обратил бы внимания.

Однако прибавление насчет твоих подозрений – это было для меня уже слишком, и я неоднократно просил тебя взять свои слова обратно или объяснить, потому что не позволю говорить подобные вещи, не спросив разъяснения.

А в последнем письме я вообще сравнил подозрение с взглядом через черное стекло.

И сказал, что из-за этого возникают наихудшие недоразумения.

И это правда.

Если теперь ты все переворачиваешь и пишешь мне: «Ты напоминаешь мне стариков, которые говорят, что во времена их молодости было лучше, чем сейчас, забывая, что они сами изменились», меня этим не обескуражить.

Мы говорим о твоем подозрении в отношении меня, и упоминаешь о нем ты, а не я. Сначала примени к нему стариковский подход, а потом посмотри, относится ли это и ко мне.

Если и тогда это будет относиться ко мне, мне придется измениться.

Боюсь, то, что я писал о домашней атмосфере, наблюдать которую у меня было больше поводов, чем хотелось бы, слишком верно.

Если в своем письме ты спрашиваешь меня, почему никогда не слышишь от меня: «Я хотел бы быть тем-то и тем-то», это потому, что я считаю: тот, кто больше всего выставляет напоказ свое «я хотел бы быть тем-то и тем-то», делает меньше всего, чтобы совершенствоваться. Кто так говорит, обычно не делает этого.

Если бы я высказал такие желания, это было бы нелегко в той атмосфере, которая установилась в наших отношениях.

Значит, причина в этом, и раз я стараюсь улучшить свою работу, нет нужды постоянно испускать вздохи.

Жаль, что ты не прислал мне тот номер «L’Illustration», я уже следил за Ренуаром и собрал то, что он сделал для «Illustr.» за долгие годы. Он один из самых красивых, чему, полагаю, ты и сам бы порадовался.

Старые номера не получить, если заказывать их в книжных магазинах, по крайней мере здесь. Если тебе это стоит большого труда, оставь, хотя, по правде, это не составит такого уж большого труда.

И – в конце концов, – что касается подозрения и того, что я на него ответил, имей в виду: это вовсе не потому, что я не хочу позволить тебе и другим при необходимости думать обо мне как заблагорассудится, просто я предупредил тебя, что ты не получишь большого удовлетворения, если твой характер будет меняться таким образом.

Ты постоянно говоришь, что знаешь меня лучше, чем кто-либо другой, затем это сводится к подозрению, а потому все достаточно серьезно, чтобы я определенно возражал против этого: и против «так хорошо знаешь», и против другого, того подозрения. Такая же история была у меня с папой, и я не начну этого во второй раз.

Если бы я с самого начала держался так с папой, а не просто молчал, не случилось бы ничего особенного.

Итак, не обижайся, если я сейчас говорю прямо, что́ думаю об этом. Так лучше для нас обоих. Впрочем, дружище, я думаю, что работаю слишком усердно и понадобится не так много времени, чтобы я смог убавить твое финансовое бремя. Это может длиться дольше, чем я хотел бы для тебя и для себя, но продолжение работы – это путь, который в целом едва ли может оказаться неудачным. И если я настаиваю на том, чтобы приложить к этому усилия, то лишь для того, чтобы положить конец возможным ссорам. Потому что сама возможность ссоры сразу исчезнет, если я найду средства для своего материального обеспечения. Тогда моя работа больше не будет осложняться, как сейчас.

Поэтому не отчаивайся. Но сейчас это неприятно для нас обоих, а мне дорога работа, я должен много писать, для этого постоянно нужна модель, а значит, когда работа трудна и требует усилий и к тому же неблагодарна, тем более неприятно, что она вызывает подозрение. Короче говоря, я должен через это пройти, и никто не пишет для собственного удовольствия.

Спасибо тебе за присланное. Кланяюсь.

Всегда твойВинсент483 (394). Тео Ван Гогу. Нюэнен, приблизительно между четвергом, 5 февраля, и четвергом, 26 февраля 1885

Дорогой Тео,

благодарю тебя за присланные номера «Illustration», которые доставили мне большое удовольствие. Мне нравятся все разнообразные рисунки Ренуара, и ни одного из них я не знал. Однако – это не для того, чтобы доставить тебе лишние хлопоты, а потому, что я писал об этом такие вещи, которые, возможно, не совсем подходят к другим его рисункам, – однако собственной композиции Р., которую я имею в виду, здесь нет, может быть, тот номер распродан. Широта в фигуре была в ней превосходна, – кажется, там были старик, несколько женщин и ребенок, которые просто сидели внутри ткацкой мастерской, где стояли станки.

Ни одной репродукции с Салона [18]84 [года] я еще не видел и теперь, из номера о Салоне, по крайней мере, получил кое-какое представление о некоторых интересных картинах. Помимо прочего, о той композиции Пюви де Шаванна.

Как я представляю себе, Арпиньи с этим заходящим солнцем, должно быть, прекрасен. И картины Фейен-Перрена, кроки которых там есть.

Еще меня тронули фигурка девочки работы Эмиля Леви – «Японка», – картины Бейля «Женщины, жгущие водоросли» и Коллена «Лето», 3 обнаженные женские фигуры.

Я пишу те самые головы и очень занят. Пишу днем, а вечером рисую. Так я написал их уже не меньше 30 и нарисовал столько же.

Результат таков, что я вижу возможность – надеюсь, все случится скоро, – делать это иначе. Думаю, это поможет мне с фигурой в целом. Сегодня у меня была черно-белая, на фоне телесного цвета.

А еще я всегда ищу синий. Фигуры крестьян здесь обычно синие. И это – в спелых хлебах или на фоне увядшей листвы буковой изгороди, так что скрытые оттенки синего, более темные и более светлые, снова оживают и становятся говорящими благодаря контрасту с золотистыми тонами или красно-коричневыми: очень красиво, я был тронут этим с самого начала.

Здесь люди инстинктивно носят самый красивый синий цвет, какой я когда-либо видел. Это грубая холстина, которую они ткут сами: основа черная, уток синий, благодаря чему возникает узор из черных и синих полос. Когда все это блекнет и немного выцветает от погоды и ветра, получается бесконечно спокойный, нежный тон, который как раз подчеркивает телесные цвета. Короче говоря, достаточно синий, чтобы реагировать со всеми цветами, где скрыты оранжевые элементы, и достаточно выцветший, чтобы не быть кричащим.

Но это вопрос цвета, а для меня, в той точке, где я сейчас нахожусь, еще важнее вопрос формы. Я считаю, что выразить форму, наверное, лучше всего с помощью почти одноцветного колорита, тона которого различаются в основном по интенсивности и насыщенности. Например, «Источник» Жюля Бретона написан в основном одним цветом. Но нужно изучить каждый цвет сам по себе, в связи с его противоположностью, прежде чем стать по-настоящему уверенным, что достигнешь гармонии.

Пока лежал снег, я написал еще несколько этюдов нашего сада.

С тех пор пейзаж сильно изменился, теперь у нас прекрасное вечернее небо – лиловое с золотом – поверх тональных силуэтов домов, среди красноватой массы обрезанных деревьев, над которой поднимаются редкие черные тополя, в то время как передний план, выцветший и бледно-зеленый, перемежается полосами черной земли и высохшего бледного камыша по берегам канавы. Все это я тоже вижу, для меня это так же великолепно, как и для любого другого, но еще больше меня интересуют пропорции фигуры, соотношение частей лица, и я не ухвачу остального, пока не стану лучше выполнять фигуры. Короче говоря, сначала фигура, без этого я не смогу понять остального, ведь именно фигура создает настроение. Но я могу понять, что есть такие люди, как Добиньи, и Арпиньи, и Рёйсдаль, и многие другие, полностью и неудержимо увлеченные пейзажем как таковым; они совершенно удовлетворены своей работой, потому что сами были довольны небом, и почвой, и лужей воды, и кустом. Тем не менее мне очень нравится то, что Израэльс сказал о Дюпре: «Это все равно что изображение фигуры».

Кланяюсь и еще раз благодарю за иллюстрации.

Всегда твойВинсент484 (395). Тео Ван Гогу. Нюэнен, понедельник, 2 марта 1885, или около этой даты

Дорогой Тео,

спасибо, что так скоро прислал деньги за этот месяц, – чем скорее они приходят, тем больше мне помогают. Спасибо и за прекрасную гравюру на дереве с Лермита – одна из немногих вещей, которые я у него знаю, потому что видел только эти: группа девушек в поле, старуха в церкви, шахтер или кто-то в этом роде в кабачке, «Жатва» – и больше ни одной его работы и ничего, что так передавало бы его собственную манеру, как эти дровосеки.

Если «Le Monde illustré» каждый месяц будет публиковать его композицию – а это часть серии «Сельские месяцы», – я буду невероятно рад собрать эту серию полностью и очень хочу, чтобы ты мне их присылал.

Ведь здесь я, конечно, ничего не вижу, а мне нужно время от времени видеть что-нибудь очень красивое, так что иной раз спокойно удерживай франков 20, но присылай такие вещи, если они будут появляться в иллюстрированных журналах.

Ты пишешь, что, если бы у меня было готово то, что нравится мне самому, ты хотел бы попробовать послать это на Салон, – я ценю твое желание сделать это.

Это на первом плане, а кроме того, если бы я знал обо всем за 6 недель, то попытался бы послать тебе что-нибудь с этой целью.

Однако сейчас у меня нет ничего, что я сам хотел бы подать. В последнее время, как ты знаешь, я писал почти одни только головы. И это этюды в истинном смысле слова, то есть они предназначены для мастерской.

Тем не менее я прямо сегодня начал делать несколько этюдов, которые пришлю тебе.

Я считаю, это может пригодиться, если, встречаясь по случаю Салона со множеством людей, ты сможешь что-нибудь показать, пусть даже это только этюды.

Таким образом, ты получишь голову старухи и голову молодой женщины, а возможно, даже не по одному этюду с каждой из двух моделей. Учитывая то, что ты пишешь мне о своих впечатлениях относительно различных представлений голов, думаю, тебе не покажутся совершенно неуместными те, что взяты прямо из хижины с замшелой соломенной крышей, хотя это не что иное, как этюды. Если бы я знал это на 6 недель раньше, я сделал бы из этого пряху или мотальщицу, целую фигуру.

Вернемся к вопросу о женских головках в духе Жаке, однако не прежних, а нынешних. Отрицательные отзывы на них, вполне обоснованные, со стороны людей, которые пишут девичьи головки, например своих сестер, – я отлично понимаю, что есть художники, которые этим занимаются, в отдельных случаях это хорошо делал Уистлер, а также Милле и Боутон, – чтобы просто упомянуть тех, у кого я раньше видел нечто подобное. Фантен-Латура я знаю мало, но то, что я видел, мне очень понравилось. По-шарденовски. А это немало. Ну а я не из тех, у кого много шансов завязать достаточно близкие отношения с такими девушками, чтобы они захотели позировать. Особенно с моими собственными сестрами. А может быть, у меня предубеждение против женщин, которые носят платья. И моя делянка – по большей части те, кто носит жакеты и юбки.

Однако, по-моему, то, что ты об этом говоришь, верно – а именно что писать их, пожалуй, вполне возможно, – и это имеет право на существование как реакция против нынешних Жаке и Ван Беерса с компанией.

Только одно: Шарден (назовем цель этой реакции от его имени; Фантен-Латур, во всяком случае, одобрил бы) – Шарден был французом и писал француженок. А приличным голландским женщинам, таким как наши сестры, по-моему, частенько недостает очарования, которым нередко обладают француженки.

В итоге те, кто принадлежит к так называемой приличной части голландских женщин, не особенно привлекательны, чтобы писать их или думать о них. Но некоторые простые служанки, напротив, выглядят очень по-шарденовски.

Сейчас я пишу не только пока светло, но даже вечером, в хижинах, при лампе, едва различая что-то на палитре, чтобы по возможности запечатлеть кое-что из своеобразных эффектов вечернего освещения – например, с большой тенью на стене.

За последние несколько лет я, конечно, не видел ничего столь же прекрасного, как те пильщики Лермита.

Как прочувствованы и выписаны его фигурки на этой композиции.

Еще раз благодарю за нее.

Всегда твойВинсент

По-шарденовски – это, как мне кажется, своеобразное выражение простоты и доброты, когда та и другая совершенные, и я не особенно верю, что, например, в наших сестрах, хотя бы в одной, можно это найти. Однако если бы Вил была француженкой, а не дочерью священника, она могла бы этим обладать. Но чуть ли не всегда берет неверный курс, следуя в противоположном направлении.

487 (—). Тео Ван Гогу. Эйндховен, пятница, 27 марта 1885

У отца удар, приезжай, но все кончено.

Вангог490 (398). Тео Ван Гогу. Нюэнен, понедельник, 6 апреля 1885

Дорогой Тео,

я все еще под огромным впечатлением от недавно случившегося и оба этих воскресенья только рисовал.

Посылаю еще набросок мужской головы и один из натюрмортов с цветами лунника, сделанными в той же манере, что и тот, который ты взял с собой. Однако этот немного больше, а предметы на переднем плане – папины кисет и трубка. Если вдруг ты захочешь его получить, я, конечно, сразу отдам его с удовольствием.

Мама выглядит хорошо и пока отвлекается, отвечая на множество писем. Но конечно, все еще очень грустит. Кор только что уехал обратно в Хелмонд.

Рисунок, прилагавшийся к письму 490.

(Упоминающийся также в тексте «набросок мужской головы» неизвестен)

Не знаю, вспоминаешь ли ты, как в январе, когда на полях лежал снег, а в тумане вставало красное солнце, я написал тебе, что почти никогда не начинал год в таком мрачном настроении. Нам всем, несомненно, предстоит еще многое.

Конечно, ты поймешь, что я поселюсь в мастерской не для собственного удобства.

Мне от этого станет еще труднее.

Но я убежден, для них лучше, чтобы я ушел, особенно с учетом намерения мамы по возможности принять летом жильца, из тех, кто захотел бы жить за городом ради поправки здоровья, а если не получится, они будут еще свободнее в отношении гостей и т. д.

Тем не менее я все еще очень сожалею о случае с Анной, который заставил меня принять такое решение. То, что она сказала тебе, ничего не изменило в том, что касается ее упреков, и какими бы нелепыми ни были эти упреки и ее необоснованные предположения о том, что еще произойдет в будущем, она не взяла их обратно. Ну ты понимаешь, что в ответ на такие вещи я просто пожимаю плечами и, кстати, все чаще позволяю людям думать обо мне, что им угодно, и говорить, а в крайнем случае – и делать.

Но значит, у меня нет выбора: при таком начале нужно принять меры, чтобы не допустить ничего подобного впоследствии.

Итак, я решил твердо.

Надо полагать, на будущий год мама, Вил и Кор поедут в Лейден. Тогда я буду единственным, кто останется дома в Брабанте.

И по-моему, вполне вероятно, что я останусь здесь до конца своей жизни. Впрочем, я не желаю ничего иного, как сидеть в глухой деревне и писать деревенскую жизнь.

Я чувствую, что могу найти здесь поле деятельности для себя, поэтому буду спокойно держаться за свой плуг и прокладывать свою борозду. Полагаю, ты думаешь иначе и, наверное, предпочел бы, чтобы я шел другим путем, когда речь идет о месте жительства.

Но иногда мне кажется, что ты лучше разбираешься в том, чем можно заниматься в городе, а я, напротив, в деревне чувствую себя как дома.

Однако мне придется приложить немало усилий, прежде чем я вдолблю свои картины людям в голову.

Между тем я вовсе не собираюсь поддаваться унынию.

Я еще обдумал, что читал о Делакруа. 17 его картин были отвергнуты, он прямо сказал своим друзьям: «семнадцать отказов».

Сегодня я подумал, что эти первопроходцы были отчаянными ребятами.

Но и сейчас нужно продолжать борьбу, и я, такой, какой есть, я тоже хочу биться за себя. А значит, Тео, как я надеюсь, мы продолжим вместе то, что сейчас затеяли. В ожидании – вернее, пока я ломаю себе голову над более важными композициями – посылаю тебе этюды, такие, какими они выходят непосредственно из хижин. Конечно, люди будут говорить, что это не закончено или безобразно и т. д., но, по-моему, все равно надо показать. Я, со своей стороны, твердо верю, что найдется несколько человек, которые, оказавшись в городе и привязавшись к нему, сохраняют неизгладимые впечатления о деревне и всю жизнь продолжают скучать по полям и крестьянам.

Таких любителей иногда трогает искренность, и им не мешает то, что отталкивает других.

Я сам помню, как раньше часами ходил по городу мимо витрин, чтобы хоть где-нибудь взглянуть на что-нибудь загородное, не важно на что.

Сейчас мы только начинаем показывать то, для чего постепенно найдем людей, я в это твердо верю. Обстоятельства вынуждают нас, и мало-помалу мы сможем также показывать лучшие вещи.

Сейчас, в эти дни, меня очень занимает погашение счета за краски, и, кроме того, мне нужны холст, краски, кисти.

Поскольку из-за папиной смерти тебе пришлось делать кое-что чрезвычайное для дома, вот что я придумал.

Предположим, ты чувствуешь, что не в состоянии дать мне столько, сколько я получал дополнительно весной и летом в прошлые годы и без чего, кстати, я не могу обойтись.

Не счел бы ты в таком случае справедливым, что при улаживании дел я оставлю себе кое-какую сумму, например 200 франков из моей доли, которую, впрочем, охотно уступлю младшим? Могу уступить даже всю, если ты сможешь мне помочь.

Кстати, я не считаю, будто оставляю им свою долю, – скорее, благодаря тебе они могут сохранить мою часть.

Если я поселюсь в мастерской, непременно придется, например, заказать плотнику шкаф, потому что сейчас мне совсем негде складывать вещи, а еще я улучшу там освещение.

Для меня переезд не лучше пожара; впрочем, я верю, что мы сможем это преодолеть, приложив упорство и усилия.

Думаю, как только я поселюсь в мастерской, то по вечерам буду регулярно заниматься акварелью: здесь – дома – в комнате это не получается. А пока, также по вечерам, продолжу работать с моделью.

Что касается Анны, не думай, что я и впредь буду воспринимать такие вещи неправильно или злиться на нее, жаль только, что они считают, будто этим окажут маме услугу, вот что жаль, это глупо и неразумно. Пока мама и Вил здесь, между ними и мной, думаю, не случится никаких неприятностей. Но мама, конечно же, просто не способна понять, что живопись есть вера и это влечет за собой обязанность не обращать внимания на общественное мнение и что в этом деле побеждают с помощью упорства, а не уступок. «Я не могу дать тебе веру» – это также наш случай, меня с ее благородием, как это было и остается с папой.

Короче говоря, я собираюсь на этой неделе, вечером, начать тех крестьян вокруг миски с картошкой, или, может быть, сделаю их при дневном свете, или и то и другое – ты скажешь «ни то ни другое». Но получится это или не получится, я начну с этюдов для различных фигур. Кланяюсь, жму руку.

Всегда твойВинсент492 (399). Тео Ван Гогу. Нюэнен, четверг, 9 апреля 1885

Дорогой Тео,

меня несколько удивило, что я еще не получил от тебя ни единого слова. Ты скажешь, что был слишком занят, чтобы думать об этом, и я хорошо это понимаю.

Уже поздно, но мне хотелось еще раз сказать тебе, что, как я искренне надеюсь, впредь наша переписка снова станет более оживленной, чем в последнее время.

Прилагаю два рисунка нескольких этюдов, которые я сделал, пока снова занимался теми крестьянами вокруг миски с картошкой.

Я только что вернулся оттуда домой и еще поработал над ними при свете лампы, хотя на этот раз начал их при дневном свете.

Посмотри, какой стала композиция. Я написал ее на довольно большом холсте и, судя по эскизу, считаю, что в ней есть жизнь.

Но все-таки я точно знаю, что, например, К. М. будет говорить об искажении и пр.

Ты знаешь, что определенного можно на это возразить? Что красивые световые эффекты на природе требуют очень быстрой работы. Теперь я знаю, что великие мастера, особенно в пору зрелости, умели и завершить работу, и сохранить в ней жизнь.

Но этого я пока точно не смогу.

Однако на той стадии, где я нахожусь сейчас, я полагаю возможным передать прочувствованное впечатление от того, что вижу.

Не всегда буквально точно – скорее, никогда, – потому что люди видят природу сообразно собственному темпераменту.

Сейчас я хотел бы посоветовать тебе следующее: не упускай время, дай мне работать как можно больше и с этого момента храни все этюды у себя. Однако я предпочел бы не подписывать ни один из них, потому что не хочу, чтобы они расходились как картины, которые впоследствии, когда я, возможно, сделаю себе имя, придется выкупать.

Рисунок из письма 492

Но это хорошо, что ты их показываешь: увидишь, однажды мы найдем того, кто захочет сделать то же, что я предлагаю тебе, а именно составить коллекцию этюдов.

Я намерен регулярно выходить по утрам и приниматься за все, что вижу, – людей, которые работают в поле или дома. Впрочем, я делаю это и сейчас.

Ты ищешь новых идей для торговли произведениями искусства, идея быть хорошим для любителей не нова, но она из тех, что никогда не устаревают. То же самое с приданием надежности покупке. И я спрашиваю тебя: разве не лучше для любителя, если он получает от художника, например, 20 весьма разнообразных эскизов по той же цене, которую по справедливости должен был бы уплатить за одну картину, чтобы можно было пустить ее в торговый оборот? Будь я на твоем месте – ты ведь знаешь многих молодых художников, у которых еще нет имени, – я бы попробовал представить на рынке живописные этюды – не в качестве картин, а помещенными куда-нибудь, например на позолоченный бристольский картон, черный или темно-красный.

Но я говорил о придании надежности.

Не все художники делают много этюдов, но все же многие, особенно молодые, должны заниматься этим как можно больше, не так ли? Любой, кто обладает этюдами художника, может быть полностью уверен (по крайней мере, мне так кажется), что между ним и художником существует связь, которую не так-то легко разорвать из простого каприза.

Есть люди – не так ли? – которые протежируют художникам в то время, когда те еще ничего не зарабатывают, – прекрасно.

Но такое часто кончается плохо – неприятностями для обеих сторон. С одной стороны, покровитель недоволен тем, что деньги потрачены впустую, – или, по крайней мере, ему так кажется. С другой стороны, художник считает, будто он может требовать больше доверия, больше терпения и интереса, чем ему хотят дать. Но в большинстве случаев недоразумения возникают из-за нерадивости обеих сторон. Надеюсь, между нами такого не будет. И надеюсь, что мои этюды постепенно придадут тебе больше смелости. Ни ты, ни я не являемся современниками тех, чье поколение Жигу в твоей книге, которую я читал, по праву называет «доблестным».

Рисунки из письма 492

Но тем не менее сохранять в наши дни воодушевление того времени, как мне кажется, разумно, ведь зачастую удача сопутствует смелым, и что бы там ни было с удачей или «радостью (?) жизни», если действительно хочешь жить, нужно работать и дерзать. Вот я и говорю: дай нам много писать и быть плодовитыми и БЫТЬ САМИМИ СОБОЙ СО ВСЕМИ НАШИМИ ДОСТОИНСТВАМИ И НЕДОСТАТКАМИ – я говорю «нам», зная, что деньги, которыми ты меня снабжаешь, даются тебе с трудом, и ты имеешь право, если из моей работы выйдет толк, рассматривать половину ее как собственное творение.

Попробуй поговорить с кем-нибудь в «Le Chat Noir» и спросить, не нужен ли им набросок тех едоков картофеля, и если да, то какого размера, потому что мне все равно.

Кланяюсь, жму руку.

Всегда твойВинсент493 (400). Тео Ван Гогу. Нюэнен, понедельник, 13 апреля 1885

Дорогой Тео,

большое спасибо за вчерашнее заказное письмо и вложение. Вследствие этого тотчас же пишу снова и прилагаю набросок более точный, чем предыдущий, сделанный по моему последнему этюду.

Я не смог проработать его так, как намеревался. Я писал его 3 дня, непрерывно, с утра до вечера, и к вечеру субботы краски уже стали приходить в такое состояние, которое не позволяло продолжать работу, пока они полностью не высохнут.

Сегодня ездил в Эйндховен, чтобы заказать небольшой камень: эта литография должна стать первой в серии, которую я намерен снова начать. Когда ты был здесь, я спрашивал тебя о стоимости репродукции по методу «Гупиль и К^о». Тогда ты говорил, кажется, о 100 франках.

Что ж, старина, обычный литографический процесс, который теперь не в ходу, все-таки гораздо дешевле – возможно, прежде всего в Эйндховене.

Теперь получается 3 гульдена: использование камня – зернение – бумага и печать 50 экз. Думаю сделать серию сюжетов из крестьянской жизни, короче говоря, крестьяне у себя дома.

Сегодня я совершил прекрасную многочасовую прогулку со своим знакомым, чью первую акварель с фигуркой я тебе показывал.

Я не говорю, что, например, в Бретани, в Катвейке или в Боринаже нет еще более волнующей природы и более драматичной, – есть, – но тем не менее вересковая пустошь и деревни здесь все-таки тоже очень красивы, и, просто находясь здесь, я вижу неиссякаемый источник сюжетов из крестьянской жизни, вопрос только в том, чтобы ухватить это и работать. У меня есть огромное желание снова заняться акварелью и рисунками, и когда я буду жить в своей мастерской, то отведу для этого время по вечерам.

Мне было очень приятно, что ты послал эти 100 франков. Как я уже говорил, мне было совершенно необходимо оплатить некоторые вещи, и это меня заботило. И дело не в том, что люди ко мне приставали, просто я знал, что их это стесняет. Поэтому я и написал, что, возможно, при улаживании дел придется что-нибудь удержать.

Но теперь это отпадает, хотя могу тебе сказать, что точно знаю: год будет очень тяжелым.

Но я просто думаю о том, что сказал Милле: «Я вовсе не хочу отменить страдание, ведь зачастую именно оно заставляет художников сильнее всего выражать себя».

Я думаю переехать к 1 мая, хотя, конечно, с мамой и сестрами хорошо, и все же я вижу и чувствую, что так будет лучше, потому что со временем совместная жизнь может стать невыносимой. Причина, по-моему, не столько в них лично или во мне лично, сколько в несовместимости представлений людей, которые избегают низших по положению, и крестьянского художника, который об этом не думает.

Когда я говорю, что я – крестьянский художник, это действительно так, и впоследствии тебе станет яснее, что я чувствую себя там как дома. Недаром я столько вечеров просидел в размышлениях у огня с шахтерами и рабочими на торфяниках, ткачами и крестьянами, если только было время подумать – из-за работы. Постоянно наблюдая крестьянскую жизнь в любое время суток, я настолько ею увлекся, что действительно почти не думаю ни о чем другом.

Ты пишешь, что настроение публики – то есть безразличие – в отношении творчества Милле, как ты только что мог убедиться на той выставке, не воодушевляет ни художников, ни тех, кому приходится продавать картины. Я с этим согласен, но Милле сам чувствовал это и знал, а по прочтении Сансье меня очень тронуло его высказывание о начале своего пути, которого я не помню дословно, но смысл таков, что «это (то есть это безразличие) было бы для меня довольно плохо, если бы я нуждался в красивой обуви и барской жизни, но поскольку я хожу в сабо, то выпутаюсь». Что и сбылось.

Я надеюсь не забывать вот чего: «Речь о том, чтобы ходить в сабо», а именно довольствоваться едой, питьем, одеждой, ночлегом, какими довольствуются крестьяне.

Так делал Милле, и, кстати, он не желал иного, и, на мой взгляд, это означает, что как человек он указал художникам путь, который не указали, например, Израэльс и Мауве, живущие довольно-таки роскошно, и я повторяю: Милле – это ОТЕЦ Милле, то есть советчик и наставник во всем для молодых художников. Однако большинство их, те, кого я знаю (а я знаю лишь немногих), будут за это благодарны, что же касается меня, то я именно так об этом думаю и верю всему, что он говорит. Я довольно подробно говорю об этом высказывании Милле именно потому, что ты пишешь: когда городские жители изображают крестьян, их фигуры, будь они даже прекрасно написаны, все-таки наводят на мысль о предместьях Парижа.

У меня тоже когда-то было такое впечатление (хотя женщина, копающая картошку, у Бастьен-Лепажа, по-моему, явно составляет исключение), но не потому ли, что художники зачастую не вовлечены лично в крестьянскую жизнь в достаточной мере? В другой раз Милле говорит: «В искусстве надо работать с полной отдачей».

Де Гру – и это одно из его достоинств – писал крестьян как следует. (А они – государство – просили у него исторических картин! Которые он тоже делал хорошо, но насколько он был бы лучше, если бы мог быть самим собой.)

Для бельгийцев навсегда останется позором и потерей, что де Гру еще не полностью оценен так, как он того заслуживает; де Гру – один из хороших мастеров, подобных Милле. Но хотя широкая публика его до сих пор не признает и хотя он, как Домье, как Тассар, остается в тени, все-таки есть люди – взять, например, Меллери, – которые в наши дни снова делают работы согласно своим ощущениям.

Я недавно видел в иллюстрированном журнале одну вещь Меллери, семью шкипера – муж, жена, дети вокруг стола в каюте своей барки. Что же до общего сочувствия, то много лет назад я читал об этом у Ренана, это осталось со мной навсегда, я всегда буду в это верить: тот, кто действительно хочет достичь чего-то хорошего и полезного, вообще не должен рассчитывать на одобрение или признательность и даже желать их, напротив, ему следует ждать лишь сочувствия и участия – причем только возможного – немногих сердец.

Если столкнешься с кем-нибудь из «Le Chat Noir», можешь пока показать им этот набросочек, но, если они захотят, я могу улучшить его, потому что этот сделан совсем наспех и призван лишь дать более ясное представление об эффекте и композиции, чем первый. С поклоном и благодарностью, жму руку.

Рисунок, прилагавшийся к письму 493

Всегда твойВинсент

Не нужно говорить в «Le Chat Noir», что я и сам собираюсь сделать литографию с этой вещи. Все равно эта литография не будет опубликована и останется никому не известной. Впрочем, если они ее не хотят, мне все равно – я сам буду литографировать то, что хочу.

497 (404). Тео Ван Гогу. Нюэнен, четверг, 30 апреля 1885

Дорогой Тео,

в день твоего рождения от всего сердца желаю тебе здоровья и спокойствия. С удовольствием послал бы тебе к этому дню картину с едоками картофеля, но она, хотя и продвигается хорошо, еще не совсем закончена.

Саму картину я напишу сравнительно быстро и в основном по памяти, но на этюды голов и рук ушла целая зима. А что касается нескольких нынешних дней, когда я писал, это была страшная битва, но я кинулся в нее с большим воодушевлением. Хотя временами я боялся, что ничего не получится. Но живопись – это тоже «действовать и создавать».

Когда ткачи ткут материю, которая, кажется, называется шевиотом, или разноцветные, типично шотландские ткани в клетку, то, как ты знаешь, в шевиоте им нужно получить особые приглушенные цвета и оттенки серого, а в шотландке – уравновесить между собой самые яркие цвета, чтобы они не кричали, а впечатление, производимое рисунком на расстоянии, было гармоничным. Серый цвет, сотканный из перемешанных красных, синих, желтых, грязно-белых и черных нитей, синий цвет, приглушенный зеленым и оранжевым, красной или желтой нитью, сильно отличаются от простых цветов, потому что они изобильны, а цельные цвета на их фоне становятся резкими, избыточными и БЕЗЖИЗНЕННЫМИ.

Однако ткачу, точнее, создателю узора или сочетания цветов не всегда легко рассчитать количество нитей и определить их направление, и сплести мазки кисти в гармоничное целое не легче. Если бы ты увидел вместе первые живописные этюды, которые я сделал, приехав сюда, в Нюэнен, и нынешнее полотно, то, думаю, почувствовал бы, что в отношении цвета все оживилось.

Я считаю, что вопрос о приглушении цвета в соотношении цветов когда-нибудь будет занимать и тебя самого. Потому что знатоку искусства и оценщику, по-моему, нужны уверенность в том, что он делает правильное дело, и определенные убеждения. По крайней мере, для собственного удовольствия и чтобы уметь найти причину, и в то же время нужно уметь в нескольких словах объяснить это другим, которые иногда приходят к таким, как ты, за советом, желая больше узнать об искусстве.

Теперь, однако, мне есть что сказать о Портье, – конечно, его личное мнение мне вовсе не безразлично, и я также высоко ценю его слова о том, что он не отказывается ни от чего сказанного им.

Меня также не расстраивает, что он, как выяснилось, не развешивал эти первые этюды.

Но если, как он хочет, я пошлю ему предназначенную для него картину, он получит ее только при условии, что выставит ее.

Что касается едоков картофеля, эта картина, я уверен, будет хорошо смотреться в золоте. Но она хорошо подошла бы и к стене с бумажными обоями, глубокими по тону, как спелые хлеба. Без такого завершения она просто будет не видна.

На темном фоне она смотреться не будет. Особенно на тусклом фоне. Дело в том, что на ней виден очень серый интерьер.

На самом деле она словно бы уже заключена в позолоченную раму, поскольку очаг и отсвет огня на белых стенах – которые теперь остаются за пределами картины, но в натуре отбрасывают все назад – находятся ближе к зрителю.

Еще раз: для завершения ее нужно окружить каким-нибудь глубоким цветом, золотистым или медным.

Если ты сам хочешь увидеть ее такой, какой ее нужно увидеть, подумай об этом, пожалуйста. Сочетание с золотистым тоном одновременно придает яркости тем местам, где этого не предполагалось, и убирает мраморность изображения, которая возникает, если картину, на беду, помещают на тусклом или черном фоне. Тени написаны синим, и золотой цвет работает вместе с ним.

Вчера я отнес ее своему эйндховенскому знакомому, который пишет красками. Дня через три пойду туда, чтобы покрыть ее небольшим количеством яичного белка и доделать у него кое-что. Тот человек изо всех сил старается научиться живописи и тоже находится в поисках хорошего колорита, и поэтому был особенно увлечен этим. Он уже видел этюд, по которому я сделал литографию, и, по его словам, он не думал, что я добьюсь таких успехов одновременно в цвете и рисунке. Он также пишет натурщиков и тоже понимает в крестьянских головах и кулаках, а о руках сказал, что теперь получил совершенно иное представление о том, как их писать.

Дело в том, что я хотел как следует поработать и навести на мысль: эти люди, которые едят свою картошку под своей лампой, сами копали землю теми же руками, которые тянут к блюду, а значит, это говорит о РУЧНОМ ТРУДЕ и о том, что они честно заработали свою пищу. Я хотел, чтобы картина заставила подумать о совсем другом образе жизни, чем тот, что ведем мы – цивилизованные люди. И следовательно, мне совершенно не хотелось бы, чтобы все просто сочли ее красивой или хорошей.

Всю зиму напролет я держал в руках нити этой ткани и искал окончательную композицию, и если теперь ткань выглядит суровой и грубой, нити тем не менее выбраны тщательно и по определенным правилам. И вполне может оказаться, что это НАСТОЯЩАЯ КРЕСТЬЯНСКАЯ КАРТИНА. Я знаю, что это так. Но те, кто предпочитает видеть крестьян слащавыми, идут своим путем. Со своей стороны, я убежден, что в конечном счете лучше писать их грубыми, такими, как есть, чем придавать им общепринятую миловидность.

На мой взгляд, крестьянская девушка красивее, чем дама, – в своей запыленной и заплатанной синей юбке и жакетке, которая от погоды, ветра и солнца приобретает тончайшие нюансы. Но она надевает костюм дамы – и подлинное уходит. Крестьянин в своем бумазейном костюме на поле красивее, чем по воскресеньям, когда он идет в церковь, надев что-то вроде господского пальто.

Точно так же, на мой взгляд, неправильно придавать крестьянской картине традиционную гладкость. Если от крестьянской картины пахнет шпиком, дымом, картофельным паром – отлично, это не вредно; если стойло пахнет навозом – хорошо, для того оно и стойло, если поле имеет запах спелого хлеба или картофеля – или гуано и навоза – это как раз здоро́во, особенно для горожан. В таких картинах для них есть что-то полезное. Но надушенной крестьянская картина быть не должна. Мне любопытно, найдешь ли ты в ней то, что тебе понравится, – надеюсь, что да. Я рад, что как раз сейчас, когда г-н Портье сказал, что хочет заняться моей работой, у меня есть не одни этюды, но и кое-что поважнее. Что до Дюран-Рюэля, покажи ему эту картину, хоть он и не счел рисунки сто́ящими. Пусть он сочтет ее уродливой – отлично, – но все-таки дай ему посмотреть, чтобы они смогли увидеть, что в наших стараниях есть энергия. Однако ты услышишь: «КАКАЯ МАЗНЯ!», будь к этому готов, как готов я сам. Но все-таки продолжаю давать что-то подлинное и честное.

Писать крестьянскую жизнь – дело серьезное, и я бы упрекал сам себя, если бы не попытался писать картины так, чтобы тех, кто всерьез думает об искусстве и о жизни, они могли наводить на серьезные мысли. Милле, де Гру, многие другие подали пример характера и того, как не обращать внимания на упреки – в гнусности, грубости, грязи, вони и т. д. и т. п., что было бы позором, если только усомниться.

Нет, крестьян надо изображать, как самих себя, – чувствующими, мыслящими, как мы сами.

Как тех, кто не может отличаться от нас.

Я так часто думаю о том, что крестьяне – это отдельный мир, который во многих отношениях гораздо лучше цивилизованного мира.

Не во всех отношениях, ведь что они знают об искусстве и о многих других вещах?

У меня есть еще несколько этюдов поменьше, иначе ты можешь подумать, что я был занят лишь большими и мало что сделал, кроме них.

Как только картина будет полностью закончена и высохнет, я отправлю тебе это полотно в ящике. И добавлю еще несколько, меньшего размера. Думаю, лучше не тянуть с отправкой, поэтому пошлю. Наверное, вторая литография с нее тогда останется незаконченной. Но в конце концов, я понимаю, что, например, г-на Портье нужно еще укрепить в сказанном им, чтобы мы всегда могли рассчитывать на него как на друга. Я искренне надеюсь, что это удастся.

Я был настолько поглощен этой картиной, что буквально почти забыл о своем переезде, который тем не менее тоже нужно осуществить. Моих забот это не уменьшит, но жизнь других художников, творящих в этом жанре, наполнена ими, и я не хотел бы, чтобы мне было легче, чем им. Несмотря ни на что, они все-таки справились со своими картинами, и потому материальные трудности тоже будут мешать мне, но не уничтожат и не ослабят меня. Вот так вот.

Думаю, с едоками картофеля все обойдется – последние дни, как тебе известно, всегда опасны для картины, потому что к ней нельзя прикоснуться большой кистью, не рискуя испортить, пока она полностью не высохла. А изменения нужно вносить очень спокойно и неторопливо, маленькой кисточкой. Поэтому я просто забрал ее и сказал своему приятелю, что он только должен присмотреть, чтобы я таким образом ее не испортил, и что я приду к нему доделать мелочи. Ты увидишь, что в ней есть самобытность. Кланяюсь – мне жаль, что она до сих пор не была готова, – еще раз желаю тебе здоровья и спокойствия. Верь мне, жму руку.

Всегда твойВинсент

Сегодня я все еще работаю над несколькими этюдами поменьше, которые выполняются одновременно. Ты уже послал тот выпуск о Салоне?

502 (408). Тео Ван Гогу. Нюэнен, пятница, 22 мая 1885, или около этой даты

Дорогой Тео,

большое спасибо за твое письмо и за вложенные в него 50 франков, которые в этом месяце мне особенно пригодятся в связи с переездом. Думаю, оттого, что я буду жить прямо в мастерской, я в конечном счете выиграю очень много времени, так как смогу приниматься за работу прямо с утра, чего дома не получается.

В последние дни я очень много и напряженно рисовал. У нас нынче ломают старую колокольню в полях. Распродают доски, черепицу, металлические части, в том числе крест.

Я запечатлел это в акварели, в духе «Продажи древесины», только, по-моему, лучше. И еще я работал над второй большой акварелью с изображением кладбища, но она у меня пока не получилась.

Но я знаю в точности, что́ хочу на ней изобразить, и на третьем листе бумаги надеюсь достигнуть желаемого. А если не получится, значит не получится. Только что смыл губкой два неудачных варианта, но попробую еще раз.

Если хочешь, могу послать тебе акварель с распродажей.

И еще у меня в работе большой этюд сельской хижины в вечернее время.

А также штук шесть голов.

Из-за всего этого я не подтвердил получение твоего письма раньше.

Я работаю как можно больше, потому что собираюсь поехать вместе с моим знакомым из Эйндховена на выставку в Антверпене, если получится. И я хотел бы взять с собой как можно больше работ, чтобы по возможности сделать что-нибудь с ними там. Мне не терпится узнать, видел ли г-н Портье «Едоков картофеля».

Ты правильно говоришь о фигурах, что фигуры не соответствуют головам. Вот я и подумал было попробовать взяться за дело по-другому, а именно отталкиваясь от их торсов, а не от голов.

Впрочем, тогда получилось бы нечто целиком и полностью иное.

Что касается их сидячих поз, не забудь, что эти люди сидят на совершенно других стульях, чем, например, в каком-нибудь кафе Дюваля.

Самое замечательное, что я видел, – как женщина просто-напросто стояла на коленях – я так изобразил ее в своем первом наброске, который послал тебе.

Ну да ладно, уж как картина написана, так написана, и когда-нибудь я ее напишу еще раз, разумеется по-другому. Сейчас я очень много занимаюсь рисованием фигурок.

Спасибо также, что ты прислал мне номер «Le Temps» со статьей Поля Манца о Салоне. Давно не видел такой хорошей статьи! Считаю ее на редкость удачной, уже одно только начало, о картине с этими лапландцами, которые, сидя в своей темной хижине, наблюдают после долгой полярной ночи восход солнца, – и что в области искусства люди точно так же с нетерпением ждут появления света.

И сразу после этого он указывает на Милле, который явно излучал новый свет – и «который теперь уже никуда не денется».

А затем указывает на Лермита как на последователя Милле; по-моему, все это написано по-мужски и замечательно точно, человеком, который умеет смотреть широко.

Впрочем, жаль, что Ролля он называет «начинающим художником», в этих словах слышится высокомерие, а ведь Ролль создал так много красивых работ, он – выдающийся художник.

Выдающийся – по крайней мере, с тех пор, как написал «Забастовку шахтеров». Поль Манц говорит, что рабочие у Ролля не работают по-настоящему и что все это похоже на какой-то сон. Что ж – сказано интересно, и в этом есть доля истины. Только вот происходит это оттого, что тут Париж, а не бесхитростная работа в поле. Городской рабочий в наши дни выглядит именно так, как его пишет Ролль.

Раппард выставляет в Антверпене картину, которая, я думаю, должна быть очень хорошей. Во всяком случае, эскиз, который почти никому не нравился, на мой взгляд, очень хорош. Считаю его очень талантливым.

Дочитал ли ты уже книгу Золя «Жерминаль»? Я бы очень хотел ее прочитать, а через 14 дней пошлю тебе обратно. Закончил ли Лермит картину «Месяц май»?

Считаю статью Манца очень правильной и логичной там, где он четырьмя словами сумел описать цвет, он говорит: «пепельно-голубой, который мы так любим» и «трава на лугу очень зеленая, бык – красно-коричневый, девушка розовая, вот аккорд из трех тонов», когда обсуждает тот же вопрос применительно к Лермиту.

Будь здоров, жму руку.

Твой Винсент

Насколько я понимаю, Бенар должен быть интересен.

Добавляю еще несколько слов: очень-очень советую тебе проработать самостоятельно различные высказывания Эж. Делакруа о цвете.

Хотя я не совсем в курсе дела, хотя меня прогнали из художественного мира – в том числе из-за моих деревянных башмаков, – но я все-таки вижу, например по статье Манца, что еще существуют знатоки и любители искусства, и теперь тоже, которые что-то знают и понимают, а именно то, что знали Торе и Теофиль Готье. И это что-то – не будем говорить о мире, называющем себя «цивилизованным», который, по сути, лишь занимается очковтирательством, – это что-то неизменно сводится к тому же самому, что по-мужски энергично утверждали относительно вкуса реформаторы, например в 1848 году.

Точно так же, как здесь, в Голландии, никто не сможет превзойти Израэльса, который, по-моему, останется мастером. А в Бельгии никто не превзойдет Лейса и де Гру.

Не надо ошибочно думать, будто я настаиваю на подражании, ибо я вовсе не имею в виду этого.

Ты видел намного больше произведений искусства, чем я, и я хотел бы видеть столько же, сколько их видел ты и сколько видишь каждый день.

Однако не исключено, что, если человек очень много видит, ему становится трудно думать. Ну да ладно.

Мой единственный тезис заключается в том, что с тобой дело обстоит так же, как и со множеством других людей, а именно что во зрелом возрасте тебе следует повторить и заново изучить базовые правила. В том смысле, что ты, как знаток искусства, должен знать определенные правила смешения цветов и перспективы так же, как сами художники, а в теоретическом плане даже лучше их, ибо ты должен давать советы и разговаривать о картинах, еще находящихся в работе.

Не обижайся на меня, потому что я говорю правду: на практике эти знания пригодятся тебе больше, чем ты, наверное, думаешь, они поднимут тебя выше обычного уровня торговцев произведениями искусства, что необходимо, ибо обычный уровень – ниже низкого. Я немного знаю по опыту, что́ знают торговцы произведениями искусства и чего не знают.

По-моему, они часто попадаются на удочку и заключают сделки, о которых потом сожалеют, именно из-за того, что недостаточно сведущи в том, как создаются картины. Впрочем, мне известно, что ты уже прилагаешь к этому усилия – например, читая хорошие книги, подобные книге Жигу. Для самого себя изучи как следует вопросы цвета и т. п. Я тоже попытаюсь это сделать и хотел бы, кроме того, прочитать все, что ты найдешь об этом. В последнее время, рисуя руки, я стараюсь применить на практике то, что сказал о рисунке Делакруа: исходить не из контура, а из массы. Здесь достаточно возможностей исходить из овалов. При этом я стремлюсь рисовать не руку, а ЖЕСТ, не математически правильную голову, а общую экспрессию. То, как землекоп вдыхает ветер, когда на миг поднимает голову, например, или как он говорит. Короче говоря, саму жизнь.

507 (411). Тео Ван Гогу. Нюэнен, вторник, 9 июня 1885, или около этой даты

Дорогой Тео,

сегодня я отправил тебе обещанный ящик, в который положил, кроме того, о чем тебе уже писал, еще одну картину: «Крестьянское кладбище».

Некоторые подробности я опустил, мне хотелось выразить вот какую мысль: старая церковь показывает, что здесь уже веками крестьян хоронят прямо на полях, тех самых, которые они обрабатывали при жизни; я хотел показать, насколько просто здесь происходит умирание и погребение, как нечто совершенно естественное, подобное тому, как осенью на землю падают листья, – слегка вскопали землю и поставили деревянный крест. Поля вокруг – там, где кончается трава на кладбище, за кладбищенской низкой оградкой, они образуют последнюю линию у горизонта – напоминают морской горизонт. Так вот, эти развалины рассказывают мне, как истлела вера, религия, хотя у нее была крепкая основа, но жизнь и смерть крестьян во все времена остается неизменной, они являются на свет и увядают, как трава и цветы, растущие на этом кладбище. «Религии исчезают, Бог остается», – сказал Виктор Гюго, которого тоже недавно похоронили.

Не знаю, увидишь ли ты что-нибудь в этих двух работах; хижина со мхом на крыше напомнила мне гнездышко крапивника. В общем, смотри сам.

Все же по этому поводу хочу тебе объяснить – я нашел для этого новые, ясные слова, – почему я тебе писал и пишу, что сомневаюсь, точно ли твои нынешние взгляды являются твоим окончательным убеждением. Фирма «Гупиль и К^о» – далеко не лучшая школа для постижения живописи и тем более живописцев. Говорю тебе это как свое личное мнение: здесь даже не научишься непредвзято смотреть на картины.

Кому они оказали великие почести? Полю Деларошу.

Надо ли тебе говорить, что Деларош был одним из тех, кто не прошел проверку временем, – сейчас уже никто не встает на его защиту.

Кто также не пройдет проверку временем – хотя он и лучше, хотя он и написал одну или две прекрасные картины, – кто также потерпит провал, так это Жером.

Впрочем, в его «Пленнике», в его «Сирийском пастухе» есть чувство, и я, как и все остальные, нахожу их прекрасными от всей души.

Но в большинстве случаев Жером – это Деларош № 2. Оба они, с учетом временны́х рамок их творчества, стоят друг друга. Я утверждаю и почти уверен, что весь этот антураж с каждым годом будет тебе НАДОЕДАТЬ все больше и больше.

Кроме того, я утверждаю, что, если человеку что-то надоело и он скучает, он оказывает этим плохую услугу и окружающим, и самому себе. Никакие мудрые учения не смогли меня убедить, что скука «во благо» способна иметь положительную, полезную сторону. УЙМА людей в возрасте ± 30 лет пересмотрели свои жизненные установки и весьма существенно себя изменили.

Поразмысли об этом непредвзято; я говорю тебе, что все то, что я узнал и услышал в фирме «Гупиль и К^о» об искусстве, оказалось несостоятельным. Если перевернуть те стереотипы, которые там почитаются за неоспоримые критерии, по которым они оценивают произведения искусства, а именно превозносят до небес прежнего или нынешнего Делароша, а вероотступников считают подозрительными личностями, – так вот, говорю я, если перевернуть некоторые их высказывания, это будет как глоток свежего воздуха. Вообще-то, друг мой, подобные повороты в делах и в обстоятельствах вполне возможны, более того, они – правило, а не исключение. Забавно, не правда ли, что после всего я сомневаюсь, останешься ли ты работать в области торговли картинами.

Можешь не обращать на мои слова внимания, и не надо на них отвечать, я написал это, чтобы откровенно высказать свои мысли, а не чтобы начать бесплодный обмен словами. Но никуда не денешься – в «заколдованной стране» человек не свободен.

Ну да ладно, сообщи мне, получил ли ты ящик и как тебе понравилось его содержимое.

Завтра я собираюсь написать кое-что в другой деревне, тоже хижину, на небольшом холсте. Я увидел эту хижину в прошлое воскресенье, во время дальней прогулки в компании крестьянского мальчишки, помогавшего мне найти гнездо крапивника. Мы нашли 6 гнезд, Бодмер наверняка пришел бы от этого места в восторг. Из всех шести птенцы уже вылетели, так что их можно было взять с собой без особых угрызений совести. Там все такое настоящее, у меня есть еще и другие великолепные гнезда.

Всего доброго, напиши мне скорее. Жму руку.

Твой Винсент

Пожалуйста, покрой обе картины лаком, прежде чем отдавать их Портье или Серре.

В «Сельском кладбище» краски особенно сильно впитались в грунт, потому что изначально я написал его совсем иначе и потом первый вариант полностью снял. Он у меня совсем не получился, так что я, недолго думая, начал заново, сел на другое место и написал его ранним утром, а не вечером. А на втором холсте изначально был пастух с овцами. Этих овец на прошлой неделе стригли, я видел, в сарае на столе.

Я рад, что на этот раз могу показать Портье нечто совсем иное. Впрочем, в последнее время я очень много рисую, так что через некоторое время пошлю тебе несколько фигур в полный рост. Но, работая над деревенскими хижинами – возможно, ты сочтешь их подражанием Мишелю, но это не так, – я искал подходящие домишки и нашел такие замечательные, что теперь просто должен пополнить ими свою коллекцию «человечьих гнезд», так похожих на гнездышки крапивников, то есть написать их.

Ах, можно не сомневаться, что тот, кто в наши дни пишет крестьян и делает это с душой, завоюет публику – точнее, часть публики, причем не худшую ее часть, пусть не бо́льшую.

Это не отменяет того, что в конце месяца или во второй половине я останусь совсем без денег. Но с крестьянскими парнями дело обстоит точно так же – а они все равно радуются жизни.

Как бы я хотел, чтобы в прошлое воскресенье во время нашей прогулки ты был с нами! Я вернулся домой весь покрытый грязью, потому что не меньше получаса пришлось идти прямо по ручью. Живопись становится для меня таким же увлекательным, пьянящим занятием, как охота, – собственно, это и есть охота за моделями и красивыми местами. Еще раз прощаюсь и желаю тебе всего хорошего. Уже поздно, а я в 5 часов должен быть на указанном месте, так что – до свиданья!

509 (413). Тео Ван Гогу. Нюэнен, понедельник, 22 июня 1885, или около этой даты

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо и за вложение – это именно то, что я имел в виду, и это позволит мне работать в конце месяца так же, как и в начале.

Мне было приятно узнать, что Серре – тот самый художник, о котором ты уже писал и которого я на самом деле запомнил, вот только имя вылетело из головы. Мне хотелось бы написать тебе гораздо больше, чем я напишу в этом письме, но в последнее время, когда я прихожу домой, просидев весь день на солнце, мне уже не до писем. Что касается слов, сказанных Серре, то я считаю так же; я напишу ему несколько строк, потому что хотел бы подружиться с ним. Как я тебе уже писал, я сейчас очень много работаю над рисунками фигур, я пошлю их тебе специально для Серре, чтобы показать ему, что сочетание фигуры и формы мне отнюдь не безразлично.

Видишься ли ты с Уоллисом? Может ли его заинтересовать акварель, изображающая распродажу? Если она заинтересует Висселинга, пусть он ее возьмет. Висселингу я когда-то отдал несколько рисунков голов, а недавно послал ему еще и ту литографию. Но поскольку он не сказал в ответ ни полслова, думаю, что если я пошлю ему что-нибудь еще, то услышу в ответ только оскорбления.

Недавно я получил письмо от Раппарда, с которым мы много лет были в хороших отношениях; после трех месяцев молчания он вдруг разразился таким высокомерным и оскорбительным посланием, написанным явно после посещения Гааги, что я уж точно никогда не смогу считать его своим другом.

Именно потому, что я предпринял первую попытку в Гааге, в своей родной стране, я имею полное право и все основания забыть те неприятности и думать о других вещах в другой стране.

Ты хорошо знаешь Уоллиса и, может быть, сможешь начать с ним разговор насчет акварели, только действуй, пожалуйста, по обстоятельствам. Если бы я мог хоть что-то зарабатывать своими картинами, если бы у нас был постоянный источник средств к существованию, пусть и скромный, и если бы у тебя самого возникло желание начать работать – поясню: как это случилось у Энбо из «Жерминаля», разумеется с поправкой на разницу в возрасте и пр., – какие картины ты мог бы создавать! Будущее всегда оказывается не таким, какого ждешь, так что о нем никогда не знаешь ничего наверняка. В случае живописи оборотная сторона медали состоит в том, что художнику, даже если его картины не продаются, все равно требуются деньги на краски и на модели, чтобы двигаться вперед. И эта оборотная сторона отвратительна. Но в остальном – живопись, и, на мой взгляд, изображение крестьянской жизни в особенности, дает душевный покой, даже если с внешней стороны в твоей жизни много огорчений и неприятностей. Я имею в виду, что живопись – это наш дом и потому у нас нет той ностальгии, того чувства, от которого страдал Энбо.

Отрывок из «Жерминаля», который я недавно переписал для тебя, поразил меня, ведь мне почти тогда же так хотелось стать наемным косарем или пойти работать на польдере!

И еще я страдал тогда от скуки цивилизованной жизни. Гораздо лучше, и человек становится от этого намного счастливее, если он воплощает в жизнь такое желание, в буквальном смысле слова, – по крайней мере, он чувствует, что живет по-настоящему. Как прекрасно зимой утопать в снегу, осенью – в желтых листьях, летом – в спелых злаках, весной – в траве. Как прекрасно все время быть вместе с косарями и молодыми крестьянками, летом – под огромным небом, зимой – у закопченного очага. И чувствовать, что так было всегда и так будет всегда. Пусть даже придется спать на соломе и есть ржаной хлеб, от этого со временем становишься только здоровее.

Мне хотелось бы написать еще многое, но, как я сказал, мне сейчас не до этого, к тому же я думаю вложить в этот же конверт коротенькое письмо для Серре, которое прошу тебя прочитать: в нем я перечисляю все то, что собираюсь послать в ближайшее время, именно потому, что хотел бы показать Серре кое-какие этюды фигур.

Всего доброго,

Твой Винсент

Хотя Серре соглашается с тобой, что создавать прекрасные произведения и продавать их – совершенно разные вещи, это не так. Когда публика наконец-то увидела Милле, все его работы вместе – тогда публика и в Париже, и в Лондоне пришла в восторг. А кто до этого заслонял свет, кто отвергал Милле? Торговцы картинами, так называемые знатоки и т. п. Я спрашиваю тебя: мог бы такое сказать кто-нибудь вроде Муре, раз уж мы говорим о торговле?

514 (R52). Антону ван Раппарду. Нюэнен, понедельник, 13 июля 1885, или около этой даты

Любезный Раппард,

после того, что произошло, я решил написать Вам, но скорее для пояснения своей позиции, а не ради удовольствия. Я немедленно отправил обратно Ваше последнее письмо по двум причинам, каждая из которых, на мой взгляд, достаточно весома. Во-первых, даже если Ваши замечания о литографии, которую я Вам послал, были справедливы, даже если бы я ничего не мог на них возразить, – даже в этом случае Вы не имели права так осуждающе отозваться обо всем моем творчестве в столь оскорбительной манере, точнее, отнестись к нему с полным пренебрежением, как Вы это сделали.

Во-вторых, поскольку не только я, но и мои родные всегда относились к Вам более дружественно, чем Вы к нам, Вы никак не можете претендовать на то, что в связи с таким событием, как уход из жизни моего отца, мы якобы обязаны послать Вам что-либо, кроме краткого сообщения.

Лично я точно не обязан, ибо еще до этого события Вы не ответили мне на мое письмо. Лично я точно не обязан, ибо по случаю ухода из жизни моего отца Вы направили письмо с соболезнованиями моей матери, причем такое, что, когда оно пришло, дома все недоумевали, по какой причине Вы не написали мне – о чем я, впрочем, не сожалел и не сожалею теперь.

Вы знаете, что я уже много лет был не в лучших отношениях с моими домашними. После смерти отца я в первые дни был вынужден общаться с ближайшими родственниками. Но как только приехали остальные родственники, полностью отошел в сторону. Так что возможные упущения совершил не я, а мои родственники. Должен Вам сообщить, что Вы были исключением в том смысле, что насчет Вас я спросил у своих домашних, послали ли они Вам сообщение, и оказалось, что нет. Довольно об этом!

Причина, по которой я снова пишу Вам, состоит не в том, что я хочу ответить на Ваше замечание по данному поводу. Я также не собираюсь повторять то, что уже сказал Вам о Ваших суждениях насчет живописи. Вы имели возможность перечитать свое собственное письмо, и если Вы по-прежнему считаете, что там все правильно, если Вы вправду думаете, что «если Вы приложите усилие, то сможете все выразить чертовски точно», – что ж, в этом случае оставайтесь в заблуждении!

Вернемся к делу: причина, по которой я Вам пишу, заключается просто-напросто в том, что мы с Вами слишком давно знакомы, чтобы считать оскорбление – хотя не я нанес его Вам первым, а Вы мне – достаточным основанием для полного прекращения знакомства. Я имею нечто сказать Вам как художник художнику, ибо мы оба занимаемся живописью, это так и остается, независимо от того, знакомы мы или нет. В своем письме Вы упоминали Милле.

Отлично, я Вам отвечу, дорогой друг.

Вы пишете мне: «и Вы смеете апеллировать к Милле и Бретону».

На это я Вам отвечу, что самым серьезным образом предлагаю просто-напросто не бороться со мной. Я поступаю так, как сам считаю нужным, и ни с кем не ищу ссоры, и с Вами тоже. Я не возражаю, чтобы Вы говорили, что Вам хочется, Ваши высказывания мне как с гуся вода. Вот пока что и все. То, что я будто бы не придаю значения форме, как Вы не раз говорили, – обращать на это внимание ниже моего достоинства, дружище, а ниже Вашего достоинства высказывать столь необоснованные утверждения. Мы с Вами знакомы уже много лет, видели ли Вы меня хоть раз за другим занятием, кроме работы над моделью, идущим на тяжелейшие затраты, несмотря на свою бедность?

О чем Вы не писали в последнем письме, но неоднократно твердили, к моему раздражению, в предшествующих и что было причиной того письма, на которое Вы не ответили, – это вопрос о «технике». На это я ответил Вам тогда и отвечаю снова вот что: общепринятое значение, которое все чаще и чаще вкладывают в слово «техника», а по сути, и настоящее его значение – это знание. Так вот, Мейсонье говорит:

«Знание – им не обладает никто».

«Знание» – это не то же самое, что «знания», что важно, этого Вы не станете отрицать. Но суть в другом.

Возьмем, к примеру, Хавермана, о котором говорят – в том числе и Вы, – что у него отличная техника. Но не только Хаверман – множество других владеют теми же знаниями в области живописи, что и Х. Среди французских художников это, например, Жаке, и Жаке – намного лучше как художник.

Я утверждаю просто-напросто, что академически правильное изображение фигуры и ровный, продуманный мазок имеют мало общего – по крайней мере, меньше, чем принято думать, – с потребностями, с настоятельными потребностями сегодняшнего дня в области живописи.

Если бы вместо того, чтобы сказать «Х. владеет техникой», Вы сказали бы «Х. владеет ремеслом», я бы с Вами согласился. Возможно, Вы поймете мою мысль, если я дам такое объяснение: когда Хаверман пишет портрет красивой девушки/женщины, он делает это лучше всех, но посадите перед ним крестьянина – и он даже не подумает его писать. Его искусство, насколько мне известно, применимо для разработки мотивов, в которых нет потребности, оно применимо для разработки мотивов, полностью противоположных тому, чем занимаются Милле или Лермит, – и во многом параллельны Кабанелю, который, прекрасно владея ремеслом (как я это называю), создал мало такого, что не ушло в прошлое или содействовало движению вперед. И – умоляю Вас – не смешивайте это с живописной манерой Милле или Лермита.

Как я уже говорил и повторяю снова, слово «техника» слишком часто употребляется в повседневном значении и его слишком часто используют наугад. Всех этих итальянцев и испанцев часто хвалят за их технику, а ведь это люди совершенно ординарные, более всех прочих следующие рутине. А у таких, как Хаверман, владение «ремеслом», боюсь, вот-вот превратится в «рутину». И чего же оно тогда стоит?

О чем я Вас на самом деле хочу спросить – какова действительная причина того, что Вы со мной порвали?

Причина, по которой я Вам снова пишу, – это любовь к Милле, к Бретону и ко всем, кто изображает крестьян и народ. К числу таких художников я отношу и Вас. Говорю это не потому, что дружба с Вами, любезный Раппард, мне многое дала, ибо дружба с Вами давала мне до обидного мало; простите, что говорю откровенно в первый и в последний раз в жизни: более холодной дружбы, чем с Вами, я не могу себе представить. Но во-первых – причина не в этом, во-вторых – здесь тоже можно было бы кое-что изменить к лучшему, но, выработав способы находить для себя модели и пр., я не настолько мелок душой, чтобы об этом молчать. Напротив, если какой-нибудь художник окажется здесь поблизости, я охотно приглашу его к себе и буду его проводником. Именно потому, что не так-то просто найти модель, которая согласится тебе позировать, да и иметь возможность где-то остановиться также важно для многих.

Поэтому я говорю Вам, что если Вы захотите здесь поработать, то не надо стесняться из-за нашей размолвки. И хотя я живу теперь прямо в мастерской, Вы можете даже остановиться у меня.

Допустим, Вы скажете – высокомерно, – что ничего подобного Вам не надо. Что ж, это тоже прекрасно. Я на самом деле настолько привык к оскорблениям, что они с меня как с гуся вода; такому человеку, как Вы, вероятно, трудно понять, до чего безразлично я воспринимаю такие письма, как Ваше. Оставаясь к подобным вещам равнодушным, словно столб, я не держу камня за пазухой. И во мне достаточно спокойствия и здравомыслия, чтобы написать ответ, что я сейчас и делаю.

Если Вы хотите со мной порвать – пожалуйста.

Если Вы хотите продолжать здесь работать – пусть Вас не смущает наша размолвка.

То, что Вы создали здесь во время своего последнего пребывания, мне очень понравилось и нравится до сих пор; я пишу Вам по той простой причине, что Вы чертовски превосходно поработали здесь в тот раз; вот я и подумал про себя, что Вы, дружище Раппард, вероятно, хотели бы и впредь не лишаться такой возможности.

Решайте сами – говорю с полной откровенностью; но в одном отношении – при всем восхищении Вашими картинами – я испытываю некоторое беспокойство по поводу того, сможете ли Вы и впредь работать так же хорошо; я боюсь порой, что из-за влияний, которым Вы непременно будете подвержены в силу своего общественного положения и статуса, Вы не сумеете остаться на том же высоком уровне, как теперь, как художник в своих картинах, – а остальное меня не интересует.

Так что говорю Вам как художник художнику: если Вы хотите поработать в наших краях, все остается точно таким же, как раньше. Вы можете сюда приехать, и, хотя я живу отдельно от семьи, Вы можете у меня остановиться, как раньше. Понимаете, я подумал, что Вы извлекли из этого какую-то пользу тогда и можете извлечь ее теперь, и хотел Вам это сказать. Если же Вам неплохо работается в другом месте – что ж, мне не о чем печалиться; в таком случае прощайте.

Вы мне ничего не написали о Вашей работе, и я ничего не написал Вам о моей.

Поверьте, со мной не надо спорить из-за Милле, Милле – это художник, о котором я не желаю спорить, хотя и не отказываюсь о нем разговаривать.

Кланяюсь.

Винсент515 (418). Тео Ван Гогу. Нюэнен, вторник, 14 июля 1885, или около этой даты

Дорогой Тео,

я хотел бы, чтобы те 4 полотна, о которых я тебе писал, поскорее покинули мою мастерскую. Если они пробудут у меня еще долго, я снова начну их переделывать, а будет лучше, если ты получишь их в том виде, в каком они прибыли с вересковой пустоши.

Не посылаю их тебе, так как не хочу отправлять их без марок в то время, когда ты говоришь, что и сам стеснен в средствах, а сам я не могу оплатить пересылку.

Того домика, в котором жил Милле, я никогда не видел, но считаю, что эти 4 человечьих гнезда принадлежат к тому же типу.

В одном из них обитает господин, которого в обиходе называют Крестьяшкой из Раувелде, во втором – добрая женщина, которая в момент моего появления занималась таким совсем не магическим делом, как окучивание картошки, хотя она должна уметь колдовать, не зря же ее называют колдуньей.

Помнишь, Жигу пишет в своей книге о том, как однажды один покупатель отверг сразу 17 полотен Делакруа. Отсюда следует – по крайней мере, мне так представляется, – что Делакруа и другие художники того времени, сталкиваясь со знатоками и не-знатоками, из которых ни те ни другие либо ничего не понимали, либо не хотели покупать, – так вот, отсюда следует, что те, кого автор по справедливости называет «доблестными храбрецами», не опускали руки, а продолжали работать.

И еще хочу тебе сказать, что, если мы возьмем эту позицию Делакруа за отправную точку, нам придется очень-очень много работать. Я вынужден быть самым неприятным из всех людей, а именно просить денег. А поскольку я не жду, что мои картины станут продаваться лучше уже в ближайшие дни, мое положение достаточно печально. Но я спрашиваю тебя: не лучше ли для нас обоих в такое время, как нынешнее, усиленно работать, пусть это и сопряжено со множеством неприятностей, чем сидеть и философствовать?

Я не знаю, что ждет нас в будущем, Тео, но знаю тот извечный закон, что все на свете изменяется; вспомни, что было 10 лет назад: вещи были другими, обстановка, настроение людей – все было другим. И следующие 10 лет тоже наверняка многое перевернут. Но сделанное никуда не денется, и ты едва ли пожалеешь о том, что сделал. Чем активнее, тем лучше, и я предпочитаю терпеть неудачу, чем сидеть сложа руки.

Даже если Портье – не тот человек, который может что-то сделать с моими картинами, он нам все равно нужен. Послушай, вот что я думаю. Скажем, через год усердной работы у нас будет намного больше готовых полотен, чем сейчас, и я уверен, что мои произведения будут иметь больший успех, по мере того как я стану дополнять их новыми. Поэтому такие люди, которые относятся к ним благосклонно и поговаривают о том, чтобы рано или поздно их выставить, нам полезны, ведь через год у них будет хорошая подборка, которая сможет говорить сама за себя, пусть даже эти люди будут молчать. Когда ты увидишь Портье, скажи уверенно, что я не думаю сдаваться и собираюсь послать ему еще много картин. И продолжай показывать их всем, встречаясь с людьми. Уже скоро то, что мы можем предъявить людям, станет еще более весомым. Ты же сам видишь – и это меня несказанно радует, – что теперь все чаще устраивают выставки одного художника или нескольких, образующих единую группу. Это новое явление в мире торговли картинами, которое, смею надеяться, имеет большое будущее, намного большее, чем другие затеи. К счастью, они начали понимать, что полотно Бугро не будет восприниматься рядом с картиной Жака, а какая-нибудь фигура Бейля или Лермита проиграет рядом со Схелфхаутом или Куккуком.

Разбросай рисунки Рафаэлли по всему миру, посмотри на один из них – и подумай сам, можно ли составить по нему правильное представление об этом своеобразном художнике. Он, Рафаэлли, совсем другой, чем Регаме, но я считаю его столь же яркой личностью. Если бы мои работы оставались у меня, я бы переделывал их снова и снова. Оттого что я посылаю их тебе и Портье такими, какими они у меня получаются на природе или в хижинах, среди них изредка может оказаться что-нибудь никчемное, зато, несомненно, сохраняются вещи, которые от многократного переписывания точно не стали бы лучше.

Если у тебя будут эти 4 полотна и еще несколько набросков хижин и кто-нибудь из всех моих работ увидит только их, он неизбежно подумает, что я пишу одни хижины. То же самое с моей серией голов. Но крестьянская жизнь бесконечно многообразна, и когда Милле говорит, что художник должен «работать, как множество негров», он прав, и только в этом случае можно достичь целостности. Можно смеяться, когда Курбе восклицает: «Писать на полотнах ангелов! А кто их видел, этих ангелов?» Но я бы к этому добавил, например: «Справедливость в гареме! А кто ее видел, справедливость в гареме?» (картина Бенжамена Констана). «Бой быков, а кто это видел?» – и еще уйма всевозможных мавританских, испанских сюжетов. Всевозможные кардиналы да еще историческая живопись тоже неистребимы, картины по нескольку метров в длину и в ширину! Зачем все это и чего эти художники хотят добиться? По прошествии нескольких лет все это устаревает и надоедает все больше и больше.

Ну да ладно. Возможно, эти картины хорошо написаны – не исключено, – и сегодня знатоки, стоя перед полотном, например, Бенж. Констана или перед каким-нибудь приемом у кардинала, изображенным невесть каким испанцем, имеют обыкновение говорить с важным видом о «хорошей технике». Но едва эти же знатоки переходят к картине из крестьянской жизни или к рисунку, например, Рафаэлли, они с таким же важным видом – наподобие К. M. – начинают критиковать технику.

Возможно, ты думаешь, что я не прав, делая это замечание, – но меня настолько переполняют чувства оттого, что все эти экзотические полотна пишутся В МАСТЕРСКОЙ. Выйдите на улицу, сядьте работать прямо на местности! При этом происходят кое-какие неприятности вроде следующих: с 4 полотен, которые ты скоро получишь, я снял сотню с лишним мух, не говоря уже о пыли и песке, не говоря о том, что, когда несешь их в течение нескольких часов по вересковой пустоши и продираешься среди кустов, ветки порой оставляют на них царапины и т. п. Не говоря о том, что, пока доберешься до вересковой пустоши, после двух часов дороги по жаре, успеваешь устать и перегреться. Не говоря о том, что фигуры не стоят на месте, подобно профессиональным моделям, а эффекты, которые хочется поймать, меняются от утра к вечеру.

Не знаю, как ты, но я чем больше работаю над изображением крестьянской жизни, тем больше в нее втягиваюсь. И все ниже и ниже ставлю картины в духе Кабанеля, к каковым я отношу также произведения Жаке и сегодняшнего Бенж. Констана, а также столь прославленную, но при этом столь безнадежно бездушную технику итальянцев и испанцев. Искусники! – словечко, которое употребляет Жак, я часто его вспоминаю. Но я смотрю на искусство без предвзятости, я ценю Рафаэлли, который вовсе не изображает крестьян, я ценю Альфреда Стевенса и Тиссо, которые тоже далеки от крестьянской тематики, я ценю хорошие портреты. И хотя Золя, на мой взгляд, порой очень сильно ошибается в оценках произведений искусства, в книге «Что я ненавижу», на мой взгляд, прекрасно пишет об искусстве в целом: «В каждой картине я ищу прежде всего человека».

Так вот, я считаю это совершенно правильным и спрашиваю тебя, что за человек, что за наблюдатель или мыслитель, какой человеческий характер скрывается за некоторыми из полотен, восхваляемых за технику, – ведь часто за ними нет ничего. Но Рафаэлли – это личность, Лермит – личность; глядя на многие картины почти неизвестных художников, я чувствую, что в них есть воля, чувство, страсть, любовь. ТЕХНИКА работы над картинами о жизни крестьян или – как у Рафаэлли – о среде городских рабочих – подразумевает трудности совсем другого рода, чем гладенькая живописная манера и передача движения у Жаке и Бенжамена Констана.

А именно: надо бывать в этих хижинах день за днем, так же как крестьяне проводят время на полях, – летом терпеть жару, зимой снег и холод, не в помещении, а на улице, причем не ради прогулки, а день за днем, как сами крестьяне.

И я спрашиваю тебя: если принять все это во внимание, так ли уж я не прав, обращая их же собственное оружие против знатоков, все чаще щеголяющих словом «техника», значение которого все больше размывается (ему все чаще придают совершенно условное значение)?

Если принять в расчет, сколько надо пройти и сколько надо тащить с собой тяжестей, чтобы написать «Крестьяшку из Раувелде» и его хижину, то смело берусь утверждать, что это более трудное и утомительное путешествие, чем то, которое совершают многие живописатели экзотических сцен, будь то справедливость в гареме или прием у кардинала, ради своих самых изысканных и эксцентричных сюжетов. Потому что в Париже можно легко найти хоть арабскую, хоть испанскую, хоть мавританскую модель, только деньги плати. Но тот, кто в том же Париже изображает людей, вынужденных копаться в мусоре, в их естественном окружении, должен преодолевать большие трудности, и его творчество серьезнее.

На первый взгляд кажется, что нет ничего проще, чем писать крестьян, или тряпичников, или другой рабочий люд, – но в искусстве нет более сложных предметов изображения, чем повседневные фигуры!

Насколько я знаю, на свете не существует ни одной академии, где учили бы изображать человека, копающего землю, сеющего хлеб, женщину, подвешивающую котел над очагом, или швею. Но в любом мало-мальски приличном городе есть академия с широким выбором моделей для сюжетов из истории, из жизни арабов или двора Людовика XV – одним словом, любых фигур, но ТОЛЬКО НЕ СУЩЕСТВУЮЩИХ В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ.

Если я пошлю тебе или Серре несколько эскизов крестьян, копающих землю, или крестьянок, занятых прополкой, сбором колосков и т. п., и тем положу НАЧАЛО целой серии о работе в поле, вполне возможно, что Серре или ты найдете у меня ошибки, о которых мне будет полезно знать и которые я, скорее всего, признаю.

Но я хочу указать тебе на одну вещь, которая заслуживает внимания. Все академические фигуры рисуются на один манер, так сказать, «лучше некуда». Идеально, без единой ошибки. Ты, наверное, уже понял, к чему я клоню, – при этом без малейшей попытки открыть что-то новое.

Но не так обстоит дело с фигурами на картинах Милле, Лермита[4], Регаме, Лермита, Домье. Они тоже хорошо построены – но в конечном счете не так, как учат в академии. Я считаю, что, как бы академически правильно ни была написана фигура, в наше время она ЛИШНЯЯ, даже если ее автор сам Энгр (кроме его «Источника», эта фигура как раз нова – она была, есть и будет новой всегда), если в фигуре отсутствует то, что по-настоящему современно: интимный характер, занятие каким-то ДЕЛОМ.

«В каком же случае, по моему мнению, фигура не будет лишней, даже если в ней есть существенные ошибки?» – спросишь ты меня, наверное.

Когда человек с лопатой копает землю, когда крестьянин – это крестьянин, а крестьянка – это крестьянка. Разве в этом есть что-то новое? Да. Даже на картинах Остаде и Терборха фигурки не работают так, как в наше время.

Я хотел бы рассказать об этом больше, я хотел бы рассказать, насколько лучше я хотел бы делать то, за что взялся, и насколько выше, чем собственные работы, я ставлю работы некоторых других художников. Ответь, пожалуйста, на вопрос: знаешь ли ты на картинах старых голландских мастеров хоть одного человека с лопатой, хоть одного сеятеля??? Пытались ли они хоть раз изобразить работающего человека? Стремился ли к этому Веласкес в своем «Водоносе» или других народных типах? Нет.

На старых полотнах фигуры никогда не заняты работой. В последнее время я упорно работаю над фигурой женщины, которую увидел прошлой зимой, когда она выкапывала морковь из-под снега. Вот видишь, это делали Милле, и Лермит, и вообще художники нашего века, писавшие крестьян, например Израэльс, – они считают это прекраснее чего бы то ни было. Но даже в нашем веке совсем немногие из легиона художников хотят нарисовать фигуру в первую очередь ради самой фигуры (т. е. ради формы и моделировки), но при этом не могут и подумать о том, чтобы написать ее иначе как за работой, и ощущают потребность – чего избегали старые мастера, включая старых голландцев, показывавших движения лишь условно, – так вот, они ощущают потребность ИЗОБРАЖАТЬ ДЕЙСТВИЕ РАДИ САМОГО ДЕЙСТВИЯ.

Итак, картина или рисунок – это изображение ФИГУРЫ ради фигуры, ради невыразимо гармоничной формы человеческого тела, но одновременно это и выкапывание моркови из-под снега. Понятно ли я выражаю свою мысль? Надеюсь, что да, и скажи это Серре. Я могу объяснить и короче: у обнаженной фигуры на картине Кабанеля, у дамы на портрете Жаке и у крестьянки, изображенной не самим Бастьен-Лепажем, а парижанином, учившимся рисунку в академии, руки и ноги, как и структура тела, будут изображены одинаково – иногда очаровательно – и всегда правильно с точки зрения пропорций и анатомии. Но когда фигуру рисуют Израэльс, или Домье, или, например, Лермит, форма тела будет ощущаться намного сильнее и все же – поэтому я и упоминаю Домье – пропорции будут почти произвольными, а анатомия и структура, «на взгляд академистов», зачастую вообще неправильны.

Но все в целом будет жить. Особенно у Делакруа.

И все-таки я еще недостаточно отчетливо выразил мысль. Скажи Серре, что я был бы в отчаянии, если бы мои фигуры были ПРАВИЛЬНЫМИ, скажи, что я не хочу делать их академически правильными. Скажи ему, что я считаю: если мы сфотографируем, как крестьянин копает землю, то он наверняка не будет копать землю. Скажи ему, что я восхищаюсь фигурами Микеланджело, хотя ноги у них явно слишком длинны, а бедра и ягодицы слишком широки. Скажи ему, что в моих глазах Милле и Лермит – настоящие художники, ибо пишут предметы и людей не такими, каковы они есть, если их сухо проанализировать, а такими, какими они, Милле, Лермит, Микеланджело, их ощущают. Скажи ему, что мое заветное желание – научиться таким неточностям, таким отклонениям, переработке, преобразованию действительности, чтобы получилась, если хотите, ложь, но более правдивая, чем буквальная правда.

А теперь мне пора заканчивать, однако я очень хочу еще раз поговорить о том, что те, кто изображает жизнь крестьян или простонародья, хоть и не принадлежат к числу светских людей, пожалуй, будут лучше сопротивляться времени, чем создатели экзотических, но написанных в Париже гаремов и приемов у кардиналов.

Я знаю, что тот, кто в неподходящий момент нуждается в деньгах, – человек неприятный, но мое оправдание состоит в том, что писать самые повседневные на первый взгляд вещи порой труднее и дороже всего.

Траты, на которые я должен идти, чтобы работать, по сравнению с тем, чем я могу располагать, порой огромны. Уверяю тебя, если бы мое здоровье, благодаря воздуху и ветру, не стало таким же, как у крестьянина, я бы не выдержал, потому что на мои собственные нужды просто ничего не остается. Но для себя мне не надо ничего, точно так же, как крестьяне не стремятся жить иначе, чем они живут. Деньги, о которых я прошу, нужны на краски и особенно на моделей. Из того, что я пишу о рисовании фигур, ты, наверное, достаточно ясно видишь, насколько страстно я хочу и дальше работать над этим.

Ты писал мне недавно, что Серре «убежденно» говорил с тобой о неких ошибках в строении фигур «Едоков картофеля». Но по моему ответу ты мог понять, что, глядя с этой точки зрения, я тоже критикую эти фигуры; только я указал, что у меня сложилось такое впечатление после того, как я смотрел на них в их хижине при слабом свете лампы в течение многих вечеров, после того, как я написал маслом 40 голов, из чего становится ясно, что я стою на другой точке зрения. Раз уж мы заговорили о фигурах, я могу сказать многое. Я считаю правильными и уместными слова Рафаэлли, его соображения насчет «характера», к тому же подкрепленные самими рисунками.

Люди, вращающиеся в художественных и литературных кругах, как Рафаэлли в Париже, в целом мыслят иначе, чем, например, я, живущий среди крестьян. Я хочу сказать, они пытаются найти одно слово, которое суммирует все их идеи; говоря о фигурах будущего, он предлагает слово «характер». Пожалуй, я согласен с тем, что он имеет в виду, но не верю в точность этого слова, как и в точность других слов, как и в точность и ясность моих собственных выражений.

Я предпочитаю не говорить, что в крестьянине, копающем землю, должен быть виден характер, – я описываю это так: крестьянин должен быть крестьянином, тот, кто копает землю, должен копать землю, и тогда в них будет то, что современно по сути. Но и из этих слов, чувствую, кто-нибудь может сделать выводы, которых я не имею в виду, даже если продолжу этот ряд до бесконечности.

Расходы на моделей, которые для меня уже сейчас довольно обременительны, было бы желательно, и даже очень желательно, не уменьшить, а, наоборот, еще немного увеличить. Ведь для меня важно нечто совсем иное, чем возможность нарисовать «фигурку».

Показать ФИГУРУ КРЕСТЬЯНИНА В ДЕЙСТВИИ – вот что такое фигура, повторяю, современная по сути, самая сердцевина современного искусства, то, чего не делали ни греки, ни Ренессанс, ни старая голландская школа.

Для меня это вопрос, над которым я размышляю ежедневно. Об этом отличии современных мастеров, как великих, так и малых (великие – это, например, Милле, Лермит, Бретон, Херкомер, малые – например, Рафаэлли и Регаме), от мастеров старых школ, насколько я знаю, не часто говорится в статьях о современном искусстве – вот так вот, прямо и четко.

Поразмысли, согласен ты с этим или нет. Фигуры крестьян и рабочих начали помещать в жанровые картины, но теперь, когда Милле, бессмертный мастер, стал вождем, это стало самой сердцевиной современного искусства и останется ею.

Таких людей, как Домье, следует глубоко уважать, потому что они проложили путь. Просто обнаженная, но современная фигура – это высокое достижение, и то, как ее возродили Энне и Лефевр, а также Бодри, но особенно скульпторы вроде Мерсье и Далу, – тоже чрезвычайно крупное явление. Но крестьяне и рабочие не бывают обнаженными, и незачем их представлять такими. Чем больше художников начнут изображать фигуры крестьян и рабочих, тем больше я буду рад. А я сам не знаю ничего другого, что доставляло бы мне столько же удовольствия. Получилось длинное письмо, но я все еще не уверен, что достаточно ясно высказал свои мысли. Пожалуй, я напишу еще коротенькое письмо Серре и после этого пошлю его тебе, чтобы ты прочитал, – мне хочется, чтобы ты понял, насколько для меня важен вопрос фигуры.

519 (415). Тео Ван Гогу. Нюэнен, четверг, 16 июля 1885, или около этой даты

Дорогой Тео,

сегодня меня посетил Венкебах, художник из Утрехта, который ежедневно общается с Раппардом. Он пишет пейзажи, и я не раз слышал его имя, он тогда получил в Лондоне медаль одновременно с Раппардом. Он посмотрел мои работы: хижины, которые у меня для тебя приготовлены, и рисунки фигур.

Я рассказал ему о том, что, к моему великому сожалению, у меня вышла размолвка с Раппардом, которую я могу объяснить только тем, что Раппард сплетничал о моих работах с людьми в Гааге и невольно воспринял их мнение о том, чего сам давно не видел.

Я показал Венкебаху фигуры, которые Раппард раньше одобрял, а заодно и новые, и пояснил, как я изменился в подходе к некоторым вещам и как буду меняться еще больше, рассказал, что то, к чему я теперь стремлюсь, наверняка ничуть не хуже.

И тогда он высказал уверенность, что Раппард возьмет обратно свои слова, те, которые он написал мне в письме.

И еще я показал Венкебаху, что в отношении цвета я вовсе не сторонник того, чтобы писать всегда в темных тонах. Некоторые хижины у меня, напротив, совсем светлые.

Но для меня важно отталкиваться, идти от основных цветов – красного, синего и желтого, а не от серого.

Мы довольно много разговаривали о цвете, и он среди прочего отметил, что Яап Марис в своих старых акварелях использовал также красноватые, коричневатые и красные тона, причем довольно часто, и, если положить их рядом с его теперешними рисунками, они будут выглядеть совершенно красными. То же самое у Израэльса.

Рассказывая об этом, я, возможно, причиняю тебе больше зла, чем делаю добра, потому что это вырванный из окружения отрывок разговора и, строго говоря, надо было бы пересказать тебе все. Но мы с тобой и раньше разговаривали на эту тему, и ты, возможно, сам поймешь контекст. Чтобы добиться честного, добротного колорита и чтобы не сбиться с этого пути, особенно в наше время, когда подражатели великим мастерам (а не сами мастера), люди серые, стремятся везде и всегда писать только в светлых тонах, следует упражняться в более ярких гаммах и не бояться их использовать. Ведь настоящие колористы всегда [сосредоточены] именно на цветах.

Венкебах, например, сказал, что ему нравится моя картина со старой колокольней, что это за пределами краски[5], которую я писал в прошлом году с большим количеством битума; он был от нее в восторге. Сказал, что она очень оригинальна. И другие старые картины тоже одобрил: водяную мельницу, пахаря с волом, аллею с осенними деревьями.

Но больше всего меня порадовало то, что ему понравились мои фигуры, – он говорил, что они в духе Милле. Но я точно знаю, что смогу писать их еще лучше, если только мне станет легче в смысле денег и я продолжу усердно работать. Меня это сильно беспокоит, и что касается этого месяца – я полностью на мели, у меня не осталось ни одного гульдена.

Нам будет трудно; не сердись на меня слишком сильно, ведь если настойчиво продолжать работать, велика вероятность, что мы пожнем то, что сеем.

Меня очень беспокоят твои денежные затруднения, мне бы хотелось облегчить твое положение.

Когда ты приедешь в Голландию, может быть, стоит еще раз попытаться сблизиться с Терстехом? Терстех из тех, кто не боится, если уверен, к тому же он хороший и умный. Как и Мауве.

Если бы людей, которые настойчиво трудятся над фигурой, было много, думаю, было бы трудно найти поддержку.

Но их не так-то много, а потребность в них не меньше, чем прежде.

В одиночку тебе тяжело это выдержать, а я ничего не могу сделать, чтобы снизить расходы; наоборот, мне хотелось бы подрядить еще больше моделей. Что же делать? Безнадежной эту борьбу не назовешь, потому что другие же в ней одержали победу, и мы тоже победим.

Что касается Раппарда, я сегодня написал ему, что требую полностью отказаться от слов из его письма. Вот видишь, Тео, как важно стоять на своем в работе.

Я написал Раппарду, что нам следует бороться не друг с другом, а с внешними трудностями, потому что в наше время художники, изображающие крестьян и народ, должны взяться за руки, ибо в единении – сила. В одиночку не справиться, – во всяком случае, группа людей, согласных между собой, способна на большее. Не падай духом, возможно, у нас появится больше друзей, и все оживится, и взаимные раздоры превратятся в крестьянскую войну против таких художников, какие сегодня заседают во всех жюри и до сих пор мечтают, будь это в их власти, подавлять новаторские идеи, идущие от Милле. Всего доброго, но, если можешь, пришли мне что-нибудь, хотя бы десять франков, чтобы я продержался еще какое-то время.

Всегда твойВинсент521 (R55). Антону ван Раппарду. Эйндховен, понедельник, 27 июля 1885

Эйндховен, 27 июля

Дружище Раппард,

этой перебранке обязательно надо положить конец, в первую очередь из-за того, что наше общение становится слишком похоже на диспут между двумя богобоязненными протестантскими пасторами, которые столь пылко спорили о географическом положении пути к вечному блаженству, однажды взяли и бросили друг другу в лицо свои парики. Парики нам бы очень пригодились – а то как же мы, при всем желании, продвинемся далее в нашем диспуте, если все уже обострилось до предела, но ни у Вас, ни у меня нет этого предмета для бросания друг в друга. Вот почему я в полном отчаянии и очень сожалею, что мы начали спор, но не способны увенчать его вышеуказанным концом, который был бы полностью достоин самого предмета.

Думаю, у нашего диспута имеется и смешная сторона, которая будет только усугубляться, так вот по этой причине я и не хочу его продолжать. Это слишком нелепо.

Будьте благоразумны и прекратите его со своей стороны тоже.

Не все мысли, которые приходит человеку в голову, подсказаны ему непосредственно его совестью – или это Ваша совесть продиктовала Вам те письма? – или написать их было Вашей обязанностью? – какая чушь – посмейтесь над ней.

Если Вы считали себя обязанным это написать, ибо считали, что к этому Вас принуждает совесть, то я хочу оставить все это дело со всеми его ответвлениями в покое и считать его

ЗАКРЫТЫМ.

Остается только спросить Вас, приедете ли Вы сюда делать наброски, а если да, то примерно в какое время.

Я позабочусь о том, чтобы Вы смогли остановиться, как всегда, в доме моей матери.

Кланяюсь, Винсент527 (420). Тео Ван Гогу. Нюэнен, понедельник, 17 августа 1885, или около этой даты

Дорогой Тео,

я получил известие от поставщика красок, он говорит, что я могу послать ему мои картины. Но он хочет, чтобы я прислал их как можно скорее, потому что в Гааге сейчас много иностранцев.

В этом он совершенно прав. Прошу тебя прислать мне как можно больше, чтобы я смог упаковать ящик и оплатить почтовые расходы. Удержи это из денег следующего месяца, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ. Но у меня ничего нет, а для меня очень важно сейчас же отправить эту посылку.

Твой приезд действительно произвел на меня не слишком утешительное впечатление; сейчас больше, чем когда-либо, думаю, что в ближайшие годы тебя ждет больше трудностей, чем ты полагаешь.

Я продолжаю настаивать, что ты совершаешь роковую ошибку, направляя свою энергию, как выяснилось, в другую сторону и не прилагая усилий к тому, чтобы мы смогли чего-то добиться с помощью живописи. Ведь ты совсем недавно писал, что теперь еще более уверен в достоинствах моих работ.

Ты воспринимаешь это так, будто я сделал тебе что-то плохое, будто я твой враг, когда решительно высказываю свои замечания. И очень беспокоюсь о будущем. Я не могу говорить иначе, чем говорил.

На мой взгляд, ты вовсе не принадлежишь к тем, кто находится на подъеме. Можешь сердиться на меня, если хочешь, и в дальнейшем поступай по отношению ко мне так, как хочешь.

Я готов взять свои замечания обратно, если увижу в тебе нечто иное, но когда ты был здесь, я их сделал, да. Но хотя ты говоришь сегодня «я продаю на 500 000 франков в год», это не производит на меня ни малейшего впечатления. Я слишком уверен в том, что это рискованное дело – продолжать в том же духе даже наполовину, даже на одну пятую, а в последующие годы производить поставки.

Для меня это вещи заоблачные, слишком далекие от твердой земли.

Но фраза «коммерческие учреждения – это преходящее» принадлежит не мне, а человеку, чьи предсказания сбываются с ужасающей точностью. Я бы хотел, чтобы ты был или стал художником. Говорю это честно, потому что считаю, что крупная торговля произведениями искусства во многом слишком похожа на торговлю тюльпанами.

И положение человека в фирме зависит от случая и прихотей. Стоит промахнуться в расчетах или совершить даже самую незначительную ошибку – и что останется от твоей огромной суммы оборота? Эта цифра зависит от прихотей фирмы «Гупиль и К^о».

А ПОНИМАНИЕ И ЗНАНИЕ ИСКУССТВА в обнаженном виде гораздо сильнее, чем ты думаешь, связано с самим творчеством. Когда человек работает сам по себе, для него ТОРГОВЛЯ произведениями искусства – нечто совсем иное, чем когда он работает в большой издательской[6] торговой фирме. Так обстоит дело и во многих других областях. Впрочем, работай во всю силу, но старайся работать разумно.

Те усилия, которые ты прилагал вместе со мной, ибо давать деньги тоже означает прилагать усилия, тут сомнений быть не может – приложенные тобой усилия были поступком, совершенным по личному побуждению, по личному желанию, с приложением собственной энергии, – но что я должен думать или говорить, если постепенно, по мере ослабления финансовой помощи, на смену ей ничего не придет? И сейчас, по крайней мере, на мой взгляд, настало время попытаться сделать что-нибудь с моими картинами.

Я также постарался разузнать несколько адресов в Антверпене и скоро узнаю подробности. Тогда, думаю, можно будет послать мои работы и туда. Но поскольку ты тоже всего этого хочешь, помоги мне в осуществлении плана.

Ты сам мне говорил: «Было бы желание, а возможность найдется», так что прошу тебя сдержать слово, если ты и вправду стремишься к тому, чтобы мы продвинулись вперед. Если бы я просил о чем-то непомерном и ты отказался бы, тогда бог с ним, но речь идет о важнейших, первичных потребностях, и нужда становится все более острой и все более ужасной, поэтому мне кажется, что ты слишком далеко заходишь в экономии денег и эта экономия отнюдь не приносит пользы.

Кланяюсь.

Всегда твойВинсент

Еще несколько слов о Серре и Портье. Расскажи им, как обстоят мои дела, а именно что у меня готовы этюды, но я должен был заплатить поставщику красок, который сейчас особенно допекал меня. Чтобы положить этому конец, я написал ему, что его краски использованы в моих этюдах и я прошу его приложить усилия и продать какие-нибудь из них, вместо того чтобы ныть. Что мне никуда не деться и что я пошлю ему свои работы.

Что касается рисунков, которые я обещал показать Серре, то, поскольку я спешу кое-что закончить, рисунки сейчас нужны мне самому. Но мне хотелось бы, чтобы он, по крайней мере, знал, что они у меня действительно были, когда ты приезжал сюда; сообщи ему, что ты видел их у меня, и скажи ему, что́ думаешь по этому поводу. Не хочу на тебя давить. Но меня огорчает, что для тебя все это в порядке вещей, да, что правда, то правда.

Но я не отказываюсь принимать подобные меры – и если такой продавец красок действительно захочет продать мои вещи, пусть он делает это, пусть эта капля переполнит чашу. Господа поставщики красок не имеют обыкновения церемониться, это уж точно.

Но мне надоело об этом говорить, я уже сказал все, что должен был сказать, а ты… ты как хочешь – можешь откликнуться или не откликнуться на мое пожелание.

И если эти люди захотят наброситься на меня и распродать все мое имущество, ибо они угрожали забрать у меня все-все в счет долга, причем речь идет меньше чем о 30 гульденах, я не смогу сопротивляться и предоставлю им поступать, как они хотят, но это произойдет почти у тебя на глазах, ведь ты только что был здесь. Я не могу прервать работу на том уровне, на котором сейчас нахожусь, это точно. Мне ежедневно требуются краски и т. п., я должен двигаться вперед, и, чтобы заплатить за то, что мне требуется сегодня, приходится оставлять вчерашний долг неоплаченным.

Еще раз привожу точные данные о моем положении на оставшуюся часть года. Я должен заплатить трем поставщикам, которые не оставляют меня в покое: одному – 45 гульденов, второму – 25 и третьему – 30. Эти точные суммы составляют остатки по счетам, которые в течение годы были, конечно, намного больше, но которые я постоянно гашу наличными насколько могу, до предела напрягая силы.

Если я получу от тебя в сент., окт., нояб. и дек. 4 × 150 фр. = = 600 фр. Тогда от сегодняшнего дня до нового года у меня останется 350 фр. И заметь, что в этом месяце у меня не остается буквально ничего, а его я тоже должен прожить.

Итак, с авг. по 1 января, то есть почти 5 месяцев, я должен жить и писать на 350 фр. Я мог бы жить на 150 фр. в месяц, хоть это и нелегко, но все же возможно, это минимум.

Однако за 4 месяца мне предстоит выплатить 250 фр., которые я задолжал за краски и помещение, и это так мешает и так тормозит работу, что я прямо не знаю, как быть, и уже готов сказать этим людям: «Продайте все мое имущество, но дайте мне работать!» За этот месяц я заплатил без размышлений, чтобы они угомонились. Но последствия такого платежа очень и очень тяжелы.

Мое последнее слово по этому случаю таково: если бы мои работы были вялыми и скверными, я согласился бы с тобой, когда ты говоришь: «Я ничего не могу сделать».

Но поскольку большие и небольшие этюды маслом, равно как и новые рисунки, могли убедить тебя, что мы не стоим на месте, я далеко не уверен, что твои слова «Я ничего не могу сделать» должны быть последними. Поговори с Серре, поговори с Портье и объясни им, что я очень хочу продолжать работать и что мне самому трудно найти любителей живописи, оттого что я пишу крестьян и, следовательно, должен работать в сельской местности, а не в городе.

Винсент529 (421). Тео Ван Гогу. Нюэнен, среда, 19 августа 1885

Дорогой Тео,

к своему позавчерашнему письму хотел добавить, что вчера получил письмо от Раппарда и что мы с ним полностью помирились. Он прислал мне кроки большой картины с изображением кирпичного завода, над которой он сейчас работает. Выглядит очень оригинально; если искать другие картины в том же духе, что-то подобное есть, например, у Менье, чьих шахтеров ты видел в Антверпене. Он снял домик близ Утрехта, только для мастерской (устроил там верхнее освещение), недалеко от кирпичного заводика. Раппард снова собирается в Терсхеллинг, значит он опять близок к природе, а это, на мой взгляд, лучше, чем работать в городе.

Еще я хотел сказать, что, надеюсь, с тобой мы тоже помиримся и все снова наладится. Точно так же, как я не могу согласиться с его критикой, я не могу просто так смириться с нынешним положением, при котором денежные затруднения до такой степени мешают мне работать. Я не требую, чтобы это положение исправил ты один, но хочу, чтобы мы вместе (а не я один) приложили усилия к тому, чтобы двигаться вперед. Я знаю, что тебе это нелегко и стоит больших усилий, и ценю твое участие, но прилагать усилия для достижения цели нельзя назвать несчастьем, а необходимость бороться – обязательное условие для любой честной победы.

Расходы на занятия живописью – вещь неизбежная, и стараться не расходовать на работу денег – далеко не лучшая политика, потому что ничего хорошего не может получиться, если бояться заплатить модели за позирование или потратиться на необходимые для живописи принадлежности. И поскольку мне становится все тяжелее, а не лучше, дело дошло до того, что я уже не могу не жаловаться.

Повторяю, давай постараемся, чтобы в этом небольшом деле, в продажах моих картин, был порядок, потому что рано или поздно нам это потребуется.

Когда приближается шторм, надо позаботиться о том, чтобы корабли были в хорошем состоянии. Человек, который у меня есть в Гааге, – это Лёрс, и живет он теперь по другому адресу, не в Практизейнсхук, а на Моленстраат.

Он просит меня послать ему несколько картин, чтобы увеличить шансы, и обещает выделить для меня две витрины.

Поскольку он сам очень нуждается в деньгах, то не погнушается тем, чтобы приложить усилия к продаже моих картин. Я пошлю ему несколько хижин, старую башню и небольшие картины с фигурами. И пока он будет показывать эти картины, я напишу еще несколько новых, чтобы дело у него шло.

И есть еще второй человек в Гааге, которого я тоже, возможно, сумею уговорить.

Но для меня главное – иметь возможность работать и дальше.

После твоего отъезда я написал еще одну небольшую картину, того же размера, что и мои женщины, выкапывающие из-под снега репу, на ней изображена уборка пшеницы: жнец, женщина, которая вяжет снопы, и мельница, ты видел все это на рисунке. Эффект освещения после захода солнца.

И еще два этюда интерьеров.

Снова предлагаю тебе поговорить с Портье и Серре о том, что я в весьма затруднительном положении, и подтолкнуть их сделать то, что в их силах, сказать, что я, со своей стороны, постараюсь послать им новые вещи.

И постараемся отправить ящик с картинами. Я написал еще 3 этюда с женщинами, копающими картошку, первый из которых ты уже видел.

Раппард поговорил с Венкебахом, и в его последнем письме нет даже следа того тона, в котором он писал мне до этого. И хотя он сначала поедет в Терсхеллинг, он пишет, что хочет потом приехать сюда и писать здесь этюды.

Кланяюсь и желаю тебе удачи.

Всегда твойВинсент531 (423). Тео Ван Гогу. Нюэнен, среда, 2 сентября 1885, или около этой даты

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо и за вложенные в него 150 франков. Еще я получил сегодня двух новых Лермитов. Он прекрасно владеет фигурой, делает с ней что хочет. Составляет композицию, исходя не из цвета и не из локальных тонов, а из света – как делал Рембрандт. В том, что он делает, заметно поразительное мастерство. При моделировании фигур он в первую очередь соблюдает требование быть честным.

Очень много говорят о Пуссене. О нем пишет также Бракемон. Французы называют Пуссена своим величайшим художником из числа старых мастеров. Но всё, что говорят о Пуссене, которого я мало знаю, я совершенно точно нахожу у Лермита и Милле. С той разницей, что, как мне представляется, Пуссен – это изначально брошенное зерно, а Лермит и Милле – зрелый колос. Лично я ставлю современных художников выше.

В последние две недели мне очень докучали их преподобия господа кюре, которые объяснили мне – пусть и с лучшими намерениями, считая себя обязанными, как и все прочие, вмешиваться в мои дела, – которые объяснили мне, что я не должен слишком тесно общаться с людьми из сословия ниже моего; причем разговаривали со мной именно в таких выражениях – к самим же «людям низшего сословия» обращались совсем в другом тоне, а именно с угрозами, требуя, чтобы они не позволяли мне их писать. На этот раз я отправился прямо к бургомистру и указал, что господ кюре мои дела совершенно не касаются, им следует оставаться на их собственной территории и заниматься более отвлеченными вопросами. Теперь, во всяком случае какое-то время, мне никто не мешает, и я надеюсь, что все так и останется. Одна девушка, которую я часто писал, оказалась беременной, и подозрение пало на меня, хотя я тут ни при чем. От самой девушки я узнал, как обстояло дело, и поскольку виной всему было крайне некрасивое поведение одного из членов Нюэненского католического прихода, они не смогут, по крайней мере на этот раз, предъявить мне претензии. Но ты видишь, что писать людей у них дома или рисовать их за привычным для них делом совсем не просто. Впрочем, победить меня им будет нелегко, и я надеюсь нынешней зимой писать тех же самых моделей, самые что ни на есть подлинные образцы старой брабантской породы.

Тем не менее у меня есть еще несколько новых рисунков.

Но уговорить кого-нибудь позировать на поле теперь не удается. К счастью для меня, кюре все меньше пользуется любовью жителей. Но все равно дело неприятное, и, если так будет продолжаться, мне, наверное, придется переехать. Ты, наверное, хочешь спросить, какой смысл идти на открытое столкновение, но иногда это необходимо. Если бы я беседовал с ними мягко, они бы меня безжалостно изничтожили. И когда они мешают мне работать, я знаю только одно: око за око, зуб за зуб. Кюре дошел до того, что пообещал людям деньги, если они не позволят мне их писать, но они гордо ответили, что лучше будут зарабатывать деньги у меня, чем просить у него. Видишь, они позируют мне только ради заработка, даром я не добьюсь от них ничего.

Ты спрашиваешь у меня, продал ли что-нибудь Раппард. Я знаю, что теперь он не так стеснен в средствах, как раньше, – например, одно время он каждый день писал обнаженную модель и, чтобы написать кирпичный завод, снял домик рядом с этим заводом и перестроил его так, чтобы там был верхний свет. Знаю, что он отправился в поездку по Дренте и собирается пожить в Терсхеллинге. Все это достаточно дорого, он должен был откуда-то получить деньги. И даже если у него изначально были собственные средства, он явно зарабатывает что-то еще, иначе он не мог бы делать всего этого. Возможно, у него покупают его родственники или знакомые, не исключаю этого, – так или иначе, кто-то покупает.

Но сегодня вечером я так увлечен рисунками Лермита, что не могу больше писать о других вещах.

Когда я думаю о Милле или Лермите, современное искусство видится мне таким же великим, как Микеланджело или Рембрандт; старое бесконечно, новое тоже бесконечно; старые гении, новые гении. Кто-нибудь вроде Шенавара, наверное, так не считает, но я совершенно уверен, что в этом смысле в современность можно верить.

Оттого что я верю в такое искусство, я знаю, чего хочу добиться в своей работе, и буду этого добиваться, даже если это приведет меня к разорению. Кланяюсь.

Всегда твойВинсент534 (426). Тео Ван Гогу. Нюэнен, суббота, 10 октября 1885, или около этой даты

Дорогой Тео,

на этой неделе я ездил в Амстердам, но единственное, что успел, – побывать в Рейксмузеуме.

В Амстердаме я провел три дня: уехал во вторник, вернулся в четверг. Результат таков: я очень рад, что, невзирая ни на что, побывал там, и теперь не могу себе представить, что смогу так долго жить, не видя картин.

Из-за нехватки средств я все откладывал и откладывал эту поездку и многое другое. Но я больше не буду делать вид, будто так и надо. Подобная поездка дает мне, для моей работы, необычайно много; когда я разглядываю старые картины, я расшифровываю использованную в них технику намного лучше, чем раньше, и это заменяет мне любые рассуждения.

Не знаю, помнишь ли ты, что слева от «Ночного дозора», то есть симметрично «Синдикам цеха суконщиков», висит картина, которую я до сих пор не знал, Франса Хальса и П. Кодде. Человек 20 офицеров в полный рост. Обратил ли ты на нее внимание??? Уже ради одной этой картины стоит съездить в Амстердам, особенно колористу. На ней есть одна фигура, знаменосец, совсем слева, у самой рамы. Эта фигура полностью выполнена в сером, я бы сказал, жемчужно-сером цвете: очень своеобразный нейтральный тон, вероятно полученный путем такого смешения оранжевого и синего, что они нейтрализуют друг друга. Варьируя один лишь этот основной тон – здесь светлее, там темнее, – художник написал всю фигуру как бы одним и тем же серым цветом. Однако кожаные сапоги по материалу отличаются от чулок, которые отличаются от складок панталон, которые отличаются от камзола: видно, что все составные части костюма изготовлены из разных материалов и все отличаются друг от друга по цвету – но все состоят в родстве с серым. Но есть еще кое-что!

В этот серый он вводит голубой и оранжевый – и немного белого.

На камзоле – атласные ленты божественного голубого цвета. Перевязь и знамя оранжевые, воротник белый.

Оранжевый, белый, голубой – в то время национальные цвета. Оранжевый соседствует с голубым – великолепное сочетание – на фоне серого, полученного умелым смешением, соединением этих же двух, я бы сказал, электрических полюсов (в смысле цвета), таким, что цвета уничтожают друг друга, и рядом с этим серым – белый цвет. Дальше в картине даны другие оранжевые гаммы рядом с другими голубыми и еще великолепный черный рядом с великолепным белым; а головы – около двадцати – так и сияют духом и жизнью, а как они написаны! Какими цветами! И у всех этих людей, изображенных во весь рост, – первоклассные позы. Но оранжево-бело-голубой парень в левом углу… я редко встречал такую божественно прекрасную фигуру. Это потрясающе.

Делакруа пришел бы от нее в восторг – прямо-таки в бесконечный восторг.

Я точно прирос к месту. Ты же знаешь «Певца», поясной портрет смеющегося парня в зеленовато-черном цвете с кармином.

И кармин в телесном цвете.

И ты знаешь поясной портрет мужчины в желтом – тускло-лимонном, – чье лицо, благодаря противопоставлению тонов, выглядит смело, виртуозно-бронзовым, с оттенком винно-красного (фиолетового?).

Бюргер писал о «Еврейской невесте» Рембрандта так же, как он писал о Вермеере Делфтском, как он писал о «Сеятеле» Милле, как он писал о Франсе Хальсе, – самозабвенно и восторженно. «Синдики цеха суконщиков» совершенны, это превосходнейшее произведение Рембрандта, а «Еврейская невеста» не столь знаменита, но до чего же это задушевная, бесконечно симпатичная картина, написанная «пламенной рукой». Понимаешь, в «Синдиках» Рембрандт верен натуре, хотя и в этой верности он всегда достигает высот, величайших высот, бесконечности. Однако Рембрандт умел делать и кое-что другое, когда от него не требовалось буквальной точности, как в портретах, – когда ему дозволялось сочинять, быть поэтом, т. е. Творцом. Таков он в «Еврейской невесте». Как хорошо понял бы эту картину Делакруа. Какое благородное чувство, бездонно-глубокое. Насколько уместны здесь слова: «Чтобы написать вот так, надо несколько раз умереть». О картинах Франса Хальса можно разговаривать, он всегда остается на земле. Но Рембрандт спускается в такие тайные глубины и говорит такие вещи, для которых нет слов ни в одном языке. Рембрандта по справедливости называют волшебником – а это непростое ремесло.

Я упаковал несколько натюрмортов, ты получишь их на следующей неделе вместе с двумя этюдиками-воспоминаниями об Амстердаме, которые я написал на лету, и несколькими рисунками. В ближайшее время пошлю тебе книгу Гонкура «Шери». Гонкур всегда хорош, он работает очень добросовестно и прилагает много усилий.

В Амстердаме я видел две картины Израэльса – «Рыбака из Зандворта» и одну из самых последних, старуху, сгорбившуюся и похожую на мешок с тряпками, у кровати, на которой лежит тело ее мужа. Обе картины, по-моему, написаны, как всегда, мастерски. Пусть они там болтают сколько угодно о технике в этих фарисейских, пустых и лицемерных выражениях, настоящие художники руководствуются сознанием, называющимся чувством, у них не душа и мозг существуют ради кисти, а кисть существует ради мозга. Кроме того, настоящий художник не боится холста, это холст боится настоящего художника.

Еще я видел в Амстердаме современных художников, Виткампа и других. Виткамп, пожалуй, лучше всех, он напоминает Жюля Бретона. Остальные, которых я не буду перечислять, фехтуют тем, что сами называют техникой. Но я нашел их СЛАБЫМИ именно в техническом отношении. Представляешь себе – все эти холодные серые тона, почитающиеся изысканными, хотя на самом деле они плоски и скучны и составлены по-детски беспомощно. На потребу художникам, работающим, как они думают, в изысканной светлой гамме, сейчас производятся специальные краски, состоящие из обыкновенных, смешанных с простыми белилами. Фу!

Знаешь, я считаю, что техника, смешение цветов, моделировка, к примеру «Рыбака в Зандворте», – великолепны, в духе Делакруа, а современные холодные и плоские серые тона в смысле техники ничего не стоят и остаются краской, в то время как Израэльс – за пределами краски. Ты понимаешь, что я говорю не о Яапе Марисе, Виллеме Марисе, Мауве, Нейхейсе, которые работают каждый в своей цветовой гамме и каждый по-своему хорошо, равно как и Бломмерс и др. Но школа этих мастеров, их последователи, Тео, – считаю, что они слабоваты.

Побывал также в музее Фодор.

«Пастух» Декана – это шедевр. Помнишь ли ты Мейсонье, набросок смертного ложа? А Диаса? И еще там есть Босбоом, Валдорп, Нейен, Рохюссен, исконные художники времен сорокалетней давности, я всегда люблю их смотреть. В Рохюссене есть тот же задор, что и в Гаварни.

Натюрморты, которые я тебе посылаю, – это этюды для изучения цвета. Хочу писать их и впредь: думаю, это небесполезно. Через некоторое время они потускнеют, но, скажем, через год станут лучше, чем сейчас, если после полного высыхания покрыть их лаком. Развесь у себя в комнате по стенам, прикрепив кнопками, множество моих этюдов, как прежних, так и нынешних, вперемежку, и ты увидишь, думаю, что между ними есть связь, что цвета выигрывают рядом друг с другом.

Кстати, что касается их слов «слишком много черного»: чем больше я вижу картин, написанных в примитивной холодной гамме, тем больше радуюсь, что в моих этюдах они видят «слишком много черного».

Взгляни на «Рыбака в Зандворде», он ведь написан красным, синим, желтым, черным и грязновато-белым (все цвета хорошо смешаны и приглушены), разве нет? Когда Израэльс говорит, что не следует писать черно, он наверняка имеет в виду совсем не то, как его слова воспринимаются в наше время; он имеет в виду, что тени тоже должны иметь цвет. Однако это вовсе не исключает ни одной цветовой гаммы, в том числе темной, гаммы из черных, коричневых и глубоких синих тонов.

Но к чему размышлять о гладеньком бессилии современных художников – лучше размышлять о Рембрандте, Франсе Хальсе и об Израэльсе.

Письмо получается довольно длинным, и хоть ты, возможно, не веришь моим рассуждениям о цветах, хоть ты считаешь меня пессимистом, когда я говорю, что многие из так называемых изящно-серых красок на самом деле уродливо-серые, хоть ты считаешь меня пессимистом или кем-то похуже, когда я порицаю также гладенькую выписанность лиц, рук и глаз, оттого что все великие мастера работали иначе, я надеюсь, что твои собственные искусствоведческие штудии, которыми ты, к счастью, вновь занялся, постепенно изменят твои взгляды. У меня есть к тебе просьба. Этот мой знакомый из Эйндховена, который вместе со мной ездил в Амстердам, купил в магазине у К. М. книгу Бюргера «Музеи Голландии. Музей Ван дер Хопа и музей Роттердама», но у К. М. не было первого тома, «Музеи Гааги и Амстердама». А он нам нужен. Он уже распродан, но ты ведь можешь постараться его достать, мой знакомый готов заплатить за него, если надо, скажем, 10 франков, но лучше бы меньше. Я сразу же пошлю те деньги, которые ты за него заплатишь, он поручил мне это дело на таком условии. Постарайся, пожалуйста! Если найдешь этот том, прочитай его сначала сам, потому что книга отличная.

Внутрь магазина К. М. я не заходил.

Две дощечки, написанные в Амстердаме, я делал в страшной спешке; одну написал прямо на вокзале, куда пришел слишком рано, задолго до отправления поезда, а вторую утром, до ухода в музей, около десяти часов. Тем не менее посылаю их тебе, они вроде изразцов, на которых изображение нанесено несколькими мазками.

Что касается конца месяца – дружище, я полностью на мели, как же быть дальше… Не можешь ли ты прислать мне 20 франков или хоть сколько-нибудь? В следующем месяце мне снова надо будет платить за краски, а 1 ноября – арендную плату в 25 гульденов.

Что касается поисков связей для продвижения моих работ, я поговорил еще кое с кем и если снова туда поеду, то возьму с собой свои картины. Сейчас царит общее затишье, благодаря которому ЛЕГЧЕ найти возможность выставиться.

БУДЕМ КАК МОЖНО БОЛЬШЕ РАБОТАТЬ. Таков наш девиз, если мы хотим добиться успеха. Именно потому, что сейчас затишье, надо много работать, и тогда никакие порты не будут для нас закрыты, наоборот, мы еще привяжем метлу к мачте нашего корабля![7]

Кланяюсь.

Всегда твойВинсент537 (429). Тео Ван Гогу. Нюэнен, среда, 28 октября 1885, или около этой даты

Дорогой Тео,

с огромным удовольствием прочитал твое письмо о черном. По нему я вижу, что у тебя тоже нет предубеждения против черного.

Твое описание этюда Мане «Мертвый тореадор» содержит хороший анализ. И все письмо служит доказательством того, что я некогда уже понял по твоему кроки Парижа, а именно: если ты прилагаешь усилия, то можешь отлично живописать словами.

Изучение законов цвета, несомненно, помогает перейти от инстинктивной веры в великих мастеров к осознанному пониманию, отчего красиво то, что нам кажется красивым, а это в наше время необходимо, если учитывать, насколько произвольно и поверхностно все судят о произведениях искусства.

Не заставляй меня отказаться от моего пессимизма относительно современной торговли картинами, потому что этот пессимизм вовсе не подразумевает уныния. Про себя я рассуждаю так: предположим, я прав, когда в причудливых манипуляциях ценами на картины все больше вижу нечто вроде торговли тюльпанами. Предположим, говорю я, что подобно тому, как в конце прошлого века рухнул рынок тюльпанов, рынок картин и прочая спекуляция рухнут в конце этого века так же быстро, как они возникли.

Пусть торговле тюльпанами пришел конец, ЦВЕТОВОДСТВО ВСЕ РАВНО ОСТАЕТСЯ. Лично я и в горе, и в радости вполне доволен ролью садовника, который любит свои растения.

Сейчас на моей палитре началась оттепель, и первоначальная суровость прошла.

Правда, я все еще нередко стукаюсь головой, когда что-то предпринимаю, но цвета уже следуют друг за другом, словно сами собой, и когда я беру тот или иной цвет за исходную точку, я отчетливо вижу мысленным взором, что́ из него можно вывести и как вдохнуть во все это жизнь.

В пейзажах Жюль Дюпре – настоящий Делакруа, поэтому огромнейшее разнообразие настроений он умеет выразить посредством симфонии красок.

То это морской пейзаж с нежнейшими сине-зелеными тонами, приглушенным голубым и всевозможными жемчужными оттенками.

То это осенний пейзаж с листвой от глубокого винно-красного до ярко-зеленого, от насыщенно-оранжевого до темно-коричневого и другими цветами неба, написанного серыми и лиловыми оттенками, голубым, белым, которые контрастируют с желтыми листьями.

То это закат в черных, фиолетовых и огненно-красных тонах.

А иногда нечто более затейливое, как его уголок сада, который я однажды увидел и теперь не могу забыть; черные цвета в тени, белый на солнце, ярко-зеленый, огненно-красный и тут же темно-синий, битуминозный зелено-коричневый и светлый коричневато-желтый. Воистину цвета, которые сообщают друг другу очень многое.

Я всегда восхищался Жюлем Дюпре, впереди его ждет еще бо́льшее признание, чем в настоящее время. Ибо он настоящий колорист и потому всегда интересен, в нем есть сочетание мощи и драматизма. Да, это брат Делакруа.

Как я уже писал, мне очень понравилось твое письмо о черном, а твои слова о том, что не следует писать локальным цветом, тоже верны.

Но все же это не удовлетворяет меня полностью. За отказом писать локальным цветом стоит еще много всего. «Настоящие художники – те, кто не пишет локальным цветом» – вот что однажды обсуждали Блан и Делакруа.

Не следует ли понимать это, грубо говоря, так, что художник поступает правильно, если исходит из красок на своей палитре, а не из красок натуры?

Я имею в виду, что, когда ты хочешь написать, например, голову и присматриваешься хорошенько к находящейся перед тобой натуре, можно рассуждать так: эта голова представляет собой гармонию красно-коричневого, фиолетового и желтого и все они переходят один в другой; так что я положу на палитру фиолетовый, желтый и красно-коричневый и нанесу их на холст без четких границ.

От натуры у меня сохранится определенная последовательность и определенная правильность в расположении тонов, я изучаю натуру, чтобы не делать глупостей и оставаться в пределах разумного. Но для меня не настолько важно, точно такие же у меня цвета, как на самом деле, или нет, если на холсте они выглядят так же красиво, как в жизни.

Любой портрет работы Курбе, написанный мужественно и свободно в разнообразных красивых, глубоких тонах, – красно-коричневый, золотистый, прохладно-фиолетовый в тени, черный в качестве репуссуара, кусочек тонированного белым полотна, чтобы дать глазу отдохнуть, – такой портрет намного ценнее и красивее, чем портрет работы любого художника, который с отвратительной, педантичной точностью повторяет на холсте цвет лица.

Мужская или женская голова божественно красивы, не правда ли, если рассматривать их неспешно? Так вот, эта общая гармония тонов, взаимодействующих друг с другом в натуре, теряется в случае слишком буквального подражания; ее можно сохранить, воссоздавая в цветовой гамме, ПАРАЛЛЕЛЬНОЙ, но не в точности или далеко не в точности воспроизводящей ту, что дана в природе.

Использовать с умом те красивые тона, которые краски образуют сами собой, когда наносишь их на палитру рядом друг с другом, и, повторяю, исходить из своей палитры, своего знания, при каких условиях цвета становятся красивыми, – не то же самое, что механически и рабски копировать природу.

Вот другой пример. Предположим, я должен написать осенний пейзаж, деревья с желтыми листьями. Так вот, если я воспринимаю все целое как симфонию в желтом, то какая разница, будет или не будет мой основной желтый цвет таким же, как цвет листьев; это же маловажно. Многое, все зависит от моего умения почувствовать бесконечное многообразие тонов одного и того же семейства.

Если ты считаешь, что это опасное приближение к романтизму, измена «реализму» – писание не с натуры, а из головы, – бо́льшая любовь колориста к палитре, чем к натуре, – что ж, пусть будет так.

Делакруа, Милле, Коро, Дюпре, Добиньи, Бретон и еще тридцать других имен – разве не образуют они сердцевину нашего века, если говорить о живописи, и разве все они не уходят корнями в романтизм, хотя и превзошли романтизм? Роман и романтизм – это наше время, и, чтобы писать, надо обладать силой воображения и чувством. Реализм и натурализм НЕ СВОБОДНЫ ОТ НИХ, К СЧАСТЬЮ. Золя творит, он не держит зеркало перед вещами, он творит их потрясающе, творит, сочиняет, как поэт, потому-то его произведения так хороши. Вот тебе и натурализм с реализмом, которые ВСЕ РАВНО связаны с романтизмом. И я продолжаю утверждать, что испытываю волнение, глядя на какую-нибудь картину, созданную между 1830 и 1848 годом, – на полотно Поля Юэ, раннего Израэльса, вроде «Рыбака в Зандворде», или Каба, или Изабе. Но слова «не писать локальным цветом» кажутся мне настолько правильными, что я, честное слово, предпочту картину, которая стоит ниже натуры, стоящей в точности на том же уровне, что натура.

С другой стороны, лучше немного неотчетливая и незаконченная акварель, чем такая, в которой все детали выписаны – в точности как на самом деле.

Эти слова – «не писать локальным цветом» – имеют широкое значение и предоставляют художнику свободу выбирать краски, составляющие единое целое и связанные друг с другом, что еще более подчеркивается контрастом с другой серией цветов.

Разве мне есть дело до того, что портрет какого-то добропорядочного бюргера расскажет мне в точности, какой цвет – молочно-водянистый, розово-фиолетовый, невыразительный – имело его лицо, которого я никогда не видел. Но для жителей городишка, где этот тип пользовался таким уважением, что счел себя обязанным оставить свою физиономию на память потомкам, подобная точность будет очень поучительной.

ЦВЕТ САМ ПО СЕБЕ ЧТО-ТО ВЫРАЖАЕТ, без этого нельзя, и этим надо пользоваться. То, что красиво, по-настоящему красиво, – то и правильно. Когда Веронезе писал портреты людей из своего бомонда на картине «Брак в Кане», он пустил в дело все богатство палитры, используя мрачные фиолетовые и роскошные золотые тона. В мыслях у него были еще светлая лазурь и жемчужно-белый, которых нет на переднем плане. Их он швырнул на задний план – и правильно, они сами превратились в антураж из мраморных дворцов и неба, своеобразно довершающих фигурный ряд.

Как великолепен этот задний план, непроизвольно возникший из рассчитанного колорита. Разве я не прав?

Не правда ли, эта картина написана иначе, чем если бы ее написал художник, который думал бы одновременно и о дворце, и о фигурах? Как об одном целом.

Вся эта архитектура и небо условны и подчинены фигурам, рассчитаны так, чтобы фигуры выглядели красиво.

Вот это – настоящая живопись, и результат получается красивее точного подражания вещам. Думать о чем-то одном и к нему уже привязывать антураж, чтобы антураж вытекал из него.

Писать этюды с натуры, бороться с действительностью – я не собираюсь это оспаривать. Я сам много лет почти бесплодно и с печальными последствиями подходил к делу именно так. И не жалею, что совершал эту ошибку.

Я хочу сказать, что вечно идти этим путем было бы безумием и глупостью, я вовсе не имею в виду, что все мои труды оказались полностью напрасными.

Сначала убивают, а потом исцеляют – такая есть присказка у докторов.

Начинаешь с бесплодных и мучительных попыток следовать натуре, а получается все наоборот.

И заканчиваешь тем, что спокойно черпаешь из своей палитры, и натура соглашается, следует за тобой. Но эти два противоположных подхода не существуют друг без друга. Ученическое подражание кажется напрасным, но дает понимание натуры, основательное знание всех вещей. И эта отличная фраза Доре, который иногда бывает таким мудрым, – «Я вспоминаю».

Утверждая, что самые лучшие картины пишутся относительно свободно, из головы, я не могу расстаться с убеждением, что чем больше пишешь этюдов с натуры, чем больше мучаешься, тем лучше.

Художники с самым грандиозным, могучим воображением писали непосредственно с натуры совершенно ошеломляющие вещи.

В ответ на твое описание этюда Мане посылаю натюрморт с изображением раскрытой, следовательно, написанной в приглушенных белых тонах Библией в кожаном переплете, на черном фоне, с желто-коричневым передним планом и ноткой лимонно-желтого.

Я написал его единым махом, за один день. Хочу показать тебе, что я, возможно, не совсем зря мучился в своем ученичестве, – я так думаю, потому что теперь могу довольно легко, без колебаний, написать тот или иной предмет, независимо от его цвета и формы.

В последнее время я написал несколько этюдов осенних пейзажей. Вскоре пошлю тебе и натюрморт, и один из этих осенних этюдов. В ближайшие дни напишу тебе еще, а пока в спешке посылаю это письмо, чтобы сказать тебе: мне очень понравилось то, что ты пишешь о черном. Кланяюсь.

Всегда твойВинсент541 (433). Тео Ван Гогу. Нюэнен, суббота, 14 ноября 1885, или около этой даты

Дорогой Тео,

в книге Гонкура я нашел – в статье о Шардене – подчеркнутое тобой предложение. Поговорив о том, как мало платят художникам, он пишет: «Что же делать, что будет дальше. Надо согласиться на зависимое положение или умереть с голода. Первое лучше». Итак, говорит он дальше, не считая нескольких мучеников, остальные становятся «учителями фехтования, солдатами или комедиантами».

По сути, это до сих пор остается правдой. Раз ты подчеркнул приведенную выше фразу, я подумал, что ты, возможно, хочешь узнать о моих дальнейших намерениях – тем более я как раз написал тебе о своем решении отказаться от теперешней мастерской.

Наше время несколько отличается от времени Шардена, и в наши дни есть несколько обстоятельств, которые нельзя не учитывать. Число художников сильно возросло.

Теперь, если художник «занимается чем-то еще», это производит на публику крайне неблагоприятное впечатление. В этом смысле я не исключение, я бы сказал: продолжай писать, сделай сотню этюдов, а если этого недостаточно, две сотни, потом посмотри, не поможет ли тебе это избавиться от необходимости «заниматься чем-то еще». И еще следует приучить себя к бедности, посмотреть, как живет солдат или грузчик, как он остается здоровым при любой погоде и непогоде; надо довольствоваться такой же пищей и таким же жильем, как у простого народа, – это не менее практично, чем зарабатывать несколько лишних гульденов в неделю. Человек пришел в этот мир не ради удовольствия, и вовсе не обязательно, что нам должно быть лучше, чем другим. Иметь чуть больше – это почти ничего не дает, ведь нашу молодость мы все равно не можем удержать.

Если бы ЭТО было возможно! Но то единственное, что делает человека поистине счастливым, молодость, которая долго сохраняется, – это у нас невозможно, да и в Аравии и Италии тоже, хотя там лучше, чем здесь.

Лично я считаю, что у человека больше всего шансов оставаться сильным и обновляться, если он принадлежит к современному «третьему сословию». Так вот, я говорю, что пытаюсь найти счастье в живописи, не думая ни о чем другом. Но мне представляется, что, если я захочу зарабатывать, будет правильно заняться портретами. Я знаю, как трудно угодить людям в вопросе «сходства», и боюсь говорить заранее, что уверен в своих силах. Но совсем невозможным я это не считаю, потому что здешние люди, в общем, такие же, как и везде. Так вот, крестьяне и люди из деревни никогда не ошибаются и говорят мне сразу же, даже если я пытаюсь их убедить, что они ошиблись: это – Рейнир де Грейф, это – Тоон де Гроот, а вон то – Дин ван де Бейк и т. п. Иногда узнают даже фигуры, написанные со спины. В городах тамошние людишки, и уж точно кокотки, всегда, кем бы они ни были, любят портреты. А Милле обнаружил, что морские капитаны даже «уважают» тех, кто умеет писать портреты (наверное, портреты предназначены для их любовниц на берегу). Этим еще недостаточно пользуются. Помнишь, об этом писал Сансье? Я навсегда запомнил, как Милле таким способом зарабатывал на жизнь в Гавре.

Так вот, в общих чертах мой план – поехать в Антверпен, но как и что я там буду делать – просчитать заранее не могу.

Я разузнал шесть адресов торговцев картинами, так что собираюсь взять с собой кое-какие работы, а как только приеду туда, напишу несколько видов города, довольно больших, и выставлю их тоже.

Итак, я сосредоточу все силы на том, чтобы добиться чего-нибудь там. Отправляясь туда бедняком, я в любом случае ничего не потеряю.

Что же касается жизни здесь, я слишком хорошо знаю эту местность и этих людей и слишком люблю их, чтобы думать, будто уезжаю отсюда навсегда. Постараюсь снять здесь помещение, где сложу свои вещи, и буду чувствовать себя спокойно, если на время захочу уехать из Антверпена или затоскую по сельской местности.

Что же касается «заниматься чем-то еще», то на сей счет с самого начала занудствовал, например, Терстех. Именно занудствовал, что бы Терстех собой ни представлял. Люди, которые больше всех говорят о подобных вещах, никогда не могут сказать определенно, какую область они имеют в виду. Так вот, чтобы внести ясность относительно меня самого: если бы я решил «заниматься чем-то еще», единственное, на что я мог бы согласиться, – это, будучи знакомым с художниками и торговцами картинами, делать что-нибудь с картинами – например, ездить по делам в Англию и т. п.

Такие вещи, тесно связанные с живописью, служат исключением, но правило таково, что художник должен всецело быть только художником.

Не забывай, что я по натуре никак не склонен к меланхолии. В здешней округе меня прозвали «художничком», и я уезжаю отсюда не без злости в душе. Еще я думал перебраться в Дренте, но это трудно осуществить.

Хорошо, если мои работы на тему крестьянской жизни в Антверпене будут иметь успех. Если работы, написанные здесь, рано или поздно будут иметь успех, я охотно продолжил бы их писать и для разнообразия делал бы это в Дренте.

Но загвоздка в том, что я не умею делать несколько дел одновременно, и, пока я изображаю крестьян, я не могу торговать картинами в городе. Нынешние дни – самые подходящие для отъезда из здешних мест: у меня возникли неприятности из-за того, что я приглашаю к себе моделей, так что я собираюсь переехать в любом случае. В моей нынешней мастерской, прямо по соседству со священником и церковным сторожем, неприятностям не будет конца, это ясно заранее. Итак, я меняю обстановку.

Впрочем, на людей это не производит такого уж неизгладимого впечатления, и, если я сниму другую комнату и уеду на несколько месяцев, скандал во многом утратит силу. Если я смогу прожить там несколько ближайших месяцев, декабрь и январь, это будет правильнее всего. В Амстердаме я за 50 центов ночевал в городской столовой для простых людей и в Антверпене могу делать то же самое, а лучше договорюсь с каким-нибудь художником о том, чтобы работать у него в мастерской. Вдобавок есть надежда, что я где-нибудь найду возможность писать обнаженную натуру.

В Академии меня не захотят видеть, правда я туда тоже не стремлюсь, но какой-нибудь скульптор, например, – а там наверняка живет несколько скульпторов, – может быть, проникнется ко мне симпатией. Само собой, за деньги можно найти сколько угодно моделей, но без денег – это сложный вопрос. Там наверняка есть люди, которые работают с обнаженной моделью и с которыми можно вступить в долю в смысле оплаты. Мне это нужно много для чего.

Пока я тебе пишу, пришло письмо от тебя. Если надо, я готов съездить к Ван де Лоо, но ты же знаешь, что врачи часто говорят не все, особенно в сомнительных случаях. Пойми также: когда я пишу, что она была как в тумане, и, надо думать, это будет повторяться, такое наблюдается у большинства стареющих людей. В любом случае мне кажется очень практичной мысль огородить ее от суеты, связанной с переездом, если только она сама не будет упорно настаивать. Впрочем, дружище, я думаю, Ван де Лоо уже посоветовал маме все, что только можно посоветовать, и ничего нового не скажет. Я имею в виду, Ван де Лоо уже предупредил бы, если бы ей грозила опасность, которую можно отвести. Но если он ничего не говорит, это означает, что, даже если что-то есть, он ничем не может помочь и ничего делать не надо; если он предоставляет природе решить все самой, это оттого, что так будет лучше всего. Всем известно, как педантичен Ван де Лоо, в духе Золя, холоден и спокоен. Вообще-то, я поговорю об этом с Вил и либо съезжу к нему, либо мама встретится с ним здесь, когда он будет в деревне; что-нибудь сделаем. Но все должно идти своим чередом, без лишнего вмешательства. Постоянно беспокоиться и тревожиться в таких случаях, согласись, только хуже – и для больного невыносимо, если он это замечает. С пожилыми людьми часто бывает трудно что-либо предугадать, потому что у многих сердце уже не то, например от ожирения, и тогда они могут и внезапно умереть, и прожить еще пять или десять лет. Порой вступают в дело эмоции, но именно поэтому шанс прожить дольше существенно увеличивается, когда рассудок немного замутнен, чем в те дни, когда мысли ясны. Кое-что еще: уверен, что у мамы, по крайней мере время от времени, проявляется некая подоснова из глубинных мыслей (потому что ее внутренняя жизнь, движения ее души столь сложны и многослойны), которые она не хочет и не смогла бы выразить. Во многих случаях она бывала довольно-таки молчалива, и я, например, сказал бы, что не всегда все о ней знаю. Именно сейчас, когда она в ясном уме, предоставить ей поступать так, как ей хочется, несомненно, будет, во-первых, самым простым выходом для нее, а во-вторых – самым разумным выходом для нас.

Молчаливо сознавая, что для нее нисколько не будет несчастьем, если ей останется жить недолго и она уйдет без особых страданий, считаю, что сейчас важнее всего спокойная обстановка. Равно как и в том случае, если ее ждет еще много лет довольно-таки механической жизни.

Ты понимаешь, что я хотел поехать в Антверпен примерно в те же сроки, в какие предположена их поездка, которая закончится примерно в феврале. Между февралем и их окончательным переездом я либо вернусь в Нюэнен, либо – если меня задержит что-то непредвиденное – буду постоянно готов немедленно явиться, если что-то случится.

Это письмо пора отправлять, но я напишу тебе через несколько дней, чтобы рассказать, о чем мы договоримся с Вил. Я предложу ей сходить с мамой к Ван де Лоо перед отъездом, для мамы это будет само собой разумеющимся. А когда Ван де Лоо ее осмотрит, настанет подходящее время для того, чтобы кто-нибудь из нас, Вил или я, напрямую спросил Ван де Лоо, что он может сказать о том, сколько она еще проживет. Если надо, смотря по тому, как решите вы с Вил, я готов подготовить Ван де Лоо к маминому визиту и сказать ему, о чем мы хотим его спросить, чтобы он основательно обследовал весь ее организм. Кланяюсь.

Всегда твойВинсент

Напиши мне поскорее, что ты думаешь о моем плане поехать в Антверпен, думаю, здесь нет никаких возражений.

В поиске новых источников вдохновения и желая продолжить обучение Винсент уезжает в Антверпен. Здесь он арендует небольшую комнату, где упорно трудится над рисунком и живописью и в январе 1886-го представляет несколько своих работ на суд преподавателей Художественной академии, где его принимают на курс этюдов, благодаря которому он имеет возможность писать с живой модели и посещать класс рисования антиков. Знакомство с местной артистической средой, с одной стороны, разочаровывает его, но с другой – наводит его на мысль о создании некоего «художественного братства», подобного тем, что существовали в эпоху Ренессанса. К концу января Винсент заканчивает курс в Академии и к февралю уже вынашивает амбициозный план отправиться к брату в Париж, где хочет учиться в студии Кормона – наименее академичной из существующих.

Не слушая уговоров Тео вернуться в Нюэнен и пробыть там до лета, чтобы дать брату возможность подыскать более просторное жилье, подходящее для двоих, в конце февраля Винсент неожиданно уезжает в Париж.

Суббота, вечер

Дорогой Тео,

хочу описать тебе некоторые впечатления от Антверпена. Сегодня утром я совершил под проливным дождем внушительную прогулку, целое путешествие, с целью получить свои вещи в таможне. Разные склады и ангары у причалов очень красивы.

Уже несколько раз гулял во всевозможных направлениях вдоль здешних доков и причалов. Все это кажется забавным уже в силу контраста, особенно для того, кто приехал из песков, вересковых пустошей и деревенской тишины и привык к неизменно окружавшему его миру и покою. Непостижимая суматоха.

Гонкур любил выражение «вечная японщина». Так вот, здешние доки и есть та самая знаменитая «японщина», причудливая, своеобразная, неслыханная, – по крайней мере, такими их можно увидеть.

Мне бы хотелось когда-нибудь походить здесь с тобой, чтобы узнать, одинаково ли мы все это видим.

Тут можно писать и рисовать буквально все: виды города, фигуры самого разного рода, корабли в окружении воды и неба тонкого серого цвета, но главное – всяческую японщину.

В том смысле, что фигуры постоянно находятся в движении, так что их видишь в самом удивительном антураже, тут все причудливо и интересные контрасты возникают сами собой.

Белая лошадь в уличной грязи, в углу, где лежат горы товаров, прикрытых брезентом, на фоне старых, черных от копоти складов. Все совершенно просто, но создается эффект Black & White.

Из окна сверхэлегантного английского бара открывается вид на страшную грязь на улице и на корабль, с которого монстроподобные портовые рабочие или иностранные матросы сгружают такие изящные товары, как шкуры или рога буйволов; на них или на что-то другое смотрит, стоя у окна, очень белолицая, очень изящная юная англичанка. Интерьер и фигура полностью совпадают по тону, освещение – серебристое небо над этой грязью и рогами буйволов: снова ряд контрастов, весьма разительных. Или вот фламандские матросы с необычайно здоровыми лицами, сильные, широкоплечие, плотного телосложения, антверпенцы до мозга костей; они стоят и пьют пиво, закусывая мидиями, все это сопровождается большим шумом и непрерывным движением. Контраст: беззвучно крадучись вдоль серых стен, прижав руки к телу, приближается маленькая фигурка в черном. В обрамлении черных как смоль волос маленькое овальное лицо, коричневое? оранжево-желтое? – не знаю.

Она на миг приподнимает ресницы и бросает на тебя косой взгляд черных как смоль глаз. Это девушка-китаянка, таинственная, тихая как мышка, маленькая и неприметная, подобно клопу. Какой контраст с группой фламандских едоков мидий!

Другой контраст: идешь по узенькой улочке между высоченными домами. Это склады и пакгаузы. Но в нижнем этаже кабаки для людей со всего света, а в них – соответствующие типажи мужского и женского пола. Лавки, где продается съестное, одежда для моряков, все пестро и полно движения.

Улица длинная, то и дело видишь на ней что-нибудь характерное для Антверпена, а время от времени поднимается суматоха, если возникает ссора более бурная, чем где бы то ни было. Например, иногда идешь, глядя по сторонам, и вдруг слышатся гвалт и крики. Средь бела дня девицы выталкивают из публичного дома матроса, в погоню за ним устремляется разъяренный детина и целый хвост девиц. Матросу явно очень страшно, во всяком случае, я видел, как он перелез через груду мешков и залез в окно одного из складов. Если же шум надоедает, можно пройти мимо причалов, у которых пришвартованы суда из Гарвича и Гавра, город останется позади, а впереди будет виден только плоский, наполовину залитый водой луг, удивительно грустный и мокрый, колышущийся сухой камыш, мокрая земля – и река, а на ней какая-нибудь черная лодка, вода на переднем плане серая, небо туманное и холодное, серое; все тихо, как в пустыне.

Общая картина порта или дока иногда создает ощущение чего-то еще более перемешанного и переплетенного, чем колючая живая изгородь, переплетенного до такой степени, что глазу не на чем отдохнуть, до головокружения, и тогда из-за мельтешения цветов и линий приходится смотреть то сюда, то туда, и даже если долго смотреть в одном направлении, невозможно разобрать что, где и как.

Но если пойти на такое место, где на переднем плане – какой-нибудь неотчетливый участок земли, снова увидишь прекраснейшие, спокойнейшие линии и такие эффекты, которые часто видны, например, у Молса. То встречаешь девушку, пышущую здоровьем и – по крайней мере, с виду – очень искреннюю и наивно-веселую, то попадается физиономия настолько хитрая и фальшивая, что от нее становится страшно, как при виде гиены. Не говоря уже о лицах, изуродованных оспой, имеющих цвет вареных креветок, с бледно-серыми глазками без бровей и жидкими прилизанными волосами цвета свиной щетины или немного желтее: шведские или датские типы. Здесь было бы интересно поработать – но как и где? Ведь того и гляди можно попасть в переделку. Но все же я исходил вдоль и поперек множество улиц и переулков без приключений и даже запросто поболтал с несколькими девицами, которые приняли меня, как выяснилось, за шкипера.

Очень может быть, что, если я займусь писанием портретов, у меня появится возможность работать с хорошими моделями.

Сегодня я получил свой багаж с красками, кистями и всем прочим, чего ждал с таким нетерпением. Так что с мастерской все в порядке. Если бы я мог еще без лишних затрат найти хорошую модель, то ничего бы не боялся. Я считаю, это не беда, что у меня нет денег, то есть в таком количестве, чтобы я мог платить моделям и ускорять события.

Возможно, идея писать портреты и вместо платы за них просить мне позировать – более верный путь. Ведь в городе все совсем не так, как у крестьян. Ладно, поживем – увидим. Для художника Антверпен, несомненно, красив и занятен.

У меня вполне сносная мастерская, особенно теперь, когда я развесил по стенам серию маленьких японских гравюр, которые меня очень забавляют. Ты ведь знаешь: маленькие женские фигурки в садах и на морском берегу, всадники, цветы, корявые терновые ветки.

Я не расстраиваюсь, что поехал сюда, и надеюсь, что зимой не буду сидеть без дела.

Моя душа спокойна: у меня есть закуток, где я смогу работать в плохую погоду.

То, что эти последние дни я не буду жить в особой роскоши, – дело понятное.

Постарайся послать письмо первого числа, потому что я запасся хлебом на ближайшие дни, а после первого уже будет совсем беда.

Комнатка моя мне очень нравится, она совсем не унылая.

Поскольку я привез сюда три этюда, надо будет сходить к торговцам картинами, которые, как я понял, в большинстве своем живут в обычных домах, без витрин со стороны улицы.

Городской парк тоже красив, однажды утром я там сидел и рисовал.

Так вот – пока у меня не было неудач; что касается жилья, то все в порядке, потому что, заплатив несколько франков вперед, я получил печку и лампу. Скучать я точно не буду, уверяю тебя. Я нашел «Октябрь» Лермита, женщины на картофельном поле вечером, великолепно. «Ноября» я пока не нашел. Может быть, он есть у тебя? Видел, что в «Figaro illustré» напечатан красивый рисунок Рафаэлли.

Знай, что мой адрес – Rue des Images, 194. Туда, пожалуйста, и пошли свое письмо, а также второй том Гонкура, когда дочитаешь его.

Кланяюсь.

Примечательно, что мои масляные этюды здесь, в городе, выглядят более темными, чем в сельской местности, – может быть, оттого, что в городе везде меньше света? Не знаю, но разница может оказаться еще существеннее, чем видится с ходу. Меня это поразило, могу себе представить, что и у тебя мои работы тоже кажутся более темными, чем я думал, глядя на них в деревне. И все же те, что я сейчас привез с собой, при всем том совсем не плохи: мельница, аллея с осенними деревьями, натюрморт и еще несколько мелких вещиц.

Дорогой Тео,

уже более чем пора поблагодарить тебя за присланные 50 франков, которые позволили мне прожить месяц, хотя начиная с сегодняшнего дня все примерно так же, как было.

Но я написал еще несколько этюдов, а сколько работ я напишу, настолько и продвинусь вперед. Как только я получил деньги, я пригласил хорошую модель и написал ее голову в натуральную величину. Все светлое, кроме черных волос. И тем не менее само лицо по тону отличается от фона, в который я попытался добавить золотистый отблеск света.

Кстати, вот такая там цветовая гамма: тональный телесный цвет, на шее чуть-чуть с бронзовым оттенком. Черные как смоль волосы (черный пришлось составить из кармина с прусской синей), не совсем чистый белый для блузки, светло-желтый, намного светлее, чем белый цвет фона.

Огненно-красная нота в черных как смоль волосах и второй огненно-красный бант на белом, не совсем чистом. Это девица из кафешантана, но выражение, которое я стремился передать, – немного в духе ecce homo. Поскольку именно выражение я стараюсь показать правдиво, хотя немного домысливаю, – вот чего я хотел добиться. Когда эта модель ко мне пришла, стало видно, что несколько ночей она была сильно занята. И она сказала довольно-таки характерную фразу: «Шампанское меня не веселит, мне от него становится грустно».

И тогда я поймал то, что хотел поймать: попытался изобразить ее одновременно сладострастной и печальной. Сейчас я начал писать второй этюд с этой же модели, в профиль.

Еще я написал тот самый портрет, о котором рассказывал, что у нас идет спор о нем, и этюд той же головы для себя.

А теперь, в оставшиеся дни месяца, я надеюсь написать мужскую голову. Что касается работы, я полон оптимизма, мне очень полезно быть здесь.

Я представляю себе так: кем бы ни были эти девицы, на них можно заработать скорее, чем другим способом. Невозможно отрицать, что они бывают чертовски красивыми и что в соответствии с духом нашего времени именно такого рода живопись одержит победу.

Против такого рода живописи невозможно возразить и с точки зрения самого высокого искусства: изображать человека – этим занималось старое итальянское искусство, это делал Милле и делает Бретон.

Вопрос только в том, брать ли за отправную точку душу или одежду, служит ли форма тебе вешалкой для бантиков и ленточек, или ты рассматриваешь форму как средство для выражения впечатлений и чувств или же моделируешь ради моделирования, потому что это бесконечно красиво само по себе. Только первое недолговечно, а второй и третий случай – высокое искусство.

Меня очень порадовало, что девица, которая мне позировала, захотела иметь свой портрет моей работы. Точно такой же, как тот, что я сделал для себя.

И она пообещала мне, что, как только сможет, будет позировать мне в костюме танцовщицы. Сейчас это неосуществимо, поскольку хозяин кафе, где она работает, возражает против того, чтобы она позировала, но она собирается снять комнату вместе с другой девушкой, и обе захотят иметь написанные мной портреты. Я всей душой надеюсь, что это получится и что я еще буду ее писать, потому что у нее примечательная голова, и к тому же она остроумна. Мне надо тренироваться – это, несомненно, в первую очередь вопрос сноровки, у них нет ни времени, ни терпения. Впрочем, портреты совсем не обязательно должны стать хуже оттого, что их приходится писать практически за один прием; надо уметь работать и в том случае, если модель не сидит неподвижно. Ладно. Вот видишь, с каким воодушевлением я работаю. Если бы удалось что-нибудь продать, чтобы получить денег, я бы прикладывал еще больше усилий.

Что касается Портье, я все еще не теряю надежды, но бедность преследует меня, а торговцы картинами нынче все страдают одним и тем же недугом: это порода людей, удалившихся от мира. У всех такой ужасный сплин, и откуда мне взять достаточно задора, чтобы пытаться чего-то добиться среди всеобщего безразличия и апатии, тем более что эта болезнь во многом заразна.

Слова о том, что невозможно ничего сделать, – это чушь, надо работать, несмотря ни на что, с верой в себя, с увлечением, наконец, с огнем.

Что же касается Портье, ты сам писал мне, что он в числе первых начал устраивать выставки импрессионистов и был поражен Дюран-Рюэлем. Так вот, можно сделать вывод, что он умеет не только говорить, но и делать. Но беда, возможно, в его возрасте, ведь ему 60 лет. Кроме того, это, возможно, один из тех многочисленных случаев, когда во время бума в живописи и колоссального оживления торговли картинами многие умные люди среди всеобщего ажиотажа оказались оттеснены на обочину, будто они ничего не значили и ни на что не были способны, потому что не могли заставить себя поверить в продолжительность этого неожиданного живописного бума и в бешеный рост цен. ТЕПЕРЬ же, когда дела идут вяло, мы видим, как те же торговцы картинами, которые несколько лет назад – скажем, лет десять – были весьма предприимчивы, превращаются в породу людей, удалившихся от мира. Но до конца еще далеко.

Личная инициатива при скромном капитале – или без капитала – может стать зародышем будущего.

Вчера я видел большую фотографию картины Рембрандта, которой раньше не знал и которая поразила меня. Женская голова. Свет падает на грудь, шею, подбородок, кончик носа и нижнюю челюсть.

Подбородок и глаза – в тени от большой шляпы, по-видимому с красными перьями. В жакете с декольте – тоже красный или желтый тон. Фон темный. Выражение – та же таинственная улыбка, как на его собственном портрете, где Саския сидит у него на коленях с бокалом вина в руке.

В последнее время мысли мои постоянно заняты Рембрандтом и Хальсом – не потому, что я вижу много их картин, но потому, что здесь встречается много людей, чьи типы напоминают мне то время. Я по-прежнему часто хожу на народные гулянья, чтобы смотреть на головы женщин, матросов и солдат. Заплатишь за вход 20 или 30 сантимов, выпьешь кружку пива (пьют там мало), и можешь весь вечер – во всяком случае, я так делаю – великолепно забавляться, разглядывая этих веселых людей.

Работать с моделями – вот что я должен делать, это для меня единственный залог движения вперед.

Я замечаю, что слишком долго подавлял голод, и когда получил от тебя деньги, мой организм не принимал еду, но я постараюсь привести себя в порядок. Это не мешает мне полностью сохранять энергию и ясность мысли во время работы. Но на улице меня охватывает слабость, я уже не могу писать на пленэре. Что поделаешь, живопись – такая вещь, которая выматывает человека. Впрочем, Ван де Лоо сказал, когда я ходил к нему незадолго до отъезда, что я, несмотря ни на что, довольно-таки силен.

Так что у меня нет оснований отчаиваться, я доживу до того возраста, который необходим, чтобы создать полноценную галерею работ. Я рассказал ему, что знаю многих художников, которые, несмотря на все нервы и проч., вполне благополучно достигли 60 лет и даже 70, и что я бы тоже хотел дожить до таких лет.

Я верю, что, если человек стремится к внутреннему покою и неизменно радуется жизни, состояние его духа поможет ему. А в этом смысле я, несомненно, выиграл, приехав сюда, так как у меня появились новые идеи и новые средства, чтобы выразить то, что я хочу, в этом помогут хорошие новые кисти, и я очень увлечен этими двумя цветами, кармином и кобальтом.

Кобальт – божественный цвет, нет ничего красивее, чтобы показать воздух, окружающий предметы. Кармин – красный цвет вина, он такой же теплый и так же поднимает дух, как вино.

То же самое – изумрудно-зеленый. Обходиться без этих цветов – ложная экономия.

Как и без кадмия.

Касательно моего физического склада: мне доставило огромное удовольствие, когда один амстердамский доктор, которому я тоже рассказал о двух-трех симптомах, смущавших меня и наводивших на мысль о том, что я долго не проживу, – его мнения я не решался спрашивать напрямую, хоть и мечтал услышать о производимом мной впечатлении от человека, совершенно меня не знавшего; придя к нему из-за небольшого недомогания, я воспользовался случаем и по ходу дела завел разговор о моем физическом складе, – так вот, мне доставило огромное удовольствие, что доктор принял меня за простого рабочего и сказал: «А по профессии вы, наверное, рабочий-металлист». Это именно то, что я так хотел в себе изменить. В молодости по мне было видно, что я интеллектуал, перенапрягающий свой ум, а теперь я выгляжу как шкипер или рабочий-металлист. А настолько изменить свой физический склад, что тело твое становится крепким как сталь, – дело нешуточное. Но все же мне надо соблюдать осторожность и стараться не растерять свое здоровье, а, наоборот, укрепить его еще больше.

Но напиши мне обязательно, считаешь ли ты нелепой мою мысль о том, что мы обретем чуть больше мужества, если посадим в землю зернышко собственного дела.

Что касается моей нынешней работы, я чувствую, что способен на нечто более серьезное, однако мне требуется больше воздуха и места. Мне не хватает простора. А главное, главное – у меня по-прежнему недостаточно моделей. Я мог бы писать работы более высокого качества, но тогда увеличатся расходы. Но разве это не так, разве не надо стремиться к высокому – к истинному, к выдающемуся?!

Фигуры женщин из народа, которые я здесь вижу, производят на меня грандиозное впечатление – желание их писать намного сильнее, чем желание ими обладать, хотя на самом деле хотелось бы того и другого. Я снова перечитываю книгу Гонкура, она великолепна. В предисловии к «Шери», которое ты прочитаешь, речь идет обо всем, что довелось пережить Гонкурам, и о том, как в конце жизни они действительно мрачно смотрели на вещи, но чувствовали уверенность в своем деле, чувствовали, что сделали кое-что, что их труды останутся в веках. Что за товарищи это были! Если бы мы с тобой ладили друг с другом больше, чем теперь, если бы чаще соглашались друг с другом – почему бы и нам не быть ТАКИМИ ЖЕ?

Кстати, поскольку в конце этого года мне предстоят 4 или 5 дней полного поста, отправь свое письмо 1 января, и не позже. Возможно, ты не поймешь, но так и есть: когда я получаю деньги, моя самая сильная потребность – не в еде, даже если я долго постился, а в работе. И я сразу отправляюсь на охоту за моделями и работаю, пока деньги не закончатся.

При этом спасательный трос, за который я держусь, – это завтрак у людей, сдающих мне комнату, а вечером – чашка кофе с хлебом в кафе-молочной. В дополнение, если я могу себе позволить, вторая чашка кофе с хлебом в том же кафе на обед или ржаной хлеб, который есть у меня в чемодане.

Пока я работаю, мне этого более чем достаточно, но, когда модели уходят, появляется чувство слабости.

Здешние модели мне очень нравятся тем, что резко отличаются от моих моделей в деревне. Особенно потому, что у них совсем другой характер. И от этого контраста возникают новые идеи насчет красок, передающих цвета тела.

И то, чего я добился в моей последней голове, – еще не то, чем я сам доволен, но уже и не то, что было в прежних головах. Думаю, ты достаточно хорошо понимаешь, как важно быть правдивым, так что я могу говорить с тобой откровенно. Когда я пишу крестьянок, я хочу, чтобы это были крестьянки, и по тем же самым причинам, когда это шлюхи, я хочу передать выражение лица шлюхи.

Именно поэтому меня так поразил портрет шлюхи работы Рембрандта. Он уловил ее таинственную улыбку так бесконечно точно, с такой серьезностью, как умеет только он, этот волшебник из волшебников. Для меня это нечто новое, и я обязательно хочу этому научиться. Это делали Мане и Курбе, черт побери, я хочу добиться того же еще и потому, что до мозга костей проникся бесконечной красотой исследования женской души у великих литераторов, таких как Золя, Доде, братья Гонкур, Бальзак.

Даже Стевенс не удовлетворяет меня, потому что его женщины – совсем не те, каких я знаю сам. Те, кого он выбирает, кажутся мне далеко не самыми интересными из существующих на белом свете.

Ладно, как бы то ни было, я любой ценой хочу двигаться вперед и хочу оставаться самим собой.

Я действительно очень упрям, и меня больше не волнует, что́ люди говорят обо мне или о моей работе. Похоже, обнаженную модель здесь достать трудно, – по крайней мере, девица, которая у меня тут была, не захотела позировать.

Разумеется, это «не захотела» – вещь относительная, но все же это не получается само собой. Дело в том, что она была бы великолепной. Если смотреть на вещи по-деловому, то ничего не могу сказать, кроме того, что мы живем в такое время, которое все чаще называют «концом века». Женщины обладают таким же очарованием, как в эпоху революций, и, вообще говоря, тем же влиянием, так что, если работать, не обращая на них внимания, – отстанешь от жизни.

Везде то же самое – что в деревне, что в городе: чтобы не отставать от времени, надо считаться с женщинами.

Кланяюсь, поздравляю с Новым годом, жму руку.

Дорогой Тео,

в прошлое воскресенье я впервые увидел два знаменитых триптиха Рубенса, и поскольку его картины в музее я рассматривал много раз и неспешно, эти – «Снятие с креста» и «Водружение креста» – были для меня тем более интересны. В «Водружении креста» есть одна особенность, сразу же бросившаяся мне в глаза: здесь нет женских фигур. Разве что на боковых панелях. И эта особенность ему явно не на пользу. Должен тебе сказать, что от «Снятия с креста» я без ума. Но НЕ из-за глубины чувства, какую можно найти у Рембрандта, или на картинах Делакруа, или на рисунках Милле.

Когда речь идет о выражении человеческого страдания, ничто не задевает меня меньше, чем произведения Рубенса. Чтобы пояснить свою мысль, начну с того, что даже самые прекрасные головы плачущей Магдалины или скорбящей Богоматери напоминают мне обливающуюся слезами проститутку, которая, например, подцепила шанкр или какую-нибудь другую маленькую горесть человеческой жизни. Сами по себе они написаны мастерски, но чего-то другого искать в них не стоит. Обычных красивых женщин Рубенс пишет поразительно. Но его экспрессия НЕ драматична. Сравни его, например, с рембрандтовской головой в коллекции Луи Ла Каза или с мужской фигурой в «Еврейской невесте», и ты поймешь, что я имею в виду. То, как восемь или около того здоровенных детин с напыщенным выражением соревнуются в поднятии тяжестей, ставя вертикально гигантский деревянный крест в «Водружении креста», представляется мне нелепым, когда я применяю к этому современный анализ человеческих страстей и чувств. У Рубенса экспрессия, особенно при изображении мужчин (за исключением портретов в прямом смысле слова), всегда поверхностная, пустая, напыщенная, в общем, условная и никудышная, как у Джулио Романо или еще более ужасных художников времени упадка.

Но все же я восхищаюсь Рубенсом, потому что он, как никто, стремится и действительно умеет выразить посредством сочетания цветов настроение веселья, безмятежности, скорби, хотя его фигуры порой бывают пустыми и т. п.

И даже в «Водружении креста» это светлое пятно – тело, поднятое в высоту и освещенное, – полно драматизма благодаря противопоставленности остальному, тому, что помещено намного ниже.

В «Снятии с креста» – подобное же, но, на мой взгляд, намного более сильное обаяние. Здесь светлое пятно повторяется в светлых волосах, бледных лицах и шеях женских фигур, в то время как мрачное окружение поразительно богато за счет расположенных ниже и объединяемых общей тональностью масс красного, темно-зеленого, черного, серого, фиолетового.

Делакруа тоже пытался заставить людей поверить в симфонию цвета. Причем, я бы сказал, напрасно, если вдуматься, что именно почти все современные художники понимают под «хорошим цветом»: правильность локального цвета, педантичную точность. Такую, к какой не стремились ни Рембрандт, ни Милле, ни Делакруа, да и вообще никто, даже Мане или Курбе, не говоря уже о Рубенсе или Веронезе.

Видел и другие картины и т. д. Рубенса в разных церквях. Изучать Рубенса очень интересно именно потому, что техника у него исключительно проста – точнее сказать, кажется исключительно простой. Он использует так мало средств, пишет – и особенно рисует – настолько уверенно и без малейших сомнений. Но портреты и женские головы и фигуры – это его конек. Здесь он глубок и интимен. До чего же свежими остались его картины, именно благодаря простоте техники.

Что еще тебе рассказать? Чем дальше, тем больше мне начинает хотеться неторопливо, без спешки, то есть без спешки, идущей от нервов, очень спокойно переделать совершенно заново мои этюды фигур. Я хочу достичь такого уровня в изучении обнаженной натуры и строения фигуры, чтобы работать по памяти. Я хочу поработать еще какое-то время либо у Верлата, либо в другой мастерской, а кроме того, как можно больше писать моделей самостоятельно. Сейчас я оставил на хранение у Верлата, в классе живописи в Академии, 5 картин: 2 портрета, 2 пейзажа, 1 натюрморт. Недавно я снова заходил туда, однако никак не могу его застать. Но в скором времени смогу тебе сообщить, как все устроится. Надеюсь, что добьюсь разрешения писать моделей в Академии весь день, это было бы лучше всего – модели стоят так дорого, что мне не потянуть.

Надо что-нибудь придумать, чтобы получить поддержку в этом смысле.

В любом случае я собираюсь пробыть в Антверпене подольше и пока не возвращаться в деревню. Возвращение лучше отложить. Здесь намного больше вероятность найти людей, которые, возможно, заинтересуются моей живописью. Я полон отваги и многое могу, а все это тянется слишком уж долго.

Ты начинаешь сердиться, когда я делаю замечание, или, точнее сказать, не обращаешь на него внимания и все прочее, но тем не менее я верю: придет время и ты вынужден будешь признать, что только из-за своей слабохарактерности не настоял на том, чтобы родственники снова поверили в меня. Ну да ладно, мы думаем не о прошлом, а о будущем. Повторяю, я верю: время убедит тебя, что, если бы отношения между нами были более сердечными и теплыми, мы могли бы начать совместное дело.

Даже если бы ты остался работать в «Гупиль и К^о». Ты говоришь о своей уверенности в том, что вместо благодарности получишь только дерьмо, но так ли уж точно знаешь, что это не просто недоразумение, подобное тому, от которого пострадал наш папа? По крайней мере, я с этим не смирюсь, не сомневайся. Потому что слишком многое можно и нужно сделать, даже в наше время.

На днях я впервые увидел отрывок из новой книги Золя «Творчество», которая, как ты знаешь, печатается с продолжением в журнале «Gil Blas». Считаю, что этот роман принесет большую пользу, если будет замечен в художественном мире. Прочитанный отрывок показался мне чрезвычайно правдивым.

Готов признать, что для работы исключительно с натуры требуется что-то еще – навыки композиции, знание фигуры, но все же думаю, что не зря так много лет трудился в поте лица. Я чувствую в себе некую силу, ибо, в каком бы направлении я ни двигался, у меня всегда будет цель: писать людей такими, какими я их вижу и знаю.

Что до того, ждать ли чего-нибудь еще от импрессионизма – если уж пользоваться этим словом, – я по-прежнему считаю, что много новых художников могут вырасти именно в работе с фигурой, и чем дальше, тем более желательными мне представляются в наше трудное время поиски спасения в глубоком погружении в высокое искусство. Ибо существует относительно высокое и относительно низкое, но человек выше всего прочего, и писать его также труднее всего.

Я стараюсь завязать здесь знакомства и подумал, что если поработаю, например, у Верлата, то смогу лучше понять, что здесь происходит, что можно сделать и как чего-то добиться.

Поэтому давай я буду делать то, что могу, а ты, бога ради, не унывай и оставайся сильным. Думаю, у тебя нет оснований требовать от меня, чтобы я ради возможной экономии в 50 франков в месяц вернулся в деревню, если несколько последующих лет полностью зависят от тех связей, которые я должен наладить в городе – здесь, в Антверпене, либо потом, в Париже.

Как бы мне хотелось, чтобы ты понял: можно без труда предсказать, что в торговле обязательно многое изменится. И следовательно, есть много шансов, если выйти на рынок с чем-то оригинальным. Но это также необходимое условие, если хочешь сделать что-нибудь полезное. Я не ошибаюсь и не совершаю преступления, когда говорю тебе, что к тому-то и тому-то мы должны приложить больше усилий, а если у нас самих не хватает сил, мы должны найти друзей и новые связи. Я должен больше зарабатывать или иметь больше друзей – а лучше и то и другое. Это единственный способ достичь цели, но в последнее время мне было уж слишком тяжело.

Что касается этого месяца, я вынужден настаивать на том, чтобы ты прислал мне еще хотя бы 50 франков.

Я очень сильно похудел, к тому же моя одежда совсем обтрепалась и т. д. Ты же и сам знаешь, что такого не должно быть. И все же я уверен, что мы все преодолеем.

Ты говорил о том, что, если я заболею, будет еще хуже, – надеюсь, до этого не дойдет, но я хотел бы жить хоть немного лучше именно для того, чтобы избежать болезни.

Ладно, подумать только, сколько людей живет, совершенно не представляя себе, что такое заботы, и вечно думая, что все обернется к лучшему. Точно никто не умирает с голоду и никто не погибает.

Мне чем дальше, тем больше не нравится, что ты считаешь себя финансистом, а обо мне думаешь ровно противоположное.

Все люди разные, и если человеку не понять, что при производстве вычислений обязательно должно пройти ВРЕМЯ, прежде чем ты убедишься в верности своих вычислений, что это главное, если человеку этого не понять, он плохой вычислитель. Многим современным финансистам свойственно как раз широкое понимание финансовых вопросов. А именно не эксплуатировать, а давать свободу действий. Я знаю, Тео, в каких стесненных обстоятельствах ты, возможно, живешь сам. Но тебе никогда в жизни не было так тяжело, как мне в последние 10–12 лет, без передышки. Неужели ты не признаешь мою правоту, когда я говорю, что этого срока уже достаточно, за это время я научился тому, чего не умел раньше, открыл новые возможности и теперь протестую против того, что меня всегда оттесняют на задний план? И если я хочу на время снова окунуться в городскую жизнь, а потом, может быть, поработать в какой-нибудь мастерской в Париже, неужели ты хочешь мне помешать? Будь же справедлив и не мешай мне двигаться дальше, потому что, повторяю, я не ищу ссоры и не хочу ссоры, но не позволю преградить мне путь. А что я могу делать в деревне, если приеду туда без денег на моделей и краски? В деревне заработать денег с помощью моей живописи невозможно, совершенно невозможно, а в городе такая возможность есть. Я не буду в безопасности, пока не обзаведусь друзьями в городе, такова сейчас главная задача. В ближайшее время из-за этого будет немного труднее, но все же это путь вперед, а возврат в деревню означал бы застой.

Ладно, кланяюсь. Книга Гонкура – отличная.

Дорогой Тео,

я уже долго тяну время и не пишу о том, что благополучно получил твое письмо с вложением. Что касается письма, все остается по-прежнему, в своих суждениях обо мне ты, на мой взгляд, все так же исходишь из общих мест и предрассудков, которые слишком поверхностны и несправедливы, чтобы я мог подумать, будто ты всегда будешь их придерживаться.

Поэтому я считаю, что нам в любом случае будет невредно через некоторое время встретиться в Париже.

Всю неделю я был страшно занят, потому что, кроме класса живописи по вечерам, хожу еще рисовать, а после этого хожу в клуб, где с половины десятого до половины двенадцатого работаю с моделями. Я даже стал членом двух таких клубов. И познакомился с двумя голландцами, которые, по-моему, отлично рисуют. На этой неделе я написал большую картину с двумя голыми торсами – это два борца, которых поставил Верлат. Все это весьма и весьма мне нравится.

Мне также очень нравится рисовать с античных гипсов, я уже закончил две большие фигуры. В любом случае здесь есть два преимущества: во-первых, необыкновенно интересно после того, как я много лет рисовал одетую модель, увидеть обнаженную модель и античные гипсы, чтобы все выверить.

Во-вторых, именно для того, чтобы меня куда-нибудь приняли в Париже, надо предварительно поучиться в другом месте и немного пообтесаться; в Париже всегда охотнее имеют дело с людьми, которые уже поработали сколько-то времени в той или иной академии.

То, что говорит мне Верлат, звучит очень строго, как и то, что говорит мне Винк на занятиях по рисованию. Они настоятельно советуют не меньше года учиться в основном рисованию, возможно, рисовать античные гипсы и обнаженную натуру, и не делать больше ничего, так как это – кратчайший путь, после чего я совсем на другом уровне смогу вернуться к работе на пленэре и к портретам.

Думаю, что это правда, надо постараться бывать в таких местах, где для начала есть доступ к античным гипсам и обнаженным моделям.

Самый лучший в нашем классе прошел этот путь и говорит, что ощущал улучшения буквально с каждым этюдом, да я и сам это вижу по его прежним работам и нынешним.

Думаю, ты помнишь цитату:

«Греки начинают не с контуров, они начинают из середины, от самого ядра. Жерико взял это у Гро, а Гро ранее взял это у греков, но Жерико захотел сам взять это у греков и сам изучал их именно для этого. А позднее Делакруа поступил так же, как Жерико».

Этот вопрос (Милле рисует тоже именно так, причем еще в большей мере, чем другие) является, пожалуй, главным при работе над фигурой. И он на удивление тесно связан именно с моделированием при рисовании непосредственно кистью; это совсем иной подход к делу, чем у Бугро и других, пренебрегающих внутренним моделированием, у которых по сравнению с Жерико и Делакруа фигуры выглядят плоскими и отнюдь не находятся за пределами краски.

У этих последних – Жерико и т. д. – фигуры имеют спину, даже если смотришь на них спереди, и вокруг фигур есть воздух – это за пределами краски.

Такому я и стараюсь научиться, но я не буду говорить об этом ни с Верлатом, ни с Винком, нет надобности в том, чтобы именно они мне это показали; у того и другого беда с цветом, который, как ты знаешь, у обоих неверен.

Забавно: когда я сравниваю свой этюд с этюдами других, оказывается, что между ними нет почти ничего общего. Их этюды имеют примерно тот же цвет, что и тело; при рассмотрении с близкого расстояния этюды кажутся очень точными, но, если немного отойти, выглядят неприятными и плоскими: все эти розовые, нежно-желтые тона и т. д. и т. д., мягкие сами по себе, на расстоянии видятся жесткими.

А то, что делаю я, вблизи выглядит зеленовато-красным, желтовато-серым, белым, черным и нейтральным, а большинство цветов вообще невозможно назвать. Но стоит немного отойти, как этюд выходит за пределы краски, в нем чувствуется воздух и на него падает скупой вибрирующий свет. При этом в нем звучит даже тонюсенький слой краски, которым я порой лессирую поверхность.

Чего мне недостает, так это практики. Я должен написать штук пятьдесят таких этюдов и тогда, надеюсь, чего-нибудь добьюсь. Сейчас я кладу краски еще тяжеловато, потому что у меня нет достаточного навыка; приходится слишком долго искать, и результат получается вымученным. Но это вопрос времени и тренировки: в будущем мазок будет сразу же получаться правильным, когда все уляжется в голове.

Несколько человек посмотрели мои рисунки; один из них, увидев мои крестьянские фигуры, начал рисовать в классе обнаженной натуры фигуру, моделируя энергичнее и накладывая тени гуще.

Он показал мне этот рисунок, и мы обсудили его. Рисунок, на мой взгляд, полон жизни и гораздо лучше всего, что я видел здесь у других. А знаешь, как его восприняли? Преподаватель Сиберт специально подозвал этого человека к себе и сказал, что, если тот посмеет еще раз сделать рисунок в такой манере, все решат, что он издевается над учителем. А я уверяю тебя, что это был единственный шикарно выполненный здесь рисунок, в духе Тассара или Гаварни.

Сам видишь, как оно получается. Но это не страшно: надо только не сердиться на такие вещи, а притворяться, будто хочешь избавиться от дурной манеры, но, к несчастью, все время делаешь прежние ошибки.

Фигуры, которые здесь рисуют, почти всегда слишком тяжелы сверху и как бы опрокидываются вперед, лицом вниз: ни одна не стоит на ногах.

А устойчивость должна присутствовать уже при разработке первой схемы.

Ну да ладно, я очень доволен, что приехал сюда, как бы все ни шло и во что бы ни вылилось, независимо от того, удастся мне или не удастся подружиться с Верлатом. Я нахожу здесь то столкновение идей, которого ищу, я смотрю свежим взглядом на собственные работы и могу лучше оценить свои слабые места и так двигаться вперед, чтобы исправлять ошибки.

Именно ради того, чтобы намерения удались, я настоятельно прошу тебя сохранять и терпение, и хорошее настроение, ведь мы сами выроем себе яму, если утратим веру в успех именно тогда, когда можем приобрести некоторое влияние, когда показываем, что мы знаем и к чему стремимся, когда дерзаем и умеем стоять на своем.

И о деньгах: пока я работаю в мастерской и расходы на модель в значительной мере отпадают, то 150 франков – все равно не много, потому как живопись – вещь очень дорогая, но прожить на них все же возможно, если экономить на еде и т. д.

Если же из этих денег платить еще и за модель, то 150 франков решительно НЕДОСТАТОЧНО, это будет пустая трата времени.

Так что самое дешевое – это оставаться в мастерской, потому что самому оплатить модель для детально проработанных этюдов обнаженной натуры вообще невозможно.

Я не исключаю, что со временем, особенно если кто-нибудь еще из слушателей Академии начнет накладывать тени энергичнее и гуще, либо Верлат, либо другой преподаватель будет искать со мной ссоры, хотя я старательно избегаю ссор. И буду последовательно избегать их, потому что в моих интересах оставаться здесь как можно дольше.

Ну да ладно. Интересно, как у тебя сложится с квартирой. Что касается меня, если я приеду в Париж, то буду совершенно счастлив снять дешевую комнатенку или мансарду в гостинице где-нибудь вдали от центра (Монмартр). Но это не так уж важно и пока еще впереди, так что поработаем еще здесь. А потом, поживем – увидим! Зимний курс заканчивается 31 марта. С приветом,

Дорогой Тео,

позавчера я уже писал тебе, что, с одной стороны, далеко не здоров, но, с другой стороны, все же вижу просвет.

Но теперь, к сожалению, должен сообщить тебе с полной определенностью, что я совершенно истощен в прямом смысле слова и переутомлен от работы. Если вспомнить, что я переехал в свою мастерскую 1 мая, то получается, что с тех пор я обедал всего 6 или 7 раз. Я не хочу, по понятной причине, чтобы ты сообщал о моей болезни маме: она, наверное, будет расстраиваться, раз случилось то, что случилось, а именно что я не остался в Голландии, – а то можно было бы избежать таких последствий. Я не буду ей ничего говорить, и ты тоже не говори. Но, как дома, так и здесь, я живу, не имея ничего, чтобы купить еды, так как слишком много денег уходит на работу; и я напрасно надеялся, что смогу это выдержать.

Доктор говорит, что я обязательно должен вести здоровый образ жизни и воздерживаться от работы, пока не окрепну. Это полное истощение.

Я еще больше испортил дело тем, что много курил, а курил я особенно много оттого, что тогда не так сильно чувствуешь пустоту в желудке.

Это и называется «узнать, почем фунт лиха».

И дело не только в еде, но также в заботах и огорчениях, выпавших на мою долю. Ты знаешь, что в силу ряда причин моя жизнь в Нюэнене была далеко не беззаботной. А потом – здесь – я очень рад, что приехал сюда, но это время тоже было трудным.

Назову, что мы должны делать и чего нам не хватает. Самим платить за моделей слишком дорого, и, пока денег недостаточно, приходится пользоваться возможностями мастерских, таких как у Верлата, как у Кормона. И надо пребывать в мире художников и работать в клубах, где моделям платят все в складчину.

К сожалению, я не подумал об этом раньше и, во всяком случае, не сделал этого раньше. Теперь я понимаю, что было бы желательно начать это год назад. Если бы мы теперь смогли придумать, как нам с тобой жить в одном городе, хотя бы какое-то время, это было бы, несомненно, лучше всего.

Только вот чем дольше я об этом думаю, тем больше соображаю, что в первый год лучше не тратить слишком много денег на мастерскую, потому что в первый год я должен буду в основном рисовать.

Ведь если говорить о Кормоне – думаю, он скажет мне примерно то же, что Верлат, а именно что мне надо около года рисовать обнаженную натуру и античные гипсы как раз потому, что прежде я так много рисовал реальную жизнь.

Это не чересчур суровое требование, ведь я же рассказывал, что здесь есть люди, тоже живописцы, которые занимаются рисунком уже по три года, а их все еще не отпускают.

В течение этого года я должен практиковаться в мужской и женской фигуре, в деталях и в целом, и тогда я буду их знать, так сказать, наизусть.

Рисование само по себе, в смысле техники, дается мне достаточно легко. Я уже начинаю рисовать с такой же легкостью, с какой пишут письма. Но именно на этом уровне интереснее не удовлетворяться постепенно приобретенным мастерством, а искать оригинальности и широты замысла. Рисовать не контуры, а массы. Основательно моделировать. И если такие люди, как, скажем, Верлат или Кормон, требуют этого от кого-то, поверь мне, это совсем не плохой знак. Потому что здесь достаточно много учащихся, которым Верлат позволяет делать что угодно, все равно они птицы невысокого полета. Ты пишешь о талантливых ребятах в мастерской у Кормона. Именно потому, что я чертовски хочу быть одним из них, я заранее, по собственному убеждению, выдвигаю требование к самому себе: в Париже посвятить хотя бы год рисованию обнаженной натуры и античных гипсов. Впрочем, будем делать все, что может рука наша делать, и писать маслом, если нас поразит что-либо на открытом воздухе или если будет хорошая модель и т. д.

И не думай, что это долгий путь, – это короткий путь. Тот, кто умеет создавать фигуры наизусть, работает намного продуктивнее, чем тот, кто этого не умеет. И благодаря тому что я приложу силы к рисованию в течение этого года, мы станем работать очень продуктивно, вот увидишь!

А также не думай, что те годы, что я проработал на открытом воздухе, прошли напрасно. Потому что тем, кто никогда не работал нигде, кроме академий и мастерских, недостает умения видеть действительность, в которой они находятся и из которой черпают мотивы. Вот так вот.

Возможно, будет благоразумно, если мы хотя бы в первые полгода откажемся от аренды мастерской, именно из-за того, что это требует столько денег. Но вообще-то, мне очень, очень хочется заполучить собственную мастерскую. И даже, если потребуется, скинуться вместе с другими художниками, чтобы вместе брать модели. Чем больше энергии, тем лучше. Во времена дороговизны надо искать выход с помощью дружеских отношений и совместной работы.

Ах, Тео, как обидно, что я заболел! Я страшно расстроен, но сохраняю мужество. Все уладится. Ты понимаешь, что, если бы я еще дольше закрывал глаза на свое состояние, оно становилось бы все хуже и хуже.

Вот что я думаю: не следует думать, что люди, чье здоровье подорвано полностью или наполовину, не годятся для занятий живописью. Желательно, чтобы человек дотянул до шестидесяти или хотя бы до пятидесяти лет, если он начал работать в тридцать.

Но совершенно не обязательно быть совершенно здоровым, у художника могут быть любые недуги. Работа от этого не пострадает, – наоборот, нервные люди отличаются большей чувствительностью и утонченностью. Но, Тео, именно оттого, что у меня пошатнулось здоровье, я решил сосредоточить силы на высоком искусстве и постараться достичь утонченности.

Болезнь навалилась на меня довольно-таки неожиданно. Я чувствовал слабость, меня лихорадило, но я все-таки продолжал работать. Я начал беспокоиться только тогда, когда у меня начали ломаться зубы, один за другим. И выглядел я все хуже и хуже. Ну ничего, постараемся выкарабкаться.

Я думаю, что уже станет лучше, если я починю все зубы, – они у меня так болели, что я проглатывал еду как можно быстрее.

И еще от этого слегка улучшится мой внешний вид.

Что касается нынешнего месяца: я заплатил вперед за комнату 25 франков и вперед за еду 30 франков, 50 франков потратил на дантиста и еще заплатил за посещение врача и за принадлежности для рисования, так что у меня осталось 6 франков.

Теперь главная задача в этом месяце – не заболеть, и решить ее нелегко, хотя все вполне может удаться. Посмотрим. Я по-прежнему считаю, что я так же крепок, как наши крестьяне, которые тоже не особенно много едят, но остаются в живых и продолжают работать. Не волнуйся обо мне слишком сильно. Если сможешь прислать мне какую-нибудь дополнительную сумму – отлично, если не сможешь, я буду спокойно наблюдать, как пойдут дела. Мне не нравится, что у меня держится температура, и я рассуждаю так: пусть я ослаб, но я всегда следил за тем, чтобы не есть нездоровой пищи. Переутомление у меня тоже не сверхсильное, ведь я, вопреки всему, сохраняю хорошее настроение, так что переутомление возникло от слабости. Мне кажется, все должно пройти. Но ты понимаешь, что, если мне станет хуже и болезнь примет опасный оборот, она может оказаться тифом или тифозной горячкой.

Собственно говоря, думаю, что это не тиф, только по следующим причинам: 1) я много бывал на свежем воздухе, 2) как уже говорилось, даже когда я сильно недоедал, я из предосторожности ел только самую простую пищу вместо всякой дряни в дешевых ресторанах и 3) я сохраняю спокойствие и безмятежность вопреки всему.

Так что поживем – увидим. Не волнуйся обо мне, потому что я сам не волнуюсь. Я продолжаю считать, что, даже если у меня поднимется температура, я жил и питался слишком просто, чтобы болезнь так легко приняла опасный оборот. Ведь то или иное происходит не само собой, у всего есть свои причины.

Напиши мне поскорее, потому что мне это необходимо.

Что касается возвращения в Нюэнен – сообщи, как, по-твоему, будет лучше.

Но я там не нужен, кто-нибудь вроде, например, садовника Рейке не хуже меня справится с упаковкой и отправкой. Но ближе к марту, если это для чего-нибудь будет полезно, я буду готов на это.

Всего доброго, жму руку.

Дорогой Тео,

твое письмо и вложенные в него 25 франков получил, благодарю за то и другое. Очень рад, что ты одобряешь мой план: приехать в Париж. Думаю, это поможет мне продвинуться вперед; в то же время, если я не поеду, тут легко может случиться пустая трата времени, потому что я слишком долго вращаюсь в одном и том же кругу и делаю одни и те же ошибки. Кроме того, и для тебя, думаю, будет неплохо приходить домой, в собственную мастерскую. Впрочем, я должен сказать о себе то же самое, что ты пишешь о себе: ты во мне разочаруешься.

И все-таки это хороший способ объединиться. И все-таки это поможет нам лучше понимать друг друга.

Что рассказать о моем здоровье? Я продолжаю верить, что смогу избежать серьезной болезни, но мне понадобится время, чтобы окрепнуть. После того как мне запломбируют еще два верхних зуба, верхняя челюсть, с которой было хуже всего, будет в порядке. Мне надо заплатить за нее 10 франков, а потом выложить еще 40 франков, чтобы привести в порядок нижние зубы.

Приведя зубы в порядок, я сброшу несколько годов из тех 10 лет, которые, судя по моему внешнему виду, провел в одиночном заключении. Ведь из-за плохих зубов – в наше время они встречаются не часто, поскольку их теперь так легко чинить, – так вот, из-за плохих зубов физиономия выглядит очень запущенной.

Кроме того, даже если я буду питаться тем же, чем и до сих пор, пища будет лучше перевариваться, если я стану хорошо разжевывать ее, и тогда мой желудок, возможно, придет в норму.

Теперь я понимаю, что мне действительно было очень худо, и, как ты сам пишешь, если бы я не принял мер, последствия могли бы быть печальными. Но постараюсь привести себя в порядок.

Несколько дней я не работал и несколько раз пораньше лег спать (а то из-за работы в клубах получалось, что я ложился около часу или двух). Я чувствую, что становлюсь от этого спокойнее.

Получил письмо от мамы, она пишет, что в марте они начинают паковать вещи.

Поскольку ты говоришь, что снял нынешнюю квартиру по июнь включительно, возможно, в марте мне лучше все-таки вернуться в Нюэнен. Вот только если я встречу там то же противодействие и те же нападки, что и до отъезда, то зря потеряю время, и хоть речь идет всего о нескольких месяцах, мне все же придется переехать, поскольку хочу написать несколько новых работ с видами сельской местности, чтобы привезти их с собой в Париж.

Этот Зиберт, преподаватель по античным гипсам, который вначале разговаривал со мной так, как я тебе рассказывал, сегодня явно старался поссориться со мной – вероятно, чтобы избавиться от меня. Но ничего не вышло, потому что я сказал: «Зачем вы затеваете со мной ссору? Я не хочу ссориться и, во всяком случае, не имею ни малейшего желания противоречить вам; вы же нарочно хотите поссориться со мной…»

Он явно не ожидал такого ответа и в этот раз не нашел что сказать; но в следующий раз, конечно, может добиться своего и подначить меня по-настоящему.

А стоит за этим то, что молодые художники, работающие у него в классе, обсуждают мои работы, и я как-то сказал – не Зиберту, а нескольким из них, причем уже выйдя из класса, – что их рисунки совершенно неправильные.

Имей в виду, что, если я пойду учиться у Кормона и рано или поздно повздорю с ним самим или с учениками, я совершенно не буду принимать это близко к сердцу. В крайнем случае, если у меня не окажется учителя, я мог бы пройти курс рисования с антиков и один, работая, например, в Лувре. И если будет нужно, я так и поступлю, хотя, конечно, предпочел бы, чтобы мои работы поправляли, если только не получится так, что преподаватель станет НАРОЧНО издеваться надо мной, без всякого повода, не считая моей несколько своеобразной манеры работать, отличающейся от манеры других. Если он снова начнет меня задирать, я громко скажу в классе: «Я с радостью готов механически делать то, что вы мне велите, так как должен выполнять ваши задания, если вы настаиваете. Но что касается ваших попыток превратить меня в машину так же, как вы превращаете других, – поверьте, меня они не задевают ни в малейшей мере. Кроме того, в самом начале вы говорили мне нечто совсем иное, вы говорили: беритесь за дело так, как хотите».

Если я рисую с античных гипсов, это объясняется желанием «исходить не из контура, а из массы»; я еще не совсем овладел методом, но чувствую его все больше и больше, так что, несомненно, буду продолжать в том же духе: это слишком интересно.

Я бы хотел провести несколько дней в Лувре вместе с тобой, чтобы поговорить об этом. Думаю, тебя это заинтересует.

Сегодня утром я послал тебе «Шери», в основном ради предисловия, которое наверняка поразит тебя.

И еще я хотел бы, чтобы в конце нашей жизни мы с тобой тоже могли бы отправиться на прогулку и, оглядываясь на прошлое, сказать: мы сделали то-то – это раз, и то-то – это два, и то-то – это три. И если мы захотим и решимся, нам будет что обсудить.

Мы можем попробовать две вещи: создавать что-либо достойное или собирать то, что создано другими и что мы считаем достойным, и торговать этим. Но мы оба должны жить энергичнее, и если объединимся, то, может, на шаг приблизимся к тому, чтобы стать сильнее.

А теперь позволь затронуть деликатный вопрос. Если я наговорил тебе неприятных вещей, в частности о нашем воспитании и родительском доме, это потому, что если мы стремимся к взаимопониманию и совместной работе, то обязательно должны быть честными и не бояться никого критиковать.

Я прекрасно понимаю: человек может так страстно любить кого-нибудь или что-нибудь, что ничего не может с этим поделать.

Ладно, не буду говорить об этом больше необходимого, чтобы избежать рокового разрыва между нами там, где необходимо объединение.

Наше воспитание и т. п. могут оказаться не настолько хорошими, чтобы у нас оставались иллюзии насчет него, и мы, возможно, были бы счастливее, если бы получили другое воспитание. Но если мы стараемся думать о чем-то положительном, стремимся что-то создавать и чего-то достичь, то должны уметь, не ссорясь, обсуждать совершившееся как таковое, если это неизбежно, пусть даже мы прямо коснемся Гупилей или своей родни. Да и обсуждения останутся между нами, и мы ведем их для того, чтобы лучше понять обстоятельства, а не свести с кем-то счеты.

Но если мы собираемся что-то предпринять вместе, каждому из нас очень важно укрепить свое здоровье, ведь нам надо пожить подольше, чтобы постоянно работать еще лет двадцать пять или тридцать. В наше время столько всего интересного, особенно если подумать, насколько вероятно, что мы застанем начало конца целого общества. В осени или в закате солнца есть бесконечная поэтичность, а в природе – душа и таинственное стремление, и то же самое ощущается сейчас. А в искусстве – да, искусство переживает упадок, если хочешь, после Делакруа, Коро, Милле, Дюпре, Труайона, Бретона, Руссо и Добиньи и кого угодно. Но этот упадок исполнен такого очарования, что можно ожидать появления множества поразительно красивых работ, которые, впрочем, и так создаются каждый день.

Мне невообразимо хочется попасть в Лувр, Люксембургский дворец и т. п., где все будет таким новым для меня.

Я всю жизнь буду сожалеть о том, что не побывал на выставке ста шедевров, выставках Делакруа и Мейсонье. Но есть еще столько всего, что можно увидеть! Это правда, что я, стремясь как можно быстрее научиться здесь всему, возможно, наоборот, мало продвигаюсь вперед, но чего ты хочешь – здоровье тоже отбросило меня назад, а когда оно, как я надеюсь, вернется ко мне, мои старания окажутся не напрасными.

Насколько я знаю, если запросить разрешение, то в Лувре позволят рисовать антики, пусть даже человек не учится в Школе изящных искусств.

Меня не удивит, если теперь, когда мысль о нашей совместной жизни приняла четкие очертания, ты будешь все больше недоумевать, почему мы до сих пор так мало бывали вместе – целых десять лет.

Ну да ладно, надеюсь всей душой, что теперь этому конец и ничего подобного больше уже не начнется.

Ты говоришь о квартире, но мне представляется, что это дороговато. Хочу сказать, лучше было бы подешевле.

Интересно, как мне будет житься в Нюэнене в эти несколько месяцев. Поскольку у меня там есть кое-какая мебель и поскольку там красиво и я знаю тамошние места, хорошо бы оставить за собой какое-нибудь помещение, хотя бы маленькое, – возможно, в таверне, куда я поместил свою мебель на хранение: иначе все пропадет, а мебель может еще пригодиться.

Когда возвращаешься в места, где жил раньше, порой бывает особенно много дел.

Пора заканчивать письмо, потому что я еще иду сегодня в клуб.

Продолжай думать о том, как нам правильнее всего поступить.

С дружеским приветом.

Дорогой Тео,

обязательно должен сказать тебе, что на душе у меня станет гораздо спокойнее, если ты согласишься, чтобы я приехал в Париж, возможно, значительно раньше, чем в июне или июле. Чем больше я об этом думаю, тем более желательным мне это представляется.

Смотри сам: если все пойдет хорошо и я буду постоянно питаться как следует и т. п., что вовсе не само собой разумеется, то и в таком случае мне потребуется месяцев шесть, чтобы полностью вылечиться.

Но это займет намного больше времени, если я с марта по июль проживу в Брабанте в той же обстановке, какая окружала меня там в последние месяцы перед отъездом. А есть все основания ждать, что именно так оно и будет.

В настоящее время я чувствую себя невероятно слабым, и даже еще хуже, – таков отклик организма на нервное перенапряжение. Но это естественный ход событий, здесь нет ничего особенного.

Но если задача – жить более энергично, в Брабанте у меня все силы уйдут только на то, чтобы взять модель, заново начнется та же самая история, и сомневаюсь, что это будет мне на пользу. Тем самым мы свернем с выбранного пути. Поэтому разреши мне, пожалуйста, приехать раньше, если вдруг что. Я бы сказал, немедленно, если потребуется.

Если я сниму в Париже мансарду и привезу с собой ящик с красками и принадлежности для рисования, то, говоря о работе, смогу сразу же закончить самые безотлагательные вещи, в первую очередь этюды с античных гипсов, которые мне наверняка помогут, когда я пойду в мастерскую к Кормону. Рисовать я смогу или в Лувре, или в Школе изящных искусств.

И тогда мы могли бы, прежде чем обосноваться в той или иной новой квартире, получше все обдумать и обсудить.

Знаешь, я в крайнем случае готов поехать в марте в Нюэнен, чтобы посмотреть, как там идут дела, в каком настроении люди и смогу ли я найти модель.

Но если из этого ничего не выйдет, что наиболее вероятно, я сразу же по окончании марта хотел бы поехать в Париж и начать рисовать, например в Лувре.

Я много размышлял о твоем предложении снять мастерскую, но, мне кажется, было бы лучше, если бы мы подыскали ее вместе и, прежде чем поселиться вместе постоянно, попробовали пожить вместе временно; лучше, если я сниму для себя мансарду с начала апреля по июнь. Тогда к тому моменту, когда надо будет работать у Кормона, я успею снова привыкнуть к Парижу.

К тому же это поможет мне сохранять бодрость. Должен сказать, что, хотя я продолжаю заниматься в Академии, придирки тамошних преподавателей часто невыносимы для меня, потому что все они по-прежнему такие же злобные. Я же настойчиво стараюсь избегать ссор и иду своим путем.

Мне кажется, я напал на след того, что ищу, и нашел бы его, возможно, раньше, если бы рисовал с гипсов совершенно самостоятельно. Тем не менее я рад, что пошел в Академию, так как имею там отличную возможность наблюдать, что выходит, если начинать с контура. Ибо как раз это они делают систематически и как раз из-за моего нежелания поступать так же придираются ко мне. «Делайте сначала контур, у вас неправильный контур; я не стану поправлять рисунок, если вы будете моделировать прежде, чем основательно закрепите контур». Как видишь, все сводится к этому. А поглядел бы ты, какие плоские, безжизненные, скучные результаты дает такая система! Повторяю: я очень рад, что смог увидеть это с близкого расстояния. Давид или, хуже того, Пинеман во всей красе. Мне раз двадцать пять хотелось сказать им: «Ваш контур – всего лишь трюк», но я решил, что спорить смешно. И все же, хоть я ничего не говорю, я раздражаю их, а они – меня.

Впрочем, это не так уж важно. Задача – продолжать трудиться, чтобы найти наилучшую систему работы. Так что надо запастись терпением и настойчивостью.

В Академии дошли до того, что говорят: «Цвет и моделировка – мелочи, этому можно научиться очень быстро; а вот контур – самое существенное и самое трудное». Вот видишь, и в Академии можно научиться чему-то новому: я никогда не знал, что цвет и моделировка приходят сами собой. Как раз вчера я закончил рисунок, который делал вместе с остальными на конкурс в вечернем классе. Статуя Германика, ты ее знаешь. Так вот, я уверен, что наверняка займу последнее место, потому что рисунки у всех остальных одинаковые, мой же – совершенно другой. Но я видел, как один из учеников делал тот рисунок, который будет признан лучшим: я как раз сидел за ним. Рисунок совершенно правильный, все как надо, но МЕРТВЫЙ, как и все рисунки, которые я видел.

Довольно об этом! Пусть это будет настолько скучно для нас, что захочется заняться чем-то более благородным. И мы будем спешить, чтобы достичь желаемого.

Тебе тоже надо жить более энергичной жизнью, и если нам удастся объединиться, мы вдвоем будем знать больше, чем каждый по отдельности, и сможем сделать тоже больше.

Скажи, пожалуйста, обратил ли ты внимание на тонкое замечание Поля Манца: «Женщины – это, наверное, наивысшая трудность»? Он написал это в статье о Бодри. Мы еще изведаем эту трудность, сверх того, что уже изведали ранее. На меня произвел впечатление один эпизод в главе из «Творчества» Золя, напечатанной в «Gil Blas». Там у художника – разумеется, Мане – происходит бурная сцена с женщиной: раньше она позировала ему, а потом ему это разонравилось. Очень смешно и хорошо описано. В Академии в этом смысле можно научиться только одному: вообще не рисовать и не писать женщин. Здесь почти не используют обнаженную женскую модель – в классе, по крайней мере, никогда, да и при самостоятельных занятиях тоже очень редко.

Даже в классе антиков на десять мужских фигур приходится одна женская. Так оно легче.

В Париже с этим, несомненно, гораздо лучше. Мне представляется, что многому можно научиться именно путем постоянного сравнения мужской и женской фигур, настолько разных, всегда и во всем. Пусть женская фигура – это «наивысшая трудность», но что такое искусство и что такое жизнь без этого?

Всего доброго, напиши поскорее, что ты об этом думаешь.

Жму руку.

Если я буду в марте в Нюэнене, то ради переезда, и еще я должен там быть в видах моего собственного переселения в другой город. Но что касается меня, я готов вообще не возвращаться туда.

Оказавшись в Париже, мировой столице передового искусства, Винсент значительно пересматривает свои взгляды на живопись. Его впечатляет знакомство с произведениями импрессионистов, которые оказывают значительное влияние на его собственные художественные искания. Однако три месяца занятий в мастерской Кормона становятся для него скорее разочаровывающими. Винсент сводит знакомство с яркими представителями «молодого» (относительно импрессионистов) поколения художников: Анри де Тулуз-Лотреком, Эмилем Бернаром и Полем Гогеном, знакомится с пуантилистами Жоржем Сёра и Полем Синьяком. Кроме новой живописи, Винсента увлекают японские гравюры, модные в художественной среде того времени. Все эти новшества находят отражение в его живописи, представленной в это время преимущественно автопортретами, натюрмортами и портретами новых знакомых. В частности, в письмах можно встретить упоминание имени Агостины Сегатори – владелицы кафе «Тамбурин», с которой у Винсента был быстротечный роман.

Пребывание в Париже продлилось недолго – вероятно, не в последнюю очередь потому, что, хотя Тео и сменил свою небольшую квартиру на более просторную, жить под одной крышей братьям оказалось тяжело.

Поскольку в этот период Тео не имел необходимости письменно связываться с братом – самым частым своим адресатом, писем от этого времени осталось немного.

Дорогой Тео,

не сердись на то, что я прибыл столь поспешно. Я много думал об этом и полагаю, что так мы выиграем время. Буду в Лувре начиная с полудня или раньше, если хочешь. Ответь, пожалуйста, в котором часу ты сможешь быть в Квадратном зале. Что до расходов, то, повторяю, все остается как есть. Разумеется, у меня остались деньги, и, прежде чем пускаться в траты, я хочу поговорить с тобой. Мы все уладим, вот увидишь. Итак, приходи как можно раньше. Жму руку.

Дорогой друг,

спасибо за письмо и за то, что было в нем.

Печально, что даже в случае успеха живопись не покроет затрат на нее.

Я тронут тем, что ты пишешь о нашем семействе – «все чувствуют себя хорошо, но как грустно видеть их». А ведь еще лет десять назад кто угодно поклялся бы, что семейство, несмотря ни на что, будет процветать и все пойдет на лад. Мать очень обрадуется, если твой брак устроится, к тому же твои дела и здоровье таковы, что лучше тебе не быть одному.

Ну а я – у меня проходит желание жениться и заводить детей, и порой мне тоскливо оттого, что в 35 я сделался вот таким, хотя должен бы чувствовать себя совсем иначе. Иногда я сержусь на эту проклятую живопись.

Ришпен где-то сказал, что любовь к искусству лишает нас настоящей любви. Думаю, это совершенно справедливо, но в то же время настоящая любовь отвращает от искусства.

Мне случается чувствовать себя старым и разбитым – и все же порой влюбленность умеряет мою страсть к живописи.

Чтобы преуспеть в жизни, нужны амбиции, а амбиции кажутся мне нелепыми. Непонятно, что из этого выйдет. Больше всего мне бы хотелось быть меньшей обузой для тебя – и отныне это вполне возможно, поскольку я надеюсь сделать успехи, чтобы ты мог уверенно демонстрировать то, что я делаю, не компрометируя себя.

Затем я отправлюсь куда-нибудь на юг, чтобы не видеть стольких художников: они мне по-человечески противны.

Можешь быть уверен в одном: я не намерен работать для «Тамбурина». Я также полагаю, что он перейдет в другие руки, и вовсе не против этого.

Что до Сегатори, это совсем другое дело, я все еще привязан к ней и надеюсь, что и она не вовсе равнодушна ко мне.

Но сейчас ее положение затруднительно: она несвободна и не хозяйка в собственном доме, а главное, страдает душевно и физически. Я никому не скажу этого, но сам убежден в том, что она сделала аборт (если только это не был выкидыш). Как бы то ни было, в этих обстоятельствах я ее не осуждаю.

Надеюсь, не позднее чем через два месяца она поправится и тогда, возможно, будет мне признательна за то, что я ее не тревожил.

Заметь: если она, будучи в добром здравии, хладнокровно откажется вернуть мои вещи или как-то мне навредит, я не пощажу ее – но уверен, что в этом не будет необходимости.

Я достаточно хорошо ее знаю, чтобы доверять ей по-прежнему.

И еще: если ей удастся удержать на плаву свое заведение, то с точки зрения коммерции я бы не стал укорять ее в том, что это она пожирает других, а не наоборот. Если ради успеха она слегка отдавит мне ноги – в случае надобности – пускай.

Когда мы виделись, она ничем не задела моих чувств, что сделала бы непременно, будь она такой зловредной, как о ней говорят.

Вчера я видел Танги: он выставил в витрине мою только что оконченную картину. После твоего отъезда я написал четыре и еще над одной, большой, работаю сейчас. Я прекрасно знаю, что все эти большие, требующие времени полотна плохо продаются, но позже все увидят, что в них много простора и хорошего настроения. Все вместе подойдет для столовой или загородного дома.

Если ты так влюблен и впоследствии женишься, мне кажется вполне возможным, что ты и сам обзаведешься загородным домом, наподобие многих торговцев картинами. Чем лучше ты живешь, тем больше тратишь, но одновременно тем больше веса приобретаешь, а в наши дни мы скорее преуспеем, если будем выглядеть состоятельными, а не убогими. Лучше радоваться жизни, чем кончать с собой. Горячий привет всем нашим.

Дорогая сестренка,

спасибо за твое письмо, я сам в последнее время терпеть не могу писать, однако в твоем письме есть вопросы, на которые я хочу ответить.

Начну с того, что не согласен с тобой, когда ты говоришь, что Тео выглядел этим летом «таким несчастным».

Сам я считаю, что в последний год Тео, наоборот, стал выглядеть куда импозантнее.

Надо быть очень сильным, чтобы в течение стольких лет выдерживать жизнь в Париже так, как это делает он.

Может быть, причина в том, что его родные и друзья в Амстердаме и Гааге встретили его без той сердечности, какой он заслуживает и на какую имеет право?

Могу тебе сказать, что он немного расстраивался, но не принял это слишком близко к сердцу. В наши дни, когда торговля картинами переживает столь тяжелые времена, он все равно продолжает свое дело, и некоторые его голландские друзья, возможно, испытывают к нему профессиональную зависть.

А насчет твоего очерка о растениях и дожде скажу вот что. Ты сама видишь, что в природе множество цветов раздавливаются ногами, или замерзают, или высыхают, да и далеко не каждое хлебное зерно, созрев, возвращается в землю, чтобы прорасти и стать колосом; напротив, огромное большинство зерен не дают жизнь новым растениям, а отправляются на мельницу, не правда ли?

Сравним людей с хлебными зернами: каждый здоровый и природный человек, как и хлебное зерно, обладает всхожестью. И природная жизнь состоит в прорастании.

То же, что для хлебного зерна всхожесть, для нас – любовь. Мы стоим с вытянутой физиономией, не зная, что сказать, когда не имеем возможности развиваться естественным, природным способом и видим, что прорастание несбыточно, ибо наше положение столь же безнадежно, как у зернышка между жерновами.

Если так случается и мы совершенно растеряны из-за утраты нашей природной жизни, то некоторые из нас, готовые подчиниться ходу вещей, в котором, увы, ничего не изменить, все же не теряют самосознания и хотят узнать, как обстоит дело и что же с ними, собственно говоря, происходит. И мы с самыми благими намерениями принимаемся искать ответ в книгах, о которых говорят, что они – свет среди тьмы, но при всем желании находим очень мало определенного и почти ничего удовлетворительного, что могло бы утешить нас самих. Поэтому болезни, от которых мы, цивилизованные люди, страдаем больше всего, – это меланхолия и пессимизм.

Например, я, у которого уже столько лет назад отпало всякое желание смеяться, и не важно, сам я в этом виноват или нет, – так вот я, например, иногда испытываю потребность хорошенько похохотать. Я нашел то, что искал, у Ги де Мопассана и многих других, из старых писателей – у Рабле, из современных – у Анри Рошфора, и еще это можно найти в КАНДИДЕ Вольтера.

Если же, напротив, хочется правды, хочется почитать о жизни, какая она есть на самом деле, то, например, Гонкур в «Жермини Ласерте» и «Девке Элизе», Золя в «Радости жизни» и «Западне» и другие авторы во множестве других шедевров рисуют жизнь такой, какой мы ее ощущаем, и тем самым удовлетворяют нашу потребность в правде.

Произведения французских натуралистов Золя, Флобера, Ги де Мопассана, Гонкура, Ришпена, Доде, Гюисманса великолепны, и едва ли можно сказать про человека, что он принадлежит к своему времени, если этот человек их не читал. Шедевр Мопассана – это «Милый друг». Надеюсь, что смогу достать его для тебя.

Достаточно ли для нас читать только Библию? Думаю, в наши дни Иисус сам сказал бы тем, кто в тоске сидит на одном и том же месте: «Его здесь нет, Он воскрес. Что вы ищете живого между мертвыми?»

Если слово, сказанное или написанное, остается светочем мира, то мы вправе и обязаны признать, что живем в эпоху, когда в стремлении найти нечто столь же великое, и столь же прекрасное, и столь же подлинное писатели пишут и говорят так, что их слова способны совершить в нашем обществе переворот, который мы можем безошибочно сравнить с переворотом, давным-давно совершенным христианами.

Я сам неизменно радуюсь тому, что прочитал Библию лучше, чем большинство наших современников, ибо черпаю покой из понимания того, что раньше существовали столь высокие помыслы. Но именно оттого, что я восхищаюсь прошлым, я тем более восхищаюсь настоящим. Я говорю «тем более» потому, что мы в наше время можем действовать сами, а прошлое, как и будущее, имеет к нам лишь косвенное отношение.

Мои собственные приключения сводятся в основном к тому, что я быстро превращаюсь в старикашку, знаешь, такого, с морщинами, с жесткой бородой, вставными зубами и т. п.

Но какая разница, у меня тяжелая и грязная профессия, и если бы я не был таким, то не занимался бы живописью, – но, будучи именно таким, я часто работаю с удовольствием и вижу кое-какую возможность создавать картины, в которых есть молодость и свежесть, хоть моя собственная молодость принадлежит к числу тех вещей, которые я потерял. Если бы у меня не было Тео, у меня не было бы возможности работать в полную меру моих способностей, но, поскольку мы с ним дружим, я верю, что буду совершенствоваться и достигну желаемого. Я собираюсь при первой же возможности провести какое-то время на юге, где больше цвета и больше солнца.

Но, кроме того, я надеюсь научиться хорошо писать портреты. Вот так.

Возвращаясь к твоему наброску: мне кажется трудноватым признать для себя и посоветовать другим считать, будто верховные силы вмешиваются собственноручно, чтобы помочь нам или утешить нас. Промысел Божий – непростая штука, и я решительно заявляю тебе, что не знаю, что о нем думать.

Так вот, у тебя в наброске есть некая сентиментальность, да еще в такой форме, которая напоминает истории об этом самом Божьем промысле – истории, которые уже не раз оказывались неубедительными и против которых можно столько всего возразить.

Особенно меня беспокоит то, что ты считаешь, будто надо всерьез учиться, чтобы стать писательницей. Нет, милая сестренка, лучше учись танцевать или влюбись в одного или нескольких помощников нотариуса или в офицера, в кого угодно, кто есть поблизости, сделай какую-нибудь глупость, много глупостей, это намного лучше, чем пытаться чему-то выучиться в Голландии, от такой учебы ровным счетом никакой пользы, от нее можно только отупеть, я об этом и слышать не хочу!

Со мной самим все время происходят совершенно немыслимые и неуместные романтические истории, заканчивающиеся для меня, как правило, стыдом и позором.

И все же я считаю, что, влюбляясь, поступаю правильно, потому что говорю себе, что в прежние годы, когда мне полагалось влюбляться, я был погружен в религию и в социализм и считал искусство чем-то святым больше, чем теперь. Кто сказал, что религия, или справедливость, или искусство – это святое? В людях, которые только и делают, что влюбляются, возможно, больше серьезности и святости, чем в тех, кто приносит любовь и сердце в жертву идее. Как бы то ни было, чтобы писать книги, совершать поступки, создавать картины, полные жизни, мы сами должны быть живыми людьми. Так что для тебя получать образование, если ты не собираешься всю жизнь топтаться на одном месте, – дело десятое. Развлекайся как можно больше, веселись вовсю и знай, что в наши дни людям хочется, чтобы в искусстве все было живым, ярким, бурным. Так что запасайся силами и здоровьем, живи полной жизнью, это будет лучшее образование.

Буду рад, если ты напишешь мне, как поживает Марго Бегеманн и как дела у де Гроотов. Чем закончилась та история, вышла ли Син де Гроот за своего кузена? И остался ли жив ее ребенок? Мне сейчас кажется, что написанная в Нюэнене картина с крестьянами, которые едят КАРТОФЕЛЬ, в итоге – лучшее из всего, что я создал. С тех пор у меня не было возможности брать моделей, зато я лучше изучил вопросы цвета. И если я в будущем найду модели для фигур на картинах, то еще покажу, что умею писать не только зеленые пейзажики и цветы. В прошлом году я писал почти одни только цветы, чтобы привыкнуть к другим краскам, кроме серого, а именно к розовому, светло– или ярко-зеленому, голубому, фиолетовому, желтому, оранжевому, ярко-красному. И когда я этим летом писал в Аньере пейзаж, то видел намного большее цветовое разнообразие, чем раньше. Теперь я стараюсь применять это в портретах. И должен сказать, что от этого явно не стал писать хуже, возможно, потому, что мог бы рассказать тебе, если бы захотел, много плохого и про художников, и про картины с тем же успехом, с каким мог бы рассказать тебе о них много хорошего.

Я не хочу, чтобы меня считали меланхоликом или одним из тех, кто источает горечь или желчь. Понять – значит простить, и я думаю, что если бы мы знали все, то достигли бы мира и спокойствия. Как можно больше тишины и мира, даже если известно далеко не все, – это лучшее средство от всех недугов, лучше, чем можно купить в аптеке. Многое получается само по себе, человек растет и развивается естественным образом.

Так что не учись, не зубри слишком много, это подавляет творческое начало. Развлекайся, лучше побольше, чем поменьше, но и к любви не относись чересчур серьезно, здесь от нашей воли мало что зависит, это в основном вопрос темперамента. Если бы я был поблизости от тебя, то смог бы тебе объяснить, что тебе надо бы заниматься вместе со мной живописью, а не писать, что с помощью живописи ты легче смогла бы выразить свои чувства. Во всяком случае, в живописи я мог бы тебе помочь, а что касается писательства, то это не моя область. Впрочем, я одобряю твое желание стать человеком искусства, ведь если в ком-то горит огонь и есть душа, загнать их под спуд невозможно; лучше обжечься, чем задохнуться. То, что скрыто внутри, надо выпустить наружу. Например, я сам, когда пишу картину, могу дышать полной грудью, без этого я был бы намного более несчастным, чем теперь. Передай маме самый сердечный привет.

Сильнейшее впечатление на меня произвело «В поисках счастья». Недавно прочитал «Монт-Ориоль» Ги де Мопассана. Искусство часто заключает в себе нечто возвышенное и, как ты пишешь, нечто святое. Но с любовью ведь то же самое. Трудность лишь в том, что не все так думают, а тот, кто ощущает эту святость и поддается чувству, вынужден глубоко страдать, прежде всего из-за непонимания окружающих, но также потому, что наше вдохновение часто оказывается недостаточным, либо оттого, что работать становится невозможно в силу обстоятельств. Надо, чтобы человек мог делать одновременно две вещи, а лучше – еще больше.

Кроме того, временами для нас совсем не так ясно, что искусство – нечто святое и прекрасное.

В любом случае подумай хорошенько о том, не лучше ли сказать так: человек остро чувствует искусство и хочет им заниматься, потому что с этим умением он родился, и теперь иначе не может, и просто следует своей природе, – а не утверждать, что он делает это ради благой цели.

Ведь в книге «В поисках счастья» так и написано: зло заложено в нашей природе, а природу нашу создали не мы.

Мне очень нравится в современных писателях то, что они не такие моралисты, как писатели прежних времен.

А многим это кажется чрезмерным, их шокируют, например, слова: «Порок и добродетель – такие же химические продукты, как сахар и медный купорос».

Винсент отправляется на юг Франции, в Арль, который видится ему неким подобием Японии. Там он сперва живет один, сведя дружбу с несколькими местными жителями, в частности с почтальоном Руленом и его супругой. Но вскоре его вновь посещает мысль об «артистическом братстве», и в качестве компаньона он приглашает к себе парижского знакомого Поля Гогена, снимает и обустраивает для их маленькой «коммуны» небольшой дом. Первоначально их сотрудничество оказывается вполне продуктивным, но в конце накопившиеся радикальные противоречия приводят к противостоянию, спровоцировавшему, вероятно, знаменитый ментальный кризис. После возвращения из больницы дальнейшее пребывание Винсента в Арле осложняется напряженными отношениями с местными жителями.

К этому периоду, помимо серии с подсолнухами, относится целый ряд автопортретов, портретов и пейзажей, в которых нашли воплощение, в частности, поиски художника в области выразительности цвета.

Тем временем в жизни Тео происходят значительные изменения: еще в 1888 году он делает предложение Йоханне Бонгер и в апреле 1889-го женится на ней.

577. Br. 1990: 579, CL: 463. Тео Ван Гогу. Арль, вторник, 21 февраля 1888

Дорогой Тео,

во время поездки я думал о тебе не меньше, чем о новых краях, представавших передо мной.

Я говорил себе, что, может быть, когда-нибудь ты станешь часто приезжать сюда. Мне кажется, в Париже работать почти невозможно, если нет убежища, где ты восстанавливаешь силы, вновь обретаешь спокойствие и уверенность в себе. Без этого человек непременно тупеет.

Для начала скажу, что везде лежит слой снега почти в 60 сантиметров и снегопад все еще продолжается.

Арль, по-моему, ничуть не больше Бреды или Монса.

Незадолго до Тараскона я видел великолепный пейзаж: причудливое скопление громадных желтых скал самого внушительного вида.

В ложбинах между скалами растут рядами небольшие круглые деревья с оливково-зеленой или темно-зеленой листвой – вероятно, лимонные.

Но здесь, в Арле, местность выглядит плоской.

Я видел превосходные участки с красной почвой, засаженные виноградниками, и позади них – горы тончайшего лилового оттенка. И заснеженную местность с белыми горными вершинами на фоне сверкающего, как снег, неба – совсем как зимние пейзажи японцев.

Вот мой адрес:

Ресторан Карреля

30, улица Кавалери

Арль

Я лишь немного прошелся по городу, так как вчера вечером был почти без сил.

Скоро напишу тебе – антиквар, чью лавку на этой же улице я посетил вчера, говорит, что знает о Монтичелли.

Жму руку тебе и приятелям.

Твой Винсент578. Br. 1990: 580, CL: 464. Тео Ван Гогу. Арль, пятница, 24 февраля 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

спасибо за твое сердечное письмо и за купюру в 50 франков.

Пока жизнь здесь не кажется мне столь плодотворной, как я надеялся, разве что я выполнил три этюда, чего за эти дни, вероятно, не сделал бы в Париже.

Рад, что из Голландии поступают более или менее утешительные известия. Касательно Рейда меня не слишком удивляет, что он расстроился (хотя и напрасно) из-за того, что я опередил его с приездом на Юг. Сказать, что знакомство с ним вовсе не принесло нам пользы, было бы несправедливо, так как: 1) он подарил нам прекрасную картину (заметим в скобках, что мы хотели ее купить); 2) Рейд заставил картины Монтичелли подняться в цене, а поскольку у нас их 5, следовательно, и они вырастут в цене; 3) в первые месяцы он был славным и приятным в общении товарищем.

Теперь мы хотим привлечь его к участию в деле более серьезном, чем предприятие с Монтичелли, а он прикидывается, что не очень-то в этом разбирается.

Мне кажется, чтобы еще более четко заявить о своем праве на территорию импрессионистов – развеяв любые сомнения в нашей недобросовестности по отношению к Рейду, – мы могли бы позволить ему поступать по своему усмотрению с марсельскими Монтичелли. Подчеркивая, что покойные художники лишь косвенно интересуют нас в смысле денег.

Если ты согласен с этим, то можешь, в конце концов, сказать ему и от моего имени, что, если он намерен приехать в Марсель для покупки Монтичелли, ему нечего бояться нас, но мы имеем право осведомиться о его намерениях, так как проникли на эту территорию раньше его.

Что до импрессионистов, мне кажется, будет справедливо, если они появятся в Англии при твоем посредничестве, а то и напрямую через тебя. Если же Рейд опередит нас, мы удостоверимся в его недобросовестном поведении, тем более что предоставили ему свободу в отношении марсельских Монтичелли.

Ты окажешь несомненную услугу нашему другу Конингу, если позволишь ему остаться с тобой, – визит к Риве должен послужить доказательством, что дурные советы давали ему отнюдь не мы.

Если же ты захочешь взять его к себе, по-моему, это будет выходом для него. Нужно лишь как следует объясниться с его отцом, чтобы на тебя не легла ответственность, пусть и косвенная.

Если увидишь Бернара, скажи ему, что пока мне приходится платить больше, чем в Понт-Авене, но я думаю, что проживание в меблированных комнатах, среди людей среднего достатка, позволит сэкономить, что я и стараюсь делать, и как только все проверю, напишу ему, каковы, по моему мнению, средние траты.

Порой мне кажется, будто моя кровь готова опять пуститься по жилам, чего не было в последнее время в Париже; это становилось невыносимым.

Приходится добывать краски и холсты либо у бакалейщика, либо у книготорговца, у которых нет ничего стоящего. Нужно непременно отправиться в Марсель и посмотреть, как обстоят дела там. Я надеялся найти красивую синюю краску и, в общем, не оставил надежды, так как в Марселе можно купить исходные материалы из первых рук. Хотелось бы иметь возможность получить синий, как у Зима, не настолько изменчивый, как другие цвета; что ж, посмотрим.

Не тревожься и пожми руку приятелям за меня.

Твой Винсент

Вот мои этюды: старая арлезианка, заснеженная местность, вид тротуара с лавкой мясника. Здешние женщины прекрасны, и это не анекдот, а вот арльский музей ужасен, это какой-то анекдот, он достоин Тараскона; есть и музей древностей, они как раз подлинные.

582. Br. 1990: 584, CL: 466. Тео Ван Гогу. Арль, пятница, 2 марта 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

был очень рад получить твое письмо, черновик письма к Терстеху и купюру в 50 фр.

Набросок письма к Терстеху – превосходен, надеюсь, ты не слишком его испортишь, переписывая начисто.

Как мне кажется, письмо к Терстеху дополняет мое собственное – сам я пожалел о том, в каком виде его отправил. Ты заметишь, что идея побудить Терстеха представить импрессионистов в Англии пришла мне в голову, когда я уже взялся за письмо, и лишь скомканно упоминалась в постскриптуме. В своем же письме ты развиваешь эту идею. Поймет ли он? Еще бы, ведь это касается его напрямую.

Я получил письмо от Гогена: он пишет, что проболел две недели, провалявшись в постели. Что он без денег, так как пришлось уплатить неотложные долги. Что он хочет знать, продал ли ты что-нибудь для него, но не пишет тебе из боязни тебя побеспокоить. Ему срочно нужно хоть что-то заработать, и потому он готов еще больше скинуть цены на свои картины.

А я, со своей стороны, могу лишь написать Расселлу, что и сделаю сегодня.

Мы уже пытались уговорить Терстеха купить одну-две картины[8]. Но что делать, – должно быть, он в затруднительном положении. Посылаю тебе записку для него, на случай если ты свяжешься с ним, но если будут письма для меня, открывай их: ты узнаешь, что там, избавив меня от необходимости пересказывать содержание. Больше я к этому возвращаться не буду.

Рискнешь ли ты купить у него марину для торгового дома? Если да, это на время выручит его.

Очень хорошо, что ты пригласил пожить с тобой младшего Конинга, я так рад тому, что ты не будешь в квартире один. В Париже человеку и без того тошно, как извозчичьей лошади, а если, сверх того, ты остаешься один в своем стойле, это уж вовсе никуда не годится.

Что до выставки Независимых, действуй, как сочтешь нужным.

Подумай, не прислать ли на нее два больших вида Монмартрского холма? Мне все равно, я возлагаю чуть больше надежд на то, что сделаю в этом году.

Здесь сильный мороз, а в полях по-прежнему лежит снег. Я написал этюд с белеющим полем и городом вдали. И еще два этюда с веткой миндального дерева – вопреки всему уже покрытой цветами.

На сегодня все. Напишу еще записку Конингу.

Я и вправду очень доволен, что ты написал Терстеху, и надеюсь, что это послужит к возобновлению твоих голландских связей.

Жму руку тебе и всем приятелям, которых ты встретишь.

Твой Винсент584. Br. 1990: 586, CL: 468. Тео Ван Гогу. Арль, суббота, 10 марта 1888

Дорогой Тео,

спасибо за письмо и за вложенную в него купюру в 100 фр. Очень надеюсь, что Терстех вскоре приедет в Париж, как ты и склонен полагать. Это желательно в тех обстоятельствах, о которых ты говоришь: все в отчаянном положении и без средств. Я нахожу очень любопытным то, что ты пишешь о распродаже имущества Лансона[9] и о любовнице художника. Он создал действительно своеобразные вещи, его манера рисовать часто заставляет меня вспоминать о Мауве. Жалею, что я не видел выставку его этюдов, и очень жалею, что не видел выставку Виллетта.

Как тебе новость о смерти императора Вильгельма? Ускорит ли она развитие событий во Франции, сохранится ли спокойствие в Париже? Сомнительно. А как все это повлияет на продажи картин? Я читал, что пошлину на ввоз картин в Америку могут отменить. Правда ли это?

Возможно, было бы проще уговорить нескольких торговцев и любителей искусства купить картины импрессионистов, чем заставить художников договориться о том, чтобы поровну делить выручку за проданные работы.

Однако лучшее, что могут придумать художники, – это объединиться, передать свои картины содружеству и разделить выручку так, чтобы общество гарантировало своим членам возможность существовать и работать.

Если бы Дега, Клод Моне, Ренуар, Сислей, К. Писсарро выступили с почином и сказали: «Каждый из нас пятерых дает 10 картин (или, лучше, «каждый из нас дает картин на 10 000 фр.», оценивать стоимость будут члены-эксперты, например Терстех и ты, назначенные обществом, и эти эксперты также сделают взнос в виде картин), и, кроме того, мы обязуемся ежегодно передавать картин на сумму…

Мы приглашаем вас, Гийомен, Сёра, Гоген и т. д., присоединиться к нам (ваши картины будут оцениваться теми же экспертами)».

Тогда великие импрессионисты Большого бульвара, передав картины в общую собственность, сохранят престиж, а другие не смогут упрекнуть их в том, что они своекорыстно пользуются преимуществами репутации, заслуженной в первую очередь, несомненно, благодаря собственным усилиям и личным талантам, но во вторую очередь репутации, растущей, подкрепляемой и поддерживаемой также за счет картин целой армии художников, которые сейчас работают, страдая от безденежья.

Так или иначе, будем надеяться, что это случится и что вы с Терстехом станете экспертами общества (возможно, вместе с Портье?).

У меня есть еще два пейзажных этюда. Надеюсь, работа пойдет без перебоев и в ближайший месяц я отправлю тебе первую посылку – я говорю «в ближайший месяц», так как хочу послать лучшее, так как хочу, чтобы все высохло, и так как хочу послать не меньше дюжины из-за расходов на пересылку.

Поздравляю тебя с покупкой Сёра – попытайся, взяв что-нибудь из присланного, устроить обмен также и с Сёра.

Ты прекрасно понимаешь, что, если Терстех присоединится к тебе в этом предприятии, вы вдвоем легко убедите «Буссо и Валадон» выделить солидный кредит на необходимые покупки. Но поспешите, ведь иначе другие торговцы картинами обойдут вас.

Я познакомился с датским художником, который говорит о Хейердале и прочих северянах – Кройере и т. д. То, что делает он сам, – скучно, но очень добросовестно, а он ведь еще молод. Видел выставку импрессионистов на рю Лаффит. Вероятно, он приедет в Париж, на Салон, и хочет объехать Голландию, чтобы посмотреть музеи.

По-моему, очень хорошо, что ты отправил книги к Независимым. Нужно дать этому этюду название «Парижские романы».

Буду очень рад услышать, что ты убедил-таки Терстеха. Что ж, терпение!

Мне пришлось накупить всего на 50 фр., когда пришло твое письмо. На этой неделе примусь за 4–5 вещей.

Каждый день думаю об этом содружестве художников, и в моей голове все отчетливее вырисовывается план, но нужно привлечь Терстеха, от этого многое зависит.

Пожалуй, мы сумеем убедить художников, но не сможем продвинуться дальше без помощи Терстеха. Без нее мы окажемся сами по себе и будем с утра до ночи выслушивать жалобы всех и каждого, к тому же каждый станет постоянно требовать объяснений, придется повторять прописные истины и т. д. Не удивлюсь, если Терстех решит, что без художников Большого бульвара не обойтись, и посоветует тебе убедить их основать содружество, передав туда картины, которые сделаются общей собственностью и перестанут принадлежать им лично. Малый бульвар, по-моему, будет морально обязан присоединиться, если предложение поступит с той стороны. Эти господа Большого бульвара сохранят свой нынешний престиж, обезопасив себя от нападок, отчасти справедливых, со стороны младших импрессионистов, которые скажут: «Вы кладете все к себе в карман». Тогда они смогут легко возразить: «Напротив, мы первые говорим: „НАШИ картины принадлежат ХУДОЖНИКАМ“».

Если бы только Дега, Моне, Ренуар, Писсарро сказали бы это – оставив порядочный простор для собственных идей относительно практического воплощения; пусть и не так хорошо, но только они ничего не говорят, позволяя всему идти своим чередом.

Всегда твойВинсент587. Br. 1990: 590, CL: B2. Эмилю Бернару. Арль, воскресенье, 18 марта 1888

Дорогой Бернар,

как и обещал, пишу тебе и хочу начать с того, что этот край кажется мне прекрасным, как Япония: так прозрачен воздух и так радостны переливы красок. Вода в пейзажах ложится пятнами великолепного изумрудного и насыщенного синего цвета, как мы видим это на японских гравюрах. От бледно-оранжевых закатов поля кажутся синими – роскошное желтое солнце. Но я еще не видел этого края в его обычном летнем блеске. Женские наряды красивы, на бульваре, в особенности по воскресеньям, встречаются вовсе безыскусные и хорошо подобранные сочетания цветов. А летом, конечно, все станет еще веселее.

Рисунок из письма 587

Жаль, что жизнь здесь не настолько дешева, как я надеялся, и что я пока не нашел способа выкручиваться так, как это можно делать в Понт-Авене. Поначалу я платил 5 фр., теперь же дошел до 4 фр. в день. Нужно знать местное наречие и привыкнуть к буйабесу и чесночному соусу – тогда, конечно, найдется недорогой пансион средней руки. А если нас будет несколько, то мы добьемся, мне кажется, более выгодных условий. Пожалуй, для многих художников, влюбленных в солнце и цвет, переезд на юг окажется полезным. И пусть японцы не двигаются вперед у себя в стране – их искусство, несомненно, перенеслось во Францию. В начале письма я поместил небольшой набросок этюда, занимающего меня, я хочу сделать из него что-нибудь: матросы со своими подружками возвращаются в город, где виднеются странные очертания подъемного моста на фоне громадного желтого солнца.

Есть и другой этюд: тот же подъемный мост и прачки. Буду рад, если напишешь, что ты делаешь и куда отправляешься. Сердечно жму руку тебе и друзьям.

Твой Винсент589. Br. 1990: 591, CL: 471. Тео Ван Гогу. Арль, воскресенье, 25 марта 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

твое письмо порадовало меня, благодарю за него и за купюру в 50 фр.

Горячо поздравляю тебя с письмом от Терстеха – я нахожу его полностью удовлетворительным.

В том, что он обошел меня молчанием, наверняка нет ничего оскорбительного, к тому же он рассчитывал, что ты дашь мне прочесть его ответ. И потом, писать только тебе – намного практичнее; что до меня, если он сочтет мои вещи не вовсе никудышными, то черкнет мне строчку-другую, как только взглянет на мои работы, вот увидишь. Еще раз: я так доволен его простым и благожелательным ответом, что не могу выразить этого словами.

Заметь, что он пишет о намерении купить первоклассного Монтичелли для своей коллекции. Ты бы сказал ему о том, что в нашем собрании есть букет цветов, который искуснее и красивее, чем букет Диаса.

О том, что Монтичелли порой брал цветочный букет, чтобы поместить на одном полотне всю гамму своих самых богатых и самых сбалансированных тонов. Только у Делакруа мы встречаем такую же оркестровку цветов.

О том, что – я говорю о картинах, выставленных у Деларбейрета, – теперь нам известен другой букет превосходного качества, по умеренной цене, и что мы, безусловно, ставим его выше картин Монтичелли с фигурами, которые сегодня встречаются повсюду и относятся ко времени упадка таланта Монтичелли.

Надеюсь, ты пошлешь ему прекрасную марину Гогена. Но до чего же мне приятно, что Терстех дал такой ответ!

Будешь писать ему, скажи несколько слов о Расселле. А я в своем письме Расселлу поговорю о его картинах и попрошу обменяться со мной, так как мы хотим упомянуть его имя и показать его картины, когда зайдет речь о современной ренессансной живописи.

Я написал группу цветущих абрикосовых деревьев в свежем зеленом саду.

Закат с фигурами и мостом, о котором я говорил Бернару, не удался. Из-за плохой погоды я не смог работать на месте, решил закончить этюд у себя и вконец испортил его.

Правда, я немедленно стал набрасывать тот же вид на другом полотне, но погода была уже совсем другой – серая палитра и никаких фигур.

Думаю, будет неплохо, если ты пошлешь Терстеху один из моих этюдов: что скажешь насчет моста Клиши под желтым небом, с двумя зданиями, которые отражаются в воде?

Рисунок в тексте письма 589

Может подойти этот, или с бабочками, или с полем маков. Но я надеюсь сделать тут кое-что получше. Если ты согласишься со мной, то можешь сказать Терстеху, что, по-моему, у меня больше шансов продать в Голландии этюды южной природы, и когда Терстех в мае приедет в Париж, я уже пришлю несколько местных мотивов.

Еще раз спасибо тебе за все, что ты делаешь для Салона Независимых, я, в общем-то, доволен, что они оказались рядом с другими импрессионистами[10]. И все же – хотя сейчас никакой разницы нет – в будущем надо указывать меня в каталоге так, как я подписываю картины, то есть «Винсент», а не «Ван Гог», по той веской причине, что это последнее имя здесь никто не сможет выговорить.

Вкладываю письма Терстеха и Расселла, – пожалуй, будет любопытно, если сохранится переписка художников.

Неплохо, если ты прибавишь к посылке головку бретонской женщины, написанную нашим другом Бернаром. Нужно показать ему [Терстеху], что все импрессионисты хороши, а их работы очень разнообразны.

Думаю, наш друг Рейд жалеет о ссоре, но мы, увы, не можем снова предоставить ему той же привилегии – брать картины на комиссию. Недостаточно просто любить картины, и еще мне кажется, что у него не лежит душа к художникам. Если он и поменяет свое отношение, это случится не завтра. Терстех был близким другом Мауве и многих других, и в нем есть нечто такое, что убеждает любителей искусства. Вот увидишь, уверенность в себе приходит со знанием людей.

На днях напишу тебе еще, сейчас же просто хочу поздравить тебя с восстановлением голландских связей.

Жму руку.

Твой Винсент

Власти Парижа почти ничего не платят, будет обидно видеть работы Сёра в провинциальном музее или в подвале – нужно, чтобы они оставались у живого владельца. Если бы Терстех захотел… Если делать три постоянные выставки, понадобится по одной большой картине Сёра для Парижа, Лондона и Марселя.

592. Br. 1990: 594, CL: 473. Тео Ван Гогу. Арль, вторник, 3 апреля 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

я работаю как бешеный – деревья сейчас в цвету, и я хочу запечатлеть провансальский фруктовый сад в потрясающем убранстве; писать тебе в спокойном расположении духа очень нелегко, вчера я написал два письма и потом уничтожил их. Мне все время кажется, что мы обязаны сделать что-нибудь в Голландии, что за это нужно взяться с санкюлотским пылом и французской веселостью, достойной нашего дела.

Вот план приступа, который будет стоить нам нескольких лучших работ, созданных вдвоем, за которые явно можно выложить бного дысячефранковых манкнот[11], в любом случае стоивших нам денег и хорошего куска жизни.

Это станет громким и четким ответом на глухие оскорбительные намеки, звучащие так, будто мы уже мертвы, и отплатой за твою прошлогоднюю поездку, когда тебя приняли не слишком тепло и так далее. Довольно.

Давай предположим, что сперва мы подарили бы Йет Мауве «Воспоминания о Мауве».

Предположим, что я посвящу этюд Брейтнеру (у меня есть один, точно такой же, как этюд, которым я обменялся с Л. Писсарро, и этюд Рейда: апельсины, белый передний план, синий фон).

Предположим, что я дам какой-нибудь этюд нашей сестре.

Предположим, что мы подарим современному музею в Гааге[12] – ведь у нас осталось столько воспоминаний о Гааге – монмартрские пейзажи, которые выставлялись у Независимых.

Остается один вопрос, весьма щекотливый. Терстех написал тебе: «Пришли мне импрессионистов, но только те картины, которые ты сочтешь лучшими», и ты, со своей стороны, вложил в посылку мою картину; теперь я оказался в неловком положении – надо убедить Терстеха, что я настоящий импрессионист Малого бульвара и рассчитываю им остаться. Что ж, он заполучит в свою коллекцию мою картину – я размышлял на днях об этом и придумал кое-что необычное, такое, что делаю не каждый день. Это подъемный мост с маленькой желтой повозкой и группой прачек, этюд, где земля – ярко-оранжевая, трава – совсем зеленая, небо и вода – синие.

Нужна лишь рама, сделанная специально для него, цвета – королевский синий и золотой, плоская часть – синяя, а наружная сторона – золотая. Если надо, рама может быть из плиса, но лучше покрасить ее.

Думаю, могу тебя заверить, что сделанное здесь лучше моих аньерских работ, написанных прошлой весной.

В моем плане нет ничего окончательного, кроме посвящения памяти Мауве и посвящения Терстеху. Мне пока не удалось написать ему пару строк, но я сделаю это, как только картина будет готова, это придет само, но ты ведь понимаешь, что мы в силах заставить их говорить о нас, если пожелаем, и можем продолжать знакомить их с импрессионистами, сохраняя полное спокойствие и уверенность в себе.

Если вновь увидишь Рейда, неплохо бы сказать ему, что мы не очень-то полагаемся на успех честолюбцев и предпочитаем хорошо делать свое дело, что мы удивлены его поведением, которому нет никакого объяснения, и теперь не знаем, что и думать о нем. Полагаю, Расселл старается помирить меня с Рейдом и написал письмо как раз с этой целью. Конечно же, я напишу Расселлу о том, что я откровенно сказал Рейду: это ошибка и безумие с его стороны – ценить картины тех, кто мертв, и ни во что не ставить живых художников. И что я, впрочем, надеюсь на перемену его взглядов в этом смысле.

Мне пришлось потратиться сразу после получения письма – на краски и холсты, и я буду очень рад, если тебе на днях удастся выслать еще что-нибудь. Картина с садом и влюбленными висит в Свободном театре. У багетчика Буайе по-прежнему есть литография с лысым стариком.

Текст письма 592 с зарисовкой

Я хотел бы, чтобы моя посылка прибыла до приезда Терстеха в Париж и ты мог бы повесить цветущие яблони в комнате. Очень рад, что с Конингом все устроилось и ты не живешь один. С Виньоном все печально, за этим наверняка стоит г-н Жандр, я желаю г-ну Жандру всяческих несчастий – он навлек их во множестве на других. Для папаши Мартена все закончилось грустно. Все не могу написать тебе так, как хотел бы: работа поглощает меня целиком. Наконец главное, что я собираюсь сказать: я хочу выполнить несколько этюдов для Голландии и навсегда оставить ее в покое. В эти дни, думая о Мауве, об И. Х. Вейсенбрухе, о Терстехе, о нашей матери и о Вил, я волнуюсь больше, чем следовало бы, и успокаиваюсь, говоря самому себе, что напишу для них несколько картин. А потом забуду о них и, наверное, стану думать только о Малом бульваре.

Будь уверен, Терстех не отвергнет картину, и я твердо решил, что эта и та, другая, для Йет Мауве, отправятся в Голландию.

Что до меня, я сам не стану писать Терстеху, и если захочу сказать ему что-нибудь, пошлю тебе письмо вместе с картиной.

595. Br. 1990: 598, CL: 476. Тео Ван Гогу. Арль, среда, 11 апреля 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

чертовски хорошо, что ты прислал все заказанные краски, я только что получил их, но еще не успел проверить. Я очень доволен. Сегодня к тому же хороший день. Утром я работал над садом с цветущими сливовыми деревьями – внезапно поднялся жуткий ветер, такого я нигде больше не наблюдал, он налетал порывами. В промежутках – солнце, под которым сверкали все крохотные белые цветки. До чего красиво! Ко мне присоединился мой друг-датчанин, и я, ежеминутно рискуя тем, что все повалится на землю, продолжил писать; в этой белизне много желтого, есть синее и лиловое, небо – белое и синее. Но что скажут об этих работах, сделанных на природе? Посмотрим.

После ужина я принялся за копию картины, предназначенную для Терстеха, – «Мост Ланглуа», которую отошлю тебе. Я хочу сделать такую же для Йет Мауве: если уж я столько трачу, не надо упускать из виду возможности возместить деньги, которые быстро улетают.

Жалею, что не попросил обратиться за красками к папаше Танги, хоть в этом и нет ни малейшей выгоды, даже напротив; но он занятный малый, и я часто думаю о нем. Не забудь поприветствовать его от меня, и скажи, что если он хочет картин для своей витрины, то получит кое-что отсюда, из числа лучших. Мне все больше кажется, что люди – корень всего, и хотя в душе навечно остается грусть оттого, что ты не нашел себя в реальной жизни, в том смысле, что лучше творить во плоти, чем в красках или гипсе, в том смысле, что лучше производить детей, чем картины или обстряпывать дела, в то же время ты чувствуешь, что живешь, думая о друзьях, тоже оторванных от реальной жизни.

Но как раз потому, что в сердцевине людских дел помещается то, что есть в человеческом сердце, нужно заводить дружеские связи в Голландии или, скорее, воскрешать их. Тем более что у нас почти нет причин опасаться за дело импрессионизма, оно восторжествует. И поскольку победа, считай, у нас в руках, нужно следить за своими манерами и действовать спокойно.

Мне хотелось бы видеть воплощение Марата, о котором ты говорил. Мне это, конечно же, было бы весьма интересно. Я невольно представляю себе Марата – в нравственном смысле – подобием (но более ярким) Ксантиппы, женщины, которую озлобила любовь. И все же это трогательно, но не так весело, как «Заведение Телье» Ги де Мопассана.

Закончил ли Лотрек свою картину: женщина в кафе, облокотившаяся на небольшой столик?

Если я сумею научиться дорабатывать на другом холсте этюды, сделанные с натуры, у нас вырастут шансы на продажу. Надеюсь, здесь это у меня получится, и поэтому я сделаю пробу с двумя картинами, которые уйдут в Голландию; ты тоже получишь их, так что мы не совершим ничего опрометчивого.

Ты был прав, сказав Тассе, что нужен еще и гераниевый лак, – он прислал его, я только что проверил; все краски, которые импрессионисты ввели в моду, неустойчивы, это лишняя причина употреблять смелые, слишком резкие цвета – время их смягчит, и даже с избытком. Все, что я заказал, то есть три хрома (оранжевый, желтый, лимонный), берлинская лазурь, изумрудная, краплаки, поль-веронез, свинцовый оранжевый сурик, – всего этого нет в палитре голландцев, Мариса, Мауве и Израэльса. Но это есть в палитре Делакруа, который был помешан на двух самых осуждаемых красках, лимонной и берлинской лазури. Все же мне кажется, что он создавал великолепные вещи, пользуясь этими красками – синими и лимонно-желтыми. Жму руку тебе и Конингу, и еще раз спасибо за краски.

Всегда твойВинсент597. Br. 1990: 599, CL: 477. Тео Ван Гогу. Арль, пятница, 13 апреля 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

спасибо за письмо с образцами тянущего холста[13]. Буду очень рад получить – но это вовсе не срочно – 3 метра за 6 фр.

Что до присланных ими красок, там были только 4 больших тюбика белил, остальные – половинного размера (с белилами). Если он посчитал все соответствующим образом, очень хорошо, но проследи за этим.

4 тюбика белил по 1 фр., остальное должно быть по половинной цене. Берлинская лазурь у них, по-моему, не годится, как и киноварь. Остальное хорошее.

Рисунки в тексте письма 597

Теперь скажу о том, что я работаю над 2 картинами, с которых хотел сделать несколько копий. Больше всего бьюсь над розовым персиковым деревом.

По четырем квадратам на обороте ты можешь видеть, что три сада более или менее сочетаются друг с другом. У меня теперь есть и небольшое грушевое дерево, вертикальное, между двумя горизонтальными холстами. Всего шесть полотен с цветущими садами.

Я ежедневно стараюсь понемногу работать над их завершением и добиваться того, чтобы они сочетались между собой.

Смею надеяться, что и 3 других сочетаются друг с другом, но они пока еще в зачаточном, или зародышевом состоянии.

Я очень хотел бы выполнить эту серию из 9 полотен.

Как ты понимаешь, мы вправе считать 9 полотен этого года первоначальной идеей окончательной, намного более крупной композиции (состоящей из холстов 12-го и 25-го размера) на ту же самую тему; она могла бы быть выполнена в следующем году в это же время.

Вот еще одна центральная картина, если говорить о холстах 12-го размера.

Фиолетовая земля – фоном служит стена с прямыми тополями – и ярко-синее небо.

У маленькой груши – фиолетовый ствол и белые цветки, на одной из ветвей большая желтая бабочка.

Слева, в углу, – небольшой садик с желтым тростником по краям, зелеными кустами и цветочным ковром. Есть розовый домик.

Вот подробности композиции с садом в цвету, которую я собираюсь сделать для тебя.

Правда, 3 последние картины существуют лишь в предварительном состоянии, они должны изображать чрезвычайно обширный сад с кипарисами по краям, большими грушами и яблонями.

«Мост Ланглуа», тот, что для тебя, продвигается хорошо и, думаю, будет лучше этюда.

Рисунок в тексте письма 597

Не терпится вернуться к работе. Что до Гийомена, недурно бы его купить, если возможно. Правда, сейчас говорят о новом способе закрепления пастели, и стоит попросить его закрепить именно так в случае покупки. Жму руку тебе и Конингу.

Всегда твойВинсент

Получил письмо от Бернара с сонетами его сочинения, среди них есть удачные; он сумеет написать хороший сонет, и я почти завидую ему.

Как только высохнут «Мост Ланглуа» и копия другой картины (персиковое дерево), я пришлю их.

599. Br. 1990: 601, CL: B4. Эмилю Бернару. Арль, четверг, 19 апреля 1888

Дорогой дружище Бернар,

большое спасибо за присланные сонеты. По форме и звучанию мне очень нравится первый – «Где своды сонные деревьев-исполинов». По мысли и чувству мне сейчас, пожалуй, ближе последний – «Из-за того, что в грудь залит невроз надежды». Но по-моему, ты не высказал достаточно ясно того, что хочешь передать: уверенности, которая, видимо, у нас есть и которую мы во всяком случае можем испытывать, в тщетности, пустоте и обманчивости желаемого, доброго или прекрасного, и, несмотря на это знание, мы вечно подпадаем под обаяние внешнего мира, предметов вокруг нас, затуманивающих наши шесть чувств, словно не ведаем ничего и, главное, не понимаем разницы между объективным и субъективным. И все-таки, к счастью для нас, таким образом мы пребываем в неведении и сохраняем надежду. Еще мне нравятся «Зимой – ни денег, ни цветка» и «Презрение». «Уголок церкви» и «Рисунок Альбрехта[14] Дюрера» я нахожу менее ясными: к примеру, что это за рисунок Альбрехта Дюрера? Но и в них есть превосходные куски. «Равнин лазоревых сыны, дорогою измождены» – великолепное описание местности, ощетинившейся синими горами, меж которыми петляют дороги с задних планов Кранаха и Ван Эйка.

«Спиралью на кресте изогнут» отлично передает преувеличенную худобу мистических Спасителей, но почему бы не прибавить, что страдальческий взгляд Христа – точь-в-точь как у измученной извозчичьей лошади? Это было бы очень по-парижски, ведь в Париже такие взгляды встречаются у пассажиров небольших экипажей, а кроме того, у поэтов и художников. Но в общем, это уступает твоей живописи. Впрочем, не важно: все еще придет, и, конечно, надо продолжать работу над сонетами.

Многие, особенно среди наших приятелей, воображают, что слова ничего не стоят. Но все наоборот: сказать хорошо о чем-нибудь так же интересно и так же трудно, как изобразить это, ведь правда? Есть искусство линий и красок, но есть и искусство слов, и оно точно так же никуда не исчезнет.

Вот новый сад, довольно простой по композиции: белое дерево, небольшое зеленое деревцо, квадратик зелени – лиловая земля, оранжевая крыша, широкое синее небо. Сейчас работаю над девятью садами: белым, розовым, почти розово-красным, белым с синим, розовым с серым, зеленым с розовым.

Вчера я до изнеможения трудился над вишневым деревом на синем фоне; молодые побеги листвы – оранжево-золотистые, гроздья цветов – белые. Все это на фоне сине-зеленого неба выглядит чертовски славно. Увы, сегодняшний дождь не дает мне вновь броситься в бой.

В воскресенье (не считая прошлых визитов) посетил здешний бордель, большое помещение со стенами, выкрашенными синеватой известью, как в сельской школе: с полсотни военных в красном и горожан в черном, с великолепными желтыми и оранжевыми лицами (что за оттенки лиц встречаются здесь!), женщины в небесно-голубом и ярко-красном, все это самых чистых и кричащих цветов. И все – в желтом свете. Далеко не так мрачно, как подобные заведения в Париже. Сплин не разлит здесь в воздухе. Я по-прежнему очень сдержан и очень спокоен, ибо вначале должен залечить желудочное расстройство, счастливым обладателем коего являюсь, но потом придется наделать шуму, так как я намерен приобрести славу бессмертного Тартарена из Тараскона.

Рисунок из письма 599

Меня очень заинтересовало то, что ты собираешься побывать в Алжире. Это прекрасно, и, черт возьми, такую поездку нельзя считать неудачей. От всей души поздравляю тебя. Так или иначе, встретимся в Марселе.

Вот увидишь, тебе понравится созерцать здешнюю синеву и чувствовать солнце.

Мастерской мне сейчас служит терраса.

Я и сам твердо намерен писать марины в Марселе и вовсе не скучаю здесь по серому северному морю. Если увидишь Гогена, передавай привет от меня, я должен вскорости написать ему.

Дорогой дружище Бернар, не отчаивайся и, главное, не поддавайся сплину, старина, ведь с твоим талантом, после поездки в Алжир, ты станешь чертовски хорошим художником. Ты тоже станешь южанином. Если бы я захотел дать тебе совет, вот он: чтобы набраться сил, принимай здоровую и простую пищу в ближайший год, да-да. Начни сейчас. Лучше не приезжать сюда с расстроенным желудком и испорченной кровью. Я был в таком же положении и сейчас поправляюсь, но поправляюсь медленно, жалея, что с самого начала не проявил чуть больше благоразумия. Но что поделаешь с этой проклятой зимой – нечеловеческая была зима. Поэтому постарайся приехать уже с хорошим кровообращением: здесь при плохом питании трудно что-нибудь исправить, но если ты здоров, оставаться таковым легче, чем в Париже.

Напиши мне поскорее. Адрес прежний: Арль, ресторан Карреля. Жму руку.

Всегда твойВинсент602. Br. 1990: 604, CL: 480. Тео Ван Гогу. Арль, вторник, 1 мая 1888

Дорогой Тео,

спасибо за письмо и за вложенную в него купюру в 50 франков. Будущее не видится мне в черном цвете, но я вижу, что оно чревато трудностями, и порой задаюсь вопросом, не окажутся ли они сильнее меня. Это случается чаще всего в минуты физической слабости, а на прошлой неделе я страдал от такой жестокой зубной боли, что помимо своей воли потерял время. И все же я как раз послал тебе рулон маленьких рисунков пером – думаю, около дюжины. Итак, ты увидишь, что я перестал лишь писать маслом, но не перестал работать. Ты найдешь среди них беглый набросок на желтой бумаге: лужайка в саду у въезда в город, а на заднем плане – примерно такое строение [см. ил. на с. 235].

И вот сегодня я снял правое крыло этого здания; в нем четыре комнаты или, скорее, две комнаты и две кладовки.

Снаружи оно окрашено желтым, а изнутри выбелено – и стоит на самом солнцепеке. Я снял его за 15 франков в месяц. Теперь я хотел бы обставить одну комнату на первом этаже, чтобы спать там. Здесь расположатся мастерская и хранилище на все время моего предприятия здесь, на юге, и тогда я буду свободен от мелких перебранок с владельцами гостиниц, разорительных и угнетающих меня. Бернар как раз пишет мне, что тоже получил в свое распоряжение целый дом, но только задаром. Вот это удача! Я непременно сделаю с него рисунок для тебя, он будет лучше первого наброска. Теперь осмелюсь тебе сказать, что намерен предложить Бернару и другим прислать мне холсты, чтобы выставить их здесь, если представится случай – а он, конечно, представится в Марселе. Надеюсь, на этот раз я попал в точку: ты меня понимаешь, желтое снаружи, белое внутри, прямо на солнцепеке – наконец-то я вижу свои холсты в светлом интерьере, – пол из красных кирпичей. А снаружи – сад на площади, который ты увидишь на двух рисунках.

Рисунок в тексте письма 602

Смею заверить тебя, что рисунки будут становиться все лучше.

Пришло письмо от Расселла, который приобрел одного Гийомена и двух или трех Бернаров. Я невероятно доволен; он пишет также, что обменяется этюдами со мной. Я не боялся бы ничего, если б не это проклятое здоровье. Но все же мне лучше, чем в Париже, и если мой желудок слишком ослаб, я подхватил эту болезнь там – вероятно, из-за того, что пил слишком много скверного вина. Вино здесь такое же скверное, но я пью его очень мало. В итоге я почти ничего не ем и не пью и очень ослаб, но кровь восстанавливается, а не портится. И снова скажу: в нынешних обстоятельствах мне нужны терпение и упорство.

Я получил тянущий холст и на днях начну новую картину на холсте 30-го размера; надеюсь, она окажется лучше других. Помнишь ли ты в «Поисках счастья»[15] – мужика, купившего столько земли, сколько он смог обойти за день? Так вот, изображая сады, я стал отчасти похож на этого человека: у меня уже есть полдюжины из дюжины, но остальные шесть не так хороши, и лучше бы я сделал всего два вместо последних шести. Так или иначе, я пришлю их на днях, около десятка.

Я купил две пары башмаков, которые обошлись в 26 фр., три рубашки, которые обошлись в 27 франков, и получается, что, несмотря на стофранковую купюру, я не очень-то богат. Но раз я собираюсь вести дела в Марселе, я должен быть прилично одет и намерен покупать только лучшее. То же самое с работой: лучше написать на одну картину меньше, чем делать посредственно.

Если тебе случится расстаться с этими господами, не думай, что я сомневаюсь в возможности вести дела, несмотря на это, но не следует попадать врасплох, и только – и если все слегка затягивается, так даже лучше.

Что до меня, если через два-три месяца я буду готов к вылазке в Марсель, то смогу вести себя более уверенно, чем прибыв туда без сил. Снова видел Макнайта, но о его работе ничего не знаю. У меня по-прежнему есть краски, у меня есть кисти, и у меня есть много всего другого. Но не стоит попусту растрачивать порох.

Если бы тебе пришлось расстаться с этими господами, думаю, я, со своей стороны, сумел бы жить так, чтобы тратить, скажем, не более 150 фр. в месяц. Сейчас я этого сделать не могу, но вот увидишь, через два месяца я устроюсь именно таким образом. Если мы будем зарабатывать больше, хорошо, но я хочу гарантировать хотя бы это.

Правда, будь у меня очень крепкий бульон, я бы немедленно пошел на поправку; просто ужас – я никогда не мог получить от этих людей того, чего спрашивал, хоть это и были очень простые вещи. Во всех маленьких ресторанчиках – одно и то же. А ведь отварить картошку совсем не трудно. Нет слов.

Ни риса, ни макарон тоже нет: или они покрыты жиром, или их не готовят, с извинениями – «будет завтра», «на плите нет места» и так далее.

Как ни глупо, но это правда, и вот почему здоровье мое в упадке.

Мне стоило больших мучений решиться, ибо я говорил себе, что в Гааге и в Нюэнене я пытался снять мастерскую и это закончилось плохо. Однако с тех пор многое изменилось, я увереннее стою на ногах – двинемся же вперед. Правда, мы уже потратили столько денег на эту проклятую живопись, и не следует забывать, что траты должны вернуться картинами. Если мы смеем надеяться – а я убежден в этом, – что картины импрессионистов будут дорожать, следует писать их во множестве и не давать падать ценам.

Это еще одна причина, почему нам следует спокойно повышать качество работ и не терять времени. Тогда, как я предвижу, через несколько лет потраченный капитал вернется к нам в виде если не денег, то ценностей [работ].

Теперь, с твоего согласия, я обставлю комнату, купив или арендовав мебель. Погляжу сегодня или завтра утром.

Я по-прежнему убежден, что здешняя природа отлично подходит для работы с цветом. Поэтому более чем вероятно, что отсюда я никуда не двинусь.

Ведь Рафаэлли сделал портрет Эдмона де Гонкура? Должно быть, он превосходен. Я видел публикацию о «Салоне» в «Illustration». Хорош ли Жюль Бретон?

Вскоре ты получишь картину, которую я написал для тебя по случаю 1 мая[16].

Если необходимо, я мог бы разделить мастерскую с кем-то еще и хочу этого. Может быть, Гоген приедет на юг? Может быть, я договорюсь с Макнайтом. Тогда можно будет готовить до́ма.

В любом случае мастерская слишком на виду, и я не думаю, что она может привлечь приличную женщину, а из-за кризиса с женским полом вряд ли можно рассчитывать на совместное житье. Впрочем, здешние нравы кажутся мне не столь бесчеловечными и противоестественными, как в Париже. Но с моим темпераментом совершенно невозможно распутничать и работать одновременно, и в нынешних обстоятельствах придется довольствоваться созданием картин. Счастьем или настоящей жизнью это не назовешь, но что тут сказать – даже эта творческая жизнь, ненастоящая, как мы знаем, кажется мне такой живой, что не довольствоваться ею было бы неблагодарностью.

Отыскав белую мастерскую, я скинул с плеч одну из забот. До того я осмотрел кучу мастерских, и все напрасно. Тебе наверняка покажется забавным, что уборная находится в соседнем здании – довольно большой гостинице, принадлежащей тому же владельцу. По-моему, не стоит жаловаться на это, живя в южном городе, ибо удобства тут редки и грязны, и невольно думаешь о них как о рассадниках микробов.

С другой стороны, у меня есть вода.

Я повешу на стену какую-нибудь японскую гравюру.

Если в твоей квартире есть картины, которые тебе мешают, мастерская при необходимости всегда может послужить кладовой: у тебя не должно быть посредственных вещей.

Бернар прислал мне письмо с наброском.

Очень рад, что ты нашел мать и сестру в добром здравии.

Приедет ли Рейд в Марсель? Суть, возможно, в том, что он любит ту женщину, которая сторонилась нас, чувствуя, что мы, вероятно, не станем поощрять такое сожительство. Я склонен думать, что в этом заключается психологическая причина его возвращения. Ты скажешь, наверное, что в этом случае нам следует предусмотреть все его будущие действия, сохраняя величайшее хладнокровие. Вернешься ли ты в Голландию на время отпуска? Вдруг ты сможешь сделать и то и другое – повидать Терстеха и посетить Марсель для улаживания дел, касающихся импрессионистов, а между двумя поездками отдохнуть в Бреде?

Видел ли ты вновь Сёра?

Жму руку и желаю в этом году такого же солнца, какое сейчас светит здесь. Горячий привет Конингу.

Всегда твойВинсент

Если в следующий раз тебе удастся выслать 100 фр., я смогу ночевать в мастерской уже на этой неделе. Я напишу тебе, какие условия выдвинет торговец мебелью.

603. Br. 1990: 605, CL: 481. Тео Ван Гогу. Арль, пятница, 4 мая 1888

Дорогой Тео,

вчера я побывал у торговцев мебелью, чтобы понять, могу ли я арендовать кровать и т. п. К сожалению, в аренду ничего не давали и даже отказывались продавать при условии уплаты такой-то суммы в месяц. Это довольно неудобно. Сейчас я думаю, что, если Конинг уедет, посмотрев Салон, как, по-моему, и собирался сделать, ты мог бы после его отъезда прислать мне кровать, которую он сейчас занимает.

Надо иметь в виду, что, если я ночую в мастерской, это означает около 300 фр. разницы в год – иначе я плачу их гостинице. Знаю, что нельзя сказать заранее: «Я останусь здесь на такое-то время», и все же у меня есть все причины считать длительное пребывание здесь возможным.

Вчера я был в Фонвьее у Макнайта: у него есть хорошая пастель – розовое дерево – и две неоконченные акварели, и я застал его рисующим голову старухи угольным карандашом. Он сейчас на той стадии, когда его волнуют новые теории цвета, мешающие работать по старой системе, но он еще недостаточно овладел новой палитрой, чтобы преуспеть таким образом. Он очень смущался, показывая мне их: пришлось действовать прямо, сказав, что я непременно хочу видеть его работы, и теперь он, возможно, приедет и пробудет со мной какое-то время. Уверен, это пойдет на пользу нам обоим.

Я очень часто думаю здесь о Ренуаре, о его чистых и отчетливых рисунках. Такими видятся предметы и фигуры в здешнем ясном свете.

Здесь страшно ветрено, дует мистраль, в последнее время – три дня из четырех, при этом всегда солнечно, но работать на воздухе нелегко.

Полагаю, здесь можно сделать кое-что по части портретов. Пусть местные жители до омерзения несведущи в живописи – в целом они по сравнению с северянами намного более художественно относятся к своей внешности и своей жизни. Я видел здесь фигуры, такие же прекрасные, как у Гойи и Веласкеса. Они умеют подбавить розового к черной одежде, придумать бело-желто-розовое платье, или зелено-розовое, или сине-желтое, где нечего менять с точки зрения художника. Сёра мог бы найти здесь очень живописные мужские фигуры, несмотря на современные костюмы.

Смею сказать, что здешние жители набросятся на портреты. Но я, прежде чем отважиться на это, хочу успокоить свой взвинченный организм и затем устроиться так, чтобы мы могли принимать людей в мастерской. Должен сказать тебе кое-что неприятное: по моим расчетам, чтобы хорошо себя чувствовать и привыкнуть к жизни здесь, мне понадобится год, а чтобы устроиться, понадобится добрая тысяча франков. Если в первый – нынешний – год я стану тратить в месяц 100 франков на жизнь и 100 франков на обустройство, мне не останется, как видишь, ни гроша на живопись. Но мне кажется, что к концу года я вполне сумею устроиться и поправить здоровье. А пока что буду рисовать каждый день и, сверх того, писать две или три картины в месяц.

Что до обустройства, я включаю сюда и полную смену белья, одежды и обуви.

И к концу года я стану другим человеком.

У меня будет свой дом, и я буду спокоен насчет здоровья. И тогда, надеюсь, я не выбьюсь из сил к тому времени, как закончится мое пребывание здесь.

Пожалуй, Монтичелли был крепче меня физически, и, будь у меня силы, я бы жил сегодняшним днем, как он.

Но если даже он оказался разбит параличом, не будучи таким пьяницей, то куда уж мне.

Когда я покидал Париж, все, конечно, шло к тому, что меня настигнет паралич. И он настиг меня – потом! Когда я перестал пить, когда я перестал столько курить, когда я вновь начал размышлять, а не гнать от себя мысли – бог мой, какая тоска и какой упадок! Работа на этой великолепной природе поддержала мой дух, но все равно после некоторых стараний силы меня оставили.

Вот почему в прошлом письме я говорил, что если ты уйдешь от Гупиля, то, вероятно, будешь лучше чувствовать себя в моральном отношении, но выздоровление будет очень болезненным. Тогда как саму болезнь ты не чувствуешь.

Мой бедный друг, наш невроз и т. д. происходит также от нашего образа жизни, слишком уж художнического, – но это также роковое наследство, ибо внутри цивилизации каждое поколение слабее предыдущего.

Возьми нашу сестру Вил: она не пьет, не распутничает, а мы видели ее фотографию с безумным взглядом. Не доказывает ли это, что, если мы желаем открыто взглянуть на наш темперамент, нам следует причислить себя к тем, кто уже долгое время страдает от невроза?

Думаю, Грюби в этом случае прав: хорошо питаться, хорошо жить, пореже встречаться с женщинами, одним словом, всегда жить так, словно ты уже знаешь о болезни своего разума и костного мозга, не говоря уж о неврозе, который действительно есть.

Да, это означает взять быка за рога: не самая плохая политика.

А Дега? Он поступает так и преуспевает. И все же разве ты не чувствуешь, как и я, что это страшно тягостно?

В общем, не будет ли огромным благом прислушаться к мудрым советам Риве и Панглосса, прекрасных оптимистов, принадлежащих к настоящей жизнелюбивой галльской расе, которые щадят ваше самолюбие? И все же, если мы хотим жить и работать, следует проявлять крайнее благоразумие и заботиться о себе. Холодная вода, воздух, простая и здоровая пища, хорошая одежда, хорошая постель и никаких неприятностей. И не ходить по женщинам, не искать настоящей жизни, насколько возможно.

Я не так уж хочу ночевать в мастерской, но если придется там ночевать, это будет тогда, когда я увижу возможность устроиться более или менее окончательно и надолго. Мне теперь не нужно место в гостинице, раз есть мастерская, и я скажу им: как хотите, но я плачу три франка в месяц. А значит, никакой спешки нет. Но если тебе все равно, пришли мне в следующий раз 100 фр., ибо я хочу обзавестись кальсонами, как уже обзавелся рубашками и башмаками, а кроме того, мне нужно почистить и починить почти всю одежду. Тогда она будет в превосходном состоянии. Это срочно, на тот случай, если мне придется отправиться в Марсель или встретиться с кем-нибудь здесь. Чем осмотрительнее мы поступим сейчас, тем больше будем уверены в том, что сможем продержаться долго и упорядочить работу.

Есть около дюжины холстов, для которых я ищу ящик и которые отправлю на днях.

Жму руку тебе и Конингу. Я получил открытку от Конинга: он говорит, что получил письмо о необходимости забрать картины с Салона Независимых. Но ему, конечно, следовало забрать их – что тут поделаешь?

Всегда твойВинсент

(Само собой, если у тебя есть картины, занимающие много места, ты можешь отправить их сюда товарным поездом, и я сложу их в мастерской. Если сейчас их нет, они появятся в будущем, и поэтому я оставлю при себе этюды, которые, по-моему, недостаточно хороши для отправки тебе.)

609. Br. 1990: 611, CL: 487. Тео Ван Гогу. Арль, суббота, 12 мая 1888

Дорогой Тео,

пишу тебе еще несколько слов – сказать, что я был у господина, которого алжирский еврей в «Тартарене» зовет «мировым шудьей». Все же я вернул 12 франков, а моего хозяина отчитали за то, что он не отдавал моего чемодана; поскольку я не отказывался платить, он не имел права не отдавать его. Если бы он выиграл дело, это повредило бы мне, ведь он не упустил бы случая растрезвонить где только можно, что я не хочу или не могу платить и что он был вынужден забрать мой чемодан. Ну а теперь – поскольку я ушел вместе с ним – он сказал по дороге, что был зол, но, в конце концов, не собирался меня оскорблять. Но ведь именно это он и пытался сделать, и, вероятно, видя, что с меня довольно его развалюхи и что он не может заставить меня остаться, он стал бы рассказывать всякие небылицы там, где я живу сейчас. Хорошо же. Будь у меня желание получить ощутимую скидку, я, возможно, должен был бы потребовать больше денег за ущерб. Если я позволяю так донимать меня первому встречному, скоро я совсем не буду знать, куда деваться, как ты понимаешь.

Я нашел ресторан получше и питаюсь там за 1 франк.

Со здоровьем в эти дни лучше.

У меня есть два новых этюда. Вот они [см. ил. на с. 245].

У тебя уже есть рисунок с него: ферма у большой дороги, среди пшеничного поля.

Луг, полный ярко-желтых лютиков, канава и в ней ирисы с зелеными листьями и фиолетовыми цветками, на заднем плане – город, несколько серых ив, полоса синего неба.

Если луг не скосят, я хотел бы переделать этот этюд, так как сюжет превосходен и я с трудом нашел композицию. Городок, который окружают поля, все в желтых и фиолетовых цветах, – знаешь, настоящая японская мечта.

Я спросил, во сколько обойдется перевозка товарным поездом: 7 франков, которые уплачиваются на парижском вокзале. У меня мало что осталось, и я не оплатил ее здесь – но если попросят больше, надо жаловаться. На ящике пометки: «UV» и «W1042».

Вчера и сегодня – вновь мистраль. Надеюсь, моя посылка прибудет до приезда Терстеха в Париж.

Жму руку, напиши мне поскорее.

Всегда твойВинсент611. Br. 1990: 613, CL: 489. Тео Ван Гогу. Арль, воскресенье, 20 мая 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

то, что ты пишешь о посещении Грюби, меня расстроило, но мне спокойнее оттого, что ты сходил к нему.

Размышлял ли ты о том, что апатия – чувство крайнего изнеможения – может вызываться этим сердечным расстройством и что в таком случае йодид калия неповинен в этих приступах подавленности? Вспомни только, как бывал подавлен я сам этой зимой, так что был совершенно не способен делать что бы то ни было, разве только немного заниматься живописью, хотя я вообще не принимал йодида калия. На твоем месте, раз Грюби велит не принимать его, я объяснился бы по этому поводу с Риве.

Рисунки из письма 609

Словом – не сомневаюсь, – ты намерен сохранить дружеские отношения и с тем, и с другим.

Я часто думаю о Грюби здесь и сейчас и в целом чувствую себя хорошо, но это потому, что чистый воздух и жара делают здесь все более сносным. Среди парижской суеты и дурного воздуха Риве принимает вещи как они есть, не стремясь устроить рай и нисколько не стремясь сделать нас совершенными. Он лишь кует броню или, скорее, закаляет нас против болезней и поднимает, как я считаю, наш дух, подшучивая над нашими горестями.

Если бы ты сейчас смог провести всего год за городом, на природе, это поспособствовало бы лечению, предписанному Грюби. Думаю, он возьмет с тебя обещание видеться с женщинами лишь при необходимости и как можно реже. Что до меня, здесь я чувствую себя прекрасно в этом смысле, ведь у меня есть работа и природа, без чего я впал бы в меланхолию. Если работа хоть сколько-то тебе нравится и если у импрессионистов все пойдет на лад, это будет очень много. Ведь одиночество, заботы, неприятности, неутоленная потребность в дружбе и участии – вот что плохо: грусть или разочарование, переживаемые нами, подтачивают нас больше разгула – нас, то есть счастливых обладателей расстроенных сердец.

Думаю, йодид калия очищает кровь и всю систему, так ведь? Можешь ли ты без него обойтись? Нужно наконец прямо поговорить об этом с Риве, которому не следует ревновать.

Я желал бы видеть рядом с тобой кого-нибудь более живого, горячего, чем голландцы: и все же Конинг с его причудами – это счастливое исключение. Хорошо все-таки, когда рядом есть кто-то. Мне хотелось бы, чтобы у тебя были и друзья из числа французов. Прошу, сделай мне большое одолжение: мой друг-датчанин, который во вторник едет в Париж, передаст тебе маленькие картины – не бог весть что, – которые я хотел бы подарить графине де ла Буассьер в Аньере. Она по-прежнему живет на бульваре Вольтер, на втором этаже первого дома в конце моста Клиши. На первом этаже – ресторан папаши Перрюшо. Прошу, вручи их ей лично от моего имени, сказав, что я надеюсь вновь ее увидеть и не забыл ее даже здесь; в прошлом году я подарил им две маленькие, ей и ее дочери. Надеюсь, ты не пожалеешь о знакомстве с этими дамами. В конце концов, это семейство. Графиня далеко не молода, но прежде всего это графиня, а значит, дама, то же касается и дочери.

Будет разумно, если ты отправишься к ним, – я не уверен, что в нынешнем году они поселились в том же месте (правда, они приезжают туда уже много лет, и Перрюшо должен знать их городской адрес). Я могу обманываться, но я не в силах не думать о них, и, если ты познакомишься с ними, может быть, им будет приятно, и тебе тоже.

Послушай, я сделаю все возможное, чтобы прислать тебе новые рисунки для Дордрехта.

На этой неделе я написал два натюрморта: синий кофейник из эмалированного железа, чашка (слева) – королевский синий с золотом, кувшин для молока в клетку, бледно-синий с белым, чашка – справа – белая с синим и оранжевым рисунком, на желто-серой глиняной тарелке, барботиновый или майоликовый кувшин с красным, зеленым, коричневым рисунком, наконец, 2 апельсина и 3 лимона; стол накрыт синей тканью, фон – желто-синий; итак, всего 6 оттенков синего и 4 или 5 – желтого и оранжевого.

Другой натюрморт – майоликовый кувшин с дикими цветами.

Очень благодарен тебе за письмо и за купюру в 50 фр. Надеюсь, ящик прибудет к тебе на днях. В следующий раз, думаю, я сниму картины с подрамников, чтобы прислать их в рулонах курьерским поездом. Думаю, ты быстро подружишься с этим датчанином – он делает не бог весть что, но у него есть ум и сердечность, и он, вероятно, взялся за живопись не так давно. Возьми его на небольшую прогулку как-нибудь в воскресенье, чтобы узнать его получше.

Рисунок из письма 611

Что до меня, я чувствую себя гораздо лучше, кровообращение хорошее, желудок переваривает. Теперь я нашел очень, очень хорошую еду, что сразу же подействовало на меня.

Видел ли ты лицо Грюби, когда он крепко сжимает губы и говорит «никаких женщин»? Это была бы прекрасная картина Дега – это лицо, в таком виде. Но против этого ничего нельзя возразить, ведь если нужно работать головой весь день, рассчитывать, размышлять, устраивать дела, одно это достаточно истощает нервы. Теперь пойди к женщинам из мира художников и им подобных, и ты добьешься успеха, вот увидишь. Вот увидишь, все обернется именно так и ты почти ничего не потеряешь, давай же.

Я все еще не смог договориться с продавцом мебели, я видел кровать, но она дороже, чем я думал. Чувствую необходимость поработать еще, прежде чем снова тратиться на обстановку.

Проживание стоит мне 1 фр. за ночь. Еще я купил белья и красок.

Я взял очень прочное белье.

По мере того как ко мне возвращается нормальное кровообращение, возвращается и мысль добиться успеха. Меня не удивило бы, если бы твоя болезнь тоже оказалась откликом на эту ужасную зиму, которая длилась целую вечность. И тогда будет то же самое, что и со мной; как можно больше дыши весенним воздухом, ложись очень рано, ведь тебе нужно спать; затем пища – много свежих овощей, никакого скверного вина и скверных крепких напитков. Совсем мало женщин и много терпения. Если это не пройдет сразу, ничего страшного. Теперь Грюби предоставит тебе основательный мясной рацион. Я же здесь не могу брать много мяса, да здесь это и не нужно. Меня покидает именно отупение, я не чувствую такой уж надобности в том, чтобы отвлекаться, меня не настолько раздирают страсти, и я могу работать спокойнее, я могу быть один и не скучать. Все это закончилось тем, что я стал старше, но не печальнее.

Я не поверю, если в следующем письме ты скажешь, что с тобой больше ничего не случилось; возможно, это более серьезная перемена, и я не был бы удивлен, если бы, оправляясь от всего этого, ты ощущал некоторую подавленность. Это есть, это остается, и это непременно возвращается время от времени, когда живешь в гуще мира искусства: тоска по настоящей жизни, идеальной и недостижимой.

И порой недостает желания, чтобы вновь броситься с головой в искусство и переделать себя для этого. Мы знаем, что мы – извозчичьи лошади, и знаем, что будем запряжены в один и тот же фиакр. И тогда пропадает всякое желание делать это, лучше уж жить на лугу, где есть солнце, река, другие лошади, такие же свободные, и совокупление. И возможно, в конце концов, сердечная болезнь отчасти проистекает из этого: я не был бы слишком удивлен. Мы не восстаем против порядка вещей, но и не смиряемся с ним, мы больны, это не пройдет – и с этим ничего толком не поделаешь. Не знаю, кто назвал это состояние «быть во власти смерти и бессмертия». Фиакром, который мы тянем, пользуются незнакомые нам люди. И вот – если мы верим в новое искусство, в художников будущего, предчувствие не обманывает нас. Добрый папаша Коро говорил за несколько дней до смерти: «Этой ночью я видел во сне пейзажи с совершенно розовыми небесами». И что же, эти розовые небеса и, сверх того, желтые и зеленые, разве они не появились на импрессионистских пейзажах? Все это говорит нам: в будущем есть нечто такое, что мы предчувствуем и что действительно возникает.

А мы, совершенно не близкие к смерти, как я склонен думать, мы все же чувствуем, что это нечто больше нас и продолжительнее нашей жизни.

Мы не чувствуем себя умирающими, но чувствуем, что действительно не много значим, и, чтобы стать одним из звеньев в цепи художников, мы платим высокую цену – отдаем здоровье, молодость, свободу, которыми совсем не наслаждаемся, не больше, чем извозчичья лошадь, тянущая карету с людьми: вот они-то будут наслаждаться весной. Словом, желаю тебе, как и себе, успешно возвратить здоровье, оно еще понадобится. «Надежда» Пюви де Шаванна такая реальная. Есть будущее искусство, и оно, должно быть, настолько прекрасно и молодо, что если мы и вправду расстанемся с молодостью, то лишь достигнем безмятежности. Возможно, слишком глупо писать все это, но я так чувствовал, мне казалось, что ты, как и я, страдал, видя, как проходит твоя молодость – подобно дыму, – но, если она возвращается и проявляется в том, что мы делаем, ничто не потеряно; силы для работы – это вторая молодость. Итак, поправляйся и отнесись к этому посерьезнее, поскольку мы нуждаемся в здоровье. Крепко жму руку тебе и Конингу.

Всегда твойВинсент615. Br. 1990: 617, CL: 492. Тео Ван Гогу. Арль, понедельник, 28 мая 1888

Дорогой Тео,

твое письмо, полученное утром, очень обрадовало меня, горячо благодарю за вложенную купюру в 100 фр.

Я доволен тем, что ящик наконец прибыл.

Если ты считаешь «Воспоминание о Мауве» сносным, нужно отправить его в Гаагу с ближайшей посылкой, в простой, совершенно белой раме. Если ты найдешь среди этюдов другой, более подходящий для Терстеха, вложи его без посвящения и оставь у себя тот, где есть посвящение ему, которое потом ты мог бы соскоблить. Лучше уж подарить ему этюд без всякого посвящения. Тогда он сможет заявить, будто не понял, что это подарок, и отослать его без единого слова, если не хочет оставлять ничего полученного от меня.

Я должен непременно предложить ему этюд в знак того, что ревностно отношусь к делу и ценю, что он взял его в свои руки, – а в общем, делай, как сочтешь нужным, не отправляй ничего, отправляй эту с посвящением или без него, отправляй другую, мне решительно все равно. Но раз они с Мауве были так близки, у меня в тот момент возникло ощущение, что можно легко сделать что-нибудь для Терстеха, работая над «Воспоминанием о Мауве». Едва ли у меня были иные мысли. Итак, довольно об этом.

Этюд с садом, о котором ты говоришь, – написанный раздельными мазками – это половина главного мотива композиции. Вторая половина – этюд того же формата, но без подрамника.

Вместе они дают представление о том, как здесь устроены сады. Однако я нашел один этюд слишком вялым, другой – слишком резким и оба – неудачными. Отчасти это, конечно, из-за переменчивой погоды, и, кроме того, я уподобился тому русскому, который хотел захватить слишком много земли за один день.

Мне очень любопытно видеть результаты системы Грюби в долгосрочной перспективе – скажем, после года применения. Будет благоразумно показываться ему время от времени, беседовать с ним и добиваться серьезного внимания и серьезных усилий с его стороны, как Бонгер, который в конце концов снискал его дружбу и вызвал более глубокий интерес. Тогда я буду спокоен на твой счет. Сейчас я спокойствия не чувствую. Короткие заморские путешествия, которые предлагают те господа, будут изнурительными для тебя.

Я виню себя в том, что тоже изнуряю тебя, я, со своей постоянной нуждой в деньгах.

Мне кажется, то, чего требуют от тебя эти господа, было бы разумным, если бы они согласились дать тебе годовой отпуск (полностью сохранив жалованье) для поправления здоровья. Этот год ты посвятил бы тому, чтобы вновь нанести визиты всем импрессионистам и поклонникам импрессионистов. А это тоже работа в интересах Буссо и K°. После этого, успокоив кровь и нервы, ты отправишься в поездку, готовый приняться там за новые дела.

Но в твоем нынешнем состоянии таскать каштаны из огня для этих господ – значит провести еще один изнурительный год.

От этого не станет лучше никому.

Мой дорогой брат, мусульмане считают, что смерть приходит лишь в нужное время. Давай поразмышляем над этим.

Я же полагаю, что мы не видим никаких доказательств столь прямого небесного водительства.

Напротив, я считаю доказанным, что хорошая гигиена может продлить жизнь и в особенности сделать ее безмятежнее – сделать ее воды прозрачнее, – тогда как плохая гигиена не только мутит течение жизни, но, более того, недостаток гигиены может преждевременно оборвать жизнь.

Разве не на моих глазах умер славный человек, из-за того что у него не было толкового врача? Он был при этом так спокоен и уравновешен, повторяя лишь: «Если бы у меня был другой врач», и умер, пожимая плечами; этого его движения я никогда не забуду.

Хочешь, я поеду в Америку с тобой? Если эти господа оплатят мне дорогу, будет только справедливо.

Я ко многому отнесся бы равнодушно, но только не к тому, что ты не начнешь первым делом серьезно поправлять здоровье.

Теперь я думаю, тебе следует еще больше увлечься природой и художниками.

Я предпочел бы видеть тебя независимым от Гупиля, самостоятельно ведущим дела с импрессионистами вместо разъездов с дорогими картинами, принадлежащими этим господам. Когда наш дядя был их компаньоном, то в некоторые годы получал очень хорошие деньги, но посчитай, сколько это ему стоило.

А теперь о тебе: легкие у тебя хорошие, но, но, но… Год с Грюби – и ты поймешь, какая опасность грозит тебе сейчас.

На сегодня ты прожил в Париже на 10 лет больше, чем нужно. Ты мне скажешь, что, например, Детай прожил в Париже лет тридцать и все же прям как палка.

Что ж, поступай так же, если обладаешь такими же качествами. Я не против, и в нашем семействе все цепко держатся за жизнь.

Все, что я хотел бы сказать, сводится вот к чему: если эти господа заставят тебя таскать для них каштаны из огня в таких дальних поездках, добейся щедрой оплаты или откажись и вплотную займись импрессионистами, ворочая не такими большими деньгами, но зато живя ближе к природе.

Что до меня, я решительно поправляюсь, и за прошедший месяц желудок стал намного лучше. Я все еще страдаю от беспричинного, непроизвольного волнения, а порой и от отупения, но понемногу успокаиваюсь.

Надеюсь совершить вылазку в Сент-Мари, чтобы наконец увидеть Средиземное море.

Наши сестры, наверное, будут рады приехать в Париж, и им это, конечно же, не повредит.

Я хотел бы, чтобы все приехали сюда, на юг.

Все время упрекаю себя за то, что моя живопись не окупает затрат.

Нужно, однако, работать – но знай: если однажды обстоятельства сделают желательным, чтобы я больше занимался коммерцией и тем облегчил твое бремя, я пойду на это без сожалений.

Мурье передаст тебе еще два рисунка пером.

Знаешь, что нужно сделать с ними? Альбомы из 6, или 10, или 12 вещей, как настоящие японские альбомы с рисунками.

Мне очень хочется сделать один такой альбом для Гогена и один – для Бернара. Ибо рисунки будут лучше этих [за этим текстом следуют рисунки с ил. на с. 255].

Сегодня я купил здесь красок и холстов, так как – смотря по погоде – мне придется ринуться в бой. А потому в моем заказе красок нет ничего срочного, кроме десяти больших тюбиков белил.

Удивительно: в один из вечеров здесь, в Монмажуре, я видел красное закатное солнце, которое метало лучи в стволы и хвою сосен, укорененных в скальном массиве, и окрашивало в огненно-оранжевый цвет стволы и хвою, тогда как другие сосны, чуть поодаль, были словно написаны берлинской лазурью на фоне нежного сине-зеленого – лазурного – неба. Подлинный эффект Клода Моне. Великолепно. Белый песок и белые скалы, выходящие на поверхность под деревьями, принимали синий оттенок. Я хотел выполнить панораму, первые рисунки к которой у тебя уже есть, – широкую, – и она не будет уходить в серый, а останется зеленой вплоть до последней линии – и еще синий ряд холмов. Сегодня гроза и дождь, которые, впрочем, пойдут на пользу. Если Конинг предпочитает этюд маслом, сделай, как получится.

Рисунки из письма 615

Хорошенько подумай, прежде чем принять какое-нибудь предложение от Гупилей, и если это повлечет перемены для меня, то, честно говоря, по мере поправления здоровья я смогу работать где угодно, и у меня нет навязчивых идей насчет работы, если уж на то пошло. Жму руку тебе и Конингу.

Всегда твойВинсент

Думаю, что для белого сада нужна простая холодная белая рама.

Знай, что я готов скорее бросить живопись, чем видеть, как ты изнуряешь себя ради денег. Конечно, они нам нужны, но разве все настолько плохо, чтобы заходить в их поисках так далеко?

Ты так ясно понимаешь, что «готовиться к смерти» – христианская идея (к счастью для него, сам Христос, мне кажется, нисколько ее не разделял – он, любивший людей и все земное сверх разумной меры, по мнению тех, кто видит в нем лишь безумца), если ты так ясно понимаешь, что подготовка к смерти – это нечто важное (оставим это как есть), разве ты также не понимаешь тогда, что самопожертвование – жизнь ради других – есть ошибка, если к этому примешивается самоубийство, поскольку в этом случае человек поистине делает своих друзей убийцами.

Итак, если ты вынужден вечно быть в разъездах, не зная покоя, это отбивает у меня охоту восстанавливать собственное душевное равновесие.

Если ты примешь эти предложения, хорошо, пусть – но тогда попроси у этих Гупилей, чтобы они вновь взяли меня с прежним жалованьем, и бери меня с собой в поездки. Люди ценнее вещей, и что касается меня, чем больше сил я трачу на картины, тем равнодушнее к ним становлюсь. И если я стараюсь писать их, это для того, чтобы быть среди художников. Понимаешь ли, я буду огорчен, толкая тебя на зарабатывание денег, давай оставаться вместе в любом случае – где есть воля, есть и выход, и я чувствую, что ты поправишься на годы вперед, если поправишься сейчас. А пока что не изнуряй себя, ни ради меня, ни ради других. Тебе известен портрет Сикса в старости – уходящий человек, с перчаткой в руке, – что ж, живи, пока не уйдешь, как он, вот каким я тебя вижу: женатым, с прочным положением в Париже. Так ты сможешь сделать много доброго. Подумай и посоветуйся с Грюби, прежде чем принять это предложение.

Всегда твойВинсент616. Br. 1990: 618, CL: 493. Тео Ван Гогу. Арль, понедельник, 28 мая, или вторник, 29 мая 1888

Дорогой Тео,

я думал о Гогене, и вот что: если Гоген хочет приехать сюда, нужно оплатить поездку Гогена, а еще мы непременно должны купить две кровати или два матраса.

Но в конце концов, Гоген ведь моряк, и есть вероятность, что мы сумеем готовить еду дома.

На те деньги, что я сейчас трачу один, мы будем жить вдвоем.

Как ты знаешь, мне всегда казалось глупым, что художники живут одни и т. д. Кто живет в одиночестве, тот губит себя.

Словом, это ответ на твое желание выручить его.

Ты не можешь посылать ему деньги на проживание в Бретани, а мне – на проживание в Провансе. Но ты можешь одобрить совместное квартирование и назначить, скажем, 250 фр. в месяц – кроме моих работ, ты бы получал и картину Гогена.

Пока мы не превысим этой суммы, это будет даже выгодно, не так ли? К тому же я подумываю о том, чтобы объединить усилия с другими.

Поэтому вот черновик письма Гогену, которое напишу, если ты дашь добро, с изменениями в оборотах, которые, несомненно, придется сделать. А пока что я написал вот так. Считай эту затею обычной сделкой – так будет лучше для всех, и давай относиться к ней соответственно. Только это надо подать так, чтобы предложение исходило не от тебя; к примеру, ты можешь решить, что будет правильно, если я возьму это на себя, а Гоген присоединится ко мне как мой товарищ.

Я подумал, что ты захочешь прийти ему на помощь, ибо мне невыносима мысль о том, что он загнан в угол – и этого не изменить в один день.

Это лучшее, что мы можем предложить, другие и этого бы не сделали.

Меня расстраивает, что я трачу так много на себя, но есть только одно средство исправить это: найти жену с деньгами или товарищей, которые объединятся ради картин. Жены я пока что не вижу, но зато вижу товарищей.

Если это его устроит, не нужно заставлять его томиться в ожидании.

Так будет положено начало содружеству. Бернар, который также едет на юг, присоединится к нам, и знай, что я по-прежнему вижу тебя во Франции, во главе содружества импрессионистов. Если бы я сумел помочь им собраться вместе, то охотно признал бы, что они оказались талантливее меня. Ты должен понимать, как я огорчен оттого, что трачу больше их; мне нужно найти более выгодную и для тебя, и для них комбинацию. Вот как все могло бы быть. Однако обдумай это тщательно, но разве не правда, что в хорошей компании можно обходиться малым, если тратить все деньги дома?

Позже могут настать дни, когда мы будем не так стеснены, но я на это не рассчитываю. Буду очень рад, если сперва ты получишь Гогенов. Я плохо готовлю и т. д., но у них в этом деле иной опыт, ведь они были на военной службе и т. д.

Жму руку и передаю наилучшие пожелания Конингу; будь доволен тем, что отпускаешь его в хорошем состоянии, ведь если бы ты не взял его к себе, все могло бы обернуться иначе. Будь доволен также тем, что Гупили решили взять предложенное тобой помещение.

Всегда твойВинсент

Что Терстех – уже приехал в Париж?

Чтобы все подготовить и завершить это письмо, я пишу Гогену, не говоря ни слова обо всем этом – только о работе.

Нужно очень, очень, очень хорошо обдумать это, прежде чем пускаться в путь. Мне кажется, что тебе, скорее, следует оставаться во Франции.

[Приложение: черновик письма Полю Гогену]

Дорогой дружище Гоген,

я очень часто думал о тебе, и если пишу только сейчас, это потому, что мне не хотелось писать пустых фраз.

Дело с Расселлом пока не задалось, но все же Расселл купил импрессионистов, Гийомена и Бернара, и – жди своего часа – он придет к этому сам, ну а я не могу больше настаивать, столкнувшись с двумя отказами, но надежда на будущее все же остается.

Хотел написать тебе, что я снял дом из 4 комнат здесь, в Арле.

И мне кажется, что, если я найду другого художника, желающего извлечь как можно больше из юга и, подобно мне, настолько поглощенного работой, чтобы смириться с жизнью монаха, который ходит в бордель раз в две недели, а в остальном привязанного к своей работе и мало склонного даром терять время, – это будет хорошо. Предоставленный самому себе, я немного страдаю от этого одиночества.

И поэтому я часто думал, не поговорить ли откровенно с тобой об этом.

Ты знаешь, что мы с братом высоко ценим твою живопись и очень хотим быть уверены, что тебе стало чуть легче. Однако мой брат не может одновременно посылать деньги тебе в Бретань, а мне в Прованс. Не хочешь ли поселиться со мной? Если мы будем жить вместе, денег, возможно, хватит на двоих, я даже в этом уверен.

Я пошел приступом на Юг и не вижу причин отступать.

По приезде я был нездоров, но теперь поправился и чувствую себя более или менее привязанным к югу, где почти круглый год можно работать на пленэре.

При этом жизнь здесь, как мне кажется, дороже, но ведь это значит, что больше шансов заработать? Как бы то ни было, если мой брат стал бы посылать нам 250 фр. в месяц на двоих, захотел бы ты приехать? Мы поселились бы вместе. Но в этом случае надо стараться как можно чаще питаться дома: мы взяли бы какую-нибудь служанку на несколько часов в день, избежав тем самым расходов на гостиницу.

Ты бы отдавал моему брату по одной картине в месяц, а с остальным поступал как считаешь нужным.

Вдвоем мы бы сразу же начали выставляться в Марселе, проложив дорогу другим импрессионистам, как и самим себе.

Нельзя забывать, что придется потратиться на переезд и покупку кровати, и за это тоже нужно рассчитаться картинами.

Ты, конечно, можешь написать об этом моему брату, но предупреждаю тебя, что, скорее всего, он снимет с себя ответственность.

Он лишь заверит тебя, что единственное средство оказать тебе более практическую помощь, найденное нами на сегодня, – вот эта комбинация, если она тебе подходит. Мы много думали об этом. Мне представляется, для здоровья тебе прежде всего нужны спокойствие и тишина. Если я ошибаюсь и южная жара окажется слишком сильной, тогда – ну что ж, тогда посмотрим. Пока что я нахожу здешний климат отличным. У меня есть много что сказать тебе – но сперва о делах. Ответь нам обоим как можно скорее.

619. Br. 1990: 622, CL: 499. Тео Ван Гогу. Сент-Мари-де-ла-Мер, воскресенье, 3 июня, или понедельник, 4 июня 1888, или около этих дат

Дорогой Тео,

пишу тебе наконец из Сент-Мари, с берега Средиземного моря.

Средиземное море такого же цвета, как макрель, то есть изменчивое; непонятно, зеленое оно или фиолетовое, непонятно, синее ли оно, ведь через секунду изменчивый блик становится розоватым или сероватым.

Удивительная штука семья – здесь я часто невольно думаю о нашем дяде-моряке, который, конечно же, много раз видел берега этого моря.

Я взял три холста и покрыл их красками – две марины, один вид городка и, сверх того, рисунки, которые я пошлю тебе почтой завтра, по возвращении в Арль.

На жилье и еду уходит 4 франка в день – а вначале просили 6.

Как только смогу, я, вероятно, вернусь сюда на этюды.

Пляж здесь песчаный, ни утесов, ни скал – как в Голландии, только без дюн и с синевой.

Жареная рыба здесь лучше, чем на берегу Сены, но только рыба бывает не каждый день, так как рыбаки везут ее на продажу в Марсель. Но когда бывает, она чертовски хороша. Если же ее нет – мясная лавка выглядит ничуть не более аппетитно, чем лавка мясника-феллаха на картине господина Жерома, – если рыбы нет, то, по-моему, найти что-нибудь съестное здесь довольно трудно.

Думаю, в этой деревне, или городке, не более сотни домов.

Главное здание после старой церкви – древняя крепость, превращенная в казармы. И еще несколько домов – как в наших вересковых пустошах и торфяниках в Дренте; ты увидишь образцы на рисунках.

Придется оставить здесь три моих этюда маслом: они еще не до конца высохли, чтобы безнаказанно подвергать их пятичасовой тряске в экипаже.

Но я рассчитываю вернуться сюда.

На следующей неделе я хотел бы отправиться в Тараскон и сделать там два-три этюда.

Если ты еще не написал, я, конечно, буду ждать твоего письма в Арле.

Мне здесь устроили расспрос очень красивый жандарм и священник. Видимо, народ здесь неплохой, ведь даже священник выглядит славным малым.

В следующем месяце здесь будет публичный купальный сезон.

Купальщиков от 20 до 50.

Я остаюсь здесь до середины завтрашнего дня, и надо еще сделать несколько рисунков.

Однажды ночью я гулял вдоль берега моря по пустынному пляжу. Это не было весело, но и не было грустно, это было… прекрасно.

На темно-синем небе там и сям виднелись облака, синие, но темнее синевы фона, насыщенно-кобальтовые, и другие, тоже синие, но светлее – как синеватая белизна млечных путей. На синем фоне мерцали звезды, светлые, зеленоватые, желтые, белые, розовые – более яркие, более сверкающие, больше похожие на драгоценные камни, чем у нас и даже чем в Париже. Будет правильно говорить об опалах, лазурите, изумрудах, рубинах, сапфирах. Небо – очень темный ультрамарин, пляж розовато-лиловатого и бледно-рыжего оттенка, с кустами. На дюне (высотой 5 метров) – кусты цвета берлинской лазури. Кроме рисунков в пол-листа, у меня есть большой рисунок, парный к последнему.

Надеюсь, что до скорого, жму руку.

Всегда твойВинсент620. Br. 1990: 623, CL: 500. Тео Ван Гогу. Арль, вторник, 5 июня 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

большое спасибо за твое сердечное письмо и за вложенную купюру в 50 фр.

Нам все же следует написать Гогену. Вся трудность в этой проклятой поездке: мы упрашиваем Гогена совершить ее и окажемся в неприятном положении, если это его не устроит. Думаю написать ему сегодня и перешлю тебе письмо.

Теперь, увидев здешнее море, я прекрасно понимаю, как важно оставаться на юге и чувствовать – стоит только подбавить яркости цветам, – что Африка совсем рядом.

Посылаю тебе той же почтой рисунки из Сент-Мари. В день отъезда, рано утром, я нарисовал лодки и сейчас работаю над картиной на холсте 30-го размера, где справа будет еще больше моря и неба.

Это было до того, как лодки унеслись; я наблюдал их каждое утро, но не успевал сделать этого, так как они уплывают слишком рано.

У меня есть еще 3 рисунка с хижинами, которые мне пока нужны и будут позднее; те, что с хижинами, грубоваты, но у меня есть и другие, выполненные лучше. Я пришлю тебе свернутые картины, как только марины высохнут.

Видишь, как нахальны эти идиоты в Дордрехте, видишь, как они высокомерны? Они милостиво снисходят к Дега и Писсарро, чьих работ, впрочем, не видели, как и любых других.

Но молодежь в ярости, и это хороший знак – возможно, свидетельство того, что кто-то из стариков одобрительно отозвался об этом.

Насчет пребывания на юге, даже если это дороже: посмотри, мы любим японскую живопись и испытали ее влияние – черта, общая для всех импрессионистов, – и после этого не едем в Японию, то есть на юг, заменяющий нам Японию. Верю, что по большому счету будущее нового искусства – на юге.

Вот только это плохая политика – оставаться здесь одному, когда двое или трое человек могут помочь друг другу обходиться малым.

Хочу, чтобы ты побыл здесь, ты бы это почувствовал: со временем твое зрение меняется, ты смотришь скорее глазами японца, по-другому воспринимаются цвета. Я также убежден, что именно длительное пребывание здесь позволит раскрыться моей личности. Японец рисует быстро, очень быстро, как молния: дело в том, что его нервы более утонченны, а чувства более просты. Я здесь всего несколько месяцев – и скажи мне, разве в Париже я нарисовал бы лодки за один час?

Даже с рамкой. А сейчас я сделал все без измерений, дав волю перу. И я говорю себе, что расходы постепенно будут уравновешены работой. Я хочу, чтобы мы зарабатывали много денег и могли привозить сюда хороших художников, которые сейчас прозябают в грязи Малого бульвара. К счастью, это так просто – продавать правильные картины в правильном месте правильным людям. С тех пор как уважаемый Альбер[17] дал нам рецепт, все трудности исчезли как по волшебству. Стоит только пройтись по рю де ла Пэ – истинный любитель искусства прогуливается там именно ради этого.

Если бы Гоген приехал сюда, мы с ним могли бы, пожалуй, сопровождать Бернара в Африку, когда он отправится служить туда.

Что ты решил насчет двух сестер?

Анкетену и Лотреку, думаю, не понравится то, что я делаю. Кажется, в «Revue indépendante» появилась статья об Анкетене: его называют главой нового направления, где японизм выражен еще отчетливее, и т. д. Я не читал ее, но, в конце концов, глава Малого бульвара – это, несомненно, Сёра, а в японском стиле молодой Бернар преуспел, пожалуй, больше Анкетена. Скажи им[18], что у меня есть картина с лодками; она и «Мост Ланглуа» могут подойти Анкетену. Писсарро прав: следует смело преувеличивать эффекты от сочетания или несочетаемости цветов. Это как в рисунке: точный рисунок и верный цвет, пожалуй, не главное, что стоит искать, ведь зеркальное отражение действительности, если бы можно было его увековечить с помощью красок и прочего, вовсе не равно картине, как и фотография.

До скорого, жму руку.

Всегда твойВинсент622. Br. 1990: 625, CL: B6. Эмилю Бернару. Арль, вторник, 7 июня 1888, или около этой даты

Дорогой дружище Бернар,

мне все больше кажется, что картины, которые должны быть написаны, картины, которые нужны, необходимы для того, чтобы нынешняя живопись в полной мере выразила себя и поднялась до безоблачных вершин, достигнутых греческими скульпторами, немецкими музыкантами, французскими романистами, превосходят возможности отдельного человека и будут поэтому создаваться, вероятно, группами людей, объединившихся для воплощения общей идеи.

У одного имеется превосходная оркестровка цветов, но нет идей.

Другой переполнен новыми замыслами, душераздирающими или пленительными, но не умеет воплотить их достаточно звучно – настолько скромна его ограниченная палитра.

Есть из-за чего пожалеть об отсутствии солидарности среди художников, которые критикуют и преследуют друг друга, но, к счастью, не доходят до взаимного уничтожения.

Ты скажешь, что это банальные рассуждения. Пусть так, но сам по себе факт Возрождения – это не банальность.

Есть один технический вопрос. Напиши, что ты думаешь об этом, в следующем письме.

Я буду смело класть на свою палитру черную и белую краски в том виде, в каком их продает торговец, и использовать их, как они есть.

Когда – заметь, что я говорю об упрощении цветов на японский манер, – когда я вижу в зеленом парке с розовыми тропинками господина в черном, мирового судью по роду занятий (алжирский еврей в «Тартарене» Доде называет этого почтенного чиновника «мировым шудьей»), который читает «L’Intransigeant», а над ним и парком – обычное кобальтовое небо, то почему бы не изобразить сказанного «мирового шудью» обычным угольно-черным цветом, а «L’Intransigeant» – резко-белым?

Ведь японец пренебрегает рефлексами, располагая чистые цвета рядом друг с другом – наивные и выразительные линии, передающие движения или формы.

А вот идея другого порядка: если ты сочиняешь цветовой мотив, изображая, например, желтое вечернее небо, резкую, жесткую белизну стены на фоне неба можно в крайнем случае, как ни странно, передать при помощи резкого белого цвета и того же белого, смягченного нейтральным тоном, ибо само небо окрашивает ее нежно-лиловым.

И опять же среди этого пейзажа, такого простого, на котором должна быть изображена целиком выбеленная мелом хижина (включая крышу) на оранжевой, конечно же, земле, так как южное небо и синее Средиземное море порождают оранжевый цвет, тем более насыщенный, чем выше интенсивность разнообразных оттенков синего, черная нота двери, окон, небольшого креста на коньке создают одновременный контраст черного и белого, приятный глазу, как и контраст синего с оранжевым.

Теперь возьмем более интересный вид, представив женщину в платье в черно-белую клетку среди того же незамысловатого пейзажа – синее небо, оранжевая земля: полагаю, зрелище будет довольно занятным. В Арле как раз часто носят одежду в черно-белую клетку. Короче говоря, черный и белый – тоже цвета или, скорее, в большинстве случаев могут считаться цветами, ведь контраст между ними так же резок, как, например, между зеленым и красным.

Рисунки из письма 622

Рисунки в тексте письма 622

Рисунки из письма 622

Кстати, японцы пользуются этим – они превосходно изображают матовый и бледный оттенок девичьей кожи и резкий контраст между ним и черными волосами при помощи белой бумаги и четырех перьевых линий. Не говоря уже об их черных колючих кустах, усеянных тысячей белых цветов.

Наконец-то я увидел Средиземное море, которое мы, возможно, пересечем вместе. Я провел неделю в Сент-Мари и, чтобы попасть туда, проехал в дилижансе через Камарг с его виноградниками, пустошами, плоской, как в Голландии, местностью. Там, в Сент-Мари, есть девушки, заставляющие вспомнить о Чимабуэ и Джотто: тонкие, стройные, слегка грустные и загадочные. На совершенно ровном песчаном пляже – небольшие лодки, зеленые, красные, синие, настолько прекрасные по форме и цвету, что думаешь о цветах; в них садится лишь один человек, эти лодки почти не выходят в открытое море – они уходят, когда нет ветра, и возвращаются к суше, когда ветер слишком силен. Кажется, Гоген все еще болеет. Очень хочу знать, что ты делаешь в последнее время: я по-прежнему пишу пейзажи, наброски прилагаю. Горю желанием увидеть также Африку, но пока не строю определенных планов на будущее – это будет зависеть от обстоятельств. Что я хотел бы увидеть, так это более насыщенную синеву неба. Фромантен и Жером находят южную землю бесцветной, и многие видят ее такой же. Бог мой, так и есть, если взять в ладонь горсть сухого песка и посмотреть на него вблизи. Если так смотреть, и вода, и воздух тоже бесцветны. НЕТ СИНЕГО БЕЗ ЖЕЛТОГО И ОРАНЖЕВОГО, и если вы кладете синий, кладите вместе с ним желтый и оранжевый. Ты скажешь, что я пишу сплошные банальности. Мысленно жму руку.

Всегда твойВинсент625. Br. 1990: 628, CL: 498. Тео Ван Гогу. Арль, пятница, 15 июня, или суббота, 16 июня 1888, или около этих дат

Дорогой Тео,

в случае сомнений лучше воздержаться – вот что, кажется, я говорил в письме Гогену, вот что я думаю сейчас, прочтя его ответ. Допустим, он, со своей стороны, вернется к предложению – он свободен в выборе, – но мы бы выглядели непонятно кем, если сейчас стали бы склонять его сказать «да».

Как видишь, я получил твое письмо, за которое очень благодарен, в нем много чего было, я очень благодарен тебе за купюру в 100 фр.; что до задержки с телеграммой, то она была датирована воскресеньем, а значит, виной всему почтальон, но это не важно, ведь карета в Сент-Мари отправляется каждый день.

Меня останавливала лишь необходимость покупать холсты и платить за жилье. Я уже говорил тебе о том, что холст Тассе не очень-то нравится мне для работы на воздухе. В будущем, думаю, станем брать обычный. Я купил на 50 фр. холста с подрамниками – еще и потому, что мне нужны подрамники разных размеров, на которые можно натягивать холсты, хоть я и буду присылать их тебе свернутыми. Размеры довольно большие – 30, 25, 20, 15, все квадратные. Мне кажется, что большие размеры (в сущности, не такие уж большие) подходят мне лучше всего.

Но я говорю о том, что написано в твоем письме. Поздравляю с выставкой Моне, которая состоялась у тебя, и жалею, что не видел ее. Терстеху не повредило бы посмотреть эту выставку; он еще передумает на этот счет, но, как ты и предполагал, слишком поздно. Любопытно, конечно, что он поменял свое мнение насчет Золя. По опыту знаю, что он и слышать о нем не мог. Что за чудак этот Терстех, не стоит терять надежду на его счет; в нем прекрасно то, что, каким бы жестким и закоснелым ни было его мнение, однажды признав, что вещь не такова, какой ему представлялась, – например, в случае с Золя, – он меняет его и смело защищает дело. К сожалению, в нынешние времена не доживают до старости, а господин Терстех прожил больше, чем ему осталось. И где его преемник? Бог мой, какое несчастье, что вы с ним не пришли к единомыслию в отношении ведения дел. Но что тут скажешь, – по-моему, это и называется роком.

Тебе повезло познакомиться с Ги де Мопассаном – я только что прочел его первую книгу «Стихи», посвященную его учителю Флоберу. В одном стихотворении, «На берегу», уже виден он. Знаешь: как Вермеер Делфтский стоит рядом с Рембрандтом среди художников, так и он стоит рядом с Золя среди французских романистов.

В общем, визит Терстеха – вовсе не то, на что я смел надеяться, и я не скрываю, что ошибся насчет возможности сотрудничать с ним.

Вероятно, как и насчет дел с Гогеном. Взглянем на это так: я думал, он приперт к стене, и упрекал себя в том, что у меня есть деньги, а у товарища, работающего лучше меня, нет, – и я говорю, что половина будет его, если он захочет.

Но если Гоген не приперт к стене, я могу не слишком торопиться.

Я решительно отхожу в сторону, и передо мной стоит лишь один вопрос, очень простой: если я стану искать товарища для совместной работы, будет ли это правильно, принесет ли это выгоду мне и моему брату, останется ли мой товарищ в проигрыше или в выигрыше?

Вот вопросы, которые, конечно, беспокоят меня, но они должны столкнуться с действительностью, чтобы стать фактами.

Не хочу обсуждать план Гогена, однажды уже обдумал ситуацию – прошлой зимой: результаты тебе известны. Как ты знаешь, мне представляется, что содружество импрессионистов могло бы быть чем-то в духе содружества 12 английских прерафаэлитов, и я верю, что оно может стать реальностью. И поэтому я склонен полагать, что художники обеспечат друг другу средства к существованию независимо от торговцев, – каждый обязуется предоставить обществу изрядное число картин, прибыль и убытки делятся на всех. Не думаю, что это общество просуществует бесконечно долго, но думаю, что, пока оно живо, мы будем смело жить и творить. Но если завтра Гоген и его еврейские банкиры потребуют от меня всего 10 картин для общества торговцев, а не художников, право, не знаю, доверюсь ли я им – я, который охотно отдал бы 50 обществу художников.

Не смахивает ли на то, что случилось с Рейдом? Зачем говорить, что Габриэль де ла Рокетт – обманщик, если вы поступаете как он? Зачем говорить об Обществе художников, если оно состоит из банкиров? Бог мой, хватит уже! Пусть наш приятель делает, что велит ему сердце, но его проект вовсе не вдохновляет меня.

По-моему, лучше уж принимать все как есть – все как есть, ничего не меняя, – чем устраивать половинчатые реформы.

Великая революция, искусство – художникам: бог мой, возможно, это утопия. Что ж, тем хуже. Жизнь, по-моему, так коротка и бежит так быстро. А будучи художником, нужно писать картины.

Ты прекрасно знаешь, что тогда – этой зимой, вместе с Писсарро и другими, мы, волей случая, много говорили об этом, – и поэтому сейчас я стараюсь ничего не прибавлять, кроме одного: лично я в следующем году хочу сделать свой взнос – 50 картин. Если это мне удастся, я останусь при своем мнении.

Сегодня я послал тебе почтой 3 рисунка.

Тот, что со стогами на дворе фермы, покажется тебе слишком странным, но он сделан в большой спешке: это набросок картины, показывающий, как она будет выглядеть.

«Урожай» уже серьезнее. Это сюжет, над которым я работал на этой неделе, взяв холст 30-го размера; он еще не закончен, но убивает все остальное, что есть сейчас у меня, кроме натюрморта, над которым я работал терпеливо. Макнайт и один из друзей, который тоже был в Африке, сегодня видели этот этюд и назвали его лучшим из сделанных мной. Это как с Анкетеном и нашим другом Тома – услышав такое, не знаешь, что думать о себе, но я мысленно говорю: наверняка все остальное чертовски ужасно.

В дни, когда я приношу домой этюд, я мысленно говорю, что, если так будет каждый день, все наладится; но в дни, когда возвращаешься с пустыми руками, ешь, спишь и при этом тратишь деньги, ощущаешь недовольство собой и чувствуешь себя безумцем, мошенником или старым уродом.

А наш дорогой доктор Окс[19], я имею в виду нашего шведа[20] Мурье! Мне он очень даже нравился – в своих очках он шел по этому грешному миру бесхитростно и легко, и я прозревал в нем более чистую душу, чем многие другие души, и бо́льшую склонность к прямоте, чем у множества умнейших людей. Я знал, что он давно не занимается живописью, и меня нисколько не смущало, что его работы были верхом пошлости. Я видел его ежедневно, на протяжении месяцев. Ну хорошо. Отчего же он растерял свои качества? Вот что я думаю по этому поводу. Знай, что он приехал на юг в надежде излечиться от нервной болезни, вызванной кучей неприятностей, из-за которых он сменил род занятий.

Он чувствовал себя здесь превосходно, был очень спокоен и т. д. Но парижские потрясения оказались слишком сильными, а перемены – слишком резкими, он не нашел того Парижа, о котором мечтал, и вот теперь он в тревоге, бывает неприветливым и в любом случае делает глупости.

Полагаю, он скоро перебесится. Пока же пусть делает что хочет, не придавай этому значения. Он возлагает множество надежд на Расселла (как я думаю), ищет советчика и учителя, однако не мне тебе говорить, что Расселл, возможно, не станет в полной мере тем, кто ему нужен; но, как я думаю, Расселл поймет, что он не знает людей, с которыми имеет дело, примет в нем участие и постарается отнестись к нему по-доброму. Думаю, Расселл создает себе имя среди тех, кто инстинктивно страшится Парижа. Трудно объяснить, что я имею в виду под всем этим.

Расселл – очень хороший человек, но ты ведь знаешь, что невозможно советовать или заставлять полюбить Париж, как невозможно советовать курить трубку или пить черный кофе с коньяком. К тому же Расселл богат и потерял деньги в Париже, а значит, может сказать – и говорит – другим: «Вот с чем мне пришлось иметь дело». Так или иначе, я напишу пару слов Расселлу.

По-видимому, Макнайт не очень доволен мной, но Расселл указал ему в ответе, что он должен помалкивать. Я хочу сказать, что прекрасно понимаю, имея в виду, как обернулось дело: ты не вполне ладишь со шведом, который, вероятно – судя по тому, что пишешь ты, – вновь страдает нервной болезнью и недоволен Парижем. Если он может потратить деньги и снять такую же мастерскую, как у Жерома, это было бы серьезно. А так как я сомневаюсь, что денег у него много, пусть слегка помучается – и, право же, заслуженно. Если он не хочет слушать, ничего не поделаешь, но тогда ты не можешь жить с ним. Я не буду писать Гогену напрямую, а пришлю письмо тебе, так как в случае сомнений лучше воздержаться. ЕСЛИ МЫ НЕ СКАЖЕМ БОЛЬШЕ НИЧЕГО, если ответ покажет, что мы сказали нечто подобное, но что он также должен проявить инициативу в этом деле, мы поймем, насколько он заинтересован. Если это ему неинтересно, если ему все равно, если в голове у него что-то другое, тогда он и я сохраним свою независимость.

Жму руку тебе и Мурье.

Всегда твойВинсент

Вот что я нахожу самым странным в плане Гогена: общество предлагает свое покровительство в обмен на 10 картин, которые художники обязаны предоставить; если десять художников сделают это, еврейское общество получит сразу же, «для начала», 100 картин. Покровительство несуществующего общества обходится очень дорого.

Вот письмо для Гогена – я знаю, в его письме есть такой оборот: «требую (подчеркнуто), чтобы после образования капитала, целиком или наполовину, Ваш брат употребил все усилия для успеха предприятия и возглавил его». Знаю, он пишет также: «В принципе, я принимаю ваше предложение». Но думаю, все это заведет нас слишком далеко, если мы не покажем, более или менее твердо, что сделали свое предложение без всяких задних мыслей и слишком стеснены в средствах, чтобы решиться на что-то, помимо совместного хозяйства и общих ежемесячных выплат.

Я и вправду не знал, что у него такая большая семья: из-за этого он, наверное, захочет остаться на севере.

Вот самое большее, что мы можем сделать: я покидаю юг и присоединяюсь к нему в Бретани, если это облегчит его положение. Мое желание работать на юге, конечно, должно уступить интересам таких людей, как он.

И все же не стоит все менять необдуманно.

Я побаиваюсь нагоняя за то, что разлучил его с семьей или еще как-то разворошил это осиное гнездо.

Бог мой, если у него такая большая семья, то он, видимо, впредь не должен оставлять ее. И может быть, его гораздо больше устроит, если ты время от времени станешь покупать у него картины.

До сих пор я не упоминал об этих двух и других отрывках из его письма – думаю, оттого, что мне очень трудно искренне согласиться с этим. Если же окажется, что весь его план – мираж, который растает, он заговорит об этом сам.

Но остаются поездка, долг в гостинице, счет от врача, а сейчас он пишет еще о долге в 300 фр., в уплату которого отдаст картину, если этот коллекционер согласится. А если не согласится? Словом, будет неразумно подавать ему надежды сверх наших возможностей и обещать сделать больше, чем мы способны. Пусть Гоген говорит что угодно: он очень, очень возбужден, к несчастью, и это плохо отразится на его работе. Нам не следует отступать от сказанного и считать, что дело не движется из-за колебаний и изменений, которые служат плохим знаком. Чем больше я здесь успокаиваюсь и набираюсь сил, тем больше чувствую, что работа – это самое надежное.

Допускаю, что, если жизнь в Бретани намного дешевле, мне придется в крайнем случае пожертвовать своим планом – работать здесь, и я охотно поступлю так, если это пойдет ему на пользу. Тем больше причин упорно трудиться над 50 картинами, которые я хотел бы иметь, прежде чем вновь говорить о замыслах вроде тех, что мы обсуждали этой зимой. Только что пришло письмо из дому.

Как ты знаешь, я чувствую себя настолько хорошо, что оставаться здесь единственно из-за здоровья нет надобности. Нужно сделать так, чтобы совершенно избавить тебя от расходов, вот что необходимо и важно само по себе.

631. Br. 1990: 640, CL: 504. Тео Ван Гогу. Арль, понедельник, 25 июня 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

если мы возьмем весь кусок простого холста – это его реальная цена, которую я только что по случайности узнал:

Обычный зернистый желтый[21] холст, № 0

Ширина два метра

Цельный кусок длиной 10 метров

Цена 40 франков

явно будет скидка в 25 %;

вероятно, фабричная цена —

из первых рук – 33 1/3 %.

Вот подходящий случай проверить цены Тассе. Принимая или не принимая в расчет 5 метров, которые я заказывал, самое лучшее – взять холст целиком.

Недавно я покупал холсты, от которых остались подрамники, а значит, экономия будет немалой.

Чтобы подготовить холст 30-го размера – не считая подрамника, который у меня уже есть, – холст не стоит мне и 1,50 (по вышеуказанной цене), а сейчас с подрамником – 4 фр. Возьмем 1 фр. за подрамник, который стоит меньше; и для каждого холста 30-го размера разница составит 1,50 и больше, и этот излишек пойдет на перевозку, которая обойдется в 5 франков.

Узнай – если сможешь, – что скажет Тассе, когда ты спросишь его о цене за весь кусок. То, что называю я, и есть цена за кусок, и ты можешь сравнивать.

Помнишь небольшие рисунки с деревянным мостом и местом для стирки белья, а на заднем плане – вид города? Я только что написал картину большого формата на этот сюжет.

Должен предупредить тебя: все считают, что я работаю слишком быстро.

Не верь этому.

Разве нами движет не эмоция, не искренность нашего чувства к природе? И даже если эти эмоции порой настолько сильны, что мы работаем – не сознавая, что работаем, – так, что порой мазки ложатся один за другим, складываясь, словно слова в речи или в письме, и тогда следует помнить, что так было не всегда и что в будущем нам предстоит немало тяжелых дней без вдохновения. Итак, нужно ковать железо, пока оно горячо, и откладывать выкованные болванки.

У меня еще нет 50 картин, которые можно представить публике, а они нужны мне до конца года.

Я знаю заранее, что их раскритикуют как «торопливые».

Я знаю также, что я рассчитываю не отступиться от своего довода, высказанного зимой, когда мы говорили о содружестве художников.

Не то что бы я до сих пор питал большое желание или надежду основать его, но поскольку это был серьезный довод, мы должны сохранять серьезность и право вернуться к нему, к этому вопросу.

Если Гоген не приедет, чтобы работать вместе со мной, мне остается компенсировать мои расходы только работой.

Эта перспектива не слишком пугает меня. Если здоровье не подведет, я понаделаю кипу холстов, что-нибудь из них да сгодится.

Я почти примирился с садом, у которого не было подрамника, и с парной к нему картиной, написанной раздельными мазками. На фоне прочего они сгодятся. Но мне работается легче в самую жару, чем тогда, весной.

Вскоре я пришлю тебе несколько свернутых картин, а потом и другие, по мере того как смогу их сворачивать.

Я очень хотел бы удвоить заказ на цинковые белила. Эти цинковые белила отчасти виной тому, что все сохнет так медленно, но в смешивании их с другими красками есть преимущества.

Разве не было приятно видеть, приходя этой зимой к Гийомену, что лестница и площадка на ней, не говоря уже о мастерской, загромождены холстами? Поэтому ты поймешь, что я не просто вознамерился написать столько-то картин, а сделать так, чтобы все картины вместе представляли реальный труд, как твой, так и мой.

Пшеничные поля – вот это была возможность работать, как и цветущие сады.

Мне едва хватит времени, чтобы подготовиться к новой кампании и взяться за виноградники.

Между этими двумя кампаниями я хотел бы написать еще марин.

Сады написаны розовым и белым,пшеничные поля – желтым,марины – синим.

Может быть, теперь я попробую взяться за зеленый. Осень дает весь спектр красок.

Мне очень любопытно, как поступит Гоген, главное – не обескураживать его; я по-прежнему думаю, что его план – сплошная блажь.

Знаешь, я хотел бы сказать тебе еще раз вот что: мои личные желания подчинены интересам остальных, и мне всегда кажется, что деньгами, которые я трачу один, мог бы воспользоваться другой – Виньон, Гоген, Бернар или кто-нибудь еще.

Я готов на эти комбинации, даже если мне придется переехать. Двое, ладящие друг с другом, – даже трое – тратят немногим больше одного.

На краски они тратят столько же.

И тогда – не считая дополнительных законченных работ – ты будешь испытывать удовлетворение оттого, что кормишь двоих или троих вместо одного.

Это случится, рано или поздно. Пока я столь же силен, как другие. Ты можешь быть уверен, нас будет нелегко провести: допустим, у них возникнут трудности в работе, но я тоже испытывал эти трудности и, наверное, пойму, в чем дело.

Теперь мы будем вправе – и даже, пожалуй, обязаны – подталкивать их к работе.

Вот что следует делать.

Оставаясь один, я, право, ничего не могу предпринять в этом направлении – тут уж мне нужна не столько компания, сколько лихорадочная работа, вот почему я бесстыдно заказываю холсты и краски. Я лишь тогда чувствую себя живым, когда работаю в полную силу.

А в компании мне это будет не так необходимо, или, скорее, я примусь за более сложные вещи.

В одиночестве я полагаюсь только на исступление, которое испытываю порой, и тогда впадаю в крайности.

Купленные здесь еще недавно холсты почти все записаны. Когда я пошлю тебе свернутые холсты, ты сможешь снять несколько менее важных вещей с подрамников.

Итак, в конце года мы должны иметь 50 картин, чтобы показывать Писсарро и другим. Остальное – этюды, которые послужат источником сведений, после просушки их можно хранить в папке или в шкафу, чтобы они не занимали места.

Жму руку тебе и всем приятелям, которых ты увидишь.

Всегда твойВинсент632. Br. 1990: 635, CL: B8. Эмилю Бернару. Арль, вторник, 26 июня 1888

Дорогой Бернар,

ты поступаешь очень хорошо, читая Библию, – я начинаю с этого, ибо всегда старался не давать тебе советов такого рода.

Встречая в твоем письме бесчисленные цитаты из Моисея, св. Луки и т. д., я невольно говорю себе: «Только этого не хватало», «Сколько можно» и т. п. Вот он во всей своей <…> – невроз художника.

Поскольку штудия с Христом неизбежно приведет к нему, особенно в моем случае, осложненном бесконечным курением трубки.

Библия – это Христос, ведь Ветхий Завет устремлен к этой вершине; св. Павел и евангелисты находятся на другом склоне священной горы.

Как мелочна эта история! Бог мой, неужели в этом мире есть одни евреи, которые начали с того, что объявили нечистым все вокруг, кроме самих себя?

Под громадным солнцем было много других народов: египтяне, индийцы, эфиопы, Вавилон, Ниневия. Почему они не вели свои летописи с тем же тщанием? И все же изучать это прекрасно, а иметь возможность прочесть все – почти то же самое, что не уметь читать вовсе.

Но утешение, даваемое этой Библией, такой удручающей, рождающей в нас отчаяние и ожесточение, лишь расстраивающей нас, возмущенных ее мелочностью и заразной глупостью, утешение, скрытое в ней, словно ядро под твердой оболочкой, под горькой мякотью, – это Христос.

Фигуру Христа, как я ее понимаю, писали только Делакруа и Рембрандт, а затем Милле написал… учение Христа.

Прочее вызывает у меня легкую улыбку – прочая религиозная живопись с религиозной, а не с живописной точки зрения. Что до итальянских примитивов (скажем, Боттичелли), фламандских и немецких примитивов (Ван Эйк, Кранах и т. д.), это язычники, интересующие меня по той же причине, что и греки, и Веласкес, и многие другие натуралисты. Христос единственный среди всех философов, магов и т. д. назвал вечную жизнь, бесконечное время, несуществование смерти главной достоверностью. Необходимостью и разумным основанием для спокойствия и самоотвержения.

Он жил безмятежно, как величайший из художников, – презирая мрамор, глину, краски, работая по живой плоти. Иными словами, этот необычайный художник, которого мы едва можем постичь с помощью наших нынешних нервных и одурманенных мозгов, художник, не творящий ни статуй, ни картин, ни даже книг, громко заявляет об этом. Он творил… живых людей, бессмертных.

Это важно, особенно потому, что это правда.

Этот великий художник не просто не создавал книг: христианская литература в целом, конечно, возмутила бы его; в ней очень мало произведений, стоящих рядом с Евангелием от Луки, с Посланиями Павла – таких простых в своей жесткости или воинственности, – которые он бы одобрил. Этот великий художник – Христос, – хоть и пренебрегал написанными книгами об идеях и чувствах, вовсе не пренебрегал устным словом, особенно притчами. (Что за сеятель, что за урожай, что за смоковница и т. д.)[22]

И кто из нас осмелится заявить, что он солгал в тот день, когда, презрительно предсказав разрушение римских построек, объявил: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут».

Эти произнесенные устно слова, которые, от великой щедрости, он не потрудился даже записать, есть одна из величайших – величайшая вершина, достигнутая искусством, которое становится здесь творческой силой, чистой творческой мощью.

Все эти рассуждения, дорогой дружище Бернар, заводят нас очень далеко, – очень далеко – поднимая нас над самим искусством.

Они приоткрывают перед нами искусство творить жизнь, искусство быть бессмертным – живым.

Имеют ли они отношение к живописи? Покровитель живописцев святой Лука – врач, живописец, евангелист, чей символ, увы, простой бык, дает нам надежду.

Однако наша собственная подлинная жизнь – жизнь художников – воистину убога.

Прозябая под отупляющим игом трудностей ремесла, которым почти невозможно заниматься на этой, такой враждебной планете, на поверхности которой «любовь к искусству губит подлинную любовь».

Ведь ничто не препятствует предположить, что на других бесчисленных планетах и солнцах также есть линии, формы и цвета, и мы вполне можем хранить относительное спокойствие, думая о возможности заниматься живописью в других, лучших условиях существования – существования, которое, возможно, меняется посредством такого же простого и обыденного феномена, как превращение гусеницы в бабочку и личинки – в майского жука.

Полем деятельности этого художника-бабочки станет одно из бесчисленных светил, которые после смерти, возможно, перестанут быть для нас недоступными, недостижимыми – как черные точки на географической карте, обозначающие города и селения, не являются таковыми в нашей земной жизни. Наука – научные рассуждения – кажется мне инструментом с большим будущим.

Давай посмотрим: Землю считали плоской, и это так, она до сих пор плоская – например, между Парижем и Аньером.

И все же наука доказала, что Земля прежде всего круглая. Сегодня никто не оспаривает этого.

Однако мы считаем жизнь плоской – от рождения до смерти.

Но только и она, жизнь, вероятнее всего, кругла и намного превосходит по протяженности и возможностям то единственное полушарие, которое нам пока известно.

Будущие поколения, вероятно, дадут нам разъяснения по этому крайне интересному вопросу, и тогда сами ученые – пусть их это не обижает – могут прийти к выводам, более или менее сходным со словами Христа о другой половине бытия.

Как бы то ни было, вот факт: мы художники в реальной жизни, и это вопрос дыхания: дышать до последнего вздоха.

А прекрасная картина Э. Делакруа – лодка с Христом на Генисаретском озере и он, с бледно-лимонным нимбом, спящий, светоносный, посреди потрясающего фиолетового, темно-синего, кроваво-красного пятна – группы ошеломленных учеников! И все это на фоне жуткого изумрудного моря, вздымающегося, вздымающегося до верхнего края полотна. Гениальный эскиз!

Я бы сделал наброски, но после того, как я три или четыре дня рисовал и писал модель – зуава, – я уже больше не могу. А вот сочинение письма – отдых и отвлечение для меня.

Я намалевал нечто очень уродливое: рисунок – сидящий зуав, раскрашенный эскиз – зуав на фоне совершенно белой стены и, наконец, его портрет на фоне зеленой двери и оранжевых кирпичей стены. Это грубо и, наконец, уродливо и плохо намалевано. Но так как мне пришлось сразиться с настоящей трудностью, в будущем это может сделать мой путь более гладким. Фигуры, которые я выполняю, почти отвратительны мне самому, а тем более другим – но именно этюды фигур укрепляют нас больше всего, если только выполнять их не так, как, например, учат у господина Бенжамена Констана.

Твое письмо сильно обрадовало меня. НАБРОСОК ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСЕН, и я благодарен тебе за него. Я, со своей стороны, на днях пошлю тебе свой рисунок; сегодня вечером я слишком изнурен в этом смысле, глаза устали, хотя мозг свеж.

Скажи, помнишь ли ты «Иоанна Крестителя» Пюви? Я полагаю, это поразительно и так же ВОЛШЕБНО, как у Делакруа.

Отысканный тобой отрывок из Евангелия об Иоанне Крестителе – как раз то, что видно здесь. Вокруг кого-то собрались люди: ты Христос? ты Илия? Все равно что в наши дни спрашивать у импрессионизма или у одного из его занятых исканиями представителей: «Нашел ли ты?» Именно так.

У моего брата сейчас выставка Клода Моне – 10 картин, написанных с февраля по май в Антибе. Похоже, очень хорошая.

Читал ли ты о жизни Лютера? Ведь Кранах, Дюрер, Гольбейн принадлежат ему: это он, это его личность озаряет с высоты Средние века.

Я не люблю «короля-Солнце» – гасителя – так же, как и ты: этот Людовик XIV кажется мне страшным занудой во всех отношениях – нечто вроде методистского Соломона. Не люблю ни Соломона, ни методистов. Соломон для меня – лицемерный язычник, я не питаю почтения ни к его архитектуре, подражающей другим стилям, ни к его писаниям – язычники делали это намного лучше.

Расскажи, что у тебя с военной службой: нужно ли поговорить с этим младшим лейтенантом зуавов? Едешь ли ты в Африку? Засчитают ли тебе год в Африке за два? Главное, следи за своей кровью, с малокровием ты далеко не продвинешься: живопись – дело небыстрое. Нужно закалить себя, чтобы дожить до старости, вести жизнь монаха, посещающего бордель раз в две недели. Я так и делаю, это не слишком поэтично, но я сознаю, что мой долг – подчинить свою жизнь живописи.

Если бы мы пошли вместе в Лувр, я бы охотно поглядел с тобой на итальянских примитивов.

Что до Лувра, я по-прежнему очень люблю голландцев, прежде всего Рембрандта, которого так пристально изучал, а затем, например, Поттера, который на холсте 4-го или 6-го размера изображает белого жеребца, ржущего и возбужденного, одинокого под вскипающим грозовым небом, безутешного посреди нежно-зеленой необъятности влажной равнины. Словом, у старых голландцев есть изумительные вещи, не имеющие связи ни с чем. Жму руку. Еще раз спасибо за письмо и набросок.

Всегда твойВинсент

Сонеты хороши – я имею в виду, цвета прекрасны, но рисунок не очень сильный, скорее неуверенный, все еще колеблющийся, не знаю, как сказать: нравственная цель неясна.

635. Br. 1990: 638, CL: 507. Тео Ван Гогу. Арль, суббота, 1 июля 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

большое спасибо за письмо, за купюру в 50 фр. и за посылку с красками и холстами от Тассе, которая только что пришла. Он приложил счет на 50,85 фр., что позволило мне проверить его цены и сравнить их с ценами Эдуара. Он берет намного меньше Эдуара и, сверх того, дает скидку в 20 %, так что на него не приходится жаловаться. Его холст стоит 4,50, и я, вероятно, смогу узнать цену за штуку из первых рук.

В твоем письме есть важная новость: Гоген согласился на предложение. Лучше бы, конечно, ему ехать прямо сюда, а не выпутываться там из неприятностей; если он сперва приедет в Париж, то может ввязаться в новые. Возможно, он сумеет продать привезенные с собой картины, что будет большой удачей. Мой ответ прилагается. Хочу сказать лишь одно: я воодушевлен идеей писать картины не только на юге, но также и на севере, ибо чувствую себя лучше, чем полгода назад, если говорить о здоровье. И если надежнее будет отправиться в Бретань, где жизнь в пансионе стоит так дешево, то с точки зрения расходов я решительно готов вернуться на север. Но и для него будет хорошо приехать на юг, особенно потому, что через четыре месяца на севере уже наступит зима. Я определенно считаю, что два человека, занятые одной и той же работой, должны, если обстоятельства не позволяют тратить много, уметь прожить у себя дома на хлебе, вине и всем том, что они смогут к этому присовокупить. Трудно питаться дома одному. Рестораны здесь дороги, потому что все едят у себя.

Конечно, ни Рикар, ни Леонардо да Винчи не становятся менее прекрасными оттого, что их творений так мало; в то же время картины Монтичелли, Домье, Коро, Добиньи и Милле не делаются уродливыми оттого, что зачастую писались очень быстро и их сравнительно много. Если говорить о пейзажах, я начинаю думать, что некоторые, написанные как никогда быстро, принадлежат к моим лучшим работам.

Скажем тот, рисунок с которого я посылал тебе – жатва и стога: да, мне пришлось заново пройтись по ВСЕМУ, чтобы немного привести в порядок фактуру, согласовать мазки, но вся главная работа была проделана за один долгий сеанс, и, возвратившись к этому, я сохраню все, что можно.

Но после такого сеанса мозги, уверяю тебя, устают настолько, что, если повторять это часто – как было с жатвой, – я становлюсь совершенно рассеянным и неспособным делать многие простые вещи. В такие моменты перспектива жить с кем-нибудь кажется мне привлекательной. Я очень, очень часто думаю об этом превосходном художнике, Монтичелли, – о котором говорили, что он много пьет и потерял рассудок, – после умственной работы по уравновешиванию шести основных цветов: красного, синего, желтого, оранжевого, лилового, зеленого.

Работа и сухие вычисления, во время которых разум напрягается до предела, словно актер на сцене, играющий трудную роль: необходимо думать сразу о тысяче вещей на протяжении всего лишь получаса.

А затем, единственное, что приносит облегчение и отвлекает – в моем случае, как и в других, – это оглушить себя, крепко выпив или вдоволь накурившись.

Да, это не слишком добродетельно, но вернемся к Монтичелли.

Хотел бы я видеть пьяницу перед холстом или на подмостках! Разумеется, все эти злобные иезуитские россказни ла Рокет о Монтичелли – грубая ложь.

Монтичелли – рациональный колорист, способный на самые разветвленные и дробные вычисления относительно гаммы тонов, которые он уравновешивал: конечно, такая работа надорвала его мозг, как это случилось с Делакруа и Рихардом Вагнером.

Но если он и пил, то лишь потому, что – как и Йонгкинд – был физически крепче Делакруа и физически страдал больше его (Делакруа был богаче); и – лично я склонен в это верить – если бы они не поступали так, взбунтовавшиеся нервы сыграли бы с ними много шуток. То же самое, слово в слово, говорят Жюль и Эдмон де Гонкуры: «Мы брали крепчайший табак, чтобы оглушить себя» внутри творческого пекла.

Поэтому не думай, что я стал бы искусственно вызывать лихорадочное состояние, но тебе следует знать, что я вовсю занимаюсь сложными расчетами, следствием которых становятся полотна, написанные быстро одно за другим, но просчитанные задолго до того. И когда тебе скажут, что это сделано слишком поспешно, ты сможешь ответить, что они смотрели слишком поспешно. Впрочем, сейчас я вновь прохожусь по всем картинам перед отправкой тебе.

Но во время сбора урожая моя работа была так же нелегка, как труд крестьян. Я вовсе не жалуюсь: именно в такие моменты я чувствую себя, живущего жизнью художника, пусть и не подлинной, настолько же счастливым, насколько мог бы им стать в идеальной, подлинной жизни.

Если все пойдет на лад и Гоген решит присоединиться к нам, можно было бы придать затее более серьезный оттенок, предложив ему сообща продавать наши работы, мои и его, и затем делить прибыль или убыток. Но этого не случится, или же это случится само собой, в зависимости от того, найдет ли он мою живопись хорошей или скверной, и от того, будем ли мы делать что-то вместе. Сейчас нужно написать Расселлу, и я потороплю наш с ним обмен. Следует упорно работать, чтобы продать что-нибудь мое и частично покрыть расходы, но наберемся отваги – хотя поддерживать существование художников нелегко, у нас есть огонь, заключенный в наших костях[23]. Жму руку и вскоре напишу тебе. Отправляюсь на два-три дня в Камарг, чтобы заняться там рисунками.

Всегда твойВинсент

Хорошо, что ты переубеждаешь сестер.

Будь терпелив с Мурье: возможно, он переживает кризис.

Я напишу Мурье на днях, ты прочтешь письмо, ты увидишь, как я разговариваю с ним. Я могу видеть рисунок отсюда!!! Голова на манер Делароша.

638. Br. 1990: 642, CL: 506. Тео Ван Гогу. Арль, понедельник, 9 июля, или вторник, 10 июля 1888

Дорогой Тео,

я возвращаюсь, проведя один день в Монмажуре вместе с моим другом, младшим лейтенантом. Мы вдвоем исследовали старый сад и стянули оттуда превосходные фиги. Будь сад чуть побольше, он напоминал бы Параду у Золя: высокие тростники, виноград, плющ, фиговые деревья, оливы, гранатовые деревья с мясистыми ярко-оранжевыми цветками, вековые кипарисы, ясени, ивы, горные дубы, полуразрушенные лестницы, обвалившиеся стрельчатые окна, белые каменные глыбы, покрытые лишайником, и упавшие части стены, разбросанные там и сям посреди зелени. Я сделал большой рисунок, но сада на нем нет. Итак, всего у меня три рисунка; когда будет полдюжины, я пришлю их.

Вчера я заезжал в Фонвьей, где хотел навестить Боша и Макнайта, но эти господа отбыли в небольшое восьмидневное путешествие по Швейцарии.

Думаю, от жары мне становится лучше, как и всегда, несмотря на комаров и мух.

Цикады не такие, как у нас, они напоминают тех, что изображены в японских альбомах. [Здесь помещен рисунок с ил. на с. 290]. И еще – рои шпанских мушек, золотых и зеленых, над оливами. Цикады (по-моему, они называются cicada) поют чуть ли не громче лягушек.

Рисунок из письма 638

Еще я подумал, что если ты захочешь вспомнить о написанных мной портретах папаши Танги (который до сих пор у него), мамаши Танги (который они продали), их приятеля (это правда, что он заплатил мне за портрет 20 фр.), о купленных мной у папаши Танги красках на 250 фр., без скидки, на чем он, конечно, заработал, и о том, что я, в конце концов, такой же его приятель, как и он – мой, то я имею серьезные основания сомневаться в его праве требовать с меня денег, и мы квиты, ведь мой этюд по-прежнему у него, тем более что мы ясно договорились: он заплатит мне с продажи картины. У Ксантиппы, мамаши Танги и других дам мозг, по странному капризу природы, сделан из кварца или кремня. Конечно, эти дамы причиняют намного больше вреда в цивилизованном обществе, где вращаются, чем граждане, укушенные бешеными собаками и обитающие в Институте Пастера. Выходит, папаша Танги был бы тысячу раз прав, если бы убил свою жену… но он не делает этого, как и Сократ.

Из-за этого папаша Танги стоит ближе – по своему смирению и долготерпению – к древним христианским мученикам и рабам, чем к нынешним парижским сутенерам.

И все-таки нет никаких причин платить ему 80 франков, но есть причины никогда не злиться на него, даже если сам он будет злиться – вот как сейчас, – когда ты выставишь его за дверь или по меньшей мере пошлешь к черту.

Одновременно я пишу Расселлу. Мы знаем – не так ли? – что англичане, янки и К^о похожи на голландцев тем, что их милосердие… очень христианское. Ну а мы не такие уж хорошие христиане. Не могу не думать об этом, когда вновь принимаюсь за письмо.

Этот Бош несколько напоминает фламандского дворянина времен «компромисса»[24], поднесенного аристократией, времен Молчаливого и де Марникса. Не буду удивлен, если он окажется хорошим человеком.

Я написал Расселлу, что для нашего с ним обмена я бы послал ему свернутый холст прямо на его адрес, если бы знал, что он в Париже.

А значит, он в любом случае должен ответить мне на днях.

Очень скоро мне понадобятся новые холсты и краски. Но у меня пока нет адреса, по которому заказывают 20 метров холста за 40 франков.

Думаю, что я поступаю сейчас правильно, работая большей частью над рисунками: у меня окажется запас красок и холстов к приезду Гогена. Очень хочу, чтобы мы управлялись с красками так же свободно, как с пером и бумагой, потому что боюсь расходовать краски – часто порчу уже написанный этюд.

Беря бумагу – если речь идет не о письме, а о рисунке, – я почти ничего не порчу: сколько ватмановских листов, столько и рисунков. Думаю, я стал бы богат, если бы тратил меньше, чем сейчас.

Словом, как сказал бы папаша Мартен, «тогда нужно постараться разбогатеть», и был бы прав, как был прав насчет шедевра.

Помнишь ли ты того господина у Мопассана, охотника на кроликов и прочую дичь, который так усердно охотился в течение десяти лет и настолько изнурил себя в погоне за дичью, что в тот момент, когда он захотел жениться, у него не встало и это принесло ему немало тревог и разочарований?[25]

В отличие от этого господина, я не обязан и не намерен жениться, но физически начинаю походить на него. По словам превосходного мэтра Зима, человек становится честолюбивым тогда, когда у него больше не встает. Но если мне более или менее все равно, встает у меня или нет, я против того, чтобы это неизбежно привело меня к честолюбию.

Лишь величайший философ своего времени в своей стране, а значит, всех времен во всех странах – великолепный мэтр Панглосс, – мог бы, будь он здесь, дать мне наставления и успокоить мою душу.

Вот наконец письмо Расселлу вложено в конверт: я написал его так, как хотел.

Я спрашиваю его, есть ли новости от Рейда, и задаю тебе тот же вопрос.

Я сказал Расселлу, что он совершенно свободен выбирать все, что ему может приглянуться, в том числе из первой посылки, и что я ждал лишь определенного ответа, желая знать, хочет ли он выбрать у себя дома или у тебя. В первом случае, если он намерен посмотреть работы у себя, ты пришлешь ему также каких-нибудь садов, а когда он выберет, унесешь все обратно. На это ему нечего будет возразить. Если он не покупает Гогена, значит не может. Если он сможет это сделать, буду надеяться, что сделает.

Я сказал ему, что если бы набрался смелости настаивать на покупке, то не потому, что без него ничего не двинется, а потому, что Гоген болен, и если учесть, что он слег и вынужден платить врачу, нам тяжело заниматься этим делом, и мы были бы рады еще больше найти покупателя для картины.

Я много думаю о Гогене и мог бы высказать немало идей относительно картин и работы в целом. Сейчас у меня есть служанка, которая за 1 франк подметает и моет полы в доме дважды в неделю. Я возлагаю на нее большие надежды, рассчитывая, что она станет убирать постель, если мы решим ночевать у себя в доме. С другой стороны, можно договориться с хозяином заведения, где я живу сейчас. Словом, попробуем устроить все так, чтобы у нас образовывались сбережения вместо расходов.

Как твое здоровье? Видишься ли ты по-прежнему с Грюби?

Твой рассказ о беседе в «Нувель-Атен»[26] очень интересен. Тебе хорошо известен портрет Дебутена, который есть у Портье. Странное явление: все артисты, художники, поэты, музыканты неудачливы в материальном отношении, даже счастливые, и твои недавние слова о Ги де Мопассане вновь это подтверждают. Встает вечный вопрос: жизнь полностью видна нам или мы до самой смерти видим лишь одно полушарие?

Художники, мертвые и погребенные – если брать только их, – говорят со следующим поколением, или несколькими следующими поколениями, посредством своих творений. Это все – или есть еще что-то? Возможно, в жизни художника смерть – не самое трудное.

Я заявляю, что не знаю совсем ничего. Но созерцание звезд всегда порождает во мне такие же простые мечты, как вид черных точек, обозначающих на географической карте города и селения.

Почему, спрашиваю я себя, светящиеся точки на небосводе должны быть менее доступны нам, чем черные точки на карте Франции?

При помощи поезда мы добираемся до Тараскона или Руана, при помощи смерти мы добираемся до звезд. В этом рассуждении наверняка истинно то, что при жизни мы не можем оказаться на звезде, так же как после смерти не можем сесть в поезд. Словом, как я полагаю, нет ничего невозможного в том, что холера, мочекаменная болезнь, чахотка, рак – это средства передвижения между звездами, как пароходы, омнибусы и железные дороги – это средства передвижения по земле.

Мирно умереть от старости – значит отправиться туда пешком.

А сейчас я ложусь спать, ибо уже поздно. Желаю тебе доброй ночи и удачи.

Жму руку.

Всегда твойВинсент642. Br. 1990: 646, CL: 511. Тео Ван Гогу. Арль, воскресенье, 15 июля 1888

Дорогой Тео,

ты, верно, уже получил мое письмо, посланное этим утром, куда я вложил купюру в 50 фр. для Бинга, и я хочу написать тебе по поводу этой истории с Бингом. Мы недостаточно знаем о японском искусстве.

К счастью, о французских японцах – импрессионистах мы знаем больше. И это, конечно же, главное и основное.

А потому все японское искусство как таковое, которое уже разошлось по коллекциям и которого уже не найти в самой Японии, отходит на второй план.

Но это не значит, что, если бы я смог хоть на день оказаться в Париже, я не зашел бы к Бингу, чтобы посмотреть Хокусая и другие рисунки реалистичного периода. Впрочем, Бинг говорил мне, когда я так восхищался самыми обычными оттисками, что позднее я увижу кое-что еще. Из книги Лоти «Госпожа Хризантема» я узнал вот что: помещения там пусты, ни убранства, ни украшений. Именно это пробудило во мне любопытство к подчеркнуто неестественным рисункам другого периода: по сравнению с нашими оттисками это, вероятно, то же самое, что строгий Милле рядом с каким-нибудь Монтичелли. Ты отлично знаешь, что я не питаю неприязни к картинам Монтичелли.

Как и к цветным японским гравюрам, пусть мне и говорят: «Вам надо отучиться от этого». Но мне кажется, в той точке, которой мы достигли, нам очень нужно иметь представление о строгом достоинстве, каким обладают неброские вещи Милле.

Это не имеет или почти не имеет отношения к подборке как таковой – она может оставаться в своем нынешнем виде.

Потому что я совсем не устаю от этих фигур и пейзажей. А сколько их у него!

Не будь я так захвачен и поглощен работой, как бы я хотел распродать весь этот ворох! Но с этого много не выручишь, а потому этим никто не занимается. И однако, через несколько лет все это станет редкостью и будет продаваться дороже. Вот почему не стоит недооценивать небольшое преимущество, которое есть у нас сейчас: мы просматриваем тысячи работ, чтобы сделать выбор.

Так вот, если ты посвятишь этому все воскресенье, если ты составишь новую подборку за сотню франков, можешь заранее сказать себе, что не будешь продавать те вещи, поскольку отобрал их для себя (если только они тебе нравятся), и будешь платить постепенно, постоянно замещая их другими. Оплатив всю партию по своему усмотрению, ты будешь иметь в собрании столько же штук. В итоге то, что нам нравится больше всего из этого вороха, останется у нас. Именно благодаря такому подходу ты имеешь у себя многие старинные листы, которые стоят уже по одному франку.

Прошу тебя, не отказывайся от выгод подборки и не избавляйся от хороших листов – нужно, напротив, приобретать их.

У нас есть листы, которые наверняка стоят 5 франков. Бог мой, я не смог сделать того, что хотел, ибо горел желанием рыться в этом ворохе из десяти тысяч оттисков, как Торе в голландских картинах, выставленных на продажу. Среди них были любопытные.

Я, право же, погружен в работу и не смогу сделать ничего больше, но советую посетить чердак Бинга.

Я открыл там кое-что для себя и познакомил с этим Анкетена и Бернара.

Но у Бинга еще можно многому научиться, и поэтому я прошу тебя оставить нашу подборку там, чтобы сохранить доступ на чердаки и в подвалы; ты видишь, как я далек от того, чтобы усматривать в этом спекуляцию.

Допустим, это чего-то стоит (лично я не думаю, что мы на этом теряем), но это не стоит громадных денег.

Что поделывает Рейд? Он уже был там по своим делам, а может, и Расселл туда заглянет. Я не стал скрывать, что у Бинга кое-что есть, но сказал, что это листы по 5 су, как говорил мне сам Бинг – вернее, его управляющий. Если ты оставишь подборку, напомни ему еще раз, что мы часто посылаем людей прямо к нему, но тогда он должен продавать оттиски по установленной цене – 5 су, не меньше. Хочу сказать тебе лишь то, что я просмотрел этот ворох четыре или пять раз, и те листы, что есть у нас, приобретены в результате неоднократной замены.

Будем продолжать в том же духе. Очень жалею, что я, будучи немного знаком с этим ворохом, не заплатил под Новый год и не составил сам новую подборку. Поразительно, сколько там всего.

В других магазинах совсем не так: люди боятся идти к Бингу, считая, что у него дорого. Где я не рылся, так это в библиотеке с ее сотнями, тысячами переплетенных книг.

Тебе стоило бы навестить их управляющего – забыл его имя – и принести бесконечные извинения от моего имени; скажи только, что я появлялся там три раза под Новый год, желая расплатиться, а потом уехал на юг. Так ты разживешься работой Клода Моне и другими картинами: если ты берешь на себя труд копаться в оттисках, ты, разумеется, имеешь право совершить с ними обмен, с художниками, на их картины.

Но порвать с Бингом – нет, никогда!

Японское искусство – нечто вроде примитивов, греков, наших старых голландцев: Рембрандта, Поттера, Хальса, Вермеера, Остаде, Рёйсдаля. Оно неисчерпаемо.

Если бы я все же встретился с управляющим Бинга, то сказал бы ему: если ты тратишь время, чтобы найти покупателей для оттисков, то тратишь целый день, даже не принимая это в расчет, и, независимо от того, удается тебе продать что-то или нет, ты теряешь деньги.

И если ты не хочешь потерять на этом, я поторопил бы тебя совершить несколько обменов со знакомыми художниками – например, с Бенаром, который, по правде говоря, должен тебе этюд.

В любом случае все это совершенно естественно и является одной из трудностей работы в Париже.

Сегодня я послал Бернару 6 рисунков с живописных этюдов, пообещал ему еще шесть и попросил прислать наброски с его живописных этюдов.

Генерал Буланже снова пустился во все тяжкие[27]; по-моему, у обоих были причины драться, ибо договориться они не способны. По крайней мере, нет никакого застоя и оба только выигрывают. Не находишь ли ты, что Буланже говорит очень плохо? Его речь не производит никакого впечатления. Я все-таки считаю его серьезным человеком, ведь он должен пользоваться своим голосом в практических целях, когда разъясняет что-нибудь офицерам или заведующему арсеналом. Но на публике он совершенно не производит впечатления.

Все-таки странный это город – Париж: здесь, чтобы жить, приходится надрываться, и если ты не полумертв, то ни черта не сделаешь, и все же. Я прочел «Грозный год» Виктора Гюго. Там есть надежда, но… эта надежда – среди звезд. По-моему, это правдиво, хорошо написано и прекрасно; и к тому же я охотно верю во все это.

Но не забудем, что Земля – тоже планета и, следовательно, звезда или небесное тело. А если все остальные звезды такие же!!!!!! Будет не слишком весело, придется начать все сначала.

Но ради искусства – где требуется время – неплохо было бы прожить больше одной жизни. Вера в то, что греки, старые голландские мастера и японцы продолжают свое славное дело на других небесных телах, не лишена очарования. На сегодня хватит.

Вот и еще одно воскресенье прошло – за писанием писем тебе и Бернару. Должен, однако, сказать, что письмо не показалось мне длинным. Жму руку.

Всегда твойВинсент

Хорошо, если сестры смогут привезти нам гравюры на дереве, вещи вроде «Человеческого маскарада» Гаварни, 100 литографий и работы Чарльза Кина – всего их сотни две. Есть также отличная книга «Анатомия для художников».

645. Br. 1990: 650, CL: 513. Тео Ван Гогу. Арль, воскресенье, 22 июля 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

будь я моложе, я бы очень хотел предложить папаше Буссо послать нас в Лондон, тебя и меня, без всякого жалованья, кроме 200 франков в месяц в кредит и половины выручки за картины импрессионистов, из которой они могли бы вычитать это жалованье в 200 франков. Ну а сейчас – наши тела уже немолоды, и отправиться в Лондон добывать деньги за импрессионистов сродни деяниям Буланже, Гарибальди или Дон Кихота.

А папаша Буссо пошлет нас куда подальше, если мы предложим ему нечто подобное. Но я хотел бы, чтобы ты отправился в Лондон, а не в Нью-Йорк.

Мои пальцы художника между тем слабеют по мере того, как сдает мое тело. А твоя голова торговца картинами, коммерсанта – это ремесло тоже нужно осваивать долго – накапливает все больше опыта.

Находясь в нашем положении, таком шатком, как верно говоришь ты, не будем забывать о своих сильных сторонах и постараемся сохранять терпение, чтобы делать все как следует, а также ясность ума. В любом случае разве не лучше, чтобы тебе однажды сказали, к примеру: «Езжай в Лондон», вместо того чтобы выставить за дверь и отказаться от твоих услуг?

Я старею быстрее, чем ты, и желал бы поменьше обременять тебя. И я надеюсь этого добиться, если только не случится эпической катастрофы и не хлынет дождь из жаб.

Я только что снял с подрамников около тридцати живописных этюдов.

Если в коммерческих предприятиях мы ищем лишь средства к существованию, разве было бы таким уж великим несчастьем отправиться в Лондон, где, как мне кажется, больше возможностей продать что-нибудь, чем в других местах? Так или иначе, я считаю, например, что из тридцати этюдов, которые я пошлю тебе, ты не сможешь продать в Париже ни одного. А между тем, как говорил наш дядя[28] из Принсенхаге, «продается все». В нашем случае то, что делаю я, не такой ходкий товар, как, скажем, картины Брошара, но это все же будет пользоваться спросом среди тех, кто покупает вещи, потому что там есть природа. Послушай, ведь холст, который я покрываю краской, стоит дороже чистого. Так вот, мои притязания дальше этого не идут, будь уверен, – я имею, черт побери, право писать картины и причины писать их!

Это стоило мне лишь измученного тела, как и изрядно помутившегося ума, поскольку живу я как могу и должен, живу подобно филантропу. Это стоило тебе, скажем, пятнадцати тысяч франков, которые ты мне ссудил.

Однако… не нужно наплевательски относиться к нам.

Вот и все мои рассуждения насчет папаши Буссо. Сохраняй спокойствие и уверенность в себе.

А если они заговорят с тобой о Лондоне, не выкладывай им все напрямик, как я в начале письма.

Ты прав, не идя наперекор силам (и каким силам!).

Дорогой брат, если бы эта чертова живопись не покончила бы со мной и не свела с ума, каким бы торговцем картинами я стал – именно для импрессионистов! Но что есть, то есть: я конченый. Лондон – это хорошо, Лондон – это именно то, что нам нужно, но, увы, я чувствую, что не могу больше делать того, что мог бы раньше. Пусть сам я разбит, но я не вижу никакой беды в твоей поездке в Лондон; если там туман, то ведь он сгущается и в Париже.

На самом деле есть лишь одно: мы стареем, и надо действовать соответственно – остального не существует. В этом минусе есть и плюс, и надо его использовать.

Мне кажется странным, что ты не получаешь известий от Гогена, и предполагаю, что он болен и подавлен.

Если я сейчас напоминаю о том, чего стоила нам живопись, то лишь хочу подчеркнуть этим, что мы должны сказать себе: мы зашли слишком далеко, пути назад нет. А больше я ничего не подчеркиваю. Ведь если оставить в стороне материальные заботы, что для меня отныне может быть важным?

Если не сумеет найти денег для уплаты долга и расходов на поездку, если он твердо пообещает мне, что жизнь в Бретани обойдется дешевле, почему бы мне не отправиться туда, если мы хотим ему помочь?

Он говорит: «Я в расцвете жизни и таланта»; почему бы мне не сказать то же самое? Но с деньгами у нас туговато. А потому нужно поступать так, как выходит дешевле.

Много живописи, мало расходов – вот выбор, который следует сделать.

Все это – чтобы повторить еще раз: я совершенно не склоняюсь ни к северу, ни к югу.

Все планы, которые мы строили, таили в себе глубоко укорененные трудности.

Как просто могло бы получиться с Гогеном, но его переезд – и то, что после, – будет ли он доволен? Но раз уж планировать мы ничего не можем, неопределенность положения меня не тревожит. Знать и чувствовать, что она такова, – вот что раскрывает нам глаза и побуждает работать. Если будем поступать так и плевать на все это – осмелюсь предположить вопреки себе, – мы кое с чем останемся. Но я заявляю, что ничего не жду: с такими, как Гоген, словно натыкаешься на стену. Будем надеяться, что найдется выход и для него, и для нас.

Если бы я думал обо всяких возможных ужасах, если бы зацикливался на этом, то ничего не мог бы делать, и я с головой бросаюсь в работу и выныриваю с этюдами; если гроза снаружи слишком сильна, я выпиваю лишний стаканчик, чтобы забыться.

Это означает быть помешанным по сравнению с тем, каким надо быть.

Но прежде я чувствовал себя художником не в такой мере, живопись становится для меня средством отвлечения, как охота на кроликов для помешанных, которые предаются этому занятию, чтобы отвлечься.

Внимание обостряется, рука становится более уверенной.

Поэтому я почти осмеливаюсь заверить тебя, что мои картины станут лучше. Ведь больше у меня нет ничего.

Читал ли ты у Гонкуров о Жюле Дюпре, который тоже казался им помешанным?

Жюль Дюпре нашел любителя искусства, платившего ему.

Если бы я мог найти такой же выход и поменьше обременять тебя!

После кризиса, пережитого по приезде сюда, я не способен строить планов и вообще ни на что; сейчас мне решительно лучше, но надежда, желание чего-то достичь исчезли, и я работаю по необходимости, чтобы не испытывать нравственных страданий, чтобы отвлечься.

Макнайт вчера слегка нарушил свое молчание, сказав, что ему очень нравятся два моих последних этюда (сад с цветами), и говорил об этом очень долго.

И наконец – знаешь, если бы ты работал на себя, то был бы, возможно, принужден искать связей в Англии. Все это – чтобы повторить: будет ли большой бедой поездка в Лондон? Если она неизбежна, стоит ли расстраиваться? В конце концов, никакого сравнения. Кроме климата: он намного лучше, чем в Конго. Крепко жму руку, большое спасибо за письмо и за купюру в 50 фр.

Всегда твойВинсент650. Br. 1990: 652, CL: 514. Тео Ван Гогу. Арль, воскресенье, 29 июля 1888

Дорогой Тео,

большое спасибо за твое сердечное письмо. Если помнишь, мое заканчивалось так: мы стареем, вот то, что есть на самом деле, остальное – воображение, его не существует. Я говорил это, однако, больше для себя, чем для тебя. И я говорил это, чувствуя абсолютную для себя необходимость действовать соответственно и работать – вероятно, не больше, но осмысленнее.

Ты говоришь о пустоте, которую ощущаешь порой, со мной происходит то же самое. Если угодно, наше время можно рассматривать как эпоху истинного и великого возрождения искусства, притом что прогнившая официальная традиция еще держится, но, по сути, бессильна и ни на что не способна, а новые художники, одинокие и бедные, считаются безумцами и, в силу такого обращения, становятся ими – по меньшей мере, если говорить об их общественной жизни.

Знай же: ты совершаешь ту же самую работу, что и эти художники-примитивы, ведь ты снабжаешь их деньгами и продаешь их полотна, что позволяет им производить на свет новые.

Если художник портит себе характер, упорно работая над картиной, которая делает его бесполезным во многих отношениях, в семейной жизни и т. д. и т. д., и если он, вследствие этого, пишет не только красками, но самоотречением, самопожертвованием и разбитым сердцем, то и твой труд не только не оплачивается, но стоит тебе, как и художнику, разрушения личности, полунамеренного-полуслучайного.

Этим я хочу сказать, что ты косвенно занимаешься живописью и делаешь больше, чем, например, я. Чем более умелым торговцем картинами ты становишься, тем больше делаешься художником. И надеюсь, что и со мной все обстоит так же… Чем больше я становлюсь рассеянным, нездоровым, старой развалиной, тем больше я становлюсь художником, творцом посреди этого великого возрождения искусства, о котором мы говорим.

Конечно, дело обстоит именно так, но это вечно существующее искусство, это возрождение – зеленый побег на корнях старого срубленного ствола – все это чрезвычайно воодушевляет, и нас посещает легкая грусть при мысли, что при меньших издержках можно было бы заниматься жизнью, а не искусством. Тебе, право, следует дать мне почувствовать, если можешь, что искусство живо, – ты ведь любишь искусство, пожалуй, больше, чем я.

Я говорю себе, что это касается не искусства, а меня, что единственное средство обрести уверенность в себе и спокойствие – работать лучше.

И мы возвращаемся к концовке моего последнего письма: я старею, но если бы я считал, что искусство устарело, это было бы лишь игрой воображения. Теперь – знаешь ли ты, что такое «мусме» (узнаешь, когда прочтешь «Госпожу Хризантему» Лоти)? Я только что написал одну такую. Это заняло целую неделю, я не мог делать ничего больше, пока еще чувствуя себя не слишком хорошо. Я раздражен этим; если бы я чувствовал себя хорошо, то набросал бы между делом еще пейзажей, но мне требовалось сохранять умственные силы, чтобы завершить мою мусме. Мусме – это японская (в моем случае – провансальская) девочка 12–14 лет. Таким образом, у меня 2 фигуры, зуав и она.

Береги свое здоровье, принимай ванны, особенно если Грюби так велит. Ибо через четыре года – это наша разница в возрасте – ты увидишь, насколько относительное здоровье необходимо для работы. А так как мы работаем головой, единственный способ не закончить свою жизнь слишком быстро – искусственно удлинить ее, неуклонно соблюдая правила современной гигиены, в той мере, в какой мы можем это вытерпеть. Скажем, я не делаю всего того, что должен. А немного хорошего настроения лучше всех этих средств.

Получил письмо от Расселла. Он говорит, что написал бы мне раньше, если бы не был поглощен переездом в Бель-Иль. Теперь он там и говорит, что будет рад, если я как-нибудь заеду туда. Он все еще хочет переделать мой портрет. И даже говорит: «Я бы зашел к Буссо, чтобы увидеть беседующих негритянок Гогена, но не смог по той же причине».

В общем, он не отказывается купить картину, но дает понять, что качество должно быть не хуже, чем у наших. Как видишь, это все же лучше, чем ничего.

Я напишу об этом Гогену и попрошу у него наброски картин. Не стоит торопиться в этом деле и сбрасывать со счетов Р., давай лишь относиться к этому как к текущей сделке, которая придет к завершению.

То же самое с Гийоменом: я бы хотел, чтобы он купил фигуру работы[29].

Он говорит, что получил от Родена прекрасный бюст своей жены, по этому случаю обедал с Клодом Моне и видел 10 картин с видами Антиба. Я пошлю ему статью Жеффруа. Он делает прекрасный критический обзор картин Моне, прежде всего очень их любя: сражение с трудностями, цветная воздушная среда, краски. Далее, говорит он, необходимо повторить, что композиция всегда несовершенна, – например, у дерева слишком большая крона для такого размера ствола; и так везде и во всем, с точки зрения реалистичности изображаемого и всех законов природы, он почти безнадежен. Он делает вывод, что решимость сражаться с трудностями – качество, которым должны обладать все.

Я получил от Бернара 10 набросков, включая вид борделя; из них 3 – в стиле Редона, хотя я не очень-то разделяю его энтузиазм по поводу всего этого.

Но есть моющаяся женщина, очень рембрандтовская или в стиле Гойи, и весьма странный пейзаж с фигурами.

Он прямо запретил мне посылать их тебе, но ты получишь их с той же почтой. Думаю, Расселл возьмет у Бернара еще что-нибудь. Я увидел теперь работы этого Боша, совершенно импрессионистские, но не особенно сильные; новая техника пока еще слишком занимает его, чтобы он мог быть самим собой. Он станет сильнее и проявит свою индивидуальность, мне так думается. Но Макнайт делает акварели такого же плана, что и Дестре – помнишь, того мерзкого голландца, с которым мы когда-то были знакомы. Однако он написал акварелью несколько маленьких натюрмортов: желтый горшок на фиолетовом переднем плане, красный горшок на зеленом, оранжевый горшок на синем: лучше, но все же убого.

Деревня, где они остановились, – настоящий Милле: крестьянские домишки и их скромные обитатели, и ничего, кроме этого, все очень по-сельски и задушевно. Это свойство от них полностью ускользает. Полагаю, Макнайт цивилизовал и обратил в цивилизованное христианство своего неотесанного хозяина. По крайней мере, этот подлец и его достойная супруга пожмут вам руку, когда вы приедете, – разумеется, это кафе[30], – и, если спросить выпивку, откажутся от денег: «Нельзя же брать денег с худошшника» (с двумя «ш»). Словом, этот ужас происходит по их вине, и Бош, видимо, изрядно напивается с Макнайтом. Думаю, у Макнайта есть деньги, но немного. И так они отравляют жизнь в деревне; не будь этого, я бы часто приезжал туда работать. Там надо бы поменьше разговаривать с цивилизованными людьми, но они знакомы с начальником станции и двумя десятками зануд и во многом из-за этого ни черта не делают. Я уже говорил это Мурье – тот некогда считал, что Макнайт прекрасно ладит с «сельским жителем»[31].

Разумеется, эти простые и наивные обитатели полей смеются над ними и презирают их. Но если делать там свое дело, не обращая внимания на местных бездельников с крахмальными воротничками, можно сблизиться с крестьянами, давая им заработать несколько су. Тогда этот чертов Фонвьей мог бы стать для них сокровищем; но туземцы – это крестьяне Золя, невинные и кроткие создания[32], как мы знаем. Вероятно, вскоре Макнайт начнет писать пейзажики с овечками для конфетных коробок.

Не только мои картины, но и я сам приобрел в последнее время безумный вид, почти как Хуго ван дер Гус на картине Эмиля Ваутерса.

Вот только, тщательно выбритый, я, пожалуй, напоминаю также чрезвычайно спокойного аббата с той же картины – не меньше, чем сумасшедшего художника, который изображен так разумно. И я не против находиться где-то между тем и другим, так как жить-то надо.

Особенно потому, что надо смотреть правде в глаза: со дня на день может случиться кризис, если твое положение у Буссо переменится. Вот еще одна причина поддерживать отношения с художниками – для меня, как и для тебя.

Впрочем, я полагаю, что так или иначе говорю правду. Если я возмещу потраченные деньги, то всего лишь выполню свой долг. И затем, портрет – это то практическое, что я могу сделать. Ну а много пить… не знаю, плохо ли это. Возьмем Бисмарка, человека заведомо очень практичного и очень умного. Врач сказал ему, что он много пьет и что он всю жизнь изнашивал себя, от желудка до мозга. Б. внезапно перестал пить. Он потерял почву под ногами и кое-как влачит свое существование. В душе он должен изрядно смеяться над своим врачом, которого, на свое счастье, не позвал раньше. Крепко жму руку.

Всегда твойВинсент

Помни: что касается Гогена, мы не должны оставлять идею прийти ему на помощь, если предложение приемлемо для него в таком виде, но у нас нет надобности в нем. Что до работы в одиночестве, не думай, что это меня угнетает, и не торопи событий из-за меня, этого не нужно, БУДЬ УВЕРЕН.

Для портрета девочки взят белый фон с заметным добавлением поль-веронеза; ее корсаж – в кроваво-красную и фиолетовую полоску. Юбка – королевского синего в крупный оранжево-желтый горошек. Матовые участки плоти – серо-желтые, волосы – фиолетового оттенка, брови и ресницы – черные, глаза – оранжевые и цвета берлинской лазури, между пальцами – розовая ветка лавра, так как обе кисти показаны.

651. Br. 1990: 653, CL: B13. Эмилю Бернару. Арль, понедельник, 30 июля 1888

Дорогой дружище Бернар,

уверен, ты согласишься с тем, что ни ты, ни я не можем иметь полного представления о Веласкесе или Гойе, о том, какими они были как люди и как художники, ибо ни ты, ни я не видели Испании, их страны, и многих прекрасных вещей, оставшихся на юге. И все же то, что нам известно о них, – это уже кое-что.

Само собой, если брать северян, и прежде всего Рембрандта, крайне желательно, высказывая суждение об этих художниках, досконально изучить их творчество, знать их страну, а также сокровенную, потаенную историю той эпохи и нравы страны в то время.

Говорю тебе еще раз: ни у Бодлера, ни у тебя нет достаточно ясных идей насчет Рембрандта.

Что до тебя – я буду снова и снова настаивать, чтобы ты долго смотрел на больших и малых голландцев, прежде чем составить какое-нибудь мнение. Дело не только в причудливых драгоценных камнях, но и в том, чтобы выбрать сокровища из числа сокровищ.

И затем, среди бриллиантов всегда попадается немало стекляшек. Я уже 20 лет изучаю школу своей страны, и в большинстве случаев я бы даже не стал подавать голос, когда речь заходит об этом предмете, поскольку обычно, касаясь северных художников, люди говорят совсем не по существу.

Тебе я могу лишь сказать: «Давай же! Посмотри внимательнее, это поистине окупится тысячу раз».

Если же я, к примеру, утверждаю, что картина Остаде из Лувра – семья художника: он сам, его жена, с десяток ребятишек – чрезвычайно заслуживает изучения и размышления, так же как «Заключение мира в Мюнстере» Терборха; если в галерее Лувра картины, которые лично я предпочитаю другим и нахожу самыми волнующими, часто бывают обойдены даже теми художниками, которые приходят посмотреть на голландцев, я нисколько не удивлен, понимая, что мой выбор основан на познаниях в этой области, которые недоступны большинству французов.

Но если, к примеру, наши с тобой мнения на этот счет не совпадут, уверен, позднее ты согласишься со мной. В Лувре меня расстраивает то, что тамошние Рембрандты портятся и что болваны из дирекции губят множество прекрасных картин. Скажем, раздражающий желтый тон некоторых полотен Рембрандта – следствие порчи от сырости и других причин, и я могу указать тебе эти случаи.

Сказать, каков цвет Рембрандта, так же сложно, как дать название серым оттенкам Веласкеса; за неимением лучшего можно говорить «золото Рембрандта», что и делают, но это слишком расплывчато.

Приехав во Францию, я – едва ли не лучше многих французов – прочувствовал Делакруа и Золя, и мое искреннее и открытое восхищение ими безгранично.

Все потому, что я составил себе более или менее полное представление о Рембрандте: один, Делакруа, пользуется цветами, другой, Рембрандт, – валёрами, но они равны друг другу.

Золя и Бальзак, живописцы общества, реальности во всей ее полноте, пробуждают в тех, кто ценит их, редкостные художественные эмоции, именно потому, что они схватывают описываемую эпоху целиком. И хотя Делакруа изображает человечество, жизнь в целом, а не эпоху, он все-таки принадлежит к этому же семейству вселенских гениев.

Мне очень нравятся последние слова, кажется Сильвестра, которыми заканчивается великолепная статья:

«…так умер – чуть ли не с улыбкой – Эжен Делакруа, из племени великих художников, живший с солнцем в голове и с бурей в сердце, переходивший от воинов к святым, от святых к влюбленным, от влюбленных к тиграм, от тигров к цветам».

Домье – также великий гений.

Милле – живописец целой нации и мест, в которых она обитает.

Возможно, эти великие гении – всего лишь помешанные, и, чтобы иметь безграничное доверие и уважение к ним, надо самому быть помешанным. Ну и пусть – я предпочту свое безумие чужой мудрости.

Прийти к Рембрандту не напрямую – может, это и есть самый прямой путь. Поговорим о Франсе Хальсе. Он никогда не писал Христа, благовестий пастухам, ангелов, распятий и воскресений, никогда не писал обнаженных женщин, сладострастных бестий.

Он писал портреты, и ничего, ничего, ничего больше.

Портреты солдат, собрания офицеров, портреты чиновников, собравшихся ради дел республики, портреты матрон с розовой или желтой кожей, в белых чепцах, в шерсти и черном атласе, обсуждающих бюджет сиротского приюта или богадельни, он писал портреты добрых горожан в семейном кругу – мужчина, женщина, ребенок, – он писал пьяницу, старую торговку рыбой с ухмылкой ведьмы, красивую шлюху-цыганку, младенца в пеленках, лихого дворянина-бонвивана, усатого, в сапогах со шпорами, он писал себя с женой, юных, влюбленных, на дерновой скамье в саду после первой брачной ночи, он писал негодяев и хохочущих мальчишек, он писал музыкантов, он писал толстую кухарку.

Больше он не знал ничего, но это – стоит Дантова Рая, Микеланджело, Рафаэля и даже греков. Это прекрасно, как Золя, но здоровее и веселее, при этом так же живо, ибо его эпоха была здоровее нашей и не такой печальной. А теперь – что такое Рембрандт? Совершенно то же самое: автор портретов. Вот для начала здоровое, широкое, ясное представление, которое следует иметь о двух выдающихся голландцах, стоящих друг друга, прежде чем углубляться в предмет.

Как следует поняв это – всю славную республику, представленную двумя плодовитыми портретистами, воссозданную широкими мазками, – мы оставим очень широкие поля для пейзажей, интерьерных сцен, животных, философских сюжетов.

Но умоляю тебя, следуй этой прямой линии рассуждений, которую я стараюсь представить тебе в очень, очень простом виде.

Впусти в свою голову мастера Франса Хальса, автора портретов жителей целой республики, лихой, живой и бессмертной. Впусти в свою голову такого же великого и универсального мастера портретов жителей Голландской республики Рембрандта Харменса ван Рейна, широкого, натуралистичного и здорового, как и Хальс. Потом мы увидим, как из этого истока, Рембрандта, вытекают непосредственные и истинные ученики: Вермеер Делфтский, Фабрициус, Николас Мас, Питер де Хох, Боль и те, на кого он повлиял: Поттер, Рёйсдаль, Остаде, Терборх. Я упоминаю Фабрициуса, от которого нам остались лишь два полотна; я не упоминаю кучу хороших художников и особенно стекляшки среди бриллиантов, глубоко засевшие в вульгарных французских головах.

Старина Бернар, не выражаюсь ли я на этот раз слишком непонятно? Я хочу, чтобы ты увидел важную и простую вещь – картину человечества или, скорее, целой республики – через посредство обычного портрета. Это прежде всего; позднее – если, касаясь Рембрандта, мы отчасти имеем дело с магией, с Христом и обнаженными женщинами, это очень любопытно – но это не главное. Пусть Бодлер молчит насчет этого, его слова так звонки и так пусты! Будем считать Бодлера тем, кем он является, – современным поэтом, таким как Мюссе, но пусть они отстанут от нас, когда мы говорим о живописи.

Жму руку.

Всегда твойВинсент

Мне меньше прочих нравится твой рисунок «Сладострастие», зато мне нравится дерево, оно прекрасно смотрится.

655. Br. 1990: 659, CL: B14. Эмилю Бернару. Арль, воскресенье, 5 августа 1888, или около этой даты

Дорогой дружище Бернар,

я заметил, что забыл ответить на твой вопрос о том, остается ли Гоген по-прежнему в Понт-Авене. Да, он по-прежнему там, и если захочешь ему написать, думаю, он будет рад. Все еще есть шанс, что он скоро приедет ко мне, если мы сможем найти где-нибудь денег на дорогу.

Думаю, вопрос о голландцах, которых мы обсуждаем в последние дни, небезынтересен. Когда речь заходит о мужественности, оригинальности, натурализме, очень стоит посмотреть на них.

Но сначала я должен вернуться к тебе, к двум написанным тобой натюрмортам и двум портретам твоей бабки. Создавал ли ты что-нибудь лучше этого, становился ли ты в такой мере самим собой – становился ли ты кем-то? По-моему, нет. Глубокого изучения первого же предмета, который попался под руку, первого же встреченного человека оказалось достаточно, чтобы сотворить нечто значительное. Знаешь ли, отчего мне так понравились эти 3 или 4 этюда? В них есть что-то неслучайное, очень мудрое, что-то крепкое, прочное, уверенное в себе. Ты никогда еще не приближался так к Рембрандту, приятель. Несравненный сфинкс Вермеер Делфтский вынес из мастерской Рембрандта эту абсолютно безупречную технику, которую никто не превзошел. А сейчас… мы сгораем от желания… обрести ее. Знаю, мы работаем и спорим насчет Цвета, как они спорили насчет кьяроскуро и валёров.

Но важны ли эти различия, если в конце концов речь о том, чтобы выразить себя как можно ярче?

Сейчас… ты внимательно изучаешь приемы итальянских и немецких примитивов, символическое значение, которым может обладать абстрактный и мистический рисунок итальянцев. Занимайтесь этим.

Лично мне очень нравится история про Джотто: объявили конкурс на какую-то картину с изображением Мадонны. Дирекция изящных искусств получила кучу проектов. Один из них, за подписью Джотто, был просто-напросто овалом, яйцеобразной формой. Дирекция, заинтригованная и уверенная в Джотто, доверила Мадонну ему. Не знаю, правда это или нет, но история мне очень нравится.

Рисунок («овал Джотто») в тексте письма 655

Однако вернемся к Домье и твоей бабке. Когда ты покажешь нам больше таких же основательных этюдов? Призываю тебя сделать это, в то же время совершенно не умаляя важности твоих исследований в области свойств линий, расходящихся в противоположных направлениях, – сам будучи, как я надеюсь, неравнодушен к одновременным контрастам линий и форм. Видишь ли, старина Бернар, сложность в том, что Джотто, Чимабуэ, Гольбейн и Ван Эйк жили в обелисковом – прости за выражение – обществе, выстроенном, задуманном как архитектурная конструкция, где каждый человек – это камень и все вместе образуют монументальное общество. Когда социалисты возведут – от чего они довольно далеки – свою логичную социальную конструкцию, мы еще увидим подобное общество, я не сомневаюсь. Но, как ты знаешь, у нас полный разброд и анархия.

Мы, художники, влюбленные в порядок и симметрию, закрываемся от всех и работаем, чтобы объяснить одну-единственную вещь.

Пюви хорошо знает это, и когда он, такой мудрый и праведный, пожелал, забыв о своем Элизиуме, любезно снизойти в глубины нашей эпохи, он создал превосходный портрет: старик посреди светло-синего интерьера безмятежно читает роман в желтой обложке, а рядом с ним – стакан воды с кисточкой для акварели и розой. И светская дама из тех, которых живописали Гонкуры.

Теперь о голландцах: они пишут всё как есть, явно не рассуждая, как Курбе изображал своих прекрасных обнаженных женщин.

Они пишут портреты, пейзажи, натюрморты. Можно быть еще глупее их и совершать еще большие безумства.

Если мы не знаем, что делать, дорогой дружище Бернар, давай делать как они, хотя бы только для того, чтобы наши скудные умственные силы не улетучились в бесплодных метафизических раздумьях, не способных загнать хаос в бутылку – он хаотичен именно потому, что не поместится ни в одну из наших склянок.

Мы можем – так делали голландцы, ужасно хитрые для приверженцев системы, – мы можем изобразить атом хаоса. Конь, портрет, твоя бабка, яблоки, пейзаж.

Почему ты говоришь, что у Дега с трудом встает? Дега живет как рядовой нотариус и не любит женщин, зная, что, если любить и сношать их во множестве, он получит мозговое расстройство и потеряет способность к живописи. Живопись Дега – мужественная и безличная именно потому, что он решил в личной жизни быть рядовым нотариусом, страшась разгулов. Он наблюдает, как человеческие животные, которые сильнее его, возбуждаются и сношаются, и превосходно изображает их именно потому, что не намерен вот так вот возбуждаться.

Рубенс, да, это был прекрасный человек и отменный сношальщик[33], и Курбе тоже: здоровье позволяло им пить, есть, сношаться.

Что до тебя, бедный дружище Бернар, я все уже сказал этой весной. Ешь как следует, хорошо исполняй свой воинский долг, не сношайся слишком много; если будешь сношаться не слишком много, у твоего искусства отрастут яйца.

О Бальзак! Этот великий и могучий художник сказал правильно: относительное целомудрие делает современных художников крепче.

Голландцы были женаты и производили на свет детей: отличное, просто отличное занятие, и такое естественное.

Одна ласточка весны не делает. Я не хочу сказать, что среди твоих новых бретонских этюдов нет мужественных и прочных; но я их пока не видел и не могу о них говорить. Но я видел эти мужественные работы – портрет твоей бабки, натюрморты, – и, глядя на твои рисунки, несколько сомневаюсь, что новые этюды столь же сильны именно с точки зрения мужественности.

Этюды, о которых я сказал в начале, – это первая ласточка твоей весны как художника. Если мы хотим, чтобы у нас вставало на наше творчество, надо смириться с тем, что придется сношаться мало, а в остальном сделаться, смотря по темпераменту, солдатами или монахами. Еще раз: жизнь и нравы голландцев были мирными, спокойными, упорядоченными.

Делакруа, тот, ах! – «Я – говорил он, – стал живописцем, когда лишился и зубов, и дыхания». Те, кто видел этого великого художника за работой, говорили: «Делакруа пишет так же, как лев пожирает добычу». Он сношался совсем немного и заводил лишь случайные связи, чтобы не тратить времени, посвященного творчеству. Если в этом письме, с первого взгляда более бессвязном и имеющем меньше отношения к нашей переписке и особенно к дружбе, чем я хотел бы; если в этом письме ты обнаружишь, что я встревожен – по крайней мере, обеспокоен – твоим здоровьем, предвидя суровые испытания, которые тебе принесет обязательная воинская служба, это будет означать, увы, что ты прочел его правильно. Я знаю, что изучение голландцев пойдет тебе лишь на пользу, ведь их работы – такие мужественные, такие крепкие, такие здоровые.

Лично я нахожу, что воздержание – это совсем неплохо. Наши слабые, впечатлительные художнические мозги нужно употреблять в первую очередь для создания картин. Ибо, размышляя, рассчитывая, изнуряя себя, мы тратим умственные силы.

Зачем же изливать наши творческие соки там, где профессиональные сутенеры и даже просто сытые клиенты делают больше для удовлетворения гениталий бордельной шлюхи, чем мы? Эта самая бордельная шлюха вызывает у меня больше симпатии, чем сочувствия.

Изгнанное, отброшенное обществом создание – так же, как и мы с тобой, «отброшенные» художники, – она, конечно же, наш друг и наша сестра. Итак, она отброшена обществом, как и мы, и в этой независимости есть свои преимущества; взвесив все, давай не заблуждаться насчет того, что мы поможем ей, восстановив ее положение в обществе, – это почти невозможно и окажется для нее фатальным.

Я только что закончил портрет почтальона или, вернее, два портрета: сократовский тип – причем легкий алкоголизм не делает его менее сократовским, – а следовательно, весьма колоритный. Его жена только что родила, и добряк светится от счастья. Он страшный республиканец, как папаша Танги. Черт возьми, какой сюжет для Домье! Он был слишком зажат, пока позировал, а потому пришлось писать его дважды, во второй раз – за один сеанс: белый холст, синий, почти белый фон, лицо все в неровных тонах, желтых, зеленых, лиловых, розовых, красных, мундир цвета берлинской лазури с желтой отделкой.

Если сердце велит тебе, напиши мне сразу же; я очень занят и пока не нашел времени для набросков фигур. Жму руку.

Всегда твойВинсент

Сезанн – именно что человек, почтенно женатый, как старые голландцы, и если он как следует возбуждается на свое творчество, это потому, что он не слишком изнурен разгулом.

657. Br. 1990: 661, CL: 519. Тео Ван Гогу. Арль, среда, 8 августа 1888

Дорогой Тео,

я только что отправил 3 больших рисунка и несколько других, поменьше, а также две литографии де Лемюда.

Из трех больших мне кажется лучшим крестьянский садик вертикального формата. Тот, что с подсолнухами, – это садик рядом с баней.

Третий сад, горизонтального формата, я изображал также в живописных этюдах.

Оранжевые, желтые, красные пятна цветов приобретают под синим небом поразительную яркость, а в прозрачном воздухе есть нечто более счастливое и склоняющее к любви, чем на севере. Он подрагивает – как и букет Монтичелли, который есть у тебя. Жалею, что не пишу здесь цветов. Как бы то ни было, хоть я и изготовил здесь с полсотни рисунков и живописных этюдов, мне кажется, будто я совсем ничего не сделал. Я бы с радостью согласился лишь прокладывать дорогу для будущих художников, которые станут работать на юге. Жатва, сад, сеятель и две марины – это наброски с живописных этюдов. Думаю, все эти идеи хороши, но живописным этюдам не хватает четкости мазка. Это еще одна причина, по которой я почувствовал необходимость сделать с них рисунки.

Я хотел написать старого небогатого крестьянина, чертами страшно напоминающего нашего отца. Правда, он выглядел более обыденно и почти карикатурно. И все же я очень хотел бы изобразить его таким, каков он есть, крестьянин как крестьянин. Он обещал прийти и затем сказал, что ему самому нужна картина, так что я должен сделать две одинаковые – для него и для себя. Я ответил отказом. Может быть, он еще вернется. Интересно, знаком ли ты с работами де Лемюда.

Сейчас еще можно приобрести прекрасные литографии, Домье, репродукции Делакруа, Декана, Диаса, Руссо, Дюпре и т. д. Но скоро все закончится, и как жаль, что это искусство понемногу исчезает.

Почему мы не держимся за то, что имеем, наподобие врачей и механиков? Однажды открыв – найдя – что-нибудь, они хранят знание об этом, а в проклятых изящных искусствах всё забывают и ни за что не держатся.

Милле дал собирательный образ крестьянина, и сейчас, конечно, у нас есть Лермит, есть пара других, Менье… Но в целом научились ли мы теперь видеть крестьян? Нет, черт нас дери, никто не сумеет изготовить ни одного.

Не лежит ли часть вины на Париже и парижанах, изменчивых и вероломных, как море? Словом, ты чертовски прав, говоря: будем спокойно идти своим путем, работая на себя. Как ты знаешь, что бы там ни было со священным импрессионизмом, мне все же хочется делать то, что предыдущее поколение – Делакруа, Милле, Руссо, Диас, Монтичелли, Изабе, Декан, Дюпре, Йонгкинд, Зим, Израэльс, Менье, множество других, Коро, Жак – могло бы понять.

О да, Мане был очень, очень близок к этому, как и Курбе: сочетать форму и цвет. Я очень хотел бы молчать 10 лет, делая только этюды, потом написать одну-две картины с фигурами.

Старый план, столько раз рекомендованный и так редко выполняемый.

Если посылаемые мной этюды слишком грубы, это оттого, что я намеревался – если они останутся здесь – использовать их как источник сведений для картин.

Крестьянский садик вертикального формата в натуре великолепен. Георгины – насыщенного и темного пурпурного оттенка, цветы в два ряда – розовые и зеленые с одной стороны и оранжевые, почти без всякой зелени – с другой. В середине – низенький белый георгин и небольшое гранатовое дерево в цвету, самого что ни на есть яркого оранжево-красного цвета, с желто-зелеными плодами, серая земля, высокий сине-зеленый тростник, изумрудные фиговые деревья, синее небо, белые дома с зелеными окнами и красными крышами. Жарким солнечным утром, вечером, полностью погруженные в тень от фиговых деревьев и тростника. Будь там Квост или Жаннен… Ничего не поделаешь, чтобы охватить всё, нужна целая школа художников, работающих вместе, в одной стране, и дополняющих друг друга, как старые голландцы – портретисты, жанристы, пейзажисты, анималисты, натюрмортисты.

Нужно еще сказать, что я совершил очень любопытную поездку по фермам со знатоком здешних краев. Но знай, что в подлинном Провансе больше мелких крестьянских ферм в духе Милле, чем чего-то еще.

Макнайт и Бош почти, а вернее, совсем не видят этого. А я начинаю лучше разбираться в этом, но, чтобы все получилось, нужно остаться здесь надолго.

Порой я думаю, что мне придется ехать самому, если Гоген не выпутается из передряг – если мы намерены осуществить свой план. Как бы то ни было, я остаюсь среди крестьян, это одно и то же. Я даже полагаю, что мы должны быть готовы отправиться к нему, – по-моему, вскоре он вновь может оказаться в отчаянном положении, если, например, хозяин откажет ему в кредите.

Это настолько предсказуемо, а его уныние может быть таким глубоким, что придется спешно прибегнуть к нашей комбинации. Для меня это всего лишь поездка в один конец, а тамошние цены, о которых он говорил, в любом случае намного ниже тех, которые вынужденно приходится уплачивать здесь.

Надеюсь получить твое письмо в субботу утром. Я купил еще два холста, и сейчас, в среду вечером, у меня остается лишь 5 франков.

В безденежные дни у здешних краев есть только одно преимущество перед севером – хорошая погода (ибо даже мистраль – это хорошая погода, чтобы смотреть).

Воистину превосходный закат, на котором подсушивался Вольтер, попивая свой кофе.

Здесь все невольно напоминает о Золя и Вольтере. Все такое живое! В духе Яна Стена, в духе Остаде.

Конечно, здесь можно устроить школу живописи. Но ты скажешь, что природа прекрасна везде, если проникать в нее глубоко.

Прочел ли ты «Госпожу Хризантему»? Познакомился ли с господином Кенгуру, этим «поразительно любезным» сводником? А также с засахаренным перцем, жареным мороженым и солеными сластями?

Я чувствую себя в эти дни прекрасно, просто прекрасно, и думаю, что со временем сделаюсь настоящим местным жителем.

В саду одного крестьянина я видел вырезанную из дерева женскую фигуру с носа испанского корабля.

Это было в кипарисовой роще – чистый Монтичелли.

Ах эти сады на фермах, с прекрасными большими провансальскими розами красного цвета, с виноградниками, фиговыми деревьями, такие поэтичные, – и это неизменное жаркое солнце, несмотря на которое зелень остается ярко-зеленой.

Из резервуара вытекает прозрачная вода, орошающая земли фермы через небольшую систему желобов. Механизм приводится в движение конем, старым камаргцем, совершенно белым. На этих маленьких фермах совсем нет коров.

Мой сосед с женой (бакалейщики), например, невероятно похожи на супругов Бюто[34].

Но здесь фермы и кабаки выглядят не так мрачно, как на севере, не так трагично, ибо жара и т. д. делают бедность не столь жестокой и печальной. Я очень хотел бы, чтобы ты увидел эти края. Но сперва нужно посмотреть, как повернется дело с Гогеном.

Я еще не сказал тебе, что получил письмо от Конинга; я писал ему 8 дней назад. Видимо, он еще вернется сюда. Что Мурье – все еще там?

Буду очень удивлен, если этой книги Кассаня больше не существует. О ней наверняка должны знать у Латуша или у того торговца красками на Шоссе д’Антен – или знать, где ее искать.

Если мне вдруг случится давать уроки рисования или разговаривать с художниками об основах техники, надо иметь ее под рукой.

Это единственная известная мне книга с действительно практическим подходом, и я по своему опыту знаю, насколько она полезна.

Мурье, Макнайт, даже Бош – она требуется всем им и скольким еще! Макнайт по-прежнему заходит ко мне.

Я также работал над фигурой зуава, сидящего на скамье, на фоне белой стены: это уже пятая фигура.

Сегодня утром я был у места стирки белья, где женщины обширны, как гогеновские негритянки.

Особенно одна, в бело-черно-розовом наряде.

Другая – вся в желтом, а всего их около тридцати, молодых и старых. Рассчитываю послать тебе и другие наброски, а также живописные этюды.

Надеюсь вскоре получить от тебя известия. Жму руку.

Всегда твойВинсент660. Br. 1990: 665, CL: 524. Тео Ван Гогу. Арль, понедельник, 13 августа 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

вчерашний вечер я провел с тем самым младшим лейтенантом. Он собирается уехать отсюда в пятницу, затем остановится на ночь в Клермоне и из Клермона пошлет тебе телеграмму, чтобы сообщить, каким поездом прибудет. По всей видимости, в воскресенье утром.

В рулоне, который он привезет тебе, – 36 этюдов, там есть и те, которыми я безнадежно недоволен, но все же посылаю их тебе, чтобы дать хотя бы отдаленное представление о прекрасных сюжетах в сельской местности.

Есть, например, набросок, сделанный с меня самого, нагруженного коробками и палками, на залитой солнцем Тарасконской дороге; есть вид Роны – небо и вода цвета абсента, синий мост и черные фигуры воришек; есть сеятель, место стирки белья и другие, неудачные и неоконченные, особенно большой пейзаж с зарослями кустов.

Что стало с «Воспоминанием о Мауве»? Я больше не слышал о нем и решил, что Терстех сказал тебе что-то неприятное – дал знать, что он ее не возьмет, или еще какую-нибудь гадость. Конечно, в этом случае я не стану расстраиваться.

Сейчас я работаю над таким вот этюдом – лодки, увиденные сверху, с набережной: две лодки сиреневато-розового цвета, вода густо-зеленая, неба нет, трехцветное знамя на мачте. Рабочий с тачкой выгружает песок [ил. на с. 323]. У меня есть и рисунок со всем этим. Получил ли ты три рисунка с видом сада? Рано или поздно их перестанут принимать на почте – формат слишком велик.

Рисунок в тексте письма 660

Боюсь, у меня не будет одной очень красивой модели. Она обещала прийти, а затем, похоже, заработала денег распутством, и у нее есть дела поинтереснее. Необычайная женщина: взгляд как у Делакруа и странный, жалкий наряд. Я терпеливо отношусь ко всему, не видя другого способа справляться с этим, но постоянные неприятности с моделями раздражают. Надеюсь на днях выполнить этюд с олеандрами. Если бы мы писали гладко, как Бугро, люди не стыдились бы и позволяли писать себя; думаю, из-за этого я теряю моделей, ведь люди считают, что это «плохо сделано», а я всего лишь писал картины, ПОЛНЫЕ ЖИВОПИСИ. Приличные шлюхи боятся, что их скомпрометируют, что над их портретом будут смеяться. Есть от чего почти отчаяться, когда знаешь, сколько всего можно сделать, будь у людей больше доброй воли. Я не могу смириться и сказать «зелен виноград», не могу свыкнуться с мыслью, что у меня больше не будет моделей. Словом, нужно проявить терпение и искать новых.

Сестра собирается пожить у тебя, я уверен, что она хорошо отдохнет.

Довольно печальная перспектива – быть вынужденным сказать себе, что моя живопись, возможно, никогда не будет цениться. Если бы она стоила столько, во сколько мне обходится, я бы сказал себе, что никогда не буду беспокоиться о деньгах.

Но в нынешних обстоятельствах деньги, напротив, только поглощаются. Словом, несмотря ни на что, мы обязаны продолжать и стараться как можно сильнее.

Часто мне кажется, что разумнее отправиться к Гогену, а не советовать ему жить здесь – настолько я боюсь, что в конце концов он пожалуется на причиненные неудобства. Удастся ли нам здесь жить собственным домом, сумеем ли свести концы с концами? Ведь это новое испытание. В Бретани мы сможем подсчитать, сколько это стоит, а здесь – здесь я ничего не знаю. Я по-прежнему нахожу жизнь довольно дорогой, и с местными жителями далеко не продвинешься. Здесь нужно будет купить кровати и кое-какую мебель, прибавив к этому расходы на его поездку и выплату его долгов. Это кажется мне неоправданным риском, ведь в Бретани они с Бернаром тратят так мало. Что ж, вскоре нужно будет на что-то решиться, и у меня нет никаких предпочтений. Вопрос звучит просто: где у нас больше шансов устроиться дешево?

Я должен написать сегодня Гогену, спросить, сколько он платит моделям, и узнать, есть ли они у него. Когда ты стареешь, следует отбросить иллюзии и все рассчитать, прежде чем во что-нибудь ввязываться. Будучи моложе, можно верить, что упорная работа покроет твои нужды, но сейчас это кажется сомнительным, чем дальше, тем больше. Я уже говорил об этом Гогену в последнем письме. Если писать, как Бугро, можно надеяться на заработок – но публика никогда не изменится, она любит приятные, гладкие вещи. Обладая же более суровым талантом, не стоит надеяться на плоды своих трудов: большинство тех, кто достаточно умен, чтобы понять и полюбить картины импрессионистов, всегда будут слишком бедны, чтобы купить их. Разве мы с Гогеном станем из-за этого работать меньше? Нет, но нам придется заранее примириться с бедностью и отверженностью. А для начала устроимся там, где жизнь дешевле. Хорошо, если при этом придет успех, хорошо, если у нас когда-нибудь окажется больше денег, чем сейчас.

Самый поразительный для меня персонаж в «Творчестве» Золя – это Бонгран-Юндт[35].

Как верно он говорит: «Несчастные! Думаете, если художник развил свой талант и завоевал себе репутацию, он защищен от всего?»

Напротив: ему отныне запрещено создавать все, что не вполне совершенно. Более того, репутация обязывает его еще больше заботиться о своем таланте, меж тем как шансы на продажу уменьшаются. При малейшем признаке слабости вся свора завистников набрасывается на него и уничтожает и эту репутацию, и веру в него, которую изменчивая и ненадежная публика короткое время питала.

У Карлейля сказано еще сильнее. «Знаете, в Бразилии есть светлячки, такие яркие, что дамы, выходя вечером, прикрепляют их к волосам булавкой. Слава – это прекрасно, но для художника она то же самое, что булавка для этих насекомых.

Вы хотите добиться успеха и блистать; хорошо ли вы понимаете, чего хотите?»

Ну а я ненавижу успех, я страшусь утра после пиршества в честь успеха импрессионистов, и нынешние трудные дни впоследствии будут нам казаться «старым добрым временем».

Что ж, мы с Гогеном должны смотреть вперед, работать, чтобы иметь кров, постель и наконец все необходимое, позволяющее выдержать осаду неуспеха, которая будет длиться столько же, сколько наша жизнь.

Мы должны обосноваться в самом недорогом месте. Тогда у нас будет душевное спокойствие, нужное для того, чтобы производить много, даже если станем продавать мало или совсем ничего.

Но если расходы превысят доходы, не стоит слишком надеяться на то, что все устроится через продажу наших картин. Напротив, мы будем вынуждены избавиться от них по любой цене в неудачное для нас время.

Подытоживаю. Жить почти как монахи или отшельники с главной страстью – работой, отбросить мысли о благополучии. Природа, здешний прекрасный климат – вот преимущества юга. Но думаю, Гоген никогда не откажется от парижской баталии: он принимает это слишком близко к сердцу и больше меня верит в прочный успех. Это не повредит мне; напротив, я, может быть, слишком отчаиваюсь. Пусть он остается с этой иллюзией, но мы будем знать, что ему всегда нужны жилище, хлеб насущный и краски. Вот брешь в его доспехах, вот отчего он входит в долги, хотя заранее ясно, что все это обречено. Придя ему на помощь, мы с тобой сделаем возможной его парижскую победу.

Будь у меня такие же амбиции, как у него, мы с ним, вероятно, не смогли бы ужиться. Но для меня не важны ни успех, ни счастье, для меня важно, чтобы энергичное начинание импрессионистов продолжилось, важен вопрос о крыше над головой и хлебе насущном для них. Я чувствую себя преступником, имея это, тогда как на ту же сумму могут жить двое.

Если ты художник, тебя принимают за безумца или богача. Чашка молока обходится тебе в один франк, хлеб с маслом – в два, а картины не продаются. Вот почему нужно объединяться, как в старину делали монахи, Братья общинной жизни, в наших голландских вересковых пустошах. Я уже замечаю, что Гоген надеется на успех, – он не может обойтись без Парижа, он не предвидит бесконечности нищеты. Как ты понимаешь, в этих обстоятельствах мне совершенно безразлично, оставаться здесь или уезжать. Оставим ему эту баталию, которую он, впрочем, выиграет. В краях, слишком далеких от Парижа, он будет чувствовать, что бездействует. А мы будем сохранять полное безразличие к успехам и неудачам. Я начал подписывать полотна, но быстро остановился – это показалось мне слишком глупым. На марине есть громадная красная подпись: мне хотелось внести красную нотку в эту зелень. Скоро ты их увидишь. Конец недели выдастся довольно нелегким, и лучше бы мне получить письмо от тебя днем раньше, а не днем позже.

Жму руку.

Всегда твойВинсент663. Br. 1990: 663, CL: 520. Тео Ван Гогу. Арль, суббота, 18 августа 1888

Дорогой Тео,

вскоре ты познакомишься с господином Пасьянсом Эскалье: этакий человек с тяпкой, бывший камаргский пастух, а ныне садовник на ферме в Кро.

Сегодня же посылаю тебе рисунок с этой картины и рисунок с портрета почтальона Рулена[36].

Этот портрет крестьянина не так темен по цвету, как едоки картофеля из Нюэнена, но чрезвычайно цивилизованный парижанин Портье, вероятно прозванный так, потому что он вышвыривает картины за дверь, вновь окажется перед тем же вопросом. Ты изменился с тех пор, но он не изменился, вот увидишь, и очень жаль, что в Париже так мало картин в сабо[37]. Вряд ли мой крестьянин навредит, например, тому Лотреку[38], который есть у тебя, и я даже смею полагать, что Лотрек по закону одновременного контраста[39] станет выглядеть изысканнее, а моя картина выиграет от странного сближения, поскольку залитое светом, обожженное, загрубелое под палящим солнцем и свежим ветром будет смотреться лучше рядом с рисовой пудрой и роскошным нарядом. Как не правы парижане, не имеющие достаточно вкуса к грубым вещам – к Монтичелли, к барботину[40]. Что ж, я знаю: не следует опускать руки, если утопия не претворяется в жизнь. Вот только я нахожу, что усвоенное мной в Париже постепенно исчезает, и я возвращаюсь к тем мыслям, что приходили мне в деревне до знакомства с импрессионистами. Не удивлюсь, если через короткое время импрессионисты станут порицать меня за манеру работать, оплодотворенную скорее идеями Делакруа, чем их собственными.

Ибо я не стремлюсь в точности передать то, что у меня перед глазами, а вместо этого более произвольно пользуюсь цветом, чтобы полнее выразить себя. Что ж, довольно – это лишь теория; но я покажу тебе на примере, что я имею в виду.

Я хотел бы выполнить портрет друга-художника, питающего великие мечты и работающего так же, как поет соловей, поскольку это в его природе.

Он будет светловолосым. Я хотел бы вложить в картину мое уважение и мою любовь к нему.

Поэтому я изображу его без прикрас, настолько верно, насколько смогу. Это для начала.

Но картина на этом не заканчивается. Чтобы закончить ее, я стану отныне произвольно подбирать цвета.

Я делаю волосы светлее, чем они есть, прихожу к оранжевым тонам, к хрому, к бледно-лимонному. За головой, вместо обычной стены жалкого жилища, я изображаю бесконечность.

Я делаю простой фон, взяв самый глубокий, самый насыщенный синий, который только могу приготовить, и посредством этого простого сочетания – светлая освещенная голова на насыщенном синем фоне – получаю таинственный эффект, какой производит звезда в глубокой лазури.

Я уже делал так, работая над портретом крестьянина.

Однако в том случае я не стремился передать таинственный блеск бледной звезды среди синей бесконечности.

Но я представлял потрясающего человека, которого должен был создать, в самом пекле жатвы, далеко на юге. Отсюда оранжевые, огненные, как раскаленное железо, отсюда оттенки старого золота в сумерках. Ах, дорогой брат! Добрые люди увидят в этом преувеличении только лишь карикатуру. Но что нам до этого? Мы читали «Землю» и «Жерминаль», и если мы пишем крестьянина, то хотим показать, что прочтенное стало в какой-то мере частью нас самих.

Не знаю, смогу ли я написать почтальона так, как чувствую: этот человек – революционер, как папаша Танги, и, вероятно, считается добрым республиканцем, поскольку от души ненавидит республику, которой мы наслаждаемся, и поскольку, в сущности, он слегка сомневается и слегка разочарован в самой республиканской идее. Но однажды я видел, как он поет «Марсельезу», и подумал, что вижу 89-й год, не следующий, а тот, что был 99 лет назад. Это было совершенно как на полотнах Делакруа, Домье, старых голландцев.

К сожалению, такую позу нарочно не изобразишь, а к тому же для картины нужен умный натурщик.

Должен тебе сказать, что эти дни в материальном отношении были необычайно тяжелыми.

Как бы то ни было, жизнь здесь довольно дорога, почти как в Париже, где, потратив 5–6 франков, получаешь не так уж и много.

Если у меня есть модели, я немало страдаю от этого. Но пусть, я буду продолжать.

Уверяю тебя, если ты вдруг станешь иногда высылать мне чуть больше денег, это пойдет на пользу картинам, а не мне. Мой выбор лишь в том, быть хорошим художником или плохим. Я выбираю первое. Но живопись с ее нуждами похожа на расточительную любовницу: без денег ничего не сделаешь, а их всегда не хватает.

Поэтому живопись должна создаваться за счет общества, а художника не следует обременять расходами.

Но опять же нам следует молчать, ибо никто не заставляет нас работать, безразличие к живописи неизбежно будет почти всеобщим и почти вечным.

К счастью, мой желудок восстановился настолько, что за месяц я 3 недели жил на корабельных сухарях с молоком и яйцами.

Славная жара возвращает мне силы, и, конечно, я был прав, отправившись на юг сейчас и не став ждать, когда ущерб окажется непоправимым. Да, я теперь чувствую себя хорошо, как другие, что раньше длилось лишь недолго – в Нюэнене, например, – и это приятное ощущение. Под «другими» я отчасти подразумеваю бастующих землекопов, папашу Танги, папашу Милле, крестьян. Если чувствуешь себя хорошо, нужно уметь питаться куском хлеба, работая целый день и сохраняя силы, чтобы курить и пропустить стаканчик, в нынешних условиях это необходимо. И при этом остро воспринимать звезды и бесконечность там, вверху. Тогда жизнь становится почти волшебной, что бы там ни было. А те, кто не верит в здешнее солнце, – подлинные нечестивцы.

К сожалению, здесь не одно лишь солнце, прости господи, 3/4 всего времени дует дьявольский мистраль.

Разносчик субботней почты, черт бы его побрал, прошел мимо, а я не сомневался, что получу письмо от тебя, но, как видишь, я не расстроен. Жму руку.

Всегда твойВинсент665. Br. 1990: 669, CL: B15. Эмилю Бернару. Арль, вторник, 21 августа 1888, или около этой даты

Дорогой Бернар,

я хочу заниматься только фигурами, фигурами и фигурами, это сильнее меня: ряд двуногих – от младенца до Сократа и от черноволосой, белокожей женщины до золотоволосой женщины с опаленным солнцем лицом цвета кирпича.

А пока что я больше занимаюсь другим.

Спасибо за твое письмо, на этот раз я изнурен и пишу в спешке.

Очень рад, что ты присоединился к Гогену.

Все же у меня есть новая фигура, прямое продолжение кое-каких этюдов голов, сделанных в Голландии; я показывал тебе их как-то раз вместе с картиной, написанной тогда же, – едоки картофеля. Я хотел бы показать ее тебе.

В новом этюде опять же цвет играет такую роль, что черно-белый рисунок не способен передать этого.

Я хотел послать тебе очень большой и очень тщательно выполненный рисунок.

Но он превратился в нечто совсем другое, оставаясь при этом верным.

Ибо еще раз цвет отсылает к раскаленному воздуху жатвенной поры в полдень, под палящим зноем, а иначе это будет другая картина. Смею верить, что вы с Гогеном поймете ее, но насколько уродливым найдут это они!

Вы все знаете, что такое крестьянин, сколько в нем дикости, если встречаешь кого-нибудь по-настоящему породистого.

У меня есть еще рабочий, разгружающий баржу с песком. Иначе говоря, есть две лодки сиреневато-розового цвета, вода – зеленый поль-веронез, серо-желтый песок, тачки, доски, сине-желтый человечек.

Все это видно сверху, с набережной, с высоты птичьего полета. Неба нет. Это лишь эскиз или, скорее, набросок, сделанный при мистрале.

Наконец я хочу написать пыльный чертополох с большим роем бабочек, кружащих над ним. Как прекрасно здешнее солнце в середине лета! Оно ударяет в голову, отчего, я уверен, приходят в помешательство. Но со мной это уже случилось, и я просто наслаждаюсь солнцем.

Мечтаю украсить свою мастерскую полудюжиной «Подсолнухов».

Желтый – чистый или составной – станет сиять на синем фоне, все время разном – от самого бледного поль-веронеза до королевского синего, а тонкая рама будет выкрашена свинцовым суриком.

Это создаст эффект витража в готической церкви.

Дорогие мои приятели! Мы, помешанные, будем наслаждаться посредством зрения, так ведь?

Увы, природа отыгрывается на нас, и наши презренные тела порой становятся тяжким бременем. Но так уж заведено со времен недужного Джотто.

И все-таки что это за радость для глаза, что это за смех – беззубый смех старого льва Рембрандта, с повязкой на голове и палитрой в руке! Как хотел бы я провести эти дни в Понт-Авене! Но я утешаю себя, обдумывая «Подсолнухи».

Крепко жму руку. До скорого.

Всегда твойВинсент669. Br. 1990: 673, CL: 528. Тео Ван Гогу. Арль, воскресенье, 26 августа 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

большое спасибо за твое письмо и за купюру в 50 фр., которая была в нем. Позже сестра, вполне возможно, приедет и останется с нами. Она любит скульптуру – хороший знак, если говорить о ее вкусе, я очень доволен этим.

Живопись, как она есть сейчас, обещает стать тоньше – более музыкальной, менее скульптурной, – наконец, она обещает цвет. Лишь бы она сдержала это обещание.

Работа над подсолнухами идет, есть новый букет из 14 цветов на желто-зеленом фоне, а значит, эффект будет ровно тем же самым – но формат больше, это холст 30-го размера, – что и в натюрморте с айвой и лимонами, который у тебя есть, но в подсолнухах живопись гораздо проще.

Помнишь ли ты, как однажды мы видели в отеле Друо[41] букет пионов работы Мане: розовые цветы, зеленые-зеленые листья, все написано густыми мазками, а не гладко, как у Жаннена. Кажется, на простом белом фоне.

Вот это здоровый подход.

Что до точечных мазков, образующих ореолы и прочее, это, по-моему, подлинная находка, но можно предвидеть, что эта техника не станет универсальной догмой, как и любая другая. Вот еще одна причина, по которой «Гранд-Жатт» Сёра, пейзажи Синьяка, выполненные крупными точечными мазками, лодка Анкетена со временем станут еще более индивидуальными, еще более оригинальными.

Что до моей одежды, то она, конечно, начинает страдать, но как раз на прошлой неделе я купил черную бархатную куртку довольно хорошего качества за 20 фр. и новую шляпу, так что это не к спеху.

Но я спросил почтальона, чей портрет писал, – он часто переезжал с места на место со своим небольшим хозяйством – о примерных ценах на необходимую мебель, и тот сказал, что здесь нельзя добыть хорошую, крепкую кровать меньше чем за 150 франков: разумеется, если нужно нечто основательное.

Это никак не отражается на моих расчетах: экономя на квартире, к концу года можно разжиться мебелью, не тратя лишнего в течение года. Как только я смогу, то поступлю так не колеблясь.

Если не устроиться таким образом, мы с Гогеном можем год за годом таскаться по дешевым комнатенкам, где неизбежно отупеем. Это уже отчасти случилось со мной, так как началось давным-давно. Я даже перестал страдать от этого, и, может быть, чувство дома появится не сразу. Ну и пусть. Однако давай не забывать «Бувара и Пекюше», давай не забывать «По течению», ибо все это глубоко правдиво. «Дамское счастье» и «Милый друг» при этом точно так же правдивы. Это способы смотреть на вещи – выбрав первый, меньше рискуешь поступать как Дон Кихот, такое возможно, а выбрав последний, не остановишься на полумерах.

На этой неделе у меня снова старый крестьянин.

Да, а Макнайт наконец убрался, и я нисколько о нем не жалею. Его приятель-бельгиец, видимо, тоже не слишком расстроен – вчера он пришел сообщить мне об этом, и мы провели вечер вместе. Он очень рассудителен и, по крайней мере, знает, чего хочет. Сейчас он пишет импрессионистские картины – робкие, но все по правилам, все верно. Я сказал ему, что это самое лучшее для него, хотя он может потерять 2 года, воспрепятствовав своей оригинальности, – сказал ему, что нужно как следует пройти через импрессионизм, так же как некогда проходили через парижские мастерские. Он совершенно и полностью согласился с этим, именно потому, что так ты никого не шокируешь, а позже тебя не смогут обвинить в том, что ты оказался не на высоте. Он всерьез думает о том, чтобы отправиться писать угольщиков Боринажа, и если все еще будет здесь по приезде Гогена, мы попросим его сделать для нас на севере то, что мы сделали бы для него на юге – постарались бы изо всех сил, чтобы жизнь обходилась для него дешевле, чем при жизни в одиночку.

Всегда твойВинсент670. Br. 1990: 674, CL: W8. Виллемине Ван Гог. Арль, воскресенье, 26 августа 1888, или около этой даты

Дорогая сестра,

если ты позволишь писать по-французски, мне будет намного проще.

Еще приятнее для меня то, что скульптура волнует тебя больше живописи, тем более что, как убежден Тео, у тебя верный глаз и на картины тоже. Конечно, это еще не устоявшийся вкус, который никогда не поколеблется, но интуиция, инстинкт – это уже много, и как раз их часто не хватает людям.

Однако мне все же очень любопытно, как подействует на тебя Люксембург[42].

Правда ли, думаю я в хорошем настроении, то, что есть в искусстве живого и вечно живого, – это в первую очередь художник, а потом уже картина?

В общем-то, какая разница? Но если кто-то видит, как работают люди… под стеклом в музеях он этого не найдет.

Бедная мисс Гарриет у Ги де Мопассана, – наверное, она была права.

Но сделал ли ошибку художник, заигрывая со служанкой с фермы? Наверное, нет.

В жизни над нами всегда тяготеет рок. Многие художники умирают, или сходят с ума от отчаяния, или прекращают выдавать картины, потому что их самих никто не любит.

Ты уже читала американские стихотворения Уитмена? У Тео они должны быть. Очень советую прочесть их: прежде всего, это прекрасно, и затем, англичане много о них говорят. Он видит в будущем и даже в настоящем мир здоровья, щедрой и свободной плотской любви – дружбы – труда под обширным звездным небосводом, одним словом, то, что можно назвать лишь Богом и вечностью, вновь помещенными над нашим миром. Сначала это вызывает улыбку, настолько это простосердечно, а потом наводит на размышления, по той же причине. «Моление Христофора Колумба» превосходно.

Что скажешь о букете цветов работы Монтичелли, который есть у Тео, и об испанской женщине Прево? Это две подлинно южные картины.

Я очень много думаю о Монтичелли. То был сильный человек – слегка, и даже весьма, помешанный, – мечтавший о солнце, любви и веселье, но вечно донимаемый бедностью, с невероятно утонченным вкусом колориста, человек редкой породы, продолжатель лучшей старой традиции. Его кончина в Марселе была печальной, и перед этим он, вероятно, пережил свою Гефсиманскую ночь. Уверен, что я продолжаю здесь его дело, словно его сын или брат.

Мы только что говорили о судьбе, которая кажется нам печальной. Но нет ли иного рока, более заманчивого? Что нам до того, есть воскресение или нет, если на место мертвого тотчас же заступает живой? Он берется за то же дело, продолжает тот же труд, живет той же жизнью, умирает той же смертью.

Когда ко мне приедет друг Гоген и мы отправимся в Марсель, я твердо намерен прогуляться по Канебьер, одетый в точности как он – на портрете, который я видел: громадная желтая шляпа, черная бархатная куртка, белые брюки, желтые перчатки, тростниковая трость – и настоящая южная атмосфера.

Я отыщу марсельцев, знавших его при жизни, и если ты читала в «Тартарене» о том, что такое «Двайте шумэть»… По этому случаю мы пошумим. Монтичелли – художник, изображающий юг сплошь желтыми, оранжевыми, лимонными красками. Большинство художников, не будучи колористами в строгом смысле слова, не видят этих цветов и считают безумцем художника, видящего все не так, как они. (В Люксембурге ты найдешь картины Монтенара, выдержанные не в желтом, – и все же они мне очень нравятся. Но вероятно, Монтенар отнесся бы к тому, что делаю я, с полнейшим презрением.) Все это, разумеется, вполне ожидаемо. Поэтому я намеренно написал сплошь желтую картину: подсолнухи (14 цветков) в желтой вазе на желтом фоне (есть и другая, с 12 цветками на сине-зеленом фоне). Надеюсь когда-нибудь выставить ту, первую, в Марселе. Вот увидишь, найдется марселец или кто-нибудь другой, который вспомнит о том, что некогда делал Монтичелли. Тео показывал тебе барботин? Он великолепен. Отдыхай как следует. Мысленно обнимаю тебя.

Всегда твойВинсент672. Br. 1990: 676, CL: 530. Тео Ван Гогу. Арль, суббота, 1 сентября 1888

Дорогой Тео,

всего пара слов, наспех, с огромной благодарностью за то, что ты так быстро отправил свое письмо. Мой хозяин уже являлся сегодня рано утром за арендной платой. Мне, конечно, пришлось озвучить свое решение, оставлю я дом за собой или нет (я снял его до Дня св. Михаила, и нужно заранее возобновить договор или отказаться от него). Я сказал хозяину, что беру дом еще на 3 месяца или, лучше, на месяц. Таким образом, предполагая, что приедет наш друг Гоген, мы не связываем себя арендным договором на длительный срок, на тот случай, если ему это не понравится.

Слишком часто я прихожу в глубокое уныние, думая о том, что скажет Гоген об этих местах, пожив тут какое-то время. Здесь очень одиноко, и хотя это оправдывает себя, ты должен прорубать ступени во льду[43], чтобы перебраться из одного дня, занятого работой, в другой такой же. Есть сложности с моделями, но терпение, а особенно, конечно же, постоянное присутствие нескольких су в кармане могут тут помочь. Но это вполне реальная трудность.

Я понимаю, что даже сейчас мог бы стать совершенно другим художником, будь я способен решить вопрос с моделями. Но я также понимаю, что могу отупеть и время моей плодовитости как художника уходит точно так же, как с течением жизни уходит мужская сила. Это неизбежно, и, конечно, здесь непременно нужно обладать уверенностью в себе и ковать железо, пока горячо.

Кроме того, я очень часто впадаю в хандру. Но Гоген и многие другие находятся ровно в том же положении, и мы должны прежде всего найти лекарство внутри нас самих, найти его в доброй воле и терпении – согласившись с тем, что мы всего лишь посредственности. Может быть, это позволит нам проложить новый путь.

С нетерпением жду твоего следующего письма, с более пространным описанием визита к Бингу. Не удивлен твоим словам о том, что после отъезда сестры ты почувствуешь пустоту. Главное – попытаться ее заполнить. Что может помешать тому, чтобы Гоген приехал к тебе? Он удовлетворится насчет Парижа, одновременно продолжая работать.

Однако в этом случае будет справедливо, если и он за все расплатится с тобой картинами. Сам я постоянно огорчаюсь, что делаю так мало, тратя столько денег.

Моя жизнь полна беспокойства и тревог, но, если часто переезжать с места на место, я могу испортить все еще больше. Мне чрезвычайно вредит то, что я не говорю на провансальском наречии.

Я всерьез думаю о том, чтобы пользоваться красками погрубее, такими же стойкими, но грубо тертыми.

Сейчас я нередко оставляю замысел картины из-за того, сколько нам будет стоить краска. Немного жаль – по той веской причине, что сегодня мы имеем силу творить, не зная наверное, сохранится ли она завтра.

И все же я не слабею физически, а скорее крепну, главное же, что желудок заметно поправился. Посылаю тебе 3 тома Бальзака, это слегка устарело и т. д., но Домье и де Лемюд не становятся хуже оттого, что их эпоха ушла. Я наконец-то принялся за «Бессмертного» Доде и нахожу его удивительно прекрасным, но малоутешительным.

Думаю, мне придется прочесть книгу об охоте на слонов или какую-нибудь насквозь лживую книжонку о совершенно невозможных приключениях, например Гюстава Эмара, чтобы прошла грусть, вызванная «Бессмертным». Именно потому, что он настолько прекрасен и правдив, давая почувствовать пустоту цивилизованного мира. Должен сказать, однако, что предпочитаю его «Тартарена» за истинную силу. Всего наилучшего сестре и еще раз спасибо за твое письмо.

Всегда твойВинсент673. Br. 1990: 677, CL: 531. Тео Ван Гогу. Арль, понедельник, 3 сентября 1888

Дорогой Тео,

вчерашний день я вновь провел с этим бельгийцем, чья сестра – одна из двадцатников[44]. Погода была не лучшая, но день отлично подходил для беседы. Мы прогулялись и все равно увидели много прекрасного на арене для боя быков и за городом. Обстоятельнее поговорили о нашем плане: если за мной остается жилье на юге, он должен создать что-то вроде базы в краю угольщиков. Тогда Гоген, я и он – если кто-нибудь задумает настолько значительную картину, что потребуется путешествие, – сможем менять местожительство, живя порой то на севере, но в знакомых местах, где у нас есть друг, то на юге. Ты вскоре увидишь этого молодого человека с Дантовым лицом, так как он приедет в Париж, и если у тебя будет место и ты сможешь его приютить, то окажешь ему большую услугу. Это видный мужчина, и я надеюсь, он станет видным художником. Он любит Делакруа, о котором мы вчера много говорили, и ему знаком неистовый этюд с лодкой и Христом.

И вот благодаря ему я наконец сделал первый набросок картины, о которой давно мечтаю, – «Поэт». Он мне позировал. Его красивая голова и лицо с зелеными глазами на моем портрете выделяются на фоне темного ультрамаринового неба; одежда – короткая желтая куртка, воротник из небеленого полотна, пестрый галстук. У нас было два сеанса в один день.

Вчера я получил письмо от сестры, которая видела много всего. Было бы неплохо, если бы она вышла за художника.

В конце концов, нужно побуждать ее развивать свою личность, а не свои художественные способности.

Закончил «Бессмертного» Доде. Очень понравились слова скульптора Ведрина о том, что слава – это все равно что сигара, взятая в рот зажженным концом.

Теперь «Бессмертный» решительно нравится мне меньше, намного меньше «Тартарена».

Знаешь, мне кажется, что «Бессмертный» уступает «Тартарену» по колоритности, поскольку множество метких и точных замечаний наводят на мысль о безотрадных картинах Жана Беро, таких сухих, таких холодных. Ну а «Тартарен» – поистине великая вещь, шедевр, по своему величию стоящий рядом с «Кандидом».

Очень тебя прошу, по возможности ставь на воздух мои картины, написанные здесь и еще не просохшие. Если они окажутся запертыми где-нибудь или в темноте, краски пострадают. Что до портрета девочки, жатвы (широкий пейзаж с руиной на заднем плане и цепью Альп), маленькой марины и сада с плакучими деревьями и хвойными кустами, было бы хорошо, если ты сможешь, натянуть их на подрамники. Я, в общем-то, привязан к ним.

По рисунку с маленькой марины ясно видно, что она выполнена тщательнее прочих.

Я заказываю 2 дубовые рамы для моей новой головы крестьянина и этюда к поэту. Ах, дорогой брат, порой я так хорошо знаю, чего хочу. И в жизни, и в живописи я вполне могу обойтись без доброго Господа, но не могу, страдая так, обойтись без чего-то большего, чем я сам: это моя жизнь, моя способность творить.

Если эта способность обманула наши надежды в физическом плане и мы стремимся производить на свет мысли вместо детей, то благодаря этому все же принадлежим к человеческому роду. Я хочу, чтобы в моих картинах было нечто утешительное, как в музыке. Я хочу изображать мужчин или женщин, в которых есть что-то вечное, символом чего некогда был нимб и что мы стараемся передать через сияние, через мерцание наших красок.

Задуманный таким образом портрет не становится картиной Ари Шеффера только из-за того, что на заднем плане есть синее небо, как в «Святом Августине». Ибо в Шеффере очень мало от колориста.

Скорее, это близко к тому, что искал и нашел Эж. Делакруа в своем «Тассо в темнице» и многих других картинах, изображающих настоящего человека. Портрет – портрет, где читаются мысли и душа модели, – по-моему, должен непременно явиться.

Мы с бельгийцем вчера много говорили о выгодах и невыгодах этого места. И пришли к согласию относительно тех и других. А также относительно того, какой огромный интерес представляет возможность менять местожительство – то на севере, то на юге. Он пока останется с Макнайтом – так дешевле жить.

Для него, думаю, это плохо: жить с бездельником – значит превращаться в бездельника. Думаю, тебе будет приятно познакомиться с ним, он еще молод. Думаю, он спросит у тебя совета насчет приобретения японских гравюр и литографий Домье. Что касается последнего – Домье, – хорошо бы купить их еще, ведь позже мы не сможем их достать.

Бельгиец сказал, что они с Макнайтом отдают 80 франков за жилье и питание. Вот как все меняется, если жить вместе! Мне приходится платить 45 в месяц только за жилье. И я возвращаюсь к своим расчетам: вместе с Гогеном я стану тратить не больше, чем трачу один, и это будет безболезненно.

Следует полагать, что они устроились очень скверно, – я говорю не о постели, а о возможности работать у себя дома.

Итак, мои мысли по-прежнему идут в двух направлениях: первое – материальные трудности, необходимость делать то и это, чтобы прожить, второе – исследование цвета. Я все еще надеюсь обнаружить кое-что в этом смысле. Выразить чувства двух влюбленных, сочетая два взаимодополняющих цвета, смешивая их, применяя контрастные к ним цвета, улавливая таинственный трепет близких тонов. Выразить мысль, скрытую в голове, посредством сияния светлого тона на темном фоне. Выразить надежду при помощи звезды. Пыл какого-нибудь существа при помощи лучей заходящего солнца. Это, конечно, не реалистичная обманка, но разве это не реально существующая вещь? До скорого. Я сообщу тебе, когда может приехать бельгиец, так как завтра увижу его.

Жму руку.

Всегда твойВинсент

Бельгиец сказал, что у них дома есть работа де Гру – эскиз к «Молитве перед едой» из брюссельского музея.

«Портрет бельгийца» кое-чем напоминает портрет Рейда, который есть у тебя, если говорить об исполнении.

677. Br. 1990: 680, CL: 534. Тео Ван Гогу. Арль, воскресенье, 9 сентября 1888

Дорогой Тео,

я только что отнес на почту набросок новой картины, «Ночное кафе», – а также другой, сделанный раньше. Возможно, все кончится тем, что я стану изготовлять японские гравюры.

Вчера занимался меблировкой дома. Как мне сказали почтальон с женой, две кровати, если брать прочные, обойдутся в 150 фр. каждая. Полагаю, они правы во всем, что касается цен. А значит, нужно маневрировать, и вот что я сделал: купил кровать орехового дерева и другую, из дешевого дерева, которая будет моей, – я распишу ее позже.

Наконец, я купил постельное белье для одной кровати и два соломенных тюфяка. Если приедет Гоген или кто-нибудь другой, его постель будет готова в одну минуту. Я с самого начала хотел обставить дом не только для себя одного, но так, чтобы приютить кого-нибудь еще.

Разумеется, это поглотило бо́льшую часть денег.

На остальное я купил 12 стульев, зеркало и всякую необходимую мелочь. В общем, на следующей неделе я уже смогу въехать и остаться там.

Другие могут селиться наверху, в самой прелестной комнате, – я обставлю ее как можно лучше, как дамский будуар, с подлинным артистизмом. У меня будет своя спальня, я хочу сделать ее совсем простой, но поставить квадратную и основательную мебель:

кровать, стулья, стол – все из дешевого дерева. Внизу – мастерская и еще одна комната, тоже мастерская и одновременно кухня.

Когда-нибудь ты увидишь картину с этим домиком, солнечным днем или с освещенным окном и звездным небом.

Теперь ты можешь считать, что в Арле у тебя есть собственный загородный дом. Я воодушевлен идеей обставить его так, чтобы ты был доволен и чтобы весь стиль мастерской говорил о ее предназначении.

Допустим, через год ты приедешь отдохнуть сюда и в Марсель, все окажется готово – как я представляю себе, дом будет полон картин сверху донизу.

В комнате, где поселишься ты или станет жить Гоген – если Гоген приедет, – белые стены будут украшены большими желтыми подсолнухами.

Утром, открыв окно, можно видеть зелень садов, восходящее солнце и въезд в город.

Ты увидишь эти большие картины, букеты из 12, из 14 подсолнухов, в совсем маленьком будуаре с прелестной кроватью и элегантной обстановкой. Это будет необычно.

Ну а мастерская – красные плитки пола, белые стены и потолок, деревенские стулья, стол из дешевого дерева и, надеюсь, портреты на стенах. Получится в духе Домье – и, смею предвидеть, это будет необычно.

Теперь я попрошу тебя поискать литографии Домье для мастерской и японские гравюры, но это вовсе не к спеху и только в том случае, если ты найдешь двойные экземпляры.

А также Делакруа, обычные литографии современных художников.

Это совершенно не к спеху, но у меня есть своя идея. Я хочу действительно сделать из этого дом художника, но не вычурный – напротив, никакой вычурности, – и при этом все, от стула до стола, будет со своим характером.

Поэтому я купил 2 кровати, какие делают здесь, – большие двуспальные кровати вместо железных. От этого все выглядит прочным, долговечным, спокойным, а если потребуется больше постельного белья – пусть, главное, чтобы все было со своим характером.

Хорошо, что у меня есть преданная домашняя работница, иначе я не решился бы на такую затею – жить в своем доме. Она довольно стара, со множеством всяких детей, и благодаря ей мои плитки всегда остаются красными и чистыми.

Не знаю, как выразить радость от того, что мне выпала большая серьезная работа. Я надеюсь как следует украсить дом.

Как я уже говорил, свою кровать я распишу, всего будет три сюжета. Возможно, обнаженная женщина, я еще не решил, возможно, колыбель с младенцем; пока не знаю, но не стану спешить.

Отныне я не колеблясь остаюсь здесь, так как идеи для работы приходят в изобилии. Я рассчитываю каждый месяц покупать что-нибудь для дома. Если запастись терпением, дом приобретет кое-какую ценность за счет мебели и убранства.

Должен предупредить тебя, что вскоре мне понадобится заказать много красок на осень, которая, думаю, будет просто поразительной. Хорошенько поразмыслив, посылаю тебе заказ.

Картиной с ночным кафе я попытался сказать, что это кафе – место, где можно погубить себя, сойти с ума, совершить преступление. Наконец я пробовал контрасты нежно-розового, кроваво-красного и винно-красного. Нежно-зеленый Людовика XV и поль-веронез контрастируют с желто-зелеными и жесткими сине-зелеными.

Все это – в бледно-сернистой атмосфере адского пекла.

Чтобы выразить могущество темных углов кабака.

И однако, все это с видимостью японской веселости и добродушия Тартарена.

Что сказал бы об этой картине господин Терстех, он, который произнес перед полотном Сислея – Сислея, самого скромного и нежного из импрессионистов: «Не могу не думать о том, что написавший это был в легком подпитии». Стоя перед моей картиной, он сказал бы, что это – полный delirium tremens[45].

Я совершенно не возражаю против того, о чем ты говоришь, – выставляться время от времени в «Revue indépendante», – если только не стану помехой для тех, кто обычно выставляется там[46].

Но тогда следует сказать им, что я предпочел бы сделать вторую выставку своих работ после этой первой, где, собственно, будут этюды.

А в следующем году я дам им на выставку картины, украшающие дом, когда все они будут собраны вместе. Я не настаиваю, это лишь для того, чтобы этюды не путались с композициями и чтобы заявить заранее: на первой выставке будут только этюды.

Ведь считаться сколь-нибудь продуманными картинами могут только сеятель и ночное кафе.

Сейчас, когда я пишу тебе, в кафе как раз входит небольшого роста крестьянин, до карикатурности напоминающий нашего отца.

Сходство все-таки поразительное: срезанный профиль, усталость и, главное, неопределенно очерченный рот. До сих пор жалею, что не смог его написать.

Прилагаю к письму заказ на краски, не слишком спешный. Просто я полон замыслов, а осень обещает так много великолепных мотивов, что я совершенно не знаю, не примусь ли я за 5 или 10 полотен.

Будет так же, как весной с цветущими садами, – мотивы без счета. Если ты закажешь у папаши Танги самую грубую краску, он, вероятно, изготовит ее как надо.

Тонко тертые краски выходят у него заметно хуже, особенно синие.

Готовя следующую посылку, я надеюсь немного выиграть в качестве.

Я стал писать сравнительно меньше картин и возвращаюсь [к работе над ними (?)] дольше. Я выделил на неделю 50 франков, на меблировку ушло уже 250. Все же я надеюсь возместить их, продолжая в этом духе. С сегодняшнего дня ты можешь говорить себе, что у тебя есть своего рода деревенский дом – к сожалению, далековато. Но если устроить постоянную выставку в Марселе, он перестанет быть таким уж далеким. Посмотрим через год. Жму руку и

всегда твойВинсент678. Br. 1990: 681, CL: W7. Виллемине Ван Гог. Арль, воскресенье, 9 сентября, и около пятницы, 14 сентября 1888

Дорогая сестра,

мне было очень приятно получить твое письмо, и сегодня у меня есть время, чтобы спокойно ответить тебе. Итак, твоя поездка в Париж удалась, я хотел бы, чтобы ты приехала и в следующем году. Прямо сейчас я обставляю мебелью мастерскую, чтобы всегда можно было поселить там кого-нибудь. Наверху есть 2 комнатки, выходящие в прелестный общественный сад, утром оттуда можно наблюдать за восходом солнца. Одну из этих комнаток я приготовлю для друга, другую – для себя.

Хочу поставить там только соломенные стулья, стол и кровать из дешевого дерева. Стены выбелены мелом, пол – из красных плиток. Но я хочу роскошно украсить ее портретами и живописными этюдами фигур, которые буду постепенно выполнять. Для начала у меня есть портрет молодого бельгийца-импрессиониста, я сделал его немного поэтом, красивая, выразительная голова выделяется на фоне ночного темно-ультрамаринового неба, где сверкают звезды.

Теперь другая комната. Хочу сделать ее почти элегантной: ореховая кровать с синим покрывалом.

Остальное – туалетный столик и комод – также из матового ореха. В этой совсем крошечной комнатке я хочу на японский манер повесить не меньше 6 очень больших картин, особенно громадные букеты подсолнухов. Как ты знаешь, японцы инстинктивно стремятся к контрастам, едят засахаренный перец, соленые сласти, жареное мороженое и замороженные жареные блюда. В просторной комнате, по этой же системе вероятно, придется повесить очень маленькие картины, но для крошечной комнатки нужно много больших.

Надеюсь, когда-нибудь я смогу показать тебе прекрасные здешние края.

Я только что закончил картину – интерьер ночного кафе, освещенный лампами. В углу спят несчастные ночные бродяги. Зал выкрашен красным, под газовым рожком – зеленый бильярд, отбрасывающий громадную тень на пол. На этой картине есть 6–7 различных оттенков красного, от кроваво-красного до нежно-розового, контрастирующих с таким же количеством оттенков зеленого, бледных и насыщенных.

Сегодня я послал Тео рисунок с нее, напоминающий японскую гравюру.

Тео пишет, что он дал тебе несколько японских гравюр. Это, бесспорно, самый удобный способ понять, какой становится сейчас живопись: красочной и светлой.

Ну а мне здесь не нужны японские гравюры – я все время повторяю себе: «Здесь я как в Японии». А потому мне нужно лишь открыть глаза и писать то, что я вижу перед собой и чем впечатлен.

Видела ли у нас крошечную японскую маску женщины, улыбающейся, толстой? Удивительное выражение у этой маски.

Ты подумала о том, чтобы забрать одну из моих картин? Надеюсь, да, и мне очень любопытно, какую ты выбрала. Я решил, что ты выберешь белые хижины под синим небом, среди зелени, которые я написал в Сент-Мари, на берегу Средиземного моря.

Надо бы мне вернуться в Сент-Мари, теперь, когда на пляже есть народ. Но я должен столько всего сделать здесь!

Сейчас мне решительно хочется писать звездное небо. Иногда мне кажется, что краски ночи еще богаче, чем у дня: самые что ни на есть насыщенные фиолетовые, белые и зеленые оттенки.

Если ты присмотришься, то увидишь, что некоторые звезды лимонные, другие светят розовым, зеленым, незабудково-голубым. Не буду распространяться дальше, но ясно, что написать звездное небо – вовсе не значит поставить белые точки на черно-синем фоне.

Мой дом здесь выкрашен снаружи желтой краской, цвета свежего масла, ставни – в ярко-зеленый; он стоит в солнечном месте, на площади, где разбит зеленый сад с платанами, олеандрами, акациями. Внутри он весь выбелен мелом, пол – из красных кирпичей. А сверху – ярко-синее небо. В нем я могу жить, и дышать, и размышлять, и писать картины. Кажется, я заберусь еще дальше на юг, вместо того чтобы возвращаться на север: мне очень нужна сильная жара для нормального кровообращения. Здесь я чувствую себя куда лучше, чем в Париже.

Почти уверен, что и ты от всей души полюбишь юг.

Мы, люди севера, недостаточно пропитаны солнцем.

Я начал это письмо много дней назад и теперь вновь принимаюсь за него.

Мне пришлось прерваться именно из-за работы, которую доставила мне в эти дни новая картина, вид вечернего кафе снаружи. На террасе – маленькие фигурки пьющих. Громадная желтая лампа освещает террасу, фасад, тротуар и даже бросает свет на уличную мостовую, приобретающую фиолетово-розовый оттенок. Фронтоны домов на улице, уходящей вдаль под синим небом, усыпанным звездами, – темно-синие или фиолетовые, рядом зеленое дерево. Вот картина: ночь без черного, только прекрасный синий, фиолетовый, зеленый, и среди всего этого – освещенная площадь, написанная бледно-желтым и лимонно-зеленым. Мне безумно нравится писать ночь на этом вот месте. Раньше картину выполняли после рисунка, в дневное время. Но я нахожу, что мне лучше писать все немедленно. Правда, в темноте я могу принять синий за зеленый, сине-лиловый за розово-лиловый, ибо качество тона определить невозможно. Но это единственный способ отойти от обычной черной ночи со скудным светом, тусклым и беловатым, меж тем как простая свеча уже дает нам богатейшие желтые и оранжевые цвета. Я также сделал свой автопортрет – этюд, где я похож на японца. Ты никогда не говорила мне, читала ли ты «Милого друга» Ги де Мопассана и что ты сейчас думаешь в целом о его таланте. Я говорю это, поскольку начало «Милого друга» – это как раз описание звездной ночи в Париже, с освещенными кафе на бульваре: почти тот же сюжет, над которым я работаю сейчас.

Если говорить о Ги де Мопассане, я нахожу прекрасным то, что делает он, и очень советую тебе прочесть все им написанное. Золя, Мопассан, Гонкуры: нужно читать их как можно больше, чтобы лучше понимать в современном романе. Читала ли ты Бальзака? Я перечитываю его здесь.

Дорогая сестра, думаю, что в наши дни следует изображать самые пышные и великолепные стороны природы – нам требуются радость, счастье, надежды и любовь.

Чем более уродливым, старым, злобным, больным и бедным я становлюсь, тем сильнее хочу поквитаться за это, нанося на холст яркие, хорошо упорядоченные, ослепительные цвета.

Ювелиры тоже делаются старыми и уродливыми, прежде чем научаются правильно располагать драгоценные камни. Располагать цвета на картине так, чтобы они выглядели живыми и обогащались за счет контраста, – это почти как располагать камни или выдумывать костюмы.

Вот увидишь: разглядывая каждый день японские гравюры, ты еще больше полюбишь составлять букеты, работать среди цветов. Пора мне заканчивать это письмо, если я хочу отправить его сегодня. Буду очень рад получить портрет матери, о котором ты говоришь: не забудь прислать мне. Передай от меня самый теплый привет матери, я часто думаю о вас двоих и очень рад, что теперь ты чуть лучше знакома с нашей жизнью. Боюсь, Тео почувствует себя слишком одиноким. Но на днях к нему приедет бельгийский художник-импрессионист, тот, о котором я говорил выше: он пробудет какое-то время в Париже. Многие другие художники вскоре также возвратятся в Париж с этюдами, сделанными в летнее время.

Обнимаю тебя и мать.

Всегда твойВинсент683. Br. 1990: 687, CL: 539. Тео Ван Гогу. Арль, вторник, 18 сентября 1888

Дорогой Тео,

я уже писал тебе сегодня рано утром, затем отправился работать над картиной с солнечным садом. Затем принес ее назад и снова вышел с чистым холстом; и он тоже закрашен. Теперь мне хочется написать тебе снова.

Никогда у меня еще не было такого шанса, природа здесь невероятно прекрасна. Вся и повсюду. Небесный свод – восхитительно синий, солнце испускает бледное сернистое сияние, все это нежно и очаровательно, как сочетание небесно-голубого и желтого у Вермеера Делфтского. Я не могу писать таких же прекрасных вещей, но все это без остатка поглощает меня, и я делаю как хочу, не думая ни о каких правилах.

Всего у меня выходит 3 картины с садами напротив моего дома. Затем 2 кафе. Затем подсолнухи. Затем портрет Боша и автопортрет. Затем красное солнце над фабрикой и рабочие, разгружающие песок. Старая мельница. Даже если не говорить о прочих этюдах, сделано, как видишь, уже немало.

Но краски, холсты, деньги – все это у меня совсем закончилось. Последняя картина, на которую ушли последние тюбики и последний холст, – это сад, конечно же зеленый, но написанный без собственно зеленой краски: только берлинская лазурь и желтый хром. Я начинаю испытывать совершенно другие чувства, чем по приезде сюда: я больше не сомневаюсь, не колеблюсь, приступая к чему-нибудь, и это, пожалуй, будет только нарастать.

Но что за природа! Сейчас я в общественном саду, совсем рядом с улицей славных дамочек, – Мурье, к примеру, ни разу не зашел туда, хотя мы почти ежедневно прогуливались в этих садах, правда с другой стороны (всего их 3). Но, как ты понимаешь, именно из-за этого для меня здесь есть нечто от Боккаччо. Эта сторона сада по тем же соображениям нравственности и морали лишена цветущих кустов, например олеандров. Только заурядные платаны, группы высоких елей, плакучее дерево и зеленая трава. Но до чего сокровенно! Такие сады есть у Моне.

Пока тебе не тяжело присылать мне краски, холсты и деньги, которые я вынужден расходовать, прошу тебя, шли мне их постоянно. Ибо то, что я готовлю сейчас, будет лучше содержимого последней посылки, и я надеюсь, что мы останемся в прибыли, а не в убытке. Только бы мне удалось свести все в стройное единое целое. Я добиваюсь этого.

Разве Тома совсем не может ссудить мне две-три сотни франков под мои этюды? Тогда это принесет мне больше тысячи – не устаю повторять тебе, я восхищен, восхищен, восхищен тем, что вижу.

Это порождает в человеке осенние чаяния[47], воодушевление, из-за которого время течет незаметно. Но не станем забывать о послепраздничном утре, о зимних мистралях.

Сейчас, работая, я много думаю о Бернаре. Его письмо проникнуто почтением к таланту Гогена. По его словам, он видит в нем настолько великого художника, что ему почти страшно и что он, Бернар, считает скверным все сделанное им, если сравнивать с Гогеном. А между тем, как ты знаешь, еще зимой Бернар искал ссоры с Гогеном. Что бы там ни было и что бы ни случилось, весьма утешительно знать, что эти художники – наши друзья и, смею верить, останутся ими, как бы ни повернулось дело.

Мне так повезло с домом – с работой, – что все еще осмеливаюсь верить: эта удача потянет за собой другие, которые придутся и на твою долю, так что тебе повезет. Некоторое время назад я читал статью о Данте, Петрарке, Боккаччо, Джотто, Боттичелли: бог мой, как я был впечатлен, читая их письма! А ведь Петрарка был совсем недалеко отсюда, в Авиньоне, и я вижу те же самые кипарисы и олеандры.

Я постарался отразить это в одном из моих садов, написанном густым слоем, лимонно-желтым и лимонно-зеленым. Больше всего меня тронул Джотто – вечно страдающий и вечно преисполненный доброты и пыла, словно жил уже в ином мире.

Впрочем, Джотто необычаен, меня он тронул больше, чем поэты – Данте, Петрарка, Боккаччо.

Мне по-прежнему кажется, что поэзия ужаснее живописи, хотя живопись грязнее и, в общем, неприятнее. В конце концов, художник ничего не говорит, он молчит, и мне это больше по душе.

Дорогой Тео, когда ты увидишь здешние кипарисы, олеандры, солнце – а этот день настанет, будь покоен, – ты еще чаще станешь вспоминать прекрасные картины Пюви де Шаванна, «Милый край» и многие другие.

Помимо того, что есть от Тартарена и Домье в этих забавных краях, чьи славные обитатели говорят с известным тебе акцентом, здесь столько греческого и еще Арльская Венера[48], вроде Лесбосской, – эта молодость по-прежнему чувствуется, несмотря ни на что.

Нисколько не сомневаюсь, что рано или поздно ты познакомишься с югом.

Может быть, ты повидаешься с Клодом Моне, когда он будет в Антибе, или найдешь другую оказию.

Когда дует мистраль, однако, это вовсе не милый край, а ровно наоборот – мистраль ужасно раздражает. Но что за воздаяние, что за воздаяние, когда выдается безветренный день! Что за яркость красок, что за чистота воздуха, что за тихий трепет!

Завтра я начинаю делать рисунки, до тех пор пока не прибудут краски. Но я уже дошел до того, что решил больше не делать на холсте предварительных рисунков углем. Это ни к чему: чтобы научиться хорошо рисовать, нужно браться за рисунок сразу в цвете.

Ну а выставка в «Revue indépendante» – отлично, но раз и навсегда: мы слишком заядлые курильщики, чтобы вставлять сигару в рот не тем концом.

Мы обязаны стремиться к тому, чтобы продавать и таким образом иметь возможность делать снова, лучше, те же вещи, что уже проданы; это потому, что у нас скверное ремесло, – но не будем искать радости в городе, приносящей горе в дом[49].

Днем у меня была избранная публика – 4–5 сутенеров и дюжина мальчишек, которым больше всего понравилось, как выдавливают краску из тюбика. Что ж, тоже публика – тоже слава, или, скорее, я твердо решил начихать на честолюбие и славу, как эти мальчишки и этот сброд с берегов Роны и улицы Бу д’Арль.

Сегодня я заходил к Миллье, он придет завтра, так как продлил побывку на 4 дня. Мне хотелось бы, чтобы Бернара отправили служить в Африку, там у него выйдут прекрасные вещи, и я по-прежнему не знаю, что сказать ему. Он говорит, что обменял бы свой портрет на один из моих этюдов.

Но еще он говорит, что не осмеливается писать Гогена, о чем я просил его, так как чувствует сильную робость перед Гогеном. В сущности, Бернар такой темпераментный! Порой он бывает безумным и злобным, но, конечно, не мне его упрекать, поскольку мне слишком хорошо знаком этот невроз, и я знаю, что и он не упрекнул бы меня. Если бы он навестил Миллье в Африке, тот, конечно, сдружился бы с ним. Потому что Миллье – очень верный друг и с такой легкостью заводит романы, что почти презирает любовь.

Что поделывает Сёра? Я не осмелился бы показать ему этюды, посланные тебе, но хотел бы, чтобы он увидел подсолнухи, и кабаки, и сады, – я часто размышляю над его системой и совсем не стану следовать ей, но это самобытный колорист, что относится и к Синьяку, но в другой степени; пуантильёры нашли нечто новое, и я все-таки очень люблю их. Но я, скажу откровенно, скорее возвращаюсь к тому, что искал до приезда в Париж, и не знаю, говорил ли кто-нибудь до меня о суггестивном цвете. Однако Делакруа и Монтичелли, ничего не говоря, сделали это.

Но я опять тот, что был в Нюэнене, когда напрасно пытался учиться музыке, – уже тогда настолько явственно я ощущал связь между цветом и музыкой Вагнера. Сейчас, по правде говоря, я вижу в импрессионизме воскрешение Эжена Делакруа, но толкования различны и малосовместимы между собой, импрессионизм не выработает доктрины. Вот почему я остаюсь среди импрессионистов: это ни о чем не говорит и ни к чему не обязывает. Будучи всего лишь их приятелем, я могу не формулировать свою позицию.

Бог мой, в жизни приходится валять дурака; я требую для себя времени, чтобы учиться, и разве ты требуешь другого? Но я знаю, что ты, как и я, должно быть, жаждешь достичь необходимого спокойствия и тишины, чтобы учиться непредубежденно.

Я очень боюсь, что отнимаю его у тебя своими просьбами о деньгах.

Но я веду много расчетов и не далее как сегодня выяснил, что на десять метров холста верно подсчитал все краски, кроме одной, главнейшей – желтой. Если все мои краски закончатся одновременно, разве не станет это доказательством того, что я бессознательно, как лунатик, чувствую относительные пропорции? Это как с рисунком: я почти ничего не измеряю и здесь решительно расхожусь с Кормоном, говорящим, что если бы он не измерял, то рисовал бы как свинья.

Думаю, ты все же сделал хорошо, купив столько подрамников, они нужны в некотором количестве, чтобы как следует просушивать, а значит, и сохранять холсты: у меня самого их здесь целый ворох. Смело снимай их с подрамников, чтобы все это не занимало слишком много места.

Здесь я плачу за подрамники 30, 25, 20-го размера по 1,50 франка, а за подрамники 15, 12, 10-го размера по 1 франку. Это если я обращаюсь к плотнику.

Плотницкая работа стоит здесь очень дорого. Танги мог бы поставлять их по той же цене. Я ищу раму для квадратного холста 30-го размера, из легкого ореха, за 5 франков и думаю, что найду. Рама из тяжелого дуба для холста 10-го размера, портретного, также обходится мне в 5 франков.

Еще мне пришлось заказать 5 подрамников 30-го размера для нового холста, которые уже готовы, и надо их забрать. Отсюда ты видишь, что сейчас, когда я много работаю, мне нужны кое-какие деньги.

Утешением послужит то, что речь всегда идет о сырье, поэтому давай не рассуждать, будем стараться лишь производить больше. Тогда мы не прогадаем.

Надеюсь, все будет именно так, и если мне придется истощить до конца свой запас красок, свой запас холстов и свой кошелек, знай, что мы погибнем не из-за этого.

Даже если тебе придется взять свой бумажник и опустошить его, это плохо – но тогда скажи мне спокойно: «Больше ничего нет, потом будет еще», и мне придется обойтись тем, что есть.

Но ты ведь непременно скажешь: а что в промежутке? А в промежутке я займусь рисунком: удобнее заниматься только рисунком, чем только живописью.

Крепко жму руку. Что за дни стоят! Нет, ничего не происходит, но я остро чувствую, что мы с тобой не в упадке, что с нами еще не кончено и не будет кончено в ближайшее время.

Как ты знаешь, я не возражаю критикам, а они скажут, что мои картины не закончены. Жму руку и до скорого.

Всегда твойВинсент

Я тоже прочел «Сезарину» Ришпена, и мне нравится то, что говорит будто бы помешанная женщина: вся жизнь – это правильно решенные уравнения.

686. Br. 1990: 690, CL: 542. Тео Ван Гогу. Арль, воскресенье, 23 сентября, или понедельник, 24 сентября 1888

Дорогой Тео,

отличной погоды, стоявшей последние дни, больше нет, вместо нее – грязь и дожди. Но она, конечно, вернется ближе к зиме.

Только надо будет воспользоваться этим, ибо «быстротечны прекрасные дни», особенно для живописи. Надеюсь, этой зимой я буду много рисовать. Если бы я мог рисовать фигуры по памяти, у меня всегда было бы чем заняться, но возьмем фигуры самых умелых из всех художников, использующих наброски с натуры, – Хокусая, Домье: по мне, эта фигура совсем не равнозначна фигуре, выполненной с модели этими же мастерами или другими портретистами.

Наконец, если нам всегда роковым образом не хватает моделей, особенно понимающих моделей, не следует от этого впадать в отчаяние или бросать борьбу.

В мастерской я повесил всех японцев, Домье, Делакруа и Жерико. Если ты найдешь «Пьету» Делакруа или Жерико, возьми столько, сколько сможешь.

Мне очень хотелось бы повесить в мастерской также «Полевые работы» Милле и офорт Лера с его «Сеятеля», который Дюран-Рюэль продает по 1,25 франка. Наконец, небольшой офорт Жакмара с «Читателя» Мейсонье. Мейсонье, которого я всегда находил восхитительным. Ничего не могу поделать – люблю работы Мейсонье.

Читаю статью о Толстом в «Revue des Deux Mondes»: похоже, Толстой чрезвычайно интересуется верой своего народа – как Джордж Элиот в Англии.

Говорят, у Толстого есть книга о религии, – кажется, она называется «Моя вера»; думаю, она очень хороша. Судя по статье, он ищет того, что навечно останется истинным в религии Христа, того, что есть общего для всех религий; похоже, он не признает воскресения тела и даже души, говоря, наподобие нигилистов, что после смерти ничего нет, – но если человек мертв, по-настоящему мертв, то человечество всегда будет живо.

В общем, не прочитав самой книги, я не могу в точности сказать, как он представляет себе это, но полагаю, что его вера не должна быть жестокой и увеличивать наши страдания; напротив, она должна нести большое утешение, внушать спокойствие, энергию, мужество жить дальше и многое другое.

Из репродукций Бинга я нахожу восхитительными рисунок травинки, гвоздики и работы Хокусая.

Что бы там ни говорили, самые рядовые гравюры, выполненные плоскими цветами, для меня восхитительны по тем же причинам, что Рубенс и Веронезе. Я прекрасно знаю, что это – не примитивное искусство. Да, примитивы восхитительны, но для меня это совершенно не повод говорить, как входит в обычай: «Попадая в Лувр, я не иду дальше примитивов»[50].

Допустим, серьезному собирателю японского искусства скажут: «Ничего не могу поделать, я нахожу эти гравюры за 5 су восхитительными».

Тот, более чем вероятно, будет потрясен, мое невежество и мой дурной вкус вызовут у него сожаление.

Именно так в былые времена считалось дурным вкусом любить Рубенса, Йорданса, Веронезе.

Думаю, со временем я перестану чувствовать себя одиноким в доме и, скажем, зимой, в плохую погоду, и долгими вечерами буду заниматься тем, что поглотит меня без остатка.

Ткач или корзинщик часто месяцами остается один или почти один, и работа для него – единственное развлечение.

Но их удерживает на месте именно чувство дома, успокаивающий и привычный вид вещей. Конечно, мне хотелось бы компании, но, если ее не будет, я не стану расстраиваться, а главное, со временем кто-нибудь да появится. Я почти не сомневаюсь в этом. И в твоем доме тоже – думаю, если кто-то хочет дать людям приют, он легко найдет среди художников тех, для кого вопрос жилья стоит очень серьезно.

Что до меня, я решительно считаю своим долгом попытаться добывать деньги работой и ясно вижу, какая работа мне предстоит.

Ах, если бы всем художникам было на что жить, на что работать! Но это не так, и я хочу производить, производить как можно больше и упорно. Может быть, настанет день, когда мы сможем расширить дело и влияние.

Но до этого еще далеко, и впереди много работы, с которой нужно справиться.

В военное время нам, наверное, пришлось бы драться, мы сожалели бы, стенали бы, что не живем в мирное время, но, раз уж необходимо, дрались бы.

Точно так же мы имеем полное право желать такого положения, при котором деньги не нужны для жизни. Однако в наши дни без денег никуда, и придется думать о том, как делать деньги, если мы тратим их. У меня больше шансов заработать денег живописью, чем рисунком.

Дело в том, что тех, кто умело делает наброски, намного больше тех, кто свободно пишет кистью и схватывает природу с точки зрения цвета. Это умение всегда будет более редким, и не важно, насколько быстро картины начинают цениться: рано или поздно они обретут своего коллекционера.

Но я думаю, что картины, где красочный слой толще, должны дольше сушиться здесь.

Я читал, что полотна Рубенса в Испании сохранили богатство красок намного лучше, чем на севере. Руины здесь даже на открытом воздухе остаются тем не менее белыми, тогда как на севере все это становится серым, грязным, черным и т. д. Уверяю тебя, если бы картины Монтичелли сохли в Париже, сейчас они стали бы куда тусклее.

Я начинаю яснее видеть красоту здешних женщин и всякий раз, всякий раз вновь вспоминаю Монтичелли.

Цвет играет громадную роль в красоте здешних женщин – не хочу сказать, что их формы некрасивы, но местное очарование заключено не в этом. Скорее в общих очертаниях красочных местных нарядов, хорошо сидящих, и в оттенках, а не в формах плоти. Но мне будет непросто передать это так, как я начинаю это чувствовать. В чем я уверен, однако, так это в том, что, оставаясь здесь, я буду делать успехи. А для создания истинно южной картины недостаточно умения. Лишь от долгого созерцания ты обретаешь зрелость и начинаешь глубже понимать все.

Покидая Париж, я не думал, что найду такими правдивыми Монтичелли и Делакруа. Только сейчас, многие месяцы спустя, я начинаю понимать, что они ничего не выдумывали. Полагаю, в следующем году ты вновь увидишь те же мотивы – сады, жатву, но в других цветах, а главное, в ином исполнении. Так оно и будет: постоянные изменения и вариации. Я чувствую, что не должен спешить в своей работе. В общем, что выйдет, если воплотить в жизнь старое изречение: «Учись с десяток лет, а после этого выполни несколько фигур»? Между тем Монтичелли именно так и поступил. Считайте сотни его картин всего лишь этюдами.

И однако, такие фигуры, как желтая женщина, женщина с зонтиком, небольшое полотно, которое есть у тебя, влюбленные, которые были у Рейда, – все они вполне закончены, и, если говорить о рисунке, ими можно только восхищаться. В них Монтичелли приходит к богатому, великолепному рисунку, как Домье и Делакруа. И конечно, покупка картин Монтичелли по нынешним ценам станет отличной сделкой. Наступит день, когда его прекрасно прорисованные фигуры будут цениться как образцы великого искусства.

Полагаю, город Арль в прошлом намного больше славился красотой своих женщин и их нарядов. Теперь же все выглядит жалким и поблекшим, поскольку уходит выразительность.

Но если смотреть на них долго, прозреваешь былое очарование.

Вот почему я понимаю, что ничего не теряю, оставаясь на месте и довольствуясь созерцанием того, как течет жизнь, – так паук посреди своей паутины поджидает мух.

Я не способен ничего ускорить и теперь, устроившись, могу пользоваться каждым хорошим днем, каждой возможностью, чтобы время от времени схватить настоящую картину.

Миллье удачлив, у него столько арлезианок, сколько он пожелает, но ведь он не умеет их писать, а будь он художником, их у него не было бы. Сейчас я должен не спеша ждать своего часа.

Еще я прочел статью о Вагнере «Любовь в музыке» – по-моему, того же автора, что написал книгу о Вагнере. Как нам необходимо то же самое в живописи!

В книге «Моя вера» Толстой, похоже, утверждает, что, чем бы ни обернулась насильственная революция, внутри народа совершится также глубинная, скрытая революция, из которой родится новая вера или, скорее, нечто новое, неназываемое, но так же, как некогда христианство, способное принести утешение, сделать жизнь терпимой. Мне кажется, это очень любопытная книга. Мы устанем от цинизма, скептицизма, насмешек и захотим жить музыкальнее. Как это случится и что мы найдем? Было бы любопытно, если бы мы могли предсказать это, но еще лучше предчувствовать, как все будет, вместо того чтобы видеть в будущем одни несчастья, которые все равно обрушатся на современный мир, на цивилизацию – через революцию, войну или банкротство прогнивших государств.

Изучая японское искусство, видишь человека, несомненно мудрого, философски настроенного, толкового, посвящающего время чему? – изучению расстояния от Земли до Луны? – нет; изучению политики Бисмарка? – нет; он изучает одну-единственную травинку.

Но от этой травинки он переходит к изображению всех растений, а затем времен года, очертаний пейзажа и, наконец, животных и человеческих фигур. Так он проводит свою жизнь – а жизнь слишком коротка, чтобы сделать все.

Подумать только, разве это не подлинная вера – то, чему нас учат японцы, такие бесхитростные, живущие среди природы, словно цветы?

Мне кажется, тот, кто изучает японское искусство, непременно делается гораздо веселее и счастливее, и это заставляет нас вернуться к природе, невзирая на наше образование и наш труд в мире условностей.

Разве не печально, что с картин Монтичелли до сих пор не сделано прекрасных литографий и энергичных офортов? Хотел бы я посмотреть, что скажут художники, если какой-нибудь гравер, вроде того, что делал гравюры с Веласкеса, выполнит с них прекрасные офорты? Как бы то ни было, я думаю, что наш долг – стараться с восхищением смотреть на мир и познавать его, а не учить других. Однако эти две вещи могут идти рука об руку. Я завидую той предельной ясности, которую приобретает все у японцев. Это никогда не наскучивает и никогда не кажется сделанным в сильной спешке. Работы их просты, как дыхание, они набрасывают фигуры несколькими уверенными штрихами, с такой же легкостью, как мы застегиваем жилет. Да, мне нужно научиться выполнять фигуры несколькими штрихами. Так у меня будет занятие на всю зиму. После этого я смогу изображать народ, гуляющий на бульварах, улицу, множество других мотивов. Пока я писал тебе это письмо, я сделал с дюжину таких рисунков. Я на пути к тому, чтобы овладеть этим. Но все очень непросто – я стремлюсь к тому, чтобы у мужчины, женщины, ребенка, лошади, собаки, изображенных несколькими штрихами, имелись голова, тело, ноги, руки и все было соразмерно. До скорого, жму руку.

Всегда твойВинсент689. Br. 1990: 692, CL: 541. Тео Ван Гогу. Арль, среда, 26 сентября 1888

Дорогой Тео,

знаю, что вчера уже писал тебе, но день опять выдался таким хорошим. Очень жалею, что ты не можешь видеть того, что я вижу здесь. С 7 часов утра я сижу перед чем-нибудь совсем простым – круглым кустом, кедровым или кипарисовым, – в траве. Тебе уже знакомы эти круглые кусты, ведь я посылал этюд с садом. Впрочем, вот набросок моей картины – это опять квадратный холст 30-го размера.

Куст зеленый, с легким бронзовым оттенком, трава очень, очень зеленая, поль-веронез с лимонным оттенком, небо очень, очень синее.

Ряд кустов на заднем плане – сплошь неистовые, безумные олеандры. Эти чертовы растения цветут так, что запросто могут подхватить атаксию! На них есть свежие цветы и множество увядших, зелень также обновляется благодаря мощным побегам, которым не видно конца.

Над всем этим возвышается совершенно черный траурный кипарис, по розовой тропинке прохаживаются цветные фигурки.

Это парная картина к другой, тоже 30-го размера, – то же место, но увиденное с иной точки: сад, окрашенный в самые разные оттенки зеленого, под бледным желто-лимонным небом. Не правда ли, у этого сада забавный стиль? Легко представить, как поэты Возрождения Данте, Петрарка, Боккаччо прохаживаются между этих кустов по цветущей траве. Я действительно убрал кое-какие деревья, но то, что осталось в композиции, изображено как есть. Сад загроможден кустами, несвойственными ему, и чтобы добраться до его истинных, глубинных свойств, я в третий раз пишу одно и то же место.

А между тем сад располагается прямо перед моим домом.

Да, этот уголок сада – хороший пример того, о чем я тебе говорил: чтобы добраться до подлинных свойств вещей, следует долго созерцать и писать их.

Возможно, ты поймешь уже из наброска, что линия теперь сделалась простой.

На этой картине краски наложены толстым слоем, как и на другой, парной, с желтым небом.

Завтра я надеюсь снова поработать с Миллье. Сегодня с 7 утра до 6 вечера я опять работал и отрывался лишь для того, чтобы перекусить буквально в нескольких шагах от того места. Вот почему работа идет быстро.

Но что скажешь ты – и как погляжу на это я спустя некоторое время?

Сейчас я смотрю на работу с ясностью ума – или ослеплением – влюбленного.

Ибо для меня эти краски вокруг – нечто новое и невероятно вдохновляющее. Об усталости нет и речи, этой ночью я напишу еще одну картину и принесу ее домой.

Если я скажу тебе, что мне срочно нужны

то все это следует вычесть из вчерашнего заказа.

А также 6 метров холста.

Ничего не могу поделать – чувствую, насколько ясен мой ум, и хочу по возможности запастись достаточным количеством картин, чтобы сохранить свое положение, когда другие в 89-м году также предпримут большие усилия. Сёра, с 2 или 3 громадными полотнами, может выставляться один, Синьяк, упорный труженик, тоже, и Гоген, и Гийомен. И поэтому я хочу к тому времени – не важно, станем мы выставлять их или нет, – выполнить серию этюдов:

Убранство дома[51].

И выйдет, что мы совершенно оригинальны: остальные не смогут упрекнуть нас в том, что самодовольство – это все, что у нас имеется. Будь уверен, я постараюсь сделать это стильно.

Сегодня Миллье одобрил мои вспаханные поля, обычно ему не нравится то, что я делаю, но из-за мягкого цвета комков земли – такого, как у пары башмаков, – это его не покоробило; и незабудковое небо с белыми хлопьями облаков. Если бы он позировал лучше, я был бы очень доволен и он получил бы куда более роскошный портрет, чем тот, который я могу написать сейчас, хотя сам сюжет прекрасен: его бледное матовое лицо и красное кепи на изумрудном фоне.

Как мне хотелось бы, чтобы ты видел то же, что и я в эти дни! Столько всего прекрасного, что я не в силах сдерживать себя и делаю как хочу. Особенно потому, что я чувствую: это выйдет лучше последней посылки. Правда, в последней посылке были этюды, которые позволили мне так уверенно работать в эти безветренные дни.

Почему бы нашему славному папаше Тома не ссудить мне денег под мои этюды? Он будет не прав, если не сделает этого, – но я надеюсь, что сделает. Боюсь слишком обременить тебя, и все же я хотел бы заказать красок, холстов и кистей на добрых две сотни франков. Только для этого, и ни для чего другого. Вся осень может оказаться хорошей, и если я буду выдавать картину 30-го размера раз в два-три дня, то заработаю бного тысячевранковых манкнот. Во мне сосредоточилась сила, которая желает лишь одного – быть употребленной в работу. Но я неизбежно стану расходовать много красок, поэтому нам и нужен Тома.

Если я продолжу работать так, как в эти дни, моя мастерская заполнится честными этюдами, как мастерская Гийомена. Конечно, у Гийомена появится что-нибудь новое и прекрасное – я не сомневаюсь и хотел бы посмотреть на это.

Каждый нынешний этюд состоит из единой густой красочной массы. Мазки почти сливаются, тона часто вибрируют. Я невольно был вынужден класть толстый слой, как Монтичелли. Иногда я и вправду считаю себя его продолжателем, только еще не сделал фигур влюбленных, как он.

Вероятно, я не сделаю их, пока не выполню серьезных этюдов с натуры. Но это не к спеху; сейчас я полон решимости упорно работать, пока не справлюсь со всем.

Если я хочу отправить это письмо, надо поторопиться.

Что слышно о Гогене? Я жду со дня на день письма от Бернара, которое, вероятно, последует за набросками.

Гоген, должно быть, замыслил что-то другое, я почувствовал это уже много недель назад.

Конечно, он волен делать что пожелает.

Пока что одиночество не будет беспокоить меня, а позже мы найдем кого-нибудь – может, даже в избытке. Я лишь думаю, что Гогену не стоит говорить ничего неприятного, если он передумает: нужно увидеть в этом хорошую сторону. Если он присоединится к Лавалю, это понятно: Лаваль его ученик и они уже жили вместе.

всегда твойВинсент

Рисунок, прилагавшийся к письму 689

На худой конец, право же, они могут приехать вдвоем, и мы найдем, куда их поместить.

Относительно мебели: даже если я буду знать заранее, что Гоген не приедет, я все же хотел бы поставить две кровати, на случай если придется приютить кого-нибудь. Итак, он совершенно свободен в выборе. Кто-нибудь да захочет увидеть юг. Что поделывает Виньон? Если все обернется к лучшему, каждый наверняка сделает большой шаг вперед, и я тоже. Пусть ты не можешь видеть здешних прекрасных дней – ты увидишь их на картинах. Я стараюсь, чтобы они вышли лучше, чем у других. Жму руку и

691. Br. 1990: 695, CL: 543. Тео Ван Гогу. Арль, суббота, 29 сентября 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

большое спасибо за твое письмо и за купюру в 50 франков, которая была в нем. Возобновившиеся боли в твоей ноге не сулят ничего хорошего. Господи, нужно, чтобы ты мог пожить и на юге тоже: я продолжаю считать, что нам необходимы солнце, прекрасная погода, синее небо – самые надежные лекарства. Погода здесь по-прежнему прекрасная, и если бы она оставалась такой всегда, для художников это было бы лучше рая – это была бы вылитая Япония. Как много я думаю о тебе, и Гогене, и Бернаре – всегда и везде! Настолько все это прекрасно, настолько я хотел бы видеть здесь всех.

Вкладываю сюда небольшой набросок картины на квадратном холсте 30-го размера – наконец-то звездное небо, написанное именно ночью, под газовым фонарем. Небо зеленовато-синее, вода королевского синего цвета, земля лиловая. Город – синий и фиолетовый. Газовый свет – желтый, а его отблески, красновато-золотистые, внизу переходят в зеленый с бронзовым оттенком. На зеленовато-синем поле неба Большая Медведица испускает зелено-розовое сияние, неброская бледность которого контрастирует с грубым золотом газа.

На переднем плане – две цветные фигурки влюбленных.

На таком же квадратном холсте 30-го размера – набросок с изображением дома и того, что вокруг, под сернистым солнцем и небом чистого кобальта. Вот это трудный сюжет! Но именно поэтому я хочу справиться с ним. Ибо это потрясающе – желтые дома под солнцем и затем несравненная свежесть синего.

Вся земля также желтая. Я пришлю тебе рисунок получше, чем этот набросок, сделанный по памяти; дом слева – розовый, с зелеными ставнями; в тени дерева – ресторан, где я обедаю каждый день. Мой друг-почтальон живет в конце улицы, слева, между двумя железнодорожными мостами.

Ночного кафе, того, что я писал, на картине нет, оно слева от ресторана.

Миллье находит это ужасным, но тебе ведь ясно, что, когда он говорит: мол, не понимаю, что веселого можно найти в самой обычной лавке бакалейщика и в этих строгих, квадратных домах, лишенных всякой прелести, – я вспоминаю, что у Золя есть некий бульвар в начале «Бойни», а у Флобера кусочек набережной Ла-Виллет жарким летом в «Бюваре и Пекюше», которые совсем неплохи. Мне приятно работать над тем, что непросто. При этом я испытываю страшную потребность, как бы это сказать, в религии и выхожу ночью, чтобы писать звезды, и все время мечтаю о картине с живописной группой друзей.

Сейчас у меня есть письмо Гогена, который, похоже, сильно опечален и говорит, что непременно приедет, продав картины, но не утверждает, что, если ему оплатят поездку, он немедленно развяжется с тамошними делами. Он говорит, что его хозяева ведут и вели себя безупречно по отношению к нему и что бросить их вот так было бы дурным поступком. Но не поверить, что он приедет, как только сможет, означало бы повернуть кинжал, уже воткнутый в его сердце. Впрочем, он был бы доволен, если бы ты сумел задешево продать его картины. Я пошлю тебе его письмо вместе с ответом.

Несомненно, его приезд на 100 процентов увеличит важность этой затеи – заниматься живописью на юге. Оказавшись здесь, он, по-моему, уедет не скоро: думаю, он пустит корни.

Я все время говорю себе: то, что ты делаешь частным образом[52], при его участии станет намного серьезнее, чем при моей работе в одиночестве, – расходы не вырастут, а ты получишь больше удовлетворения.

Позже, если ты вдруг сам займешься картинами импрессионистов, можно будет попросту продолжать и расширять то, что уже существует. Наконец, Гоген говорит, что Лаваль нашел человека, который станет давать ему 150 франков в месяц целый год, не меньше, и что Лаваль также может приехать в феврале. Я написал Бернару, что, по-моему, на юге он не сумеет прожить меньше чем на 3,50 или 4 франка в день, и это лишь жилье и питание. Он ответил, что, как видится ему, 200 франков в месяц хватит на жилье и питание для всех троих, и это, между прочим, возможно, если жить и питаться в мастерской.

Рисунки, прилагавшиеся к письму 691

Этот бенедиктинский священник – должно быть, любопытная персона. Какой будет, по его мнению, религия в будущем? Вероятно, он ответит: такой же, как в прошлом. Виктор Гюго[53] говорит: «Бог – это маяк, который то вспыхнет, то погаснет, и сейчас мы живем в то время, когда он погас», и сейчас мы, разумеется, идем сквозь тьму.

Я хотел бы только, чтобы для нас нашлось что-нибудь успокаивающее, способное утешить, так чтобы мы перестали чувствовать себя виновными или несчастными и смогли бы идти вперед, не теряясь в одиночестве или в пустоте, не испытывая страха при каждом шаге, не прикидывая лихорадочно, сколько зла мы можем невольно причинить другим.

Чудак Джотто – в его биографии сказано, что он вечно страдал и вечно был полон рвения и идей. Я хотел бы обрести эту уверенность, которая делает человека счастливым, радостным и бодрым во всех обстоятельствах. Этого скорее можно достичь в деревне или небольшом городке, чем в парижском пекле.

Не буду удивлен, если тебе понравятся звездная ночь и вспаханные поля, – они спокойнее других картин. Если бы работа всегда шла так, как сейчас, я меньше тревожился бы о деньгах: людям легче было бы воспринять это, будь техника более гармоничной. Но этот проклятый мистраль сильно мешает наносить мазки, которые хорошо сочетаются и сплетаются друг с другом, порождая то же чувство, что и эмоционально сыгранная музыка.

При этой спокойной погоде я делаю что хочу и трачу меньше сил на бесплодную борьбу.

Пришла посылка от Танги; очень тебе благодарен, так как надеюсь теперь кое-что сделать осенью для будущей выставки. Самое спешное сейчас – это 5 или даже 10 метров холста. Я напишу тебе еще раз и пошлю письмо Гогена вместе с ответом. То, что ты говоришь о Морене, очень любопытно: его рисунки по 40 франков – это, конечно, недорого. Я все больше и больше убеждаюсь, что мы должны думать так: вести настоящую, справедливую торговлю картинами – значит сообразовываться со своим вкусом, со своим образованием, глядя на мастеров, своей верой, в конце концов. Написать хорошую картину, я уверен, не легче, чем найти алмаз или жемчужину: это требует усилий, и ты рискуешь жизнью, будь ты торговец или художник. А когда есть хорошие камни, нужно перестать сомневаться в себе и смело удерживать цены на должном уровне.

Пока, однако, выжидаем… Тем не менее эта мысль побуждает меня работать, тогда как обычно я страдаю от необходимости тратить деньги. Но посреди страданий мне пришла эта мысль о жемчужине, и не удивлюсь, если она доставит облегчение и тебе в часы уныния. Хороших картин так же мало, как алмазов.

А в торговле хорошими камнями нет ничего бесчестного. Можно верить в себя, если то, что ты продаешь, – хорошая вещь. Люди любят стекляшки и вольны любить их сколько угодно, и раз они интересуются стекляшками, что ж, нужно запастись ими.

Но этого недостаточно, чтобы чувствовать себя самим собой. С хорошими картинами, однако, можно чувствовать себя самим собой и проявлять твердость: это большая ошибка – считать, что таких картин сколько угодно. Возможно, я выражаюсь неуклюже, но я много размышлял в эти дни и успокоился насчет дела с Гогеном.

Все картины Гогена – это хорошие камни, будем же смело продавать Гогена.

Миллье посылает тебе горячий привет; у меня теперь есть его портрет в красном кепи на изумрудном фоне, на заднем плане – эмблема его полка, полумесяц и пятиконечная звезда.

Жму руку, до скорого и большое спасибо; надеюсь, твои боли скоро закончатся. Был ли ты у врача еще раз? Береги себя, ведь физическая боль так досаждает.

Всегда твойВинсент695. Br. 1990: 699, CL: 553a. Полю Гогену. Арль, среда, 3 октября 1888

Дорогой Гоген,

этим утром я получил Ваше превосходное письмо, которое немедленно отправил брату; Ваше понимание импрессионизма в целом, символом которого является Ваш портрет, просто поразительно. Мне так не терпится увидеть его – хотя я заранее уверен, что сочту эту работу слишком значительной, чтобы получить ее по обмену.

Но если Вы пожелаете оставить ее для нас, мой брат купит ее, о чем я сразу же его попросил, при первом же случае, если хотите; будем надеяться, что он представится скоро.

Ибо мы вновь постараемся приблизить возможность Вашего приезда.

Должен сказать Вам, что даже во время работы я не перестаю думать об этой затее – создать мастерскую, где мы с Вами были бы постоянными обитателями, но охотно давали бы кров и убежище всем приятелям, когда те окажутся загнаны в угол в неравной борьбе. После Вашего отъезда из Парижа мы с братом еще некоторое время оставались там вместе, и эта пора всегда будет для меня незабываемой. К беседам присоединились новые участники – Гийомен, Писсарро, отец и сын, Сёра, с которым я не был знаком (я зашел в его мастерскую буквально за несколько часов до своего отъезда). Эти беседы часто касались того, что мы с братом принимали близко к сердцу, – мер для обеспечения материальной независимости художников и снабжения их средствами для работы (краски, холсты), а также для сохранения за ними доли в цене, по которой ныне продаются их картины, давно переставшие быть собственностью художников.

Когда Вы приедете, мы вернемся ко всем этим беседам.

Как бы то ни было, покидая Париж – крайне, крайне расстроенным, весьма нездоровым и почти алкоголиком, так как хватил через край, когда силы уже покидали меня, – я замкнулся в себе и еще не смел ни на что надеяться.

Сейчас, как я вижу, на горизонте смутно вырисовывается надежда, та мерцающая надежда, что порой утешала меня в моей одинокой жизни.

Теперь я хотел бы, чтобы Вы в значительной степени разделили мое мнение о том, что мы с относительным успехом создадим нечто долговечное.

Когда мы поговорим об этих удивительных днях за беседами в бедно обставленных мастерских и кафе Малого бульвара, Вы в целом поймете нашу идею – мою и моего брата, – так и не воплощенную в том, что касается создания общества.

Тем не менее Вы оцените ее силу: все, что станут делать для исправления ужасного положения, сложившегося в последние годы, будет или совпадать с тем, что предложили мы, или походить на это: настолько прочную основу мы заложили. И когда Вы услышите все объяснение целиком, то поймете, что мы пошли намного дальше плана, о котором сообщили Вам. Идти дальше – это наш долг как торговцев картинами: возможно, Вам известно, что и я несколько лет занимался этой торговлей и не пренебрегаю ремеслом, которым зарабатывал на хлеб.

Достаточно сказать, что я не верю, будто, внешне отгораживаясь от Парижа, Вы перестаете ощущать свою прямую связь с Парижем.

В эти дни я работаю лихорадочно и сейчас сражаюсь с пейзажем – голубое небо над бескрайним виноградником, зелено-пурпурно-желтым, с черными и оранжевыми побегами лозы.

Еще больше оживляют его фигурки дам с красными зонтиками и фигурки сборщиков винограда с тележками.

Передний план – цвета серого песка. Это вновь квадратный холст 30-го размера, предназначенный для украшения дома.

У меня есть автопортрет совершенно пепельного цвета, пепельного, полученного смешением поль-веронеза со свинцовым суриком, фон – бледный поль-веронез, гладкий, я в коричнево-красном, но, желая подчеркнуть свою индивидуальность, я стремился выглядеть как бонза, простой служитель вечного Будды. Он стоил мне больших трудов, но его придется полностью переделать, если я хочу выразить все это. Мне также необходимо и дальше лечиться от обычного отупения, вызванного нашим так называемым цивилизованным состоянием, чтобы заполучить более совершенную модель для более совершенной картины.

А вот что безмерно обрадовало меня: вчера я получил письмо от Боша (его сестра – одна из бельгийских двадцатников), который пишет, что обосновался в Боринаже и будет писать там углекопов и угольные шахты. Однако он вернется – собирается вернуться – на юг, чтобы разнообразить впечатления, и в этом случае, несомненно, приедет в Арль.

Я нахожу свои эстетические представления чрезвычайно заурядными в сравнении с Вашими.

Я имею грубую животную потребность. Я забываю обо всем ради внешней красоты вещей, которую не способен передать, ибо на моей картине она выходит уродливой и грубой, тогда как природа кажется мне совершенной.

Сейчас, однако, мой костяк бешено рвется вперед, прямо к цели, отсюда – искренность, подчас своеобразная, того, что делаю я, если, конечно, сюжет годится для моей резкой и неумелой манеры.

Думаю, что, если отныне вы начнете считать себя главой этой мастерской, которую мы стремимся сделать приютом для многих, мало-помалу, по мере того, как наша упорная работа доставит нам средства для завершения дела, Вы будете, думаю, немного утешены в Ваших несчастьях, нужде и болезни тем, что мы, вероятно, отдадим свои жизни ради поколения художников, которому суждено жить долго.

Эти края видели и культ Венеры – в Греции по преимуществу художественный, – и поэтов и художников Возрождения. Там, где процветало все это, сможет процветать и импрессионизм.

Что до комнаты, где Вы поселитесь, я придумал для нее особое убранство – «сад поэта» (наброски, которые есть у Бернара, показывают первоначальный замысел, впоследствии упрощенный). В самом обычном общественном саду есть деревья и кустарники, заставляющие грезить о пейзажах, в которых легко вообразить Боттичелли, Джотто, Петрарку, Данте и Боккаччо. Я старался подчеркнуть в декоре то, что образует неизменное свойство этих краев.

И я хотел бы написать этот сад так, чтобы он заставлял думать сразу и о былом поэте этих мест – Петрарке, и о нынешнем поэте этих мест – Поле Гогене.

Сколь бы неумелой ни была эта попытка, Вы все же, возможно, увидите, что, готовя Вашу мастерскую, я думал о Вас с глубочайшим волнением.

Наберемся же смелости ради успеха нашей затеи; всегда чувствуйте себя здесь как дома.

Мне очень хотелось бы верить, что все это продлится долго.

Жму руку,

всегда Ваш Винсент

Боюсь лишь, что Вы найдете в Бретани больше красоты. Может быть, Домье – лучшее, что Вы здесь увидите, но все же многие здешние фигуры – чистый Домье. Вскоре Вы обнаружите за современностью Античность и Возрождение, которые пока спят. Вам дана полная свобода разбудить их.

Бернар говорит, что он, Море, Лаваль и еще один человек обменяются работами со мной. Вообще, я – горячий сторонник таких обменов между художниками, поскольку вижу, что все это занимало видное место в жизни японских мастеров. Я пошлю Вам этюды, которые уже высохнут, в ближайшие дни, и Вы сможете выбрать первым.

Но я не стану меняться с Вами, если Вам придется отдать настолько значительную работу, как Ваш портрет, – он слишком хорош. Разумеется, я никогда не решился бы на это, так как мой брат охотно возьмет его у Вас в обмен на месячное содержание.

698. Br. 1990: 702, CL: B19. Эмилю Бернару. Арль, пятница, 5 октября 1888, или около этой даты

Дорогой дружище Бернар,

почти сразу же после отправки моих этюдов пришли посылки от тебя и от Гогена. Я очень обрадовался – вид двух ваших лиц согрел мне душу. Что до твоего портрета – ты знаешь, он мне очень нравится; впрочем, как ты знаешь, мне нравится все, что ты делаешь, и, может быть, никому раньше то, что ты делаешь, не нравилось так же сильно, как мне.

Настойчиво советую тебе заниматься портретами, писать их как можно больше и не сдаваться: позже нам придется заманивать публику портретами – думаю, будущее за ними. Но пока что не будем уклоняться в предположения. Ведь нам еще надо поблагодарить тебя за серию набросков «В борделе».

Браво! По-моему, лучшие – моющаяся женщина и та, которая говорит: «Я обслуживаю мужчин, как ни одна другая». Остальные слишком гримасничают, а главное, слишком нечетки, слишком мало хорошо сложенного тела, плоти, костей.

Но все равно это совершенно ново и любопытно, и остальное – «В борделе» – это именно то, что нужно делать; уверяю тебя, я почти завидую, что ты имеешь чертовски шикарную возможность заглядывать туда в мундире. Эти славные дамочки без ума от него. Стихотворение в конце действительно прекрасно и правдоподобнее некоторых фигур. Ты говоришь громко и отчетливо о том, чего хочешь и во что, по твоим словам, веришь.

Напиши мне, когда будешь в Париже; видишь ли, я тысячу раз писал тебе, что мое ночное кафе – не бордель, это кафе, где ночные бродяги перестают быть ночными бродягами: сгорбившись над столом, они проводят так целую ночь и нигде не бродят. Порой шлюха приводит туда своего дружка. Но я зашел туда ночью и заметил маленькую группу: сутенера и шлюху, которые мирились после ссоры. Женщина изображала равнодушие и высокомерие, мужчина был нежен. Я принялся писать это по памяти для тебя, на небольшом холсте 4-го или 6-го размера, и, если ты вскоре уедешь, я пришлю ее тебе в Париж, если же останешься, скажи, и я пришлю ее тебе в Понт-Авен. Я не могу вложить ее в посылку, она еще не вполне высохла.

Не хочу подписывать этот этюд, ведь я никогда не работаю по памяти – цвет тебе подойдет, но, повторяю, я делаю для тебя этюд, которого предпочел бы не делать. Одну важную картину – Христос с ангелом в Гефсиманском саду – и другую, изображающую поэта под звездным небом, несмотря на верный цвет, я безжалостно уничтожил, так как не изучил предварительно форму по модели, что в таких случаях необходимо.

Если тебе не подойдет этюд, который я посылаю для обмена, просто погляди на него чуть дольше.

Было дьявольски трудно писать его под назойливым мистралем (как и этюд в красном и зеленом). Что ж, он написан не так свободно, как старая мельница, но зато вышел более утонченным и интимным. Как видишь, все это, возможно, вовсе не импрессионизм – тем хуже, ничего не поделаешь, – но я пишу то, что пишу, отдаваясь природе и ни о чем не думая. Само собой, если тебе больше понравится другой этюд из посылки, чем «Мужчины, разгружающие песок», ты можешь взять его и убрать мое посвящение, если он понравится кому-нибудь еще. Но я думаю, тот, первый, подойдет тебе, если ты поглядишь на него чуть дольше.

Если Лаваль, Море и тот, третий[54], согласятся меняться со мной – отлично, но я буду особенно доволен, если они пожелают написать для меня свои портреты.

Как ты знаешь, Бернар, мне всегда казалось, что, если я хочу делать этюды борделей, мне нужно больше денег, чем есть сейчас: я не так молод и не так усердно кручусь вокруг женщин, чтобы они позировали мне даром. А без модели я работать не могу. Нет, конечно, я решительно поворачиваюсь спиной к реальности, чтобы превратить этюд в картину – приводя в порядок цвета, увеличивая, упрощая, – но очень боюсь отойти от возможного и истинного, когда дело доходит до формы.

Позже, когда я поработаю над этюдами еще десять лет, – пусть будет так, но меня вправду настолько занимает возможное и действительно существующее, что у меня почти не остается ни желания, ни смелости искать идеал в той мере, в какой он может стать итогом моих абстрактных этюдов.

Другие могут точнее меня выполнять абстрактные этюды – в том числе, конечно, ты, а также Гоген и, может быть, я сам, когда состарюсь.

Но пока я живу за счет природы. Я преувеличиваю, порой меняю сюжет, но все же ничто в моей картине не выдумано, – напротив, я считаю, что она уже готова в природе, надо лишь извлечь ее.

Вероятно, ты найдешь этюды уродливыми; не знаю. В любом случае ни ты, ни остальные не должны обмениваться скрепя сердце.

Мой брат пишет, что Анкетен вернулся в Париж, и мне любопытно знать, что он делает. Когда увидишь его, передавай от меня самый теплый привет.

Теперь я стану смотреть на портреты, и дом будет казаться мне не таким необитаемым.

Как я был бы рад видеть тебя здесь зимой! Хотя, по правде говоря, поездка дороговата. Но разве нельзя рискнуть и возместить расходы, работая? Зимой на севере работать очень нелегко. Может, и здесь тоже, я еще не пробовал: посмотрим.

Но увидеть юг чертовски полезно, здесь жизнь больше проходит на свежем воздухе, отчего лучше понимаешь японцев.

Затем, есть нечто величественное и благородное в некоторых здешних местах, что весьма сгодится для твоей книги. В «Красном закате» солнце должно помещаться выше, за пределами картины, или хотя бы на уровне рамы. Ибо за час или полтора до заката все на земле сохраняет именно такие цвета. Позже синий и фиолетовый сообщают им больше черного, поскольку лучи солнца становятся горизонтальнее. Еще раз спасибо за твою посылку, которая действительно согрела мне душу.

Мысленно крепко жму руку; напиши мне, когда уезжаешь, чтобы я знал, когда ты будешь в Париже. Парижский адрес прежний: авеню Болье, 5, так ведь?

Всегда твойВинсент702. Br. 1990: 707, CL: 550. Тео Ван Гогу. Арль, среда, 10 октября, или четверг, 11 октября 1888

Дорогой Тео,

в эти дни я часто думаю о том, что все расходы на живопись ложатся на тебя, – ты не можешь себе представить, как это беспокоит меня. Когда с нами случается то, о чем ты рассказываешь в своем последнем письме, насчет Бага, это означает, что мы, должно быть, вот-вот начнем продавать. Или, скорее, мы вот-вот найдем поддержку – у Тома или другого полуторговца-полуколлекционера. К. М.[55], даже не помогая нам иначе, может купить у нас еще один этюд. Не знаю, читал ли ты у Гонкуров «Братьев Земгано», где они, возможно, излагают в общих чертах собственную историю. Если ты знаком с этим, то поймешь: я боюсь, сильнее, чем могу это выразить, того, что усилия по добыванию для нас денег слишком изнурят тебя.

Не будь я так страшно измучен – именно этим беспокойством, – то сказал бы, что все хорошо, так как работа идет лучше, а здоровье стало крепче, чем было в Париже. Я все больше понимаю, что работа двигается намного лучше, когда ты хорошо питаешься, у тебя есть краски, своя мастерская и все такое. Но разве я настолько сильно желаю, чтобы моя работа шла хорошо? Нет, тысячу раз нет. Я хотел бы как следует внушить тебе ту истину, что, давая деньги художникам, ты сам трудишься как художник и что я желал бы одного – пусть мои полотна станут такими, чтобы ты не слишком расстраивался из-за твоей работы.

Это не все – я хотел бы также, чтобы ты понял: передавая деньги, мы зарабатываем, и, делая это, мы добьемся такой независимости, какой не даст торговля сама по себе.

А позже, чтобы оживить торговлю, мы сделаем именно так, чтобы торговцы жили вместе с художниками: один займется, так сказать, хозяйственными делами, станет добывать мастерскую, пропитание, краски и так далее, другой будет производить. Увы, мы пока не пришли к этому с торговлей старого образца, которая ничего не дает живым и не приносит никаких благ мертвым. Что ж, мы могли бы остаться более или менее равнодушны к этому, не будь необходимости менять существующий порядок или проламывать стену. Словом, следует занять свое место под солнцем, не оттесняя никого. Мне постоянно кажется, что ты не занял подобающего места под солнцем, ибо парижская работа у Гупиля слишком изнуряет тебя. И когда я думаю об этом, меня охватывает коммерческий азарт, я хочу тогда заработать денег, чтобы ты мог ездить куда хочешь и делать что хочешь. Я чувствую, что мы вот-вот начнем продавать или найдем поддержку, отчего вздохнем свободнее.

Может быть, мне кажется близким то, что еще очень далеко; и меня охватывает беспокойство оттого, что я слишком много трачу.

Но ведь картины выходят лучше, когда ты заботишься о себе и чувствуешь себя хорошо. Тебя также не должны одолевать заботы – это нужно ради тебя самого, твоей работы, твоей жизни. Как твои боли в спине – прошли?

Так или иначе, ты очень поможешь мне, если будешь чувствовать себя хорошо, жить хорошо – даже если присылка красок пострадает от этого, – вместо того чтобы жить в нужде из-за меня. Думаю, настанет день, когда люди будут работать с охотой, и прекрасно, но он, пожалуй, еще далек, а пока что не слишком стесняй себя.

Ибо дела наладятся сами, как в сказке, быстрее и лучше, если будешь заботиться о себе, а не стеснять себя. В нашем возрасте мы можем наконец обрести кое-какое спокойствие и понимание того, как вести дела. Сейчас я страшусь (и избегаю их) бедности и плохого здоровья, и надеюсь, что ты испытываешь те же чувства.

Я почти раскаиваюсь в том, что купил сегодня мебель, хоть она и хороша, так как мне пришлось попросить тебя выслать деньги раньше срока.

Хочу, чтобы ты знал об этом. Если бы ты заболел или стал бы чрезмерно страдать и мучиться, все заглохло бы. Если же ты будешь чувствовать себя хорошо, дела рано или поздно наладятся сами, а идеи насчет того, как их вести, появятся в изобилии, только нужно питаться как следует, вместо того чтобы недоедать.

Итак, прикрикни на меня, чтобы я остановился, если я зайду слишком далеко. Если же этого не случится, тем лучше, ибо в достатке мне работается куда лучше, чем в нужде. Но не думай, будто работа мне дороже нашего благополучия или, по крайней мере, нашего спокойствия. Когда-нибудь Гоген почувствует то же самое – и воспрянет.

Может быть, придет день, когда он захочет и сможет вновь стать семейным человеком, тем, кем он и является в действительности. Мне очень любопытно знать, что он делает в Бретани. Бернар сообщал об этом много хорошего. Но до чего тяжело писать роскошные картины в холоде и нужде – его настоящим домом может после всего оказаться юг, куда более теплый и счастливый.

Видел бы ты виноградники! Там есть даже килограммовые грозди – в этом году виноград великолепен, и прекрасные осенние дни приходят на смену посредственному лету.

Жалею, что потратился на этот комод, но иначе он обошелся бы нам дороже – не меньше 35-ти. А когда приедет Гоген, нужно ведь, чтобы ему было куда складывать белье, и, кроме того, его комната будет выглядеть более законченной. (Я заметил, что стенки у этого шкафа точно такие же, на каких писал Монтичелли.)

Когда мы станем побогаче, я возьму его себе, а он купит тот, за 35 франков. За эту цену их всегда можно найти, а за ту, которую заплатил я, – не всегда.

Я подумал, что, если у тебя скопились этюды, которые занимают слишком много места и стесняют тебя, их можно снять с подрамников и отправить сюда, где для них достаточно места. Я имею в виду кое-что написанное в прошлом году и вообще все, что может стеснить тебя. Париж между тем осенью будет прекрасен. Здешний город ночью – ничто, все черно.

По-моему, обилие газового света, в сущности желтого и оранжевого, делает синий более интенсивным, так как ночное небо здесь мне кажется, как ни странно, более темным, чем в Париже. Если я вновь увижу Париж, то попытаюсь изобразить эффект газового освещения на бульваре.

А в Марселе, наверное, наоборот: мне представляется, что Канебьер[56] прекраснее Парижа.

Я очень часто думаю о Монтичелли, и когда размышляю о том, как описывают его смерть, мне кажется, что не только следует отбросить мысль о том, что он умер пропойцей – то есть отупевшим от выпивки, – но нужно также знать, что здесь естественным образом гораздо больше времени проходит на воздухе и в кафе, чем на севере. Мой друг-почтальон проводит немалую часть жизни в этих кафе – и, конечно, он более-менее пропойца и был им всю жизнь. Но он – полная противоположность отупевшим, его восторженность настолько естественна, настолько толкова, а рассуждает он настолько в духе Гарибальди, что я готов урезать легенду о Монтичелли, пьющем абсент, до тех же пропорций, что и в случае с моим почтальоном. Лист бумаги уже заполнен, напиши как можно скорее. Жму руку и удачи.

Всегда твойВинсент

Когда-нибудь я, может, разузнаю подробнее о последних днях Монтичелли.

Как-то раз госпожа Ларебе ла Рокетт сказала мне: «Монтичелли, Монтичелли! Но он ведь должен был создать великую школу на юге!»

Как ты помнишь, я писал сестре и тебе, что иногда считаю себя продолжателем Монтичелли здесь, в Арле. Это так – но ты видишь теперь, что мы создаем эту самую мастерскую.

То, что сделает Гоген, то, что сделаю я, будет в ладу с прекрасными творениями Монтичелли, и мы постараемся доказать всем порядочным людям, что Монтичелли, сгорбившись над столом какого-нибудь кафе на Канебьер, не умер совсем, что этот славный малый еще жив.

Более того, это дело переживет и нас – мы дадим ему прочную основу.

703. Br. 1990: 708, CL: 552. Тео Ван Гогу. Арль, суббота, 13 октября 1888

Дорогой Тео,

я даже не осмеливался надеяться получить так рано новый перевод на 50 франков, за который очень благодарен тебе.

У меня много расходов, что порой сильно удручает: я все больше сознаю, что живопись – ремесло, которым, вероятно, занимаются очень бедные люди, поскольку оно влечет большие траты.

Но осень по-прежнему так прекрасна! Удивительная страна эта родина Тартарена. Да, я доволен своей судьбой: великолепная и впечатляющая страна, прямо-таки ожившие работы Домье! Ты уже перечитал «Тартарена»? Не забывай об этом! Помнишь ли ты в «Тартарене» жалобы старого тарасконского дилижанса? Превосходный отрывок! А я только что написал этот красно-зеленый экипаж, стоящий во дворе гостиницы. Вот посмотри [ил. на с. 385].

По этому торопливому наброску ты можешь оценить композицию.

Простой передний план – цвета серого песка.

Фон тоже очень простой: розовые и желтые стены, окна с зелеными ставнями, кусочек синего неба.

Два экипажа, самых разных цветов – зеленый, красный, желтые колеса, черный, синий, оранжевый. Все тот же холст 30-го размера. Экипажи написаны в манере Монтичелли, толстым слоем краски. Когда-то у тебя была прекрасная картина Клода Моне: 4 разноцветные лодки на пляже. А здесь – экипажи, но композиция в том же духе.

Теперь представь громадную сине-зеленую ель, простирающую горизонтальные ветви над зеленой-зеленой лужайкой и над песком, испещренным светом и тенями.

Этот уголок сада, очень простой, оживляют клумбы с геранями, написанные свинцовым суриком, – в глубине, под черными ветвями. В тени большого дерева – две фигуры влюбленных. Холст 30-го размера.

Затем, на двух других холстах 30-го размера, мост Тринктай и еще один мост: над улицей проходит железная дорога.

По колориту эта картина немного напоминает работы Босбоома.

Рисунок в тексте письма 703

Рисунок в тексте письма 703

Рисунок в тексте письма 703

Наконец, мост Тринктай со всеми этими ступенями – картина, написанная серым утром, камни, асфальт, мостовая – все серое, небо бледно-синее, две яркие фигуры, чахлое деревцо с желтой листвой. Итак, две картины сложного серого тона и две чрезвычайно яркие.

Прости за эти очень плохие наброски.

Я донельзя утомлен этим тарасконским дилижансом и вижу, что голова не годится для рисования. Пойду обедать, а вечером напишу тебе еще.

Украшение дома понемногу продвигается, и я думаю, что это расширит мое ви́дение и возможность работать.

Его можно критиковать сколько угодно, пусть – лишь бы мне удалось вложить в это душу.

Что до старой доброй страны Тартарена, мне она нравится все больше и больше – и превратится для нас во вторую родину. Я не забываю при этом о Голландии, и как раз контрасты заставляют меня много думать о ней. Скоро продолжу письмо.

Итак, продолжаю. Как бы я хотел показать тебе то, над чем работаю!

Я и вправду так устал, что вижу: пишу не очень-то.

В другой раз напишу лучше, так как идея убранства уже начинает вырисовываться.

Позавчера я вновь написал Гогену и сказал еще раз, что здесь он, вероятно, поправится быстрее. И создаст здесь много прекрасного.

Для выздоровления ему потребуется время. Уверяю тебя, я считаю, что, если мои идеи для работы стали более ясными и приходят в изобилии, это во многом из-за хорошей еды. И это необходимо каждому, кто занимается живописью.

Сколько всего должно еще перемениться! Все художники обязаны жить как рабочие, не правда ли? Плотник или кузнец обычно производит намного больше, чем они. А еще живописцам нужны просторные мастерские, где они станут работать с бо́льшим постоянством.

Я совсем засыпаю и ничего уже не вижу, так устали глаза.

До скорого – мне надо еще многое сказать и сделать для тебя наброски получше. Может быть, я сделаю это завтра.

Еще раз большое спасибо за твой перевод. Крепко жму руку.

Всегда твойВинсент

На этой неделе я начал 5 картин, и, если я прав, число картин 30-го размера для украшения дома теперь доходит до 15.

706. Br. 1990: 711, CL: B22. Полю Гогену. Арль, среда, 17 октября 1888

Дорогой Гоген,

спасибо за Ваше письмо и особенно за обещание приехать уже двадцатого. Разумеется, причина, которую Вы приводите, не способствует приятному путешествию по железной дороге, и Вы совершенно справедливо отложили поездку до тех пор, пока не сможете совершить ее без проклятых помех. Если не считать этого, я почти завидую Вам: проезжая одно лье за другим, Вы увидите разнообразные края в их осеннем великолепии.

Не могу забыть, какое волнение вызвала у меня этой зимой поездка из Парижа в Арль. Как я высматривал: «Это Япония или еще нет?» Ребячество, правда ведь?

Помните, я писал Вам, что у меня удивительно устали глаза. Ну вот, я отдохнул два с половиной дня и вновь принялся за работу. Но, не осмеливаясь пока выходить на воздух, я работал – опять же для убранства дома – над картиной 30-го размера: моя спальня с мебелью из светлого дерева, уже известной Вам. Мне невероятно понравилось работать над этим скупым интерьером.

Простота в духе Сёра.

Все в неярких тонах, но грубо покрыто толстым слоем краски, стены – светло-сиреневые, пол – неровного, блеклого красного цвета, стулья и кровать – желтый хром, подушки и простыни – очень бледного лимонно-зеленого цвета, покрывало – кроваво-красное, туалетный столик – оранжевый, раковина умывальника – синяя, окно – зеленое. Понимаете, всеми этими тонами, очень разными, я хотел выразить идею полнейшего отдыха, и там нет белого, разве что крошечная нотка, привносимая зеркалом в черной раме (чтобы втиснуть четвертую пару взаимодополняющих цветов).

В любом случае Вы увидите это и другое тоже, и мы поговорим. Ибо я часто сам не знаю, что делаю, работая почти как лунатик.

Начинает холодать, особенно в дни, когда дует мистраль.

Я провел в мастерскую газ, чтобы зимой у нас было светло.

Возможно, Арль разочарует Вас, если Вы прибудете в пору мистраля, но подождите… Здешней поэзией проникаешься далеко не сразу.

Вы найдете дом не таким удобным для проживания, каким мы сделаем его мало-помалу. Расходов много, и в один прием этого не осилить. Так или иначе, думаю, Вас, как и меня, охватит здесь жажда писать осенние эффекты, в дни, когда нет мистраля. И Вы поймете, почему я настаивал на Вашем приезде сейчас, когда порой стоят прекрасные дни. Что ж, до свидания.

Всегда Ваш Винсент

Рисунок в тексте письма 706

709. Br. 1990: 714, CL: 556. Тео Ван Гогу. Арль, воскресенье, 21 октября 1888

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо и за купюру в 50 фр., которая была в нем. Спасибо, что написал мне еще о картине этих голландских художников[57].

Я провел газ в мастерскую и на кухню, работы обошлись мне в 25 франков. Если мы с Гогеном будем трудиться две недели каждый вечер, разве мы не вернем эти деньги? Но так как теперь он может приехать со дня на день, мне крайне, крайне необходимы еще 50 франков, не меньше.

Я не болен, но заболею, вне всякого сомнения, если не буду как следует питаться и не прекращу писать картины на несколько дней. Вообще, я вновь почти что впал в состояние безумия, как Хуго ван дер Гус с картины Эмиля Ваутерса. Если бы не моя слегка двойственная природа – монах и художник, – я окончательно пришел бы, и уже давно, в вышеописанное состояние.

Но и тогда, думаю, мое безумие не превратилось бы в манию преследования, так как мои мысли в моменты волнения скорее ближе к одержимости вечностью и вечной жизнью.

Так или иначе, я должен быть осторожен со своими нервами и прочим.

Я говорю это лишь потому, что ты ошибешься, решив, что я проявляю хоть малейшую настороженность в отношении этих двух голландских художников. По правде говоря, я лишь после твоего второго письма смог понять, чем они занимаются, и мне будет очень любопытно видеть фотографии их рисунков.

Мне очень хочется написать тебе откровенное письмо, которое ты мог бы прочесть им, чтобы еще раз объяснить, почему я верю в Юг – в будущем и в настоящем.

Рисунок из письма 709

И попутно рассказать о моей твердой вере в то, что мы вправе видеть в импрессионизме движение, устремленное к великому, а не только школу, которая ограничивается оптическими экспериментами. Так же и с теми, кто занимается исторической живописью или хотя бы занимался ею в прошлом: есть плохие исторические живописцы, как Деларош и Делор, но есть ведь и хорошие, как Эж. Делакруа и Мейсонье.

Наконец, поскольку я решительно намерен не заниматься живописью по крайней мере 3 дня, может быть, я отдохну, сочиняя письма одновременно тебе и им. Ты знаешь, что меня это весьма интересует – влияние, которое окажет импрессионизм на голландских художников и голландских коллекционеров.

Вот очень приблизительный набросок моей последней картины. Ряд зеленых кипарисов на фоне розового неба с бледно-лимонным полумесяцем.

Передний план – пустырь, песок, несколько чертополохов. Двое влюбленных – мужчина бледно-синий в желтой шляпе, женщина в розовом корсаже и черной юбке. Это четвертая картина из серии «Сад поэта», которая украсит комнату Гогена.

Меня ужасает, что я вынужден снова просить у тебя денег, но ничего не могу поделать, и, кроме того, я опять изнурен. Но я верю, что сделанное мной тогда, когда я трачу больше, рано или поздно будет продаваться дороже предыдущих работ.

Впрочем, как я говорил тебе, если бы можно было договориться с Тома, я бы очень хотел вложить в работу еще 200 до приезда Гогена.

Так как это невыполнимо, я поработал, насколько смог, над завершением начатого, сильно желая показать ему что-нибудь новое – и не подпасть под его влияние (конечно, он окажет влияние на меня, как я надеюсь), прежде чем сумею продемонстрировать ему свою несомненную оригинальность. В любом случае он все равно увидит ее в убранстве дома, как оно выглядит сейчас.

Прошу тебя, если это возможно, вышли немедленно еще пятьдесят франков: не знаю, как я смогу выкрутиться без них. Мне очень приятно, что ты перечитал «Тартарена». И наконец, надеюсь, ты пошлешь свое письмо с обратной почтой. Крепко жму руку.

Всегда твойВинсент712. Br. 1990: 717, CL: 557. Тео Ван Гогу. Арль, четверг, 25 октября 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо и за купюру в 50 фр. Как ты знаешь из моей телеграммы, Гоген прибыл в добром здравии. Мне даже кажется, что он чувствует себя лучше, чем я.

Разумеется, он очень доволен тем, что ты продал картины, и я доволен не меньше – теперь можно не откладывать кое-какие расходы на переезд, совершенно необходимые, и они не лягут целиком на тебя. Г. непременно напишет тебе сегодня. Это очень, очень интересный человек, и я полностью уверен, что вместе мы сделаем кучу разных вещей. Вероятно, он создаст здесь много всего, и я, надеюсь, тоже.

Что до тебя, смею верить, твое бремя станет чуть легче – смею верить, намного легче.

Я чувствую потребность творить, пока не буду подавлен морально и истощен физически, – именно потому, что, в сущности, у меня нет и не будет другого средства возместить наши расходы.

Что я могу поделать, если мои картины не продаются.

Придет, однако, день, когда люди увидят, что они стоят больше цены краски и моей, в сущности, скудной жизни, которую мы вкладываем в них.

Мое единственное желание, моя единственная забота, если говорить о деньгах или финансах, – не иметь долгов в первую очередь.

Но, дорогой брат, мой долг так велик, что, когда я выплачу его – думаю, мне это удастся, – тяготы, проистекающие из создания картин, отнимут всю мою жизнь, и мне будет казаться, что я не жил вовсе. Разве что создание картин будет даваться мне чуть труднее и я не смогу производить их в таком же количестве.

Сейчас картины не продаются, и я мучаюсь из-за того, что это заставляет тебя страдать, – но если бы ты не слишком стеснял себя по той причине, что они ничего не приносят, это мало заботило бы меня.

Что до финансов, мне достаточно осознать вот эту истину: если человек живет 50 лет и расходует две тысячи в год, он расходует сто тысяч и должен принести также сто тысяч. Сделать тысячу картин за сто франков за свою художническую жизнь – это очень, очень тяжело, но если картина продается за сто франков… что ж… наша задача порой очень трудна. Но здесь ничего не изменить.

Мы с Гогеном, вероятно, оставим Тассе в дураках, так как станем покупать краски – по крайней мере, бо́льшую часть – дешевле, чем у него. Холсты мы также будем готовить сами.

Какое-то время у меня было смутное чувство, что я заболеваю, но приезд Гогена настолько отвлек меня, что я уверен: это пройдет. Мне следует временно не пренебрегать диетой, и больше ничего. Совсем ничего.

А потом тебе придется поработать.

Гоген привез великолепную картину, которую выменял у Бернара, – бретонки на зеленом лугу. Белый, черный, зеленый цвета, нотка красного и матовые оттенки плоти. Что ж, давайте все запасемся мужеством.

Я верю, настанет день и я тоже начну продавать, но я так отстал от тебя и при постоянных тратах ничего не приношу.

Порой сознание этого печалит меня.

Я очень, очень доволен тем, что́ ты пишешь – что один из голландцев останется с тобой и ты больше не будешь в одиночестве. Это прекрасно, особенно потому, что уже скоро придет зима.

Я тороплюсь и должен уходить, чтобы вернуться к работе над очередной картиной тридцатого размера.

Вскоре Гоген напишет тебе, и заодно я отправлю свое новое письмо.

Конечно, я не знаю заранее, что скажет Гоген об этих краях и о нашей жизни, но, как бы то ни было, он очень доволен тем, как удачно ты продал картины.

До скорого, крепко жму руку.

Всегда твойВинсент716. Br. 1990: 721, CL: B19a. Винсент Ван Гог и Поль Гоген – Эмилю Бернару. Арль, четверг, 1 ноября, или пятница, 2 ноября 1888

Дорогой дружище Бернар,

в эти дни я много работал и между делом прочел «Мечту» Золя, и вышло так, что у меня почти не было времени на письма.

Гоген очень интересует меня как человек – очень. Мне давно казалось, что в нашем грязном художническом ремесле нам очень нужны люди с руками и желудками рабочих. С простыми вкусами, с дружелюбным и мягким нравом, не то что у завсегдатаев парижских бульваров, бессильных декадентов.

А здесь перед нами, вне всякого сомнения, первобытное существо с инстинктами хищника. В Гогене кровь и сексуальность берут верх над честолюбием. Но довольно – ты видел его вблизи дольше меня, я лишь хотел описать свои впечатления в нескольких словах.

Затем, я не думаю, что ты сильно возмутишься, если я скажу, что в своих беседах мы затрагиваем по преимуществу эту потрясающую тему – содружество некоторых художников. Это содружество – должно ли оно иметь черты коммерческого предприятия или нет? Пока что мы не добились ничего и не высадились на новый континент.

Но я тот, кто предчувствует открытие нового мира и, конечно, считает возможным грандиозное возрождение искусства и верит, что родиной этого искусства станут тропики.

Я полагаю, что мы будем только промежуточным звеном, что лишь следующему поколению удастся вести спокойную жизнь. В конце концов, наши возможности к действию прояснятся для нас самих лишь через опыт.

Я слегка удивлен тем, что не получил еще от тебя обещанных этюдов в обмен на мои.

А вот то, что будет тебе любопытно: мы совершили несколько вылазок в бордели и все, вероятно, закончится тем, что мы станем часто там работать. Гоген сейчас трудится над видом того самого ночного кафе, которое писал я, но только с персонажами, встреченными в борделях. Судя по всему, вещь будет прекрасной.

Я написал два этюда с облетающими деревьями на аллее тополей и третий – общий вид этой аллеи, весь в желтом цвете.

Я объявляю, что мне непонятно, почему я не делаю этюды фигур, тогда как теоретически мне порой очень сложно представить себе живопись будущего иначе как новое поколение сильных портретистов, простых и понятных всем. Может быть, вскоре я начну писать бордели.

Оставляю страницу для Гогена, который, вероятно, тоже напишет тебе, и мысленно крепко жму руку.

Всегда твойВинсент

Миллье, унтер-офицер зуавов, отправился в Африку и очень хотел бы, чтобы ты написал ему на днях.

[Продолжает Поль Гоген]

Действительно, лучше бы Вам сообщить ему о своих намерениях, чтобы он мог подготовить почву для Вас.

Г-н Миллье, младший лейтенант зуавов, Гельма, Африка.

Не слушайте Винсента – как Вам известно, он легко загорается восхищением и так же легко проявляет снисходительность. Его идея насчет будущего – новое поколение в тропиках – кажется мне, как художнику, совершенно верной, и я по-прежнему намерен вернуться туда, как только найду средства. Немного удачи, и – кто знает?..

Винсент написал два этюда с опадающими листьями в аллее, которые висят в моей комнате, – они Вам очень понравятся. На очень грубом, но превосходном холсте.

Сообщайте, что нового у Вас и у всех приятелей.

Ваш Поль Гоген718. Br. 1990: 723, CL: 561. Тео Ван Гогу. Арль, суббота, 10 ноября 1888

Дорогой Тео,

я получил от г-на Дюжардена[58] письмо насчет выставки моих картин в его темной дыре. Я нахожу настолько отвратительной идею платить за картины, отданные на выставку, что на письмо этого господина, вообще говоря, можно дать только один ответ. Прилагаю этот ответ. Посылаю его, однако, тебе, а не ему, ведь ты знаешь, о чем я думаю, а ему ты попросту скажешь, что я переменил мнение и в этот момент не испытываю ни малейшего желания выставляться. Нет никакой нужды ссориться с этим субъектом, лучше проявить самую обычную вежливость.

Итак, никакой выставки в «Revue indépendante», и, смею думать, Гоген придерживается того же мнения. Так или иначе, он вовсе не побуждает меня к этому.

А ведь мы почти не выставлялись, так?

Сперва несколько картин у Танги, потом у Тома, наконец, у Мартена.

Я заявляю, что совершенно не понимаю полезности всего этого, и, конечно, считаю, что будет справедливее, если ты попросту оставишь в своей квартире полюбившиеся тебе этюды, а остальные отправишь свернутыми сюда – квартира невелика, и, если ты оставишь все, они загромоздят ее.

Итак, я не спеша приготовляю здесь то, из чего может получиться выставка посерьезнее.

Что до «Revue indépendante», прошу тебя порвать с ними: это прекрасная возможность, и, как ты понимаешь, они крупно ошибаются, полагая, будто я заплачу за то, что меня станут показывать в этой тесной, темной и, главное, склочной[59] дыре.

Теперь о тех нескольких картинах у Танги или Тома… Мне они настолько безразличны, что не стоит и говорить о них, – главное, знай, что это мне совсем неинтересно. Я уже сейчас знаю, что буду делать, когда у меня накопится достаточно картин. Пока я озабочен лишь тем, чтобы писать их.

А вот что тебе понравится: Гоген закончил своих сборщиц винограда[60], настолько же прекрасных, как негритянки, и, если ты заплатишь за них, допустим, как за негритянок (400, кажется), будет, конечно, очень хорошо. Разумеется, тебе нужно выбрать сколько-то картин из общего числа, а я еще не видел его бретонских вещей. Он рассказал мне о некоторых, – должно быть, это прекрасно.

Я сделал набросок с видом борделя и надеюсь написать картину с видом борделя.

Гоген приехал 20 окт., и, надо полагать, он получил от тебя 50 франков в прошлом месяце.

Да, я считаю, что следует недвусмысленно высказаться насчет выставки моих картин. Ты работаешь на Гупиля и не имеешь права вести дела на стороне. Ну а я уехал и потому не выставляюсь.

Повторяю, мне безразлично, будет ли это у Танги, лишь бы Танги знал, что не имеет никаких прав на мои картины, никаких.

По крайней мере, я ясно обозначил свою позицию, что мне не совсем безразлично. Еще немного работы, и мне вовсе не нужно будет выставляться, к чему я и стремлюсь[61].

Я также закончил картину с виноградниками, сплошь пурпурными и желтыми; синие и фиолетовые фигурки, желтое солнце.

Надеюсь, ты поместишь эту картину рядом с пейзажами Монтичелли.

Я намерен часто писать по памяти – картины, написанные по памяти, всегда выходят не столь робкими и выглядят артистичнее этюдов с натуры, особенно когда я работаю в пору мистраля.

Кажется, я еще не говорил тебе, что Миллье отправился в Африку. У него есть мой этюд, отданный за то, что он потрудился отвезти картины в Париж, а Гоген дал ему небольшой рисунок в обмен на иллюстрированное издание «Госпожи Хризантемы». Пока я не получил ничего по обмену из Понт-Авена, но Гоген уверяет меня, что картины готовы.

Рисунок в тексте письма 718

Здесь настала пора ветра и дождя, и я очень доволен, что не один; в плохую погоду я работаю по памяти – будь я один, дело не пошло бы.

Гоген также почти закончил свое ночное кафе. Он очень интересный друг; должен сказать тебе, что он отменно готовит, думаю, я научусь у него – это действительно пригождается.

Мы очень довольны тем, что делаем рамы из обычных планок, прибитых к подрамнику и окрашенных; я уже принялся за эту работу.

Знаешь ли ты, что Гоген – один из изобретателей белой рамы? Но рама из 4 планок, прибитых к подрамнику, стоит 5 су, и мы ее, несомненно, усовершенствуем. Очень удобно – рама не имеет выступов и образует одно целое с картиной.

До скорого, крепко жму руку, всего наилучшего голландцам.

Всегда твойВинсент

Гоген передает тебе привет. Прошу, выдели из суммы, вырученной с продажи первой же картины, деньги на подрамники – Гоген хочет, чтобы они были с клиньями, – и на то, что возьмет Бернар за выполнение гогеновского поручения.

721. Br. 1990: 726, CL: 563. Тео Ван Гогу. Арль, понедельник, 19 ноября 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

картина Гогена «Бретонские дети»[62] прибыла – он очень, очень сильно переписал ее.

Хоть я и люблю эту картину, хорошо, что она продана: те две, которые он вышлет тебе отсюда, в тридцать раз лучше.

Я говорю о сборщицах винограда и о женщине со свиньями. Дело в том, что у Г. начинает проходить боль в печени или в желудке, терзавшая его в последнее время.

А сейчас отвечаю на твое предложение – вставить в раму небольшую картину с розовым персиковым деревом, чтобы выставить ее у этих господ.

Хочу рассеять все сомнения насчет того, что я думаю об этом.

Для начала, если ты желаешь поместить у них мою вещь, будь то хорошую или плохую, и если это тебя порадует, то, конечно, ты волен поступить так, сейчас или позже.

Но если это должно послужить к моему удовольствию или моей выгоде, я, напротив, полагаю, что в этом нет никакой надобности.

Спроси: что доставит мне удовольствие? Только одно: если ты оставишь для себя в своей квартире то, что тебе нравится из сделанного мной, и пока не станешь продавать.

Прочее – то, что загромождает, – вышли мне сюда, по той веской причине, что все написанное мной с натуры – это каштаны, вытащенные из огня.

Гоген, против своей и моей воли, показал мне, что настало время кое-что изменить, – я начинаю составлять картины по памяти, и для этой работы мне будут полезны все этюды, напоминающие о виденном когда-то.

Зачем же продавать их, если у нас нет острой нехватки в деньгах?

Ибо я заранее убежден, что ты в конце концов станешь смотреть на вещи так же.

Ты работаешь у Гупиля, но я-то нет, с одной стороны, а с другой – я работал там 6 лет, и мы были страшно недовольны всем: они – мной, я – ими. Это старая история, но именно так обстоит дело.

Итак, поступай как знаешь, но если говорить о коммерции, мне кажется, что это будет несовместимо с моим прежним поведением – вернуться туда с картиной невинного вида, вроде того персикового деревца. Нет. Если через год-два у меня будет из чего устроить собственную выставку – скажем, десятка три картин тридцатого размера…

И если я скажу им: «Сделайте это, пожалуйста, для меня», Буссо, конечно же, пошлет меня к чертям. Увы, я немного знаю их и думаю, что не стану к ним обращаться. Я никогда не хотел ничего рушить, – напротив, ты должен признать, что я настойчиво зазываю всех туда.

Но право же, я издавна имею на них зуб.

Будь уверен, я считаю, что, как торговец импрессионистскими картинами, ты совершенно независим от Гупиля, а потому я всегда с радостью направляю туда художников. Но я не хочу, чтобы Буссо мог сказать: «Эта картина не так уж плоха для начинающего», словно до того никогда…

Напротив, я не вернусь к ним, лучше уж никогда ничего не продать, а если возвращаться – то прямо и открыто. Но они не действуют прямо и открыто, а значит, не стоит начинать это снова.

Ручаюсь, чем прямее мы действуем, тем скорее они придут к тебе, чтобы увидеть их. Ты не продаешь их, а значит, показывая мои работы, не занимаешься коммерцией вне дома «Буссо, Валадон и К^о». Итак, ты ведешь дела честно, и это достойно уважения.

Если же кто-нибудь захочет купить их – что ж, тогда им следует обратиться прямо ко мне. Но будь уверен: если мы сможем выдержать осаду, мой день настанет. Прямо сейчас я не могу и не хочу заниматься ничем, кроме работы.

Пожалуй, еще только одно: я отвечу Йет Мауве, расскажу ей много всего о Гогене и т. д., пошлю наброски, и Терстех неявно опять навострит уши. Мы с Гогеном часто беседуем о том, что надо бы устраивать выставки в Лондоне, и, может быть, пошлем тебе письмо для Терстеха. Если у Терстеха появится деятельный преемник – а этот день приближается, – он сможет работать только с новыми картинами.

Жму руку; нам нужны еще кое-какие краски.

* * *

Должен сказать также, что двоим проще прожить на 150 в месяц, чем мне одному на 250. В конце года ты увидишь, что дело пошло.

Больше пока ничего не могу сказать. Немного жалею, что моя комната не набита картинами и я ничего не пошлю, когда Гоген станет посылать свои.

Дело в том, что Гоген объяснил мне, как снимать жир, когда краски наложены толстым слоем, – нужно промывать картины время от времени.

А после этого я должен вновь приняться за них, чтобы переписать.

Если я пошлю их сейчас, цвет выйдет более тусклым, чем тот, каким он станет потом.

То, что я послал, все находят сделанным в большой спешке. Я не спорю и кое-что поменяю.

Мне очень полезно иметь такого умного компаньона, как Гоген, и наблюдать за ним во время работы. Вот увидишь, некоторые станут упрекать за то, что он больше не пишет в духе импрессионизма.

Две его последние картины, на которые ты вскоре сможешь посмотреть, с уверенностью написаны толстым слоем краски, и он даже поработал ножом. Из-за них его бретонские картины несколько отодвигаются в тень – не все, но некоторые.

У меня почти нет времени писать, иначе я бы уже написал тем голландцам. Я получил также письмо от Боша, ты помнишь этого бельгийца, чья сестра – одна из двадцатников. Ему нравится там работать.

Очень надеюсь, что он сохранит дружбу и деловые отношения с Гогеном и сможет основать тропическую мастерскую, – это будет великолепно.

Но для этого ему, по моим расчетам, требуется больше денег, чем по его собственным.

Гийомен написал Гогену; кажется, он сейчас на мели, но, видимо, пишет прекрасные вещи. Он обзавелся ребенком, но испытал ужас при виде родов и говорит, что до сих пор все «видится ему в красном». Однако Гоген послал ему превосходный ответ, сказав, что он видел это уже 6 раз.

Здоровье Йет Мауве заметно поправилось, и, как ты, вероятно, знаешь, она с августа живет в Гааге – у еврейского кладбища, почти за городом.

Ты ничего не потеряешь, если немного подождешь моих работ, а пока пусть наши драгоценные приятели спокойно презирают те, что есть сейчас.

К счастью для меня, я знаю, чего хочу, лучше, чем им кажется, и, в сущности, совершенно равнодушен к упрекам в поспешной работе.

В ответ я на днях изготовил картину еще поспешнее.

Гоген однажды сказал мне, что видел картину Клода Моне – подсолнухи в большой японской вазе, очень красивые, но что ему больше нравятся мои.

Сам я другого мнения, но не думай, что силы оставляют меня. Как всегда, я сожалею – ты знаешь об этом, – что модели редки и, чтобы справиться с этим, нужно преодолеть тысячу препятствий.

Будь я совсем другим человеком, будь я богат, я мог бы форсировать это, но и сейчас я не отступаюсь и медленно веду подкоп.

Если в сорок лет я смогу сделать картину с фигурами, вроде цветов, о которых говорил Гоген, я буду утвердившимся художником, независимо от обстоятельств.

Итак, упорство.

А пока могу сказать, что два последних этюда вышли довольно странными. Холсты 30-го размера, стул из дерева и соломы, весь желтый, стоящий на красных плитках, у стены (днем). Затем кресло Гогена, красно-зеленое, ночной эффект, стена и пол тоже красно-зеленые, на сиденье – два романа и свеча.

Написано на парусине толстым слоем краски.

Я говорил о присылке этюдов, но это не к спеху; речь идет о плохих, которые, однако, послужат для меня документами, или о тех, которые загромождают твою квартиру. Говоря об этюдах в целом, я хочу лишь одного – ясно обозначить позицию. Не устраивай ничего для меня вне дома; либо я никогда не вернусь к Гупилю, что более чем вероятно, либо вернусь открыто, что почти невозможно.

Еще раз жму руку. Спасибо за все, что ты делаешь для меня.

Всегда твойВинсент723. Br. 1990: 728, CL: 560. Тео Ван Гогу. Арль, суббота, 1 декабря 1888, или около этой даты

Дорогой Тео,

для меня тоже давно настало время написать тебе на свежую голову. Спасибо для начала за твое письмо и за купюру в 100 фр., которая была в нем. Мы проводим дни в работе, всегда в работе, вечером, изнуренные, идем в кафе и затем рано ложимся спать. Таково наше существование. Разумеется, здесь у нас тоже зима, хотя порой бывает прекрасная погода. Но я не нахожу ничего неприятного в том, чтобы стремиться писать с помощью воображения, – это позволяет мне оставаться дома. Страшная жара не мешает мне, но холод – не для меня, как ты знаешь. Правда, я испортил написанный мной сад в Нюэнене[63] и понимаю, что для работы с помощью воображения тоже нужна привычка. Но я выполнил портреты всего семейства – семейства почтальона, чью голову написал до того: муж, жена, младенец, маленький мальчик и шестнадцатилетний сын[64], все очень характерные и очень французские, хотя и похожи на русских. Холсты 15-го размера. Ты понимаешь, насколько я чувствую себя в своей стихии, и это отчасти утешает меня в том, что я не врач.

Надеюсь, что буду упорствовать в этом смысле и получать более серьезные сеансы, которые можно оплачивать портретами.

Если мне удастся еще лучше написать все это семейство, я сделаю по крайней мере одну вещь, которая отвечает моему вкусу и склонностям.

Сейчас я в полном дерьме: этюды, этюды, этюды, и так будет продолжаться еще какое-то время – такая неразбериха, что я просто в отчаянии, – но к 40 годам это даст мне порядок. Порой холст сам творит картину – например, того самого сеятеля, которого я тоже считаю лучше, чем первый.

Если мы выдержим осаду, настанет день нашей победы, пусть нас и не будет среди тех, чьи имена у всех на устах. Стоит вспоминать поговорку: радость на улице, горе в доме.

Что тут сказать? Предположим, нам предстоит сражение, – тогда следует постараться достичь зрелости, сохраняя при этом спокойствие. Ты мне всегда говорил, что гнаться надо за качеством, а не за количеством. Однако ничто не мешает нам во множестве писать этюды, называя их именно так, а следовательно, не делать кучу всего для продажи. Если же, рано или поздно, нам придется продавать – тогда уж продавать чуть дороже вещи, качество которых не вызовет сомнений и при придирчивом изучении.

Думаю, что я – наперекор себе – не смогу устоять и пошлю тебе еще несколько картин в скором будущем – скажем, через месяц. Говорю «наперекор себе», так как я убежден, что картины выигрывают, если просушивать их прямо здесь, на юге, пока слои краски как следует не затвердеют, что требует времени – скажем, года. Если я воздержусь от присылки, будет, конечно же, лучше. Ведь пока нам не нужно показывать их, я хорошо это понимаю.

Гоген много работает – мне очень нравится один натюрморт, с желтым фоном и передним планом[65]. Он пишет мой портрет, который я не причисляю к его безнадежным предприятиям[66].

Сейчас он делает пейзажи, и еще у него есть картина с прачками – я нахожу ее превосходной.

Ты должен был получить два рисунка Гогена в обмен на 50 франков, которые ты выслал ему в Бретань. Но матушка Бернар попросту присвоила их. Вот еще одна неописуемая история. Думаю, она все же вернет их. Остерегайся семейства Бернаров, но знай, что картины Бернара, по-моему, очень хороши и в Париже его ждет заслуженный успех.

Ты встретил Шатриана – это весьма любопытно. Каков он – блондин, брюнет? Хочу знать это, так как мне известны два его портрета[67].

Из написанного ими мне в особенности нравятся «Тереза» и «Друг Фриц».

Что до «Истории одного помощника школьного учителя», мне кажется, там есть к чему придраться, и такого больше, чем я считал ранее.

Думаю, все закончится тем, что вечерами мы станем рисовать и писать, – работы больше, чем нам по силам.

Как ты знаешь, Гогену предложили выставиться у двадцатников. В своем воображении он лелеет мечты о том, чтобы осесть в Брюсселе: это, конечно, доставит ему средство вновь увидеть жену-датчанку. А пока что он имеет успех у арлезианок, и, полагаю, это не останется без последствий.

Он женат, но по нему этого почти не скажешь, и я боюсь, что они с женой совершенно несходны характерами, – но, разумеется, он больше привязан к своим детям, прелестным, судя по портретам. Мы не так одарены в этом отношении. До скорого, жму руку тебе и голландцам.

Винсент

Гоген завтра напишет тебе, он ждет ответа на свое письмо и передает тебе привет.

726. Br. 1990: 730, CL: 564. Тео Ван Гогу. Арль, понедельник, 17 декабря, или вторник, 18 декабря 1888

Дорогой Тео,

вчера мы с Гогеном были в Монпелье, чтобы посмотреть на музей и, главное, на зал Брюйа[68]: там много портретов Брюйа работы Делакруа, Рикара, Курбе, Кабанеля, Кутюра, Вердье, Тассара и других. Кроме того, есть картины Делакруа, Курбе, Джотто, Пауля Поттера, Боттичелли, Т. Руссо – просто чудесные.

Брюйа был благодетелем художников, больше я тебе ничего не скажу. На портрете Делакруа изображен бородатый, рыжеволосый господин, чертовски похожий на тебя или меня, при виде его мне вспомнилось стихотворение Мюссе… «Везде, где я земли касался, – Везде несчастный предо мной, Подобный нам, как брат родной, В одежде черной появлялся»[69]. Уверен, тебе покажется то же самое.

Очень прошу тебя, зайди в книжный магазин, где продают литографии с картин старых и современных художников, – может, тебе удастся незадорого добыть литографию с картины Делакруа «Тассо в сумасшедшем доме», поскольку мне кажется, что та фигура (у Делакруа) как-то связана с этим прекрасным портретом Брюйа.

Из Делакруа там есть еще этюд с мулаткой (когда-то его копировал Гоген), «Одалиски»[70], «Даниил в логове львов».

Из Курбе – во-первых, «Деревенские девушки»[71], великолепные, обнаженная женщина со спины и другая, на земле, на фоне пейзажа. Во-вторых, «Пряха»[72] и много других вещей. Но ты должен знать о существовании этого собрания или же знать людей, которые видели его, а значит, и могут о ней рассуждать. Поэтому я не буду настаивать насчет музея (не считая рисунков и бронзы Бари!)[73].

Мы с Гогеном много беседуем о Делакруа, Рембрандте и других.

Это чрезвычайно наэлектризованные споры. Порой мы заканчиваем их с усталой головой и напоминаем электрические батареи после разрядки.

Мы были окружены истинным волшебством, ибо, как прекрасно сказал Фромантен, Рембрандт – прежде всего волшебник, Делакруа – посланец Божий, гром Божий и тот, кто велит всем проваливать во имя Божье.

Пишу это тебе, напоминая о наших друзьях-голландцах, де Хане и Исааксоне, столько разыскивавших и так любивших Рембрандта, чтобы ты не оставлял поисков.

В этом деле не следует отчаиваться. Тебе известен странный, великолепный портрет мужчины кисти Рембрандта из галереи Лаказа[74]. Я сказал Гогену, что вижу в нем семейное или национальное сходство с Делакруа или с ним, Гогеном.

Не знаю почему, но я все время называю этот портрет «путешественник» или «человек, пришедший издалека».

Это идея, равнозначная и параллельная той, которую я уже высказывал тебе: постоянно вглядываться в портрет старика Сикса – прекрасный портрет с перчаткой, тебе для будущего – и в офорт Рембрандта «Сикс, читающий у окна в свете солнца», тебе для будущего и для настоящего.

Вот к чему мы пришли.

Сегодня утром Гоген сказал мне, когда я спросил его о самочувствии, что он «чувствует возвращение себя прежнего», и я был очень рад.

Сам я прошлой зимой приехал сюда уставший, с почти угасающим разумом и, прежде чем начать приходить в себя, перестрадал внутри.

Как мне хотелось бы, чтобы ты когда-нибудь увидел музей в Монпелье, – там есть прекрасные вещи!

Скажи Дега, что мы с Гогеном видели портрет Брюйа работы Делакруа в Монпелье, ведь мы должны без колебаний верить: что есть, то есть, а портрет Брюйа работы Делакруа напоминает нас с тобой, словно это наш новый брат.

Что до устройства совместной жизни художников, то, как ты видишь, происходят странные вещи, и я заканчиваю твоими всегдашними словами: «Поживем – увидим».

Можешь сказать все это нашим друзьям Исааксону и де Хану и даже без колебаний прочесть им это письмо; я уже написал бы им, если бы ощущал в себе необходимую электрическую силу.

Мы с Гогеном крепко, от всей души жмем руку тебе и вам всем.

Всегда твойВинсент

Если ты думаешь, что Гогену или мне легко работается, то вот: работать получается не всегда. Пусть наши друзья-голландцы, как и мы, не отчаиваются при виде трудностей, я желаю им этого – а также и тебе.

728. Br. 1990: 733, CL: 567. Винсент Ван Гог и Феликс Рей – Тео Ван Гогу. Арль, среда, 2 января 1889

Лечебница

города Арль

Буш-дю-Рон

Арль, 2 января [188]9.

Дорогой Тео,

чтобы окончательно развеять твои опасения на мой счет, пишу эти несколько слов из кабинета г-на Рея, проходящего практику в больнице, которого ты видел сам. Я останусь еще несколько дней здесь, в больнице, – а затем, смею надеяться, совершенно спокойно вернусь домой. Сейчас прошу тебя только об одном: не тревожься, так как это доставит мне лишнее волнение.

Теперь поговорим о нашем друге Гогене: я его напугал? В общем, почему он не дает мне знать о себе? Видимо, он уехал вместе с тобой.

Впрочем, ему нужно было вернуться в Париж, и в Париже он, наверное, почувствует себя как дома скорее, чем здесь. Скажи Гогену, чтобы он написал мне и еще что я все время думаю о нем.

Крепко жму руку; прочел и перечитал твое письмо о встрече с Бонгерами. Превосходно. Что до меня, я рад оставаться таким, каков я есть[75]. Еще раз крепко жму руку тебе и Гогену.

Всегда твойВинсент

Пиши на прежний адрес: площадь Ламартина, 2.

[Продолжает Феликс Рей]

Уважаемый господин,

прибавляю несколько слов к письму Вашего брата, чтобы, в свою очередь, успокоить Вас на его счет.

Рад сообщить Вам, что мои предсказания оправдались и перевозбуждение оказалось временным. Твердо верю, что он поправится через несколько дней.

Мне очень хочется, чтобы он сам написал Вам и подробнее рассказал о своем состоянии.

Я попросил его зайти в мой кабинет, чтобы побеседовать: это отвлечет его и пойдет ему на пользу.

Примите заверения в моем глубочайшем уважении.

Рей Ф.730. Br. 1990: 734, CL: 566. Полю Гогену. Арль, пятница, 4 января 1889

Дорогой друг Гоген,

пользуюсь первой вылазкой из больницы, чтобы написать Вам пару слов и заверить в своей искренней и глубокой дружбе.

Я много думал о Вас в больнице, даже охваченный сильным жаром и относительной слабостью.

Скажите, мой друг, поездка моего брата Тео – была ли она необходимой? Прошу Вас сделать хотя бы вот что: успокоить его окончательно, притом лично. Верьте, что, в конце концов, этот лучший из миров, где все оборачивается к лучшему, не содержит в себе никакого зла.

Итак, я хочу, чтобы Вы передали от меня горячий привет славному Шуффенекеру, чтобы Вы не говорили плохого о нашем бедном желтом домике вплоть до более зрелого – и всестороннего – размышления, чтобы Вы передали от меня привет художникам, которых я встречал в Париже.

Желаю Вам процветания в Париже. Крепко жму руку.

Всегда Ваш Винсент

Рулен был поистине добр ко мне, это он сохранил присутствие духа и вытащил меня отсюда[76], тогда как другие не были уверены.

Ответьте мне, пожалуйста.

732. Br. 1990: 735, CL: 568. Тео Ван Гогу. Арль, понедельник, 7 января 1889

Дорогой Тео,

возможно, сегодняшнее письмо будет не очень длинным, но, так или иначе, хотя бы два слова – сообщить, что сегодня я вернулся к себе. Как я жалею, что потревожил тебя из-за такого пустяка! Прости меня, ведь я, вероятно, стал главной причиной всего этого. Я не думал, что в итоге это дойдет до тебя. Довольно.

Господин Рей пришел, чтобы посмотреть на мои картины вместе с двумя друзьями-врачами, и они, по крайней мере, чертовски быстро поняли, что такое взаимодополняющие цвета. Сейчас я надеюсь выполнить портрет г-на Рея и, может быть, также другие портреты, как только вновь смогу приняться за живопись.

Спасибо за последнее письмо, я действительно всегда чувствую твое присутствие, но знай: и я работаю над тем же, что и ты.

О, как бы я хотел, чтобы ты увидел портрет Брюйа кисти Делакруа и весь музей в Монпелье, куда меня отвез Гоген! Сколько уже сделано на юге до нас! По правде говоря, трудно поверить, что мы настолько отклонились от верного пути.

Что до того, что это жаркий край, – право же, я невольно думаю о стране, описанной Вольтером[77], и это не считая обычных воздушных замков. Вот мысли, которые посещают меня после возвращения домой.

Мне очень хочется знать, как поживают Бонгеры, по-прежнему ли у вас хорошие отношения, на что я надеюсь.

Если ты согласен – сейчас, после отъезда Гогена, мы вернемся к 150 фр. в месяц. Надеюсь, меня ждут здесь дни поспокойнее в сравнении с прошлым годом. Для совершенствования мастерства мне очень нужны репродукции всех картин Делакруа, которые еще можно достать в том магазине, торгующем – кажется, по 1 фр. – литографиями с работ старых и современных художников и т. д. Дороже мне решительно ничего не надо.

Как поживают наши голландские друзья де Хан и Исааксон? Передавай им привет от меня.

Мне кажется только, что нам не следует торопиться с моими картинами. Если ты хочешь, я, конечно, могу отправить их тебе сейчас, но я рассчитываю написать другие, когда ко мне вернется спокойствие.

Что до Независимых, поступай, как сочтешь нужным, по примеру других.

Но ты даже не представляешь, насколько мне жаль, что ты до сих пор не съездил в Голландию. Мы не можем изменить обстоятельства, но попробуй исправить все при помощи писем или каким бы то ни было способом, и скажи Бонгерам, что я очень сожалею о невольной задержке, которая случилась из-за меня. Я напишу на днях матери и Вил, и еще я должен написать Йет Мауве.

Ответь мне поскорее и нисколько не беспокойся о моем здоровье: я окончательно поправлюсь, зная, что у тебя все хорошо. Что поделывает Гоген? Его семейство сейчас на севере, и, так как ему предложили выставляться в Бельгии, а в Париже он пользуется некоторым успехом, я хотел бы верить, что он нашел свой путь. Крепко жму руку; мне все-таки приятно думать, что это уже прошло. Еще раз крепко жму руку.

Всегда твойВинсент

Мой дорогой брат! Надеюсь, ты не слишком удивишься тому, что этим вечером я прибавляю несколько слов к утреннему письму. Ведь я долго не мог писать тебе, но, как видишь, это уже прошло.

Я написал несколько строк матери и Вил, отослав письмо сестре, с одной лишь целью – успокоить их, на случай если ты рассказал им о моей болезни. Скажи им от себя только то, что я прихворнул, как в те времена, когда лечился от гонореи в Гааге и лежал в лечебнице. Вообще-то, тут и говорить-то не о чем: я отделался лишь испугом и был в вышеназванной, или вышеуказанной, лечебнице всего несколько дней. Поэтому ты, думаю, не будешь иметь ничего против небольшой записки, которую я отправил нашим в Голландию.

После этого у них не останется особых поводов для расстройства. Они решат, что я ЕДВА НЕ подцепил гонорею. Надеюсь, ты найдешь эту хитрость вполне невинной.

Из этого ты можешь заключить также, что я не до конца утратил способность шутить.

Завтра я вновь принимаюсь за работу. Начну один-два натюрморта, чтобы вновь привыкнуть к живописи.

Рулен вел себя с нами просто прекрасно и, смею верить, останется надежным другом. Он часто будет мне нужен, так как хорошо знает здешние края.

Мы уже обедали вместе.

Если ты хочешь совершенно осчастливить доктора Рея, то вот что доставит ему удовольствие: он слышал о том, что у Рембрандта есть картина «Урок анатомии». Я сказал ему, что мы добудем гравюру для его кабинета. Надеюсь написать его портрет, как только почувствую в себе хоть сколько-то сил.

В прошлое воскресенье я познакомился с одним врачом, он – хотя бы в теории – знает, кто такие Делакруа и Пюви де Шаванн, и очень хотел бы увидеть работы импрессионистов.

Смею надеяться, что мы познакомимся ближе.

Мне кажется, гравюру с «Урока анатомии» издала фирма «Франсуа Бюффа и сыновья», и чистая цена должна быть между 12 и 15 франками. Раму нужно сделать здесь, чтобы избежать расходов на перевозку.

Уверяю тебя, несколько дней в лечебнице вышли очень интересными, – пожалуй, начинаешь учиться жить у больных.

Надеюсь, то, что со мной случилось, – это просто затмение, которое нашло на художника, и еще сильный жар после очень значительной потери крови.

Но аппетит вернулся ко мне сразу же, пищеварение хорошее, кровь улучшается с каждым днем, и точно так же, с каждым днем, возвращается ясность мыслей.

Поэтому прошу тебя: возьми и забудь усилием воли о своей печальной поездке и моей болезни.

Живопись – знакомое тебе ремесло, и, черт возьми, мы, наверное, правы, оставаясь в душе людьми.

Видишь, я делаю то, о чем ты просил меня, – пишу то, что чувствую и думаю. Ты, со своей стороны, отнесись спокойно к встрече с Бонгерами; надеюсь, между вами сохранится крепкая дружба, а может, возникнет и нечто большее.

Если я остаюсь здесь, это потому, что пока еще, наверное, не могу перемещаться. Через какое-то время мы сможем обсудить все за и против нынешнего положения и заново все посчитать.

Крепко жму руку.

Всегда твойВинсент736. Br. 1990: 740, CL: 571. Тео Ван Гогу. Арль, четверг, 17 января 1889

Дорогой Тео,

спасибо за твое сердечное письмо и за купюру в 50 фр., которая была в нем. Что до твоих вопросов, можешь ли ты сам ответить на них? Я пока что не способен на это. По серьезном размышлении я действительно хочу найти решение, но мне нужно перечитать твое письмо и т. д.

И прежде чем обсуждать то, что я потрачу или не потрачу за год, нам следует, пожалуй, посмотреть, что делается в нынешнем, текущем месяце[78].

Так или иначе, это прискорбно, и я был бы рад, если бы ты наконец всерьез обратил внимание на то, как все идет и шло столько времени.

Что тут поделаешь? К сожалению, все непросто: мои картины не имеют ценности и, по правде говоря, они стоят мне очень дорого, пусть даже порой только моих мозгов и крови. Я ни на чем не настаиваю, и что мне сказать? Вернемся к нынешнему месяцу и будем говорить только о деньгах.

23 декабря у меня были на руках один луидор и 3 су[79]. В этот же день я получил от тебя купюру в 100 франков.

Вот расходы:

Итак, мы добрались до того дня, когда я вышел из лечебницы, или до следующего, вынужденно истратив 103,50. К этому следует прибавить то, что в первый день я отобедал с Руленом в ресторане, совершенно успокоенный, не предвидя новых тревог. И вот итог: к 8-му я был на мели. Через один-два дня я занял 5 франков. Это лишь десятое. Я надеялся получить к десятому письмо от тебя, но это письмо пришло только сегодня, 17 января. В промежутке был строжайший пост, тем более тягостный, что такие условия не способствовали выздоровлению.

Все же я вновь принялся за работу, в моей мастерской есть уже 3 готовых этюда и портрет г-на Рея, который я подарил ему на память.

И опять же на этот раз – ничего особенно серьезного, лишь боль несколько усилилась и было довольно тревожно. При этом я по-прежнему сохраняю надежду. Но ощущаю слабость, а еще мне немного страшно и не по себе.

Надеюсь, это пройдет, когда ко мне вернутся силы.

Как говорит Рей о моем кризисе, достаточно быть очень впечатлительным, чтобы случилось то, что случилось со мной, и сейчас у меня просто анемия, и самое важное теперь – как следует питаться. Но я позволил себе сказать г-ну Рею: в то время, когда я прежде всего должен был восстанавливать силы, мне, по случайности или недоразумению, пришлось вновь держать строжайший пост целую неделю; а много ли доводилось ему видеть в таких обстоятельствах сумасшедших, которые были бы довольно спокойными и работоспособными; если нет, то не соблаговолит ли он хотя бы иногда вспоминать о том, что я пока еще не сошел с ума?

Теперь, когда все оплачено, – есть ли в этих расходах что-нибудь недолжное, сумасбродное или чрезмерное, учитывая, что весь дом был перевернут вверх дном после этого приключения, а моя одежда запачкана? Если я сразу же по возвращении уплатил то, что задолжал почти таким же беднякам, как я, – сделал ли я ошибку, мог ли я сэкономить больше?

Сегодня, 17-го, я наконец получаю еще 50 франков. Из них я уплачиваю прежде всего 5 франков, занятых у владельца кафе, затем 10 за еду, которую покупал в кредит всю эту неделю.

Когда я рассчитаюсь со всеми, у меня останется завтра 23,50 фр.

Сегодня 17-е, мне надо прожить 13 дней.

Вопрос: сколько я могу потратить в день? Нужно еще прибавить, что ты выслал 30 франков Рулену, из которых он внес 21,50 – квартирную плату за декабрь.

Вот, дорогой брат, счет за нынешний месяц. И он еще не закончился.

Перейдем к расходам, которые ты понес из-за телеграммы Гогена, – я уже упрекнул его за это, в довольно сухих выражениях.

Сколько ты потратил по ошибке – меньше 200 франков?

Неужели Гоген утверждает, что был на высоте?

Я не стану зацикливаться на бессмысленности этого поступка. Предположим, у меня помутилось в голове, но почему мой знаменитый приятель не повел себя более хладнокровно?…………… Не буду больше возвращаться к этому.

Не знаю, как благодарить тебя за то, что ты так щедро заплатил Гогену, – теперь он должен быть очень доволен отношениями с нами.

Увы, это еще один расход, который мог быть не таким крупным, но я вижу в этом проблеск надежды.

Не должен ли он… не мог бы он хотя бы попробовать видеть в нас не эксплуататоров, а тех, кто хотел обеспечить ему средства к существованию, возможность работать и… и честное имя.

Если это не так ценно, как содружество художников (то, которое он предложил и за которое до сих пор держится) с его грандиозными перспективами, в том виде, в каком они тебе известны, если это не так ценно, как прочие выстроенные им воздушные замки…

Почему бы тогда и нам не возложить на него вину в горестях и убытках, которые он мог неосознанно причинить тебе и мне в своем ослеплении? Если это утверждение покажется тебе сейчас слишком смелым, я не настаиваю… поживем – увидим.

Раньше он, по его словам, проворачивал «банковские дела в Париже» и считает себя искушенным в таких вещах… Пожалуй, мы с тобой намеренно не полюбопытствовали на этот счет.

Тем не менее это вовсе не противоречит кое-каким местам в нашей переписке.

Если бы Гоген, приехав в Париж, тщательно обследовал себя или показался врачу-специалисту, я, право, не знаю, что из этого могло бы выйти.

Я не раз видел, как он делает то, чего мы с тобой никогда не позволили бы себе, его совесть работает иначе – и слышал две-три истории о нем в том же духе, – но я близко знаком с ним и думаю, что он увлечен воображением, возможно гордостью, и… довольно-таки безответствен. Потому-то я и не стал бы советовать тебе прислушиваться к нему всегда и во всем. Но в том, что касается уплаты по его счетам, ты повел себя куда более добросовестно, чем он, и, думаю, нам нечего бояться, что он введет нас в заблуждение своими «банковскими делами в Париже». Но он… право же, пусть делает что хочет, пусть сохранит свою независимость????? (и в каком смысле он считает себя независимым?), свои представления… и пусть идет своим путем, если полагает, что знает его лучше нас.

Довольно странно, что он требует от меня картину с подсолнухами, предлагая, как мне кажется, в обмен или в подарок несколько своих этюдов, оставленных здесь. Я пошлю ему его этюды – мне они совершенно ни к чему, а ему могут пригодиться.

Но я пока что оставлю свои картины здесь и ни за что не расстанусь с этими самыми подсолнухами.

У него уже две картины с подсолнухами, чего вполне достаточно. Если же он недоволен обменом со мной, то может забрать свою небольшую картину с Мартиники и свой портрет, который прислал из Бретани, вернув мне, со своей стороны, мой портрет и две мои картины с подсолнухами, взятые в Париже. И если он когда-нибудь заговорит об этом, то я высказался достаточно ясно.

Как Гоген может утверждать, что боялся потревожить меня своим присутствием, – ведь он вряд ли стал бы отрицать, что я то и дело спрашивал о нем, и ему передавали, что я неоднократно выражал горячее желание видеть его в то время?

Лишь для того, чтобы сказать ему: пусть это останется между нами, не надо беспокоить тебя. Но он не послушал бы.

Для меня утомительно перечислять все это, подсчитывать и пересчитывать такие вещи.

В этом письме я попытался показать тебе разницу между моими личными тратами и теми, за которые я не несу полной ответственности. Меня огорчает, что именно тогда ты понес эти расходы, не принесшие пользы никому.

Что будет дальше, станет ясно, если силы восстановятся, если мое положение будет прочным. Я боюсь перемен или переезда именно из-за новых трат. Уже много времени я не могу как следует перевести дух. Я не бросаю работу, так как порой она хорошо продвигается, и я надеюсь, запасясь терпением, прийти именно к тому, чтобы покрыть прошлые расходы за счет картин.

Рулен уезжает уже 21-го – его переводят в Марсель.

Прибавка к жалованью ничтожна, и ему придется на время расстаться с женой и детьми, которые смогут присоединиться к нему лишь намного позже, ведь расходы на всю семью в Марселе гораздо больше.

Его повысили, но это совсем, совсем пустячное поощрение от властей для того, кто проработал столько лет.

Думаю, в глубине души они с женой очень, очень расстроены. В последнюю неделю Рулен часто составлял мне компанию.

Я совершенно согласен с тобой насчет того, что мы не должны вмешиваться во врачебные дела: это нас совсем не касается.

Ты написал г-ну Рею письмо, что представишь его в Париже – Риве, как я понял.

Вряд ли я впутал тебя во что-нибудь, сообщив г-ну Рею, что, если он отправится в Париж, я буду очень признателен, если он отвезет г-ну Риве мою картину на память.

Разумеется, я не говорил ни о чем другом, сказав лишь вот что: я всегда буду сожалеть о том, что не стал врачом, а тем, кто находит прекрасной живопись, стоит видеть в ней лишь исследование природы.

Жаль все же, что мы с Гогеном, пожалуй, слишком быстро оставили спор о Рембрандте и свете, который было начали.

Де Хан и Исааксон по-прежнему там? Пусть не отчаиваются.

После болезни мой глаз и вправду стал очень восприимчивым. Я поглядел на могильщика де Хана[80], фотографию которого он любезно прислал мне. Как мне кажется, в ней есть подлинный дух Рембрандта – в этой фигуре, как бы залитой светом из открытой могилы, перед которой словно лунатик застыл тот самый могильщик. Его присутствие едва ощущается. Я не работаю углем, а де Хан сделал средством выражения именно уголь – опять же бесцветный материал.

Я хотел бы, чтобы де Хан увидел мой этюд с зажженной свечой и двумя романами (желтым и розовым) на пустом кресле (том самом кресле Гогена): холст 30-го размера, в красных и зеленых тонах. Как раз сегодня я работал над парной картиной: мое собственное кресло, пустое, белый деревянный стул и табачный кисет. В этих двух этюдах, как и в других, я старался передать световой эффект яркими красками: де Хан, вероятно, поймет, чего я ищу, если ты ему прочтешь написанное мной на эту тему.

Это письмо, где я пытаюсь разобраться, что произошло за месяц, и немного сетую по поводу этого странного случая – Гоген предпочел не объясняться со мной, а исчезнуть, – вышло уже достаточно длинным, и все же я хочу прибавить несколько слов благодарности.

В нем хорошо то, что он прекрасно знает, как рассчитать ежедневные расходы.

Я же зачастую рассеян, озабочен тем, чтобы уложиться во всю сумму.

Он лучше меня умеет распределять деньги на каждый день.

Но у него есть и слабое место: своими фортелями, звериными выходками он разрушает все, что строил до того.

Или стой на посту, раз уж встал, или покинь его. Я не сужу никого в надежде, что и меня не будут осуждать, когда я останусь без сил. Но если у Гогена столько подлинных достоинств, столько возможностей делать добро, чем он собирается заняться? Я перестал понимать его поступки и молча останавливаюсь, ставя, однако, знак вопроса.

Мы с ним время от времени обменивались мыслями о французском искусстве, об импрессионизме…

Теперь мне кажется невозможным – во всяком случае, очень маловероятным, – что импрессионизм самоорганизуется, станет спокойнее.

Может, с ним случится то же, что и с английскими прерафаэлитами?

Общество распалось.

Может быть, я принимаю все это слишком близко к сердцу и слишком печалюсь. Читал ли Гоген «Тартарена на Альпах», помнит ли он о славном тарасконском товарище Тартарена, обладавшем таким воображением, что он мигом навоображал воображаемую Швейцарию?

Помнит ли он об узле на веревке, найденной на вершине Альп после падения?[81]

А ты, желающий знать, как все было, прочел ли ты «Тартарена» целиком?

Это научит тебя неплохо понимать Гогена.

Я очень серьезно советую тебе перечитать этот отрывок из книги Доде.

Когда ты приезжал сюда, заметил ли ты мой этюд «Тарасконский дилижанс»? Как тебе известно, этот дилижанс упоминается в «Тартарене, охотнике на львов»[82].

Помнишь ли ты Бомпара из «Нумы Руместана», с его счастливым воображением?

Вот так же, хотя и в другом роде, Гоген обладает прекрасным, свободным и совершенно законченным южным воображением, и с этим воображением он собирается работать на севере! Да уж, мы увидим, пожалуй, много забавного!

Если решительно вскрыть эту ситуацию, ничто не помешает нам увидеть в нем маленького тигра, Бонапарта импрессионизма; что касается… не знаю даже, как сказать… его исчезновение из Арля сравнимо или схоже с возвращением из Египта вышеназванного маленького капрала, который затем тоже оказался в Париже и всегда покидал свою армию, если терпел неудачу.

К счастью, Гоген, я и другие художники пока еще не вооружены митральезами и прочими крайне вредоносными военными приспособлениями. Я, например, твердо решил не иметь другого оружия, кроме моей кисти и моего пера.

Тем не менее Гоген в своем последнем письме громко требовал от меня вернуть «его маски и боевые перчатки», спрятанные в маленькой комнате моего желтого домика.

Я постараюсь поскорее вернуть ему почтой эти детские игрушки в надежде, что он никогда не вооружится чем-нибудь посерьезнее.

Физически он сильнее нас, и его страсти тоже должны быть сильнее. Затем, у него есть дети, его жена и дети живут в Дании, а он в то же время хочет отправиться на другой конец света – на Мартинику. Просто ужасно, сколько несовместимых желаний и потребностей должно рождаться в нем от этого. Я осмелился заверить его, что, если бы он вел себя спокойно с нами, работая здесь, в Арле, не теряя денег, а зарабатывая их, ибо ты занимался его картинами, жена непременно написала бы ему, одобрив его спокойную жизнь. Более того, он страдал, тяжело болел, и требовалось определить болезнь и лекарство. Здесь его боли прошли. На сегодня хватит.

Есть ли у тебя адрес Лаваля, друга Гогена? Можешь сказать Лавалю вот что: я очень удивлен, что его друг Гоген не взял, чтобы вручить ему, мой портрет, который я сделал для него. Я пошлю его тебе, и ты можешь отдать ему портрет. У меня есть еще один, новый, для тебя. Еще раз спасибо за письмо; прошу тебя, подумай о том, что это воистину невозможно – жить 13 дней на 23,50 фр., которые останутся у меня. Я постараюсь продержаться, получив еще 20 франков, которые ты вышлешь на той неделе.

Жму руку. Я еще раз перечитаю твое письмо и вскоре напишу о других делах.

Всегда твойВинсент739. Br. 1990: 743, CL: GAC VG/PG. Полю Гогену. Арль, понедельник, 21 января 1889

Дорогой друг Гоген,

спасибо за Ваше письмо. Оставшись один на борту моего желтого домика – впрочем, возможно, это мой долг, оставаться здесь до последнего, – я несколько раздосадован отъездом друзей.

Рулен переезжает в Марсель, он только что отбыл. Было очень трогательно видеть, как он проводил последние дни с маленькой Марсель, как он смешил ее и брал к себе на колени.

Переезд вынуждает его расстаться с семьей, и Вас не удивит, что у того, кого мы с Вами однажды вечером, не сговариваясь, окрестили «прохожим», оказалась тяжесть на сердце. Я был свидетелем этому и другим горестным вещам.

Когда он пел для своего ребенка, голос его приобретал странный тембр – что-то от голоса женщины, поющей колыбельную, или опечаленной кормилицы, – а потом в нем звучала медь, как во французском военном горне.

Сейчас я раскаиваюсь в том, что, может быть, я, так уговаривавший Вас остаться здесь и подождать развития событий, приводивший столько веских доводов в пользу этого, – сейчас я раскаиваюсь в том, что, может быть, ускорил Ваш отъезд, если только этот отъезд не замышлялся заранее?.. И может быть, мне стоило дать знать, что я имел право на то, чтобы меня честно держали в курсе всего[83].

Так или иначе, думаю, мы относимся друг к другу достаточно тепло, чтобы в случае надобности начать все заново, если нужда – увы, всегда подстерегающая нас, безденежных художников, – потребует этого.

В своем письме Вы говорили о моей картине, подсолнухах на желтом фоне, – о том, что Вам хотелось бы ее получить. Полагаю, Вы не слишком ошибаетесь в своем выборе: у Жаннена есть пион, у Квоста – штокроза, а я, первым из всех, присвоил подсолнух.

Полагаю, я начну возвращать все, что принадлежит Вам, прояснив, что после всего случившегося я намерен категорически отрицать Ваше право на данную картину. Но так как я одобряю Ваш умный выбор, я постараюсь написать вторую такую же картину, в точности похожую на первую. В этом случае все будет улажено раз и навсегда, по-дружески: как бы то ни было, Вы получите свою.

Сегодня я вновь занялся портретом г-жи Рулен, на котором, из-за несчастного случая со мной, остались недоделанными руки. Вот сочетание цветов: красные доходят до чистого оранжевого, еще более усиливаясь на коже – вплоть до хрома, переходя в розовый и сочетаясь с оливково-зеленым и поль-веронезом. Я еще не придумывал ничего лучшего, если говорить об импрессионистском сочетании цветов.

Думаю, если поместить эту картину в лодку рыбаков, пусть даже исландских, кому-нибудь сразу послышится напев колыбельной[84]. Ах, дорогой друг, сделать в живописи то же, что раньше сделали в музыке Берлиоз и Вагнер… искусство, утешающее надорванные сердца! До чего их немного – чувствующих это, как Вы и я!!!

Мой брат хорошо понимает Вас, он сказал, что Вы такой же несчастливец, как и я, – это говорит о том, что он понимает нас.

Я вышлю Вам Ваши вещи, но временами меня все еще охватывает слабость, и я не могу даже двинуть пальцем, чтобы вернуть их. Через несколько дней я соберусь с духом. Что до «масок и перчаток для фехтования» (как можно реже пользуйтесь менее невинными военными приспособлениями), они подождут. Я пишу Вам сейчас в полном спокойствии, но пока еще не смог упаковать все остальное.

Не знаю, как это назвать – мозговая или нервная горячка либо помешательство, – но мои мысли пускались в плавание по многим морям. Мне грезились даже голландский корабль-призрак, даже Орля[85], и я, кажется, пел, хотя обычно не пою: пел как раз старую песню кормилицы, думая о том, что говорилось в колыбельной, убаюкивавшей моряков, той, которую я пытался выразить через сочетание цветов, прежде чем заболел.

Не зная музыки Берлиоза. От всего сердца жму руку.

Всегда Ваш Винсент

Буду очень рад, если Вы напишете мне вскорости. Прочли ли Вы наконец всего «Тартарена»? Южное воображение сближает, ведь так? И мы останемся друзьями навсегда.

Вы уже читали и перечитывали «Хижину дяди Тома» Бичер-Стоу? Возможно, она не так уж хорошо написана. Читали ли Вы «Жермини Ласерте»?[86]

741. Br. 1990: 744, CL: 573. Тео Ван Гогу. Арль, вторник, 22 января 1889

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо и за купюру в 50 фр., которая была в нем. До получения твоего письма – после 1-го – я, конечно, буду обеспечен. То, что вышло с этими деньгами, – полная случайность, недоразумение, за которое не отвечаем ни ты, ни я. Телеграфировать, как ты верно указываешь, я не мог из-за той же случайности, не зная, по-прежнему ли ты в Амстердаме или вернулся в Париж. Впрочем, это в прошлом, как и остальное, и еще раз доказывает, что беда не приходит одна. Вчера уехал Рулен (мое вчерашнее послание, конечно, ушло до получения твоего письма этим утром). Было очень трогательно видеть, как он проводит последний день с детьми, особенно с малышкой: он смешил ее, брал к себе на колени, пел для нее.

Голос его принял особенный тембр, чистый и взволнованный, и для моего уха звучал одновременно как сладкая и грустная песня кормилицы и как далекое эхо военного горна революционной Франции. Однако он не был печален, напротив – он надел свою новенькую форму, полученную в тот же день, и все обхаживали его.

Я только что закончил новую картину, которая выглядит почти роскошной, – ивовая корзина с лимонами и апельсинами, ветка кипариса и пара синих перчаток; ты уже видел мои корзины с фруктами.

Послушай: ты знаешь, что я пытаюсь возместить деньги, которые пошли на мое обучение живописи, не больше и не меньше. Это мое право, как и зарабатывать себе на хлеб насущный.

Считаю, будет справедливо, если это перейдет – я не говорю «в твои руки», ведь мы делали все совместно и нам так тяжело говорить о деньгах, – а в руки твоей жены, которая, впрочем, присоединится к нам, чтобы работать с художниками.

Если я пока не занимаюсь впрямую продажами, это потому, что мое собрание картин еще не полно, но дело движется, и я вернулся к работе с железной решимостью.

Порой выходят удачные вещи, порой неудачные, но не одни только неудачные. Если, к примеру, наш букет Монтичелли стоит 500 франков для ценителя – а он их стоит, – смею уверить тебя, что мои подсолнухи тоже стоят 500 франков для кого-нибудь из этих шотландцев или американцев. Но чтобы разогреться как следует и сплавить воедино все это золото и цветочные тона – не всякий с этим справится, нужно отдать всю свою энергию и внимание.

После болезни я стал смотреть свои картины, и лучшая, мне кажется, – это спальня.

Если я отправлю все это тебе в Париж, в твоей квартире, по-моему, будет негде повернуться, особенно после того, как там поселится твоя жена. И потом, картины станут известны раньше времени, утратят свой блеск, внизу о них станут говорить как о чем-то нестоящем[87].

Сумма, с которой мы работаем, довольно внушительна, но денег утекает много, и надо следить в особенности за тем, чтобы из года в год все не утекало сквозь пальцы. Поэтому, по мере того как убывает месяц, я стараюсь свести хотя бы относительный баланс с количеством картин. Из-за стольких неприятностей я стал, конечно, слегка нервным и боязливым, но по-прежнему не отчаиваюсь.

Я предвижу вот какое затруднение: нужна большая осторожность, чтобы, когда дело дойдет до продажи, расходы не превысили стоимости. Сколько раз мы видели это печальное событие в жизни художников.

Я пишу портрет госпожи Рулен, над которым работал до болезни.

Для него я взял красные цвета от розового до оранжевого, который переходит в лимонно-желтый, все это вместе с зеленым, светлым и темным. Буду очень доволен, если смогу закончить его, но боюсь, что она не захочет позировать в отсутствие мужа.

Ты прав, отъезд Гогена – это удар, именно потому, что он отбрасывает нас назад, тогда как мы уже создали и обставили дом, чтобы приютить друзей в черный для них день.

Но все же у нас остается мебель и т. д. И хотя сегодня я пугаю всех, со временем это может пройти.

Все мы смертны и подвержены всевозможным болезням – что мы можем сделать, если заболеем чем-нибудь не особенно приятным? Самое лучшее – это попытаться вылечиться.

Еще меня терзает совесть при мысли о том, какую боль я причинил, хоть и невольно, Гогену. Но вплоть до последних дней я видел лишь одно: что он работает, разрываясь между желанием поехать в Париж для исполнения своих планов и жизнью в Арле. Чем все это обернется для него?

Ты же понимаешь: несмотря на то что тебе хорошо платят, у нас мало капитала, не считая того, что заключен в товаре, и, чтобы действительно изменить печальную участь художников, так знакомую нам, надо обладать гораздо большим влиянием. Но мы нередко натыкаемся на недоверие с их стороны, видим, как они составляют заговоры, а итог всегда один – пустота. Кажется, в Понт-Авене 5 или 6 из них образовали новую группу, – может, она уже и распалась.

Их нельзя назвать нечестными, это не имеет названия, они – испорченные дети.

Теперь главное, чтобы твоя женитьба не отсрочилась. Женившись, ты успокоишь и осчастливишь нашу мать, а кроме прочего, этого требует твое положение в жизни и в коммерции. Оценит ли это общество, к которому ты принадлежишь? Пожалуй, не в большей мере, чем художники догадываются, что я порой работал и страдал ради них всех… А от меня, мой брат, ты ведь не ждешь банальных поздравлений и заверений, что ты перенесешься прямиком в рай?

И потом, с женой ты перестанешь быть одиноким, чего я желаю и сестре Вил.

По-прежнему надеюсь, что если мы не сможем найти ей мужа-врача, то найдем хотя бы художника.

Вот чего я желаю больше всего остального – после твоей женитьбы.

Как только она состоится, за тобой, может быть, последуют другие члены нашей семьи, и в любом случае ты ясно будешь видеть свой путь, а дом перестанет быть пустым.

Что бы я ни думал о некоторых других вещах, наши отец и мать были образцовыми супругами.

Никогда не забуду, как после смерти отца мать сказала всего одно словечко, и я снова полюбил старушку, еще сильнее, чем раньше. Наши родители были образцовыми супругами, как Рулен и его жена, если привести другой пример.

Следуй прямо по этому пути.

Во время болезни я вновь увидел каждую комнату дома в Зюндерте, каждую тропинку, каждое растение в саду, вид окрестностей, поля, соседей, кладбище, церковь, наш огород за ней – вплоть до сорочьего гнезда на высокой кладбищенской акации.

Все потому, что в эти дни меня посетили самые ранние воспоминания обо всех вас; теперь об этом не сможет вспомнить никто, кроме меня и матери. Не буду продолжать – лучше не пытаться восстанавливать то, что делалось тогда у меня в голове.

Знай лишь, что я буду очень рад твоей женитьбе.

Теперь слушай: если, имея в виду твою жену, окажется желательным, чтобы мои картины временами появлялись у Гупиля, я поборю свою неприязнь, и вот как это будет. Я сказал, что не хочу возвращаться к ним со слишком невинными картинами. Но если пожелаешь, можешь выставить у них мои две картины с подсолнухами.

Гоген будет рад видеть тебя, и я был бы счастлив доставить Гогену изрядное удовольствие. Он хочет одну из этих картин – что ж, я повторю ту, которую он хочет.

Вот увидишь, эти картины вызовут интерес. Но советую оставить их себе, чтобы на них смотрели только вы с женой.

Это тип живописи, которая меняет свои свойства и выглядит тем богаче, чем дольше на нее смотришь. Впрочем, ты знаешь, что Гогену они страшно нравятся. Он сказал мне среди прочего: «Вот это… это и есть… цветок».

Ты знаешь, что у Жаннена есть пион, у Квоста – штокроза; а у меня в каком-то смысле есть подсолнух. В общем, я буду рад и дальше обмениваться с Гогеном, даже если порой это дорого мне обходится.

Видел ли ты во время своего поспешного визита портрет мадам Жину, в черно-желтых тонах?

Этот портрет написан за три четверти часа.

Мне пора заканчивать.

Задержка в отправке денег – случайность, мы с тобой ничего не могли поделать.

Жму руку.

Всегда твойВинсент743. Br. 1990: 747, CL: 574. Тео Ван Гогу. Арль, понедельник, 28 января 1889

Дорогой Тео,

лишь несколько слов – сказать тебе, что жизнь и работа идут мало-помалу.

Это просто удивительно, если сравнить мое состояние сегодня и месяц назад. Раньше я знал, что можно сломать себе руки и ноги и затем поправиться, но не представлял, что можно сломать себе мозг и поправиться после этого.

Конечно, остается легкое сомнение «а стоит ли поправляться?» посреди удивления, вызванного выздоровлением, на которое я не смел и надеяться.

Когда ты был здесь, то, наверное, заметил в комнате Гогена два «Подсолнуха» 30-го размера. Я только что положил последние мазки на копии, совершенно одинаковые, неотличимые друг от друга. Кажется, я говорил тебе, что у меня есть еще картина «Колыбельная»[88], та, над которой я работал, пока меня не прервала болезнь. Сегодня у меня также есть два варианта.

По поводу той картины я недавно написал Гогену, что мы с ним когда-то беседовали об исландских рыбаках в их меланхолическом уединении, подверженных всевозможным опасностям, одних в печальном море, и я сказал Гогену, что после этих задушевных бесед мне пришла мысль написать такую картину, чтобы моряки – дети и мученики одновременно, – видя ее в каюте исландской рыбацкой лодки, ощутили бы, что их баюкают, и вспомнили бы о песне кормилицы. Сейчас это похоже, если угодно, на грошовую хромолитографию, купленную на ярмарке. Женщина в зеленом с оранжевыми волосами выделяется на зеленом фоне с розовыми цветами. Сейчас эти резкие контрасты между ярко-розовым, ярко-оранжевым и ярко-зеленым смягчены красными и зелеными нотками. Я собираюсь поместить эти картины между «Подсолнухами» того же размера, которые расположатся по краям, как светильники или канделябры; всё вместе будет состоять из 7 или 9 картин.

(Я хочу также сделать копию для Голландии, если вновь заполучу модель.)

Поскольку у нас по-прежнему зима, послушай: дай мне спокойно творить, и если это творения безумца – что ж, тем хуже. Тогда я ничего не смогу с этим поделать.

Невыносимые галлюцинации, однако, прекратились и свелись к обычным кошмарам – думаю, благодаря бромиду калия.

Я все еще не могу как следует рассмотреть денежный вопрос, но хотел бы рассмотреть его именно что как следует и работаю без передышки с утра до вечера, желая доказать тебе (если только моя работа – не галлюцинация), желая доказать тебе, что мы следуем за Монтичелли и т. д. и, более того, что мы получили светильник ногам нашим и свет стезе нашей[89] в громадной работе Брюйа из Монпелье, сделавшего так много для создания школы на юге.

Только не удивляйся слишком сильно, если в следующем месяце мне придется попросить у тебя все месячное содержание и, сверх того, сумму на непредвиденные расходы.

В сущности, будет справедливо, если я, работая плодотворно и вкладывая в это весь свой жизненный пыл, буду настаивать на том, что необходимо для принятия некоторых предосторожностей. Разница в расходах, о которой я прошу, не будет непомерной, даже в таких случаях. Еще раз: или попросту заприте меня в палате для буйнопомешанных, я не возражаю, если я не прав, или разрешите мне отдавать все силы работе, приняв упомянутые меры предосторожности.

Если я не безумен, настанет час и я вышлю тебе все, что обещал с самого начала. Может быть, эти работы обречены оказаться в разных местах. Но когда ты наконец увидишь целиком все, что я сделал, смею надеяться, оно оставит у тебя благотворное впечатление.

Ты видел, как и я, часть собрания Фора, выстроившуюся в витрине багетного магазина на рю Лаффит, так ведь? Ты видел, как и я, эту медленную процессию картин, некогда находившихся в небрежении, но поразительно интересных.

Ну да ладно. Очень хочу, чтобы ты, рано или поздно, получил от меня серию картин, которые могли бы выстроиться в этой самой витрине.

Теперь, работая без передышки в феврале и марте, я надеюсь спокойно завершить копии этюдов, сделанных в прошлом году. Вместе с кое-какими картинами, что уже имеются у тебя, – например, жатва и белый сад – это создаст довольно солидную основу. Одновременно, не позже марта, мы сможем уладить все, что нужно уладить по случаю твоей женитьбы.

Но в феврале и марте я, работая, буду считать себя больным и заранее говорю, что мне, возможно, потребуется по 250 франков в месяц из годового содержания.

Пожалуй, ты поймешь: при мысли о моей болезни и ее возможном возврате меня несколько ободряет сознание того, что мы с Гогеном истощили свой мозг недаром, что это даст хорошие картины. Смею надеяться, однажды ты поймешь, что, если сегодня мы будем честны и спокойны, главным образом в денежных делах, впоследствии не обнаружится, что мы дурно поступали по отношению к Гупилю. Если я косвенно, через тебя, ел их хлеб, то впрямую не делал этого, и моя честность неоспорима[90].

Давай не испытывать неловкости друг перед другом из-за этого – когда все уладится, мы еще в большей мере ощутим себя братьями. Ты будешь беден, пока кормишь меня, но я отдам тебе деньги или отдам Богу душу.

Скоро явится твоя жена, с ее добрым сердцем, и мы, старики, почувствуем себя чуть моложе.

Но я верю, что у нас с тобой будут последователи в делах и в тот час, когда родственники, если говорить о финансах, бросят нас на произвол судьбы, мы даже глазом не моргнем[91].

И право, пусть потом настанет кризис… Или я ошибаюсь насчет этого?

Пока существует Земля, на ней будут художники и торговцы картинами, особенно те, которые, наподобие тебя, станут еще и апостолами. Если мы когда-нибудь заживем в достатке – может, уже сделавшись старыми евреями-курильщиками, – то хотя бы будем знать, что мы двигались только вперед и не забывали о вещах сердечных, даже если порой вели себя расчетливо.

Говорю тебе правду: если нет острой необходимости заключать меня в палату для буйнопомешанных, тогда я еще сгожусь на то, чтобы платить причитающееся с меня, хотя бы натурой.

Потом, дорогой брат, сейчас 89-й год. Вся Франция содрогнулась от этого, и мы, старые голландцы, вместе с ней.

«Берегись 93-го»[92], – пожалуй, скажешь мне ты.

Увы, это отчасти справедливо, а раз так, останемся при своих картинах.

В завершение должен сказать тебе, что комиссар полиции вчера нанес мне весьма дружеский визит. Пожав мне руку, он сказал, что, если будет мне нужен, я могу обратиться к нему как к другу. Я и не подумал отказаться, и, может, мне как раз придется сделать это, если возникнут трудности с домом. Жду, когда настанет время платить за месяц, чтобы лично поговорить с управляющим или владельцем.

Они бы с радостью вышвырнули меня отсюда, но, по крайней мере, не в этот раз.

Что тут сказать? Мы восторгаемся импрессионистами, и я стараюсь завершить картины, которые уж точно сохранят за мной скромное местечко среди них.

А будущее всего этого… но с тех пор, как папаша Панглосс уверил нас, что все к лучшему в этом лучшем из миров, можем ли мы сомневаться?

Письмо вышло длиннее, чем я хотел, но не важно – главное вот в чем: я категорически требую двух месяцев работы, прежде чем уладить то, что следует уладить к твоей женитьбе.

Затем вы с женой учредите торговый дом, который будет существовать из поколения в поколение. Вам придется нелегко. Когда это уладится, я захочу одного: чтобы меня взяли на работу как художника, если будет чем платить хотя бы одному.

Работа отвлекает меня, вот и все. А я должен на что-нибудь отвлекаться – вчера я был в «Фоли Арлезьен», недавно открывшемся местном театре, и в первый раз спал без тяжелых кошмаров. Давали (это провансальское литературное общество) то, что называется Ноэль или Пастурель, – возрождение средневекового христианского театра. Все было очень продуманно и, видимо, стоило им немалых денег.

Представляли, разумеется, рождение Христа, переплетенное с шуточной сценкой в семействе ошеломленных провансальских крестьян. Да, это было поразительно, как офорты Рембрандта: старая крестьянка, из той же породы, что госпожа Танги, с каменным или кремневым мозгом, лживая, коварная, безумная, – все это уже было видно раньше. Теперь же, перед таинственными яслями, она запела дрожащим голосом, который после этого стал меняться – голос колдуньи, затем ангела, затем ребенка, и ей ответил другой голос, твердый, горячо вибрирующий, женский голос за кулисами.

Это было поразительно, поразительно. Говорю тебе, так называемые «фелибры»[93] изрядно потрудились и потратились.

Что до меня, когда есть этот край, нет никакой нужды ехать в тропики.

Я верю и всегда буду верить в искусство, создаваемое в тропиках, верю, что оно будет чудесным, но сам я слишком стар и (особенно если приделаю себе ухо из папье-маше) слишком непрочен, чтобы ехать туда.

Поедет ли Гоген? В этом нет необходимости. Если уж это произойдет, то пусть происходит само собой.

Мы – всего лишь звенья цепи.

В глубине душе мы понимаем друг друга, славный Гоген и я, и если мы слегка безумны, что с того? Разве мы не достаточно художники, чтобы преодолевать трудности этого рода с помощью того, что мы говорим нашей кистью?

Пожалуй, рано или поздно у всех будет невроз – Орля, пляска святого Витта или что-нибудь еще.

Но разве нет противоядия – Делакруа, Берлиоза, Вагнера?

Это художническое безумие, свойственное всем нам, – не могу сказать, что я поражен им до мозга костей. Но я утверждаю и буду утверждать, что наше противоядие и утешение при толике доброй воли можно считать более чем действенными. Посмотри на «Надежду» Пюви де Шаванна.

Всегда твойВинсент747. Br. 1990: 751, CL: 577. Тео Ван Гогу. Арль, понедельник, 18 февраля 1889

Дорогой Тео,

пока мой разум пребывал в таком расстройстве, было бесполезно пытаться ответить на твое сердечное письмо. Сегодня я вернулся к себе, и надеюсь, что окончательно[94]. Зачастую я чувствую себя вполне нормально, и мне кажется, что, если я страдаю болезнью, свойственной этим краям, надо лишь спокойно переждать ее здесь – даже если она повторится (но допустим, что этого не будет).

Но вот что я говорю раз и навсегда тебе и г-ну Рею: если рано или поздно окажется желательным, чтобы я отправился в Экс[95], как о том шла речь, – я заранее согласен и готов подчиниться.

Но я – художник и рабочий, и, значит, никому, даже тебе или врачу, не позволено действовать вот так, не предупредив меня и не посоветовавшись со мной, ведь я до сих пор сохраняю относительную ясность мыслей, нужную мне для работы, и поэтому имею право высказаться (или, по крайней мере, иметь свое мнение) о том, что лучше – сохранить мою здешнюю мастерскую или насовсем переехать в Экс. Это для того, чтобы по возможности избежать расходов и потерь при переезде, совершив его только при крайней необходимости.

По-моему, некое местное предание внушает людям страх перед живописью и заставляет их судачить на эту тему. Ну что же. Знаю, в Аравии дело обстоит так же, но ведь в Африке множество художников? Раз так, проявив немного твердости, эти предрассудки можно изменить или хотя бы спокойно заниматься живописью. Беда в том, что я очень впечатлителен, восприимчив к чужим верованиям и не всегда способен шутить насчет доли истины, которая может содержаться в абсурде.

Впрочем, таков же и Гоген – как ты мог заметить; он также был вымотан, находясь здесь, из-за какого-то недомогания.

Я обитаю здесь уже год и слышал почти все дурное, что говорят обо мне, о Гогене, о живописи вообще: почему же не принять все как есть, предоставив событиям идти своим чередом?

Разве где-нибудь мне будет хуже, чем там, где я побывал уже дважды, – в палате для буйнопомешанных?

Вот выгоды здешнего житья: во-первых, как сказал бы Риве, здесь «они все больные», так что я хотя бы не чувствую себя одиноким.

Затем, как ты знаешь, мне очень нравится Арль, хотя Гоген чертовски прав, называя его самым грязным городом на всем юге.

Еще я сильно сдружился с соседями, с г-ном Реем, со всеми в лечебнице, а потому действительно предпочту быть вечно больным здесь, чем забыть о доброте этих самых людей, имеющих самые невероятные предрассудки относительно художников и живописи или, по крайней мере, не обладающих ясным и здоровым представлением о них, в отличие от нас.

Затем, в лечебнице меня уже знают, и, если это вновь случится со мной, все пройдет тихо, а в лечебнице поймут, что нужно делать. Я не имею желания лечиться у других врачей и не ощущаю в этом надобности.

Единственное мое желание – иметь возможность самому зарабатывать деньги, которые я трачу.

Конинг написал мне очень хорошее письмо, сообщив, что они с другом, вероятно, приедут на юг и надолго останутся со мной. Это ответ на мое письмо, написанное ему несколько дней назад. Я больше не осмеливаюсь приглашать сюда художников, после того, что случилось со мной: они рискуют потерять голову, как я. Это относится и к де Хану с Исааксоном.

Пусть едут в Антиб, Ниццу, Ментон, – пожалуй, так будет здоровее.

Мне написали также мать с сестрой: последняя очень расстроена из-за больной, за которой ухаживает. Дома очень довольны тем, что ты женишься.

Знай, что не стоит слишком беспокоиться обо мне, растравлять себя.

Вероятно, все должно идти своим чередом, и мы не очень-то изменим нашу судьбу мерами предосторожности.

Еще раз: давай принимать нашу судьбу такой, какова она есть. Сестра пишет мне, что твоя невеста поживет с ними. Очень хорошо. Ну вот, жму тебе руку от всего сердца, давай не отчаиваться. Верь мне.

Всегда твойВинсент

Горячий привет Гогену, надеюсь, он мне напишет, я также напишу ему.

Отправь следующее письмо по адресу: площадь Ламар-тина.

750. Br. 1990: 754, CL: 579. Тео Ван Гогу. Арль, вторник, 19 марта 1889

19 марта.

Дорогой брат,

в твоем сердечном письме, как мне показалось, скрыто столько братской тревоги, что я счел своим долгом нарушить молчание. Я пишу тебе с полной ясностью в мыслях, не как безумец, а как брат, которого ты знаешь. Вот как все было: несколько человек направили мэру (кажется, его зовут Тардье) петицию (более 80 подписей), заявив, что я не имею права жить на свободе или что-то в этом духе.

Тогда комиссар полиции или главный комиссар вновь приказал посадить меня под замок.

И вот я уже давно в палате для буйнопомешанных, под замком, с охранниками, притом что моя виновность не доказана и вообще недоказуема.

Само собой, в глубине души мне есть что ответить, и немало. Само собой, я не стану злиться, и мне кажется, что в этом случае извиняться – значит признавать вину.

Только предупреждаю насчет моего освобождения: во-первых, я этого не требую, уверенный, что все обвинения рассыплются.

Я лишь говорю, что добиться моего освобождения будет нелегко. Если бы я не сдержал негодования, меня тут же сочли бы опасным безумцем. Давай терпеливо ждать, тем более что сильное волнение лишь ухудшит мое состояние.

Если через месяц, однако, ты не получишь известий от меня, действуй – но пока я не напишу, жди.

Прошу тебя, не вмешивайся и не ввязывайся в это дело.

Предупреждаю тебя: возможно, от этого все лишь усложнится и запутается.

К тому же ты поймешь, что я могу быть совершенно спокоен, но легко впадаю в состояние перевозбуждения от новых нравственных переживаний.

Как ты можешь себе представить, это было для меня ударом дубины по голове – когда я узнал, что здесь столько трусов, готовых сообща накинуться на одного, причем больного.

Ну что же. Тебе для сведения: что до моего морального состояния, то оно сильно пошатнулось, но все же я обрел некоторое спокойствие и не злюсь. Впрочем, после неоднократных приступов мне приличествует смирение.

Итак, я запасаюсь терпением.

Главное – не устану повторять, – ты также должен сохранять хладнокровие. Пусть ничто не вредит твоим делам. После твоей женитьбы мы во всем разберемся, а пока, право же, спокойно оставь меня здесь. Уверен, г-н мэр и комиссар – скорее друзья и сделают все возможное, чтобы уладить дело. Здесь не так уж плохо, вот только мне недостает свободы и других вещей. Впрочем, я сказал им, что мы не в состоянии нести расходы. Переезд потребует расходов[96], а между тем я уже 3 месяца не работаю, и, заметьте, я мог бы работать, если бы они не раздражали меня и не стесняли.

Как поживают мать и сестра? Мне нечем больше развлечься – запретили даже курить, что, однако, разрешено другим больным, – мне нечего больше делать, и я днем и ночью думаю обо всех, кого знаю.

Вот жалкое положение! И все это, так сказать, без толку.

Не скрою, я предпочел бы сдохнуть, чем причинять и испытывать столько затруднений. Что тут сказать: страдать, не жалуясь, – вот единственный урок, который стоит вынести из жизни.

Если сейчас, посреди всего этого, я должен возобновить занятие живописью, мне понадобятся моя мастерская и мебель – если мы их потеряем, то уже не сможем позволить себе новые.

Быть вынужденным снова жить в гостинице – моя работа, как ты знаешь, этого не терпит, мне нужна твердая почва под ногами. Если эти здешние господа возмущаются мной, то я возмущаюсь ими – пусть полюбовно возместят мне ущерб вместе с процентами, ведь они обязаны вернуть мне то, что я потерял по их вине, из-за их невежества.

Если, скажем, я навсегда останусь умалишенным, чего, конечно, нельзя исключать, со мной придется обращаться по-другому, вернуть мне свежий воздух, мою работу и т. д.

Тогда я, право же, смирюсь. Но пока до этого не дошло, и если бы я обрел спокойствие, то уже давно бы поправился. Они бранят меня – мол, я курил и пил; пусть.

Но что тут сказать – они, со всей их трезвостью, приносят мне лишь новые несчастья. Мой дорогой брат, лучше всего, пожалуй, смеяться над нашими маленькими горестями, а порой и над большими, теми, что случаются в жизни человека. Отнесись к этому как мужчина и следуй прямо к своей цели. В современном обществе мы, художники, – всего лишь разбитый кувшин. Как я хотел бы выслать тебе мои картины – но всё под замком, везде полиция и охрана. Не добивайся моего освобождения, это устроится само, но все же предупреди Синьяка, чтобы он не вмешивался, ибо тогда он сунет руку в осиное гнездо; больше не буду писать об этом. Мысленно горячо жму тебе руку, передавай привет своей невесте, матери и сестре.

Всегда твойВинсент

Я прочту это письмо, как оно есть, г-ну Рею, который не несет за это ответственности, так как сам был болен, – он наверняка напишет тебе сам. Мой дом закрыла полиция.

Смутно припоминаю, что от тебя приходило заказное письмо, за которое меня заставили расписаться, но я не пожелал его брать, столько сложностей вышло из-за подписи; с тех пор я о нем не слышал.

Объясни Бернару, что я не мог ему ответить; написать письмо – это целая история: теперь сделать это не проще, чем в тюрьме. Скажи, пусть спросит совета у Гогена, но крепко пожми ему руку от моего имени.

Еще раз передай горячий привет своей невесте и Бонгеру.

Я предпочел бы больше не писать из страха скомпрометировать тебя и отвлечь от того, что должно стоять на первом месте. Все устроится – это слишком глупо, чтобы длиться долго.

Когда переедешь, сообщи, пожалуйста, адрес.

Я надеялся, что г-н Рей навестит меня и мы снова поговорим, прежде чем я отправлю это письмо, но хотя я дал знать, что жду его, никто не пришел. Еще раз прошу: будь осторожен. Ты знаешь, что это такое – жаловаться властям. Подожди хотя бы до своей поездки в Голландию.

Я сам слегка боюсь, что, выйдя на свободу, я не всегда смогу совладать с собой, если меня вынудят к драке или оскорбят, и кто-нибудь воспользуется этим. Остается фактом, что они подали петицию мэру. Я прямо ответил, что готов, например, кинуться в воду, если это принесет вечное счастье им, добродетельным господам, но, так или иначе, я причинил ранение лишь самому себе и не сделал ничего этим людям и т. д. Итак, мужество – хотя в такие минуты я испытываю душевный упадок. Сейчас твой приезд, право, усложнит положение. Я перееду, когда найду к тому средства естественным образом.

Надеюсь, это письмо дойдет до тебя в хорошем состоянии. Бояться нечего, я довольно спокоен. Пусть они делают что хотят. Пожалуй, будет неплохо, если ты напишешь разок. Но пока больше ничего. Если я запасусь терпением, это укрепит меня, и будет меньше риска, что меня настигнет новый кризис. Конечно, это стало тяжелым ударом для меня, ведь я изо всех сил старался заводить дружбу с людьми и не подозревал их ни в чем.

Надеюсь, до скорого, дорогой брат, и не волнуйся. Пожалуй, меня поместили в подобие карантина. Откуда мне знать?

752. Br. 1990: 756, CL: 581. Тео Ван Гогу. Арль, воскресенье, 24 марта 1889

Дорогой Тео,

пишу тебе, чтобы сообщить: я виделся с Синьяком, отчего мне стало намного лучше. Он вел себя очень славно, очень прямо и очень просто, когда возникла трудность – вскрывать или нет дверь, опечатанную полицейскими, которые сломали замок. Сначала нам хотели помешать, но в конце концов мы все же вошли. Я подарил ему на память натюрморт, разозливший добрых жандармов города Арля, ибо на нем изображены две копченые селедки, которых называют жандармами. Ты помнишь, в Париже я два-три раза писал такие натюрморты и обменял один из них на ковер. Это дает достаточное представление о том, во что суются люди и какие они идиоты.

Я нашел Синьяка очень хладнокровным, хотя, говорят, он весьма вспыльчив: мне показалось, что у него есть уверенность в себе и самообладание, вот и все. Мало с кем из импрессионистов у меня были – если были – такие беседы, без разногласий и неприятных стычек.

Он, к примеру, посетил Жюля Дюпре и восхищается им. Наверное, ты внушил ему мысль приехать и морально поддержать меня; спасибо за это. Я воспользовался своей вылазкой, чтобы купить книгу Камиля Лемонье «Люди земли». Я проглотил две главы: серьезно и глубоко. Жди, я пришлю ее тебе. В первый раз за несколько месяцев я взял в руки книгу. Это о многом говорит и очень благотворно действует на меня.

Как мог заметить Синьяк, у меня готово множество картин для отправки тебе. Мне кажется, моя живопись не пугает его.

Синьяк нашел – и это совершенная правда, – что я выгляжу здоровым.

Сверх того, у меня есть стремление и вкус к работе. Конечно, если каждый день мне, в работе и в жизни, будут пакостить жандармы и эти злобные бездельники, муниципальные выборщики, подающие петиции против меня избранному ими мэру (который поэтому держится за их голоса), я снова не выдержу, и это будет только по-человечески. Как я склонен думать, Синьяк скажет тебе что-нибудь в том же духе.

По моему мнению, мы должны решительно протестовать, чтобы не лишиться мебели и т. д.

Затем, право же, мне нужна свобода для занятия моим ремеслом.

Как говорит г-н Рей, вместо того чтобы питаться обильно и регулярно, я поддерживал себя по преимуществу кофе и алкоголем. Все это так, признаю, но что делать – мне приходилось слегка заводить себя, чтобы добиться той резкой желтой ноты, которой я добился этим летом. В конце концов, художник – мужчина непраздный[97], и не первому встречному бездельнику суждено раз и навсегда сразить его.

Если меня надо заключить в тюрьму или палату для буйнопомешанных – почему бы и нет? Разве Рошфор, а с ним Гюго, Кине и прочие не подали вечный пример жизни в изгнании, а первый – даже на каторге?

Хочу лишь сказать, что все это – за пределами вопроса о болезни и здоровье.

Конечно, человек выходит из себя в похожих случаях – я говорю не «в таких», ибо занимаю куда более низкое и второстепенное место, а «в похожих». Вот первая и последняя причина моего помрачения.

Знаешь ли ты эти строки голландского поэта?

ik ben aan d’aard gehechtmet meer dan aardsche banden[98].

Вот что я часто испытываю в минуты тревоги – прежде всего, – страдая «душевной» болезнью. Увы, я недостаточно владею своим ремеслом, чтобы выразить себя так, как я хотел бы.

Я останавливаюсь из страха перед повторением приступа и перехожу к другому.

Можешь ли ты мне выслать до своего отъезда

Это для того – если я вдруг найду средство продолжить работу, – чтобы я через короткое время мог снова работать в садах.

Ах, если бы меня ничто не допекало!

Давай хорошенько подумаем, прежде чем перебираться в другое место. Ты видишь, что на юге меня преследуют неудачи, как и на севере. Везде почти одно и то же. Думаю, не сделать ли мне безумие своим ремеслом, как Дега принял обличье нотариуса. Но я не ощущаю в себе достаточно сил для этой роли.

Ты говоришь мне о том, что называешь «подлинным югом». Выше сказано, почему я никогда не отправлюсь туда. Оставляю это по праву тем, кто совершеннее и целостнее меня. Я же годен лишь на то, чтоб быть посредником, кем-то второсортным, мелкой сошкой.

Сколь бы ни были сильны мои чувства или способности к самовыражению, я в том возрасте, когда плотские страсти понемногу угасают, и никогда не смогу выстроить внушительного здания на таком прогнившем и шатком прошлом.

А потому мне почти безразлично, что со мной случится – пусть даже я останусь здесь, – думаю, со временем моя судьба выровняется. Будем же остерегаться внезапных порывов – ты женишься, я становлюсь слишком старым, – ибо это единственная подходящая политика.

Надеюсь, до скорого. Пиши мне, не очень откладывая, и верь мне; прошу, передай привет матери, сестре и невесте, – твой брат, который горячо любит тебя.

Винсент

Скоро пришлю тебе книгу Камиля Лемонье.

756. Br. 1990: 760, CL: 583b. Полю Синьяку. Арль, среда, 10 апреля 1889

Дорогой друг Синьяк,

большое спасибо за открытку с вестями от Вас. Если мой брат все еще не ответил на Ваше письмо, полагаю, в этом нет его вины. Я и сам уже две недели не имею от него вестей. Он в Голландии и в эти дни женится. Я нисколько не отрицаю выгод брака, когда он совершен и человек спокойно устроился в своем доме, но похоронное торжество и т. д., прискорбные поздравления сразу двух семейств (хотя бы и культурных), не говоря уже о Вашем случайном появлении в этих аптечных склянках, где заседают допотопные чиновники, гражданские или церковные: честное слово, как тут не пожалеть беднягу, вынужденного явиться со всеми необходимыми бумагами в те места, где с жестокостью, неведомой даже самым свирепым людоедам, вас заживо женят, поджаривая на медленном огне вышеназванного похоронного торжества, именно заживо.

Рисунок из письма 756

Очень благодарен Вам за визит, такой дружеский и благотворный, заметно поднявший мне настроение.

Сейчас я чувствую себя хорошо и работаю в лечебнице или неподалеку от нее. Так, я только что вернулся с двумя этюдами садов.

Вот беглые наброски с них: тот, что крупнее, – это бедная зеленая сельская местность с небольшими домиками, синяя линия Альпия, бело-синее небо. На переднем плане – участки земли с тростниковыми изгородями, где цветут небольшие персиковые деревья. Все здесь небольшое – сады, поля, сады, деревья, даже эти горы, как на некоторых японских пейзажах: вот почему меня привлек этот мотив.

Рисунок из письма 756

Другой пейзаж, почти весь зеленый, с толикой лилового и серого, написан дождливым днем.

Рад слышать, что Вы нашли жилье, и хочу и впредь получать вести от Вас. Как идет работа, как выглядят эти места?

Моя голова теперь еще ближе к обычному состоянию, и пока что я желаю лишь одного: чтобы это продолжалось. Это будет зависеть в особенности от очень строгого режима.

По крайней мере, первые несколько месяцев я собираюсь оставаться здесь: я снял квартиру из двух крошечных комнаток. Но порой мне непросто вернуться к жизни из-за громадной внутренней безысходности.

Право же, это беспокойство… кто в наши дни способен жить, не подхватив его?

Лучшее утешение, если не единственное лекарство, как мне представляется, – это тесная дружба, хоть у нее и есть недостаток: она укореняется в нашей жизни прочнее, чем это может быть желательным в дни сильных страданий.

Еще раз спасибо за Ваш визит, который доставил мне столько радости.

Крепко жму руку в своих мыслях.

Всегда Ваш Винсент

Адрес до конца апреля: площадь Ламартина, 2, Арль.

760. Br. 1990: 763, CL: 585. Тео Ван Гогу. Арль, воскресенье, 21 апреля 1889

Дорогой Тео,

когда придет это письмо, ты, вероятно, уже вернешься в Париж. Желаю большого счастья тебе и твоей жене.

Очень признателен за твое сердечное письмо и за купюру в 100 франков, которая была в нем.

Из 65 франков, которые я задолжал, я заплатил своему хозяину только 25 – мне пришлось оплатить авансом за 3 месяца комнату, где я не буду жить, но куда сложил свою мебель, и, кроме того, с дюжину франков ушло на разные расходы по переезду и т. д.

Затем, моя одежда была не в самом блестящем состоянии – когда я стал выходить, потребовалось купить что-нибудь новое, – я взял костюм за 35 франков и отдал 4 франка за 6 пар носков. Итак, от купюры осталось всего несколько франков, а в конце месяца нужно снова расплачиваться с хозяином, хотя можно попросить его подождать несколько дней. В лечебнице я оплатил счет по сегодняшний день, и внесенного задатка хватит почти до конца месяца.

В конце месяца я хотел бы вновь оказаться в лечебнице для душевнобольных, которая есть в Сен-Реми, или в другом таком же заведении – господин Саль говорил мне о ней.

Извини за то, что не останавливаюсь подробно на всех за и против такого поступка.

Мне пришлось бы слишком сильно напрягать голову, чтобы говорить об этом.

Надеюсь, достаточно сказать, что я чувствую себя совершенно неспособным снять новую мастерскую и остаться там одному, здесь, в Арле, или где-нибудь еще – все равно – на данный момент – хоть я и пытался решиться начать все заново – пока что это невозможно. Мне страшно потерять работоспособность, которая сейчас возвращается, если я буду принуждать себя снимать мастерскую и принимать все прочие обязанности.

Я желаю какое-то время оставаться в клинике ради своего и чужого спокойствия.

Отчасти я утешаюсь тем, что начинаю считать безумие обычной болезнью и принимать вещи как есть, ведь когда случались кризисы, мне казалось, что все плоды моего воображения – правда. Я именно что не хочу думать и говорить об этом. Прости за объяснения – но я прошу тебя и гг. Саля и Рея сделать так, чтобы в конце этого месяца или в начале мая я мог бы поселиться там как пациент.

Опять вести жизнь художника, как я делал до сих пор, сидеть в мастерской, не имея других развлечений, кроме походов в кафе или ресторан, терпеть все эти нападки соседей и т. д. – Я НЕ МОГУ. Жить с кем-нибудь, даже с другим художником, трудно, очень трудно: надо брать на себя слишком много ответственности. Не смею даже думать об этом.

Что ж, давай начнем с 3 месяцев, а там увидим. Пансион должен стоить там около 80 франков, я буду немного заниматься живописью и рисованием. Но не так неистово, как в том году. Не печалься из-за этого.

Эти дни, когда я переезжал, перевозил всю мебель, паковал картины, которые вышлю тебе, были печальными, и особенно печальным казалось то, что при всем, что было мне дано благодаря твоей, такой сильной братской любви за столько лет, ты ведь один поддерживал меня, мне приходится вновь излагать тебе эту печальную историю… но мне трудно выразить то, что я чувствую.

Ты был ко мне так добр, и это оказалось не напрасно, ведь добро было и осталось с тобой, и хотя материальных результатов нет, оно тем более осталось с тобой, но я не способен высказать то, что чувствую.

Теперь ты понимаешь, что, если алкоголь и стал одной из главных причин моего безумия, оно наступало очень медленно и будет отступать так же медленно – если, конечно, отступит. Если дело в курении, то же самое.

Я бы надеялся только, что это – выздоровление… Ужасный предрассудок некоторых в отношении алкоголя, они даже гордятся тем, что никогда не пили или не курили. Нам уже советовали не лгать, не воровать, не совершать других преступлений, тяжких или нет, однако это становится слишком сложно – обладать одними лишь добродетелями в обществе, где мы безусловно укоренены, будь оно хорошим или дурным.

Уверяю тебя, что в эти странные дни, когда многое мне кажется необычным, ибо мой мозг возбужден, я вовсе не питаю ненависти к папаше Панглоссу.

Но ты окажешь мне услугу, если открыто поговоришь обо всем этом с гг. Салем и Реем.

По-моему, если платить семьдесят пять франков в месяц за пансион, можно поместить меня в лечебницу так, чтобы я имел все необходимое.

Затем, я очень желал бы, если к этому нет препятствий, иметь возможность выходить днем, чтобы заниматься рисунком или живописью. Поскольку здесь я выхожу каждый день и надеюсь, что так и будет дальше.

Предупреждаю, что, если придется платить больше, я буду не так рад. Общество других больных, как ты понимаешь, мне совсем не в тягость, – напротив, оно помогает отвлечься.

Обычная пища прекрасно подходит мне, особенно если мне будут давать, как и здесь, чуть больше вина, чем полагается, – например, пол-литра вместо четверти.

Что до отдельного помещения, надо узнать, каковы правила в таком заведении. Знай, что Рей перегружен работой, перегружен. Если он или г-н Саль напишут тебе, лучше сделать в точности так, как они скажут.

Друг мой, нужно смириться наконец с недугами нашего времени – прожив много лет в относительно добром здравии, мы непременно должны заполучить их, рано или поздно. Что до меня, ты хорошо понимаешь: я не выбрал бы безумия, если бы мог выбирать, но, заболев единожды, второй раз его уже не подхватишь. Однако в придачу ко всему у меня, пожалуй, будет утешение – возможность немного заниматься живописью. Как ты сумеешь извернуться и не говорить жене о Париже и о куче всего другого ни слишком хорошо, ни слишком плохо? Чувствуешь ли ты себя заранее способным всегда и во всех отношениях сохранять меру?

Мысленно крепко жму руку; не знаю, буду ли писать тебе очень-очень часто, так как не каждый мой день достаточно ясен, чтобы писать сколь-нибудь связно. Твоя доброта ко мне сегодня кажется еще громаднее, чем всегда.

Не могу объяснить тебе, как я ощущаю ее, но, уверяю, это доброта высокой пробы, и если ты не видишь ее плодов, дорогой брат, не огорчайся: твоя доброта останется с тобой. Перенеси эту привязанность на жену насколько сможешь.

Если мы будем переписываться чуть реже, ты увидишь: если она такова, какой мне кажется, то станет утешением для тебя. Я надеюсь на это.

Рей – славный малый, до ужаса усердный работник, всегда в делах. Что это за люди – нынешние врачи!

Если увидишь Гогена или будешь ему писать, передавай горячий привет от меня.

Буду очень рад получить от тебя какие-нибудь известия о матери и сестре, и если у них все хорошо, попроси их, право же, не слишком расстраиваться из-за этой моей истории – хоть я относительно несчастен, впереди у меня, быть может, еще годы обычной жизни. Это такой же недуг, как любой другой, и у всех, кого мы числим в друзьях, что-нибудь да есть. Обязательно ли об этом говорить? Мне жаль, что я причинил беспокойство г-ну Салю, Рею и особенно тебе, но что тут сказать – разум мой не настолько тверд, чтобы браться за былое, так что больше не следует устраивать публичных сцен, и, конечно, сейчас, слегка успокоившись, я отлично понимаю, что был нездоров морально и физически. А люди были добры ко мне – те, кого я помню, и остальные, – словом, я причинил беспокойство, и, будь я в нормальном состоянии, этого бы не случилось. Прощай, пиши, когда сможешь.

Всегда твойВинсент764. Br. 1990: 768, CL: W11. Виллемине Ван Гог. Арль, между воскресеньем, 28 апреля, и четвергом, 2 мая 1889

Дорогая сестра,

твое сердечное письмо очень тронуло меня, особенно потому, что ты, как я узнал, вернулась для ухода за мадам Дюкен.

Конечно, рак – жуткая болезнь, что до меня, я всякий раз вздрагиваю, видя больного им. На юге он встречается нередко, хотя зачастую это вовсе не тот неизлечимый, смертельный рак, а лишь раковые абсцессы, от которых временами излечиваются. Так или иначе, ты ведешь себя очень храбро, сестра, стойко переживая свою Гефсиманскую ночь. Я же чувствую себя не столь храбрым, когда думаю обо всем этом, и ощущаю себя неуклюжим, нескладным и неловким в таких делах. Если правильно помню, на этот счет есть голландская пословица: het zijn de slechtste vruchten niet waaraan de wespen knagen[99].

Это подводит меня к тому, что я хотел сказать: каждую весну плющ любит виться вокруг старых, лишенных сучьев ив, плющ любит ствол старого дуба – так же и рак, загадочное растение, часто привязывается к людям, чья жизнь была сплошь пылкой любовью и преданностью. Как ни страшны эта тайна и эти страдания, перед нами священный ужас, и в нем, пожалуй, найдется нечто нежное и пронзительное: так на старой соломенной крыше мы видим обильно растущий мох. Я, однако, ничего не знаю об этом и не смею ничего утверждать.

Недалеко отсюда есть очень, очень старая могила, старше Христа, и на ней написано: «Благословенна будь Тебе, дочь Телуи, жрицы Осириса, никогда ни на что не жаловавшаяся»[100]. Я невольно подумал об этом, когда в предыдущем письме ты сказала, что больная, за которой ты ухаживаешь, ни на что не жалуется.

Мать, должно быть, довольна женитьбой Тео, он написал мне, что она кажется помолодевшей. Я очень рад. Он тоже очень доволен своим брачным опытом и значительно приободрился.

Он почти не строит иллюзий, проявляя редкую силу характера, принимая вещи такими, какие они есть, и не разглагольствуя на тему добра и зла. И он совершенно прав – что мы знаем о том, что делаем?

Я отправлюсь, не меньше чем на 3 месяца, в лечебницу Сен-Реми, неподалеку отсюда.

Всего у меня было 4 серьезных кризиса, когда я вовсе не понимал, что говорю, чего хочу, что делаю.

И это не считая того, что ранее я 3 раза падал в обморок без видимых причин и совершенно не помнил, что ощущал в те минуты.

Это довольно серьезно, хотя с тех пор я заметно успокоился и нахожусь в прекрасной физической форме. Пока я не чувствую себя способным снова снять мастерскую. Однако я работаю и только что написал два вида лечебницы. Один из них – зал, очень длинный зал, ряды кроватей с белыми занавесями, за которыми шевелятся больные.

Стены, потолок с большими балками – все белое, лиловато-белое или зеленовато-белое. Там и сям – окна с розовыми или светло-зелеными шторами.

Пол из красных кирпичей. В глубине – дверь, а над ней – распятие.

Очень, очень простая вещь. Парная к ней – внутренний двор. Галерея с арками, как в арабских зданиях, выбеленная. Перед галереей – старинный сад с прудом в середине и 8 цветочных клумб: незабудки, морозник, анемоны, лютики, левкои, маргаритки и т. д.

Под галереей – апельсиновые деревья и олеандры. Итак, картина полна цветов и весенней зелени. Однако ее пересекают, наподобие змей, три древесных ствола, черные и печальные, а на переднем плане – четыре больших печальных куста: темный самшит.

Здешние жители, наверное, не видят в этом ничего особенного, но мне всегда очень хотелось написать картину для тех, кто не понимает ее художественной стороны.

Что сказать тебе – ты ведь не знаешь рассуждений доброго папаши Панглосса из вольтеровского «Кандида» и Бувара и Пекюше у Флобера? Это книги, о которых мужчины говорят между собой, и я не уверен, поймут ли женщины все это. Но воспоминание о них часто поддерживает меня, когда настают неприятные и нежеланные часы, дни и ночи.

Я ЧРЕЗВЫЧАЙНО внимательно перечитал «Дядю Тома» Бичер-Стоу, именно потому, что эта книга была написана женщиной, пока она, по ее словам, варила суп для детей, и точно так же, чрезвычайно внимательно, «Рождественские повести» Диккенса.

Я читаю мало, чтобы побольше размышлять над этим. Вполне вероятно, мне предстоит еще много страданий. А мне это совсем не подходит, говоря по правде, ведь я ни в коем случае не хочу быть мучеником.

Ведь я всегда стремился к чему-то иному, нежели героизму, которого у меня нет: да, я восхищаюсь им в других, но, повторяю, я не думаю, что это мое призвание или мой идеал.

Я не перечитывал тех превосходных книг Ренана, но так часто думал о них здесь, где есть и оливы, и другие характерные растения, и синее небо. Как же прав Ренан и насколько прекрасен его труд![101] Он говорит с нами на французском, как не говорит никто другой. На французском, где в самом звучании слов есть синее небо, тихий шорох олив и тысячи других вещей, правдивых и толковых, превращающих его историю в воскресение. Это одна из самых печальных вещей, что мне известны: предрассудки тех, кто из-за собственной предвзятости выступает против многих достойных и прекрасных творений нашего времени. О, это вечное «невежество», вечные «недоразумения», и как хорошо после этого наткнуться на истинно Светлые слова… Благословенна будь Тебе, дочь Телуи, жрицы Осириса, никогда ни на что не жаловавшаяся.

Если говорить обо мне, я часто переживаю, что моя жизнь была недостаточно спокойной: из-за всех этих огорчений, неприятностей, перемен я не мог развиваться, естественным образом и в полной мере, как художник.

«Een rollende steen gadert geen mos»[102] – так ведь говорится?

Но разве это важно, если вышеупомянутый папаша Панглосс один справедливо доказывает нам, «что все к лучшему в этом лучшем из миров».

В прошлом году я написал десять-двенадцать садов в цвету, а в этом у меня только четыре: дело движется без задора.

Если у тебя есть книга Дрона[103], о которой ты говоришь, я бы очень хотел ее почитать, но, будь так добра, не покупай ее сейчас специально для меня. Я видел здесь весьма интересных монахинь, а большинство священников, кажется мне, пребывают в плачевном состоянии. До чего же меня пугает религия – и уже сколько лет. К примеру, известно ли тебе, что любви, как мы ее представляем, пожалуй, и нет? Местный практикант, самый славный малый, которого только можно представить, самый преданный, самый доблестный, с горячим мужским сердцем, временами забавляется, озадачивая добрых женщин рассказом о том, что любовь есть род микроба. И хотя после этого добрые женщины и даже кое-кто из мужчин испускают громкие крики, ему все равно, и в этом он непоколебим.

Ну а объятия, поцелуи и прочее, что мы любим к ним прибавлять, – естественный акт, это все равно что выпить воды или съесть хлеба. Конечно, обниматься и целоваться совершенно необходимо, иначе возникнут серьезные расстройства.

Чувство симпатии всегда должно сопровождаться – или не сопровождаться – описанным выше. Зачем устанавливать правила для этого, так ведь? К чему?

Сам я не против того, чтобы любовь была микробом, – пусть так, это вовсе не помешает мне чувствовать, допустим, уважение к страданиям больных раком.

Видишь ли, врачи, о которых ты говоришь, временами могут сделать не так уж много (оставляю за тобой право говорить все, что ты сочтешь справедливым) – что ж, знаешь ли ты, что они могут? Они жмут вашу руку так сердечно, так мягко, как мало кто еще, и их присутствие порой бывает очень приятным и успокаивающим.

Вот, я принялся разглагольствовать. Часто, однако, я не могу написать и двух строк и сильно боюсь, что мои идеи и на этот раз ничтожны или бессвязны.

Но я в любом случае хотел написать тебе, пока ты там. Не могу в точности передать, что со мной, иногда это страшная тревога – без видимой причины – или ощущение пустоты и умственной усталости. Все это мне кажется скорее простой случайностью, и, вероятно, здесь есть большая доля моей вины; порой меня терзают меланхолия и жестокие угрызения совести, но видишь ли, когда все это приведет меня в полное уныние и нагонит сплин, я без стеснения скажу, что угрызения совести и вина – возможно, такие же микробы, как и любовь.

Каждый день я принимаю средство против самоубийства, предписанное несравненным Диккенсом. Оно состоит из стакана вина, куска хлеба с сыром и трубки табаку[104]. Несложно, скажешь ты, но ты ведь не думаешь, что меланхолия подбирается ко мне так близко, правда время от времени, – и, однако…

Да, это не всегда забавно, но я стараюсь не разучиться шутить, стараюсь избежать всего, что имеет отношение к героизму и мученичеству, и, наконец, стараюсь не смотреть мрачно на мрачные вещи.

Теперь же я желаю тебе доброго вечера, и передай мое почтение твоей больной, хоть я вовсе не знаю ее.

Всегда твойВинсент

Не знаю, в Льеже сейчас Лиз или нет, если она там, передавай горячий привет от меня.

768. Br. 1990: 771, CL: 590. Тео Ван Гогу. Арль, пятница, 3 мая 1889

Дорогой Тео,

от твоего сердечного письма мне сегодня, право же, стало лучше. Что ж, пусть будет Сен-Реми, но еще раз говорю тебе: если, после размышлений и консультации у врача, будет либо необходимо, либо попросту полезно и разумно пристроиться туда, давай смотреть на это так же, как на все остальное, без предвзятости. Вот и все. Отбрось мысль о жертве – я уже писал сестре, что всю или почти всю свою жизнь я стремился к чему угодно, но только не к карьере мученика, для которой я не создан.

Если я сталкиваюсь с неприятностями или создаю их, право же, я бываю крайне растерян. Конечно же, я готов уважать мучеников и восхищаться ими, но тебе должно быть известно, что, например, в «Буваре и Пекюше» есть и кое-что другое, и это больше подходит для нашего скромного существования.

Так или иначе, я собираю вещи, и г-н Саль, как только сможет, вероятно, отправится со мной туда.

То, что ты говоришь о Пюви и Делакруа, – чертовски верно: они прекрасно показали, чем может быть живопись, но не будем смешивать вещи, если между ними – огромное расстояние. А я как художник никогда не буду представлять ничего особенного, я понимаю это совершенно ясно. Если бы все изменилось: характер, образование, обстоятельства, могло бы быть то или это. Но мы слишком трезво смотрим на все, чтобы заблуждаться. Временами я жалею, что не сохранил попросту голландскую палитру из серых тонов и не писал упорно пейзажи на Монмартре.

Еще я думаю, что надо бы больше рисовать тростниковым пером: это – возьмем прошлогодние виды Монмажура – обходится дешевле, а отвлекает меня точно так же. Сегодня я сделал один такой рисунок, который оказался очень темным и очень меланхоличным для весны, но все равно, что бы ни случилось со мной, в каких бы обстоятельствах я ни оказался, это может надолго занять меня и в каком-то смысле даже стать способом заработка.

Так или иначе, для тебя и для меня, в сущности, нет разницы – чуть больше неприятностей или чуть меньше.

Конечно, ты связан гораздо сильнее меня, и если уж речь зашла об этом, у Гупиля ты провел немало скверных минут, за которые тебя не всякий раз благодарили. Ты делал это именно что с рвением и самоотверженностью, ибо наш отец с большой семьей тогда находился в отчаянном положении, и тебе пришлось с головой уйти в это, чтобы решить все проблемы. Я с волнением думал обо всех этих давних событиях во время своей болезни.

В конце концов, главное – чувствовать, что связь между нами крепка и пока что нерушима.

То, что мне известно о моем искусстве, внушает надежду, что со временем я снова стану писать, пусть и в лечебнице. К чему вести более искусственную жизнь художника в Париже? Я буду в общем и целом лишь наполовину захвачен ею, и мне не достанет изначального энтузиазма, нужного, чтобы пробиться. Удивительно, насколько хорошо я чувствую себя физически, но это недостаточное основание, чтобы полагать, будто в умственном отношении я чувствую себя так же.

Я очень хотел бы, когда меня немного узнают там, попробовать сделаться братом милосердия, в любом случае работать где-нибудь и вновь приобрести профессию – первую попавшуюся.

Мне будет страшно нужен папаша Панглосс, когда вновь почувствую потребность в любви. В алкоголе и табаке вот что хорошо или плохо (это весьма относительно): оба, насколько я знаю, следует считать антиафродизиаками. Занимаясь изящными искусствами, порой не стоит ими пренебрегать.

Это будет испытание, во время которого надо не разучиться шутить. Ибо целомудрие и трезвость, чего я ужасно боюсь, вновь приведут меня туда, где я по привычке очень быстро сбиваюсь с курса и где на этот раз я должен пытаться проявлять меньше страстности и больше добродушия.

То, что связано со страстями, не так уж важно для меня, но сохраняется, смею думать, потребность чувствовать привязанность к человеческим существам, с которыми я буду жить. Как поживает папаша Танги? Передавай ему горячий привет от меня.

Из газет я знаю, что на Салоне выставлены хорошие вещи. Послушай, не становись совсем уж законченным импрессионистом: если в чем-то есть хорошее, давай не упускать это из виду. Конечно, цвет совершенствуется именно благодаря импрессионистам, даже когда они сбиваются с пути. Но Делакруа был более целостным, чем они.

Черт возьми, у Милле почти нет цвета, но какие вещи!

Безумие спасительно в том смысле, что становишься не таким ограниченным.

Я не жалею, что решил получить немного специальных знаний по теории цвета.

Как художник, ты всего лишь звено в цепи и можешь утешаться тем, что сделал или не сделал какую-нибудь находку.

Я слышал, что на Салоне выставили совершенно зеленый интерьер, с женщиной в зеленом, и о нем отзываются хорошо, как и о портрете Мате и другом, кисти Бенара – «Сирена». Говорят, есть нечто необычное от некоего Цорна, но не говорят, что именно, и еще, что там было «Торжество Вакха» Каролюс-Дюрана – неважное. Однако его «Даму с перчаткой», что в Люксембурге, я по-прежнему нахожу превосходной; словом, есть не слишком серьезные вещи, которые мне нравятся, например книги вроде «Милого друга». Работа Каролюса тоже отчасти в этом духе. Но и вся наша эпоха в этом духе, как и времена Баденге[105]. И если художник пишет, как видит, он всегда остается величиной.

О да, писать фигуры так же, как Клод Моне пишет пейзажи. Вот что еще остается сделать, несмотря ни на что, до того как среди импрессионистов неизбежно начнут выделять одного только Моне.

Ведь, в конце концов, у Делакруа, Милле, многих скульпторов фигуры получались куда лучше, чем у импрессионистов и даже у Ж. Бретона.

Словом, дорогой брат, будем справедливы, и, выходя из игры, я говорю тебе: становясь слишком старыми, чтобы относить себя к молодым, будем думать о тех, кого мы любили прежде, – о Милле, Бретоне, Израэльсе, Уистлере, Делакруа, Лейсе. И будь уверен: я вполне убежден в том, что не увижу никакого будущего дальше этого, а впрочем, и не желаю.

Общество не изменить, и мы, разумеется, не можем желать, чтобы оно приспосабливалось к нашим личным потребностям. Словом, я считаю очень, очень хорошей идеей отправиться в Сен-Реми, несмотря на то что из таких, как я, вполне стоило бы составить легион. Мы ничего не можем тут поделать, но, вероятнее всего, мне откажут, по крайней мере здесь, где мои приключения хорошо известны, а главное, преувеличены. Я говорю это со всей серьезностью, физически я чувствую себя так хорошо, как никогда за многие годы, и мог бы служить в армии. Итак, поразмыслим над этим, отправляясь в Сен-Реми. Крепко жму руку тебе и твоей жене.

Всегда твойВинсент

Я писал тебе, что мы должны помнить обо всем хорошем, что есть у художников-неимпрессионистов, и ценить это, но вовсе не советовал из-за этого восхищаться сверх меры Салоном – скорее, разными людьми, например Журданом, недавно умершим в Авиньоне, Антинья, Фейен-Перреном, всеми, кого мы хорошо знали, будучи моложе: зачем забывать их или пренебрегать теми, кто похож на них сегодня? Разве, к примеру, Добиньи, Квост и Жаннен – не колористы? Все эти различия в импрессионизме не имеют того значения, которое им хотят приписать.

В кринолинах тоже была красота, а значит, и польза, и все же мода, к счастью, мимолетна. Но не для всех.

А потому мы сохраним страсть к импрессионизму, но чувствую, что я все больше и больше возвращаюсь к идеям, которые были у меня до приезда в Париж.

Теперь, когда ты женился, мы больше не будем жить ради великих идей, но, поверь, только ради малых. Я нахожу в этом подлинное облегчение и нисколько не жалуюсь.

(В моей комнате есть известный мужской портрет (гравюра на дереве) – ты знаешь его, мандаринша Монору (большой оттиск из альбома Бинга), травинка (из того же альбома), «Пьета» и «Добрый самаритянин» Делакруа, «Читатель» Мейсонье и два больших рисунка тростниковым пером.)

Сейчас я читаю «Сельского врача» Бальзака – он прекрасен, там есть женщина, не безумная, но излишне восприимчивая, просто очаровательная; я пришлю его тебе, когда закончу. Вил написала мне сердечное письмо, тем не менее строгое и спокойное.

Здесь, в лечебнице, много свободного места, есть где устроить мастерские для трех десятков художников.

Мне нужно сделать выбор: это правда, что многие художники сходят с ума, жизнь делает нас по меньшей мере слишком отрешенными. Если я вновь брошусь с головой в работу – хорошо, но я по-прежнему останусь помешанным. Если бы я мог записаться в армию на 5 лет, я бы заметно оправился от болезни, стал бы рассудительнее, лучше владел бы собой.

Но мне все равно – одно или другое.

Надеюсь, среди вороха картин, что я выслал, кое-какие в конце концов доставят тебе удовольствие. Если я останусь художником, то рано или поздно, вероятно, вновь увижу Париж – и твердо обещаю себе, что по этому случаю основательно перепишу многие старые картины. Что поделывает Гоген? Я избегаю писать ему, пока окончательно не приду в норму, но часто думаю о нем и очень хотел бы знать, что у него все хорошо, более или менее.

Если бы я не торопился так и сохранил свою мастерскую, то поработал бы еще над картинами, которые послал тебе. Пока слои краски не высохли до конца, их, разумеется, нельзя скоблить.

Как видишь, выражения лиц у этих двух женщин[106] совсем не те, что встречаются в Париже.

Синьяк уже вернулся в Париж?

8 мая 1889 года Винсент в сопровождении преподобного Фредерика Саля отбыл из Арля в деревню Сен-Реми-де-Прованс, в 25 километрах на северо-восток. Близ нее располагалась лечебница для душевнобольных «Сен-Поль де Мозоль» («Сен-Поль у мавзолея», по названию древнего монастыря, занимавшего прежде это здание). Помимо комнаты для проживания, Винсенту была выделена также комната для работы.

Лечение состояло из двухчасовой ванны два раза в неделю, диеты и ограничения курения и употребления алкоголя. За год, проведенный в Сен-Реми, Винсент перенес четыре приступа, подобные арльскому. После восстановления сил он каждый раз снова возвращался к работе.

Несмотря на нестабильное психическое состояние, в Сен-Реми Ван Гог создает несколько чрезвычайно сильных работ, в частности знаковый пример его позднего стиля картину «Звездная ночь».

Примечательна также эпистолярная дискуссия, разгоревшаяся осенью 1889 года между Ван Гогом, Гогеном и Бернаром по поводу «современной религиозной живописи», образцы которой пытались создавать последние, Ван Гог же был настроен крайне критически, возмущенный тем противоречием, которое видел между ними и собственными исканиями в области искусства, основанного на реальности.

В январе 1890 года в «Mercure de France», крупнейшем во Франции журнале, писавшем о современном искусстве и литературе, вышла хвалебная статья молодого критика Альбера Орье, посвященная творчеству Ван Гога. Статья относилась к задуманной им серии «Les Isolés» – «Одиночки» – и представляла Винсента художником, близким символистам (приверженцем символизма был и сам автор). Винсент, судя по его письмам чрезвычайно польщенный статьей, тем не менее попросил «г-на Орье не писать больше» о его живописи.

Весной 1890 года Винсент начинает подумывать о том, чтобы покинуть лечебницу, а вместе с ней и юг, не оправдавший его надежд. Тео находит доктора, готового взять на себя присмотр за его братом, не мешая ему при этом работать, – Поля Гаше из деревеньки Овер-сюр-Уаз, в тридцати километрах севернее Парижа.

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо. Ты совершенно прав, г-н Саль вел себя безупречно в этом деле, я очень ему обязан.

Я хотел тебе сказать, что, по-моему, поступил правильно, отправившись сюда, – прежде всего при виде повседневной жизни сумасшедших или помешанных в этом зверинце от меня отлетает смутная тревога, страх перед этим. Я понемногу начинаю смотреть на безумие как на обычную болезнь. Перемена окружения, как мне кажется, тоже идет на пользу.

Насколько я знаю, здешний врач склонен полагать, что у меня был приступ эпилептического свойства. Но я не расспрашивал его.

Получил ли ты ящик с картинами? Хочу знать, пострадали они или нет.

У меня готовятся еще две – фиолетовые ирисы и куст сирени. Два сюжета, подсмотренные в саду.

Мысль о том, что я обязан работать, настойчиво возвращается ко мне, и думаю, что работоспособность в полной мере восстановится довольно скоро. Вот только зачастую работа настолько поглощает меня, что я вечно рассеян и неловок и не могу справиться со всем остальным в жизни.

Не буду писать тебе длинное письмо – я постараюсь ответить на письмо моей новой сестры, очень тронувшее меня, но не знаю, смогу ли это сделать.

Дорогая сестра,

большое спасибо за Ваше письмо, в котором я искал прежде всего новостей о моем брате. Я нашел их превосходными. Вижу, Вы уже заметили, что он любит Париж, и это Вас более или менее удивляет, ибо Вы не любите его или, скорее, любите больше всего тамошние цветы – например, как я полагаю, глицинии, которые, вероятно, уже зацветают. Не тот ли это случай, когда, любя что-нибудь, видишь его лучше и точнее, чем не любя?

Для него и меня Париж, конечно, в некотором роде уже стал кладбищем, где почили многие художники, которых мы знали лично и о которых были наслышаны.

Конечно, Милле, которого Вы научитесь горячо любить, и вместе с ним многие другие старались выбраться из Парижа. Но к примеру, Эжена Делакруа «как человека» с трудом представляешь себе в другом месте, кроме Парижа.

Все это, чтобы побудить Вас – со всей осторожностью, само собой, – поверить в вероятность того, что в Париже можно обрести и домашний очаг, а не просто найти квартиру.

Словом, Вы, к счастью, и есть его домашний очаг.

Довольно странно, пожалуй, что итог этого жуткого приступа вот каков: в моем мозгу почти нет уже отчетливых желаний и надежд, и я задаюсь вопросом, не это ли имеют в виду, говоря, что, когда страсти слегка угасают, человек идет под гору, а не в гору. Словом, сестра, если Вы сможете поверить или почти поверить, что все к лучшему в этом лучшем из миров, вы сможете поверить также, что Париж – лучший город в нем.

Заметили ли Вы уже, что у старых извозчичьих лошадей – большие грустные глаза, как некогда у христиан? Как бы то ни было, мы не дикари и не крестьяне и, пожалуй, даже обязаны любить цивилизацию (так называемую). Вероятно, будет лицемерием говорить или считать, что Париж плох, если ты в нем живешь. Впрочем, тому, кто видит Париж впервые, все в нем может показаться противоестественным, грязным и печальным. Словом, если Вы не любите Париж, прежде всего не стоит любить живопись и тех, кто занимается ею, ведь возникают большие сомнения в том, что все это прекрасно или полезно.

Но что тут поделаешь – есть помешанные или больные, любящие природу: это художники; и есть те, кто любит все рукотворное и даже доходит до того, что любит картины.

Хотя здесь есть тяжелобольные, страх и ужас перед безумием, которые я испытывал, теперь смягчились.

И хотя здесь постоянно слышны жуткие крики и завывания, какие издают животные в зверинце, здешние обитатели, несмотря на это, прекрасно ладят друг с другом и помогают друг другу, если у кого-нибудь случается кризис. Они приходят смотреть на меня, когда я работаю в саду, и, уверяю Вас, оставляя меня в покое, ведут себя куда скромнее и вежливее, чем добрые жители Арля.

Я вполне могу пробыть здесь довольно долго; я никогда не был так спокоен, как здесь и в арльской лечебнице, получив наконец возможность немного заняться живописью. Неподалеку отсюда есть небольшие горы, серые и синие, а у их подножия – ярко-зеленые пшеничные поля и еще сосны.

Буду считать себя счастливым, если сумею работать достаточно, чтобы зарабатывать на жизнь, – я очень тревожусь, когда говорю, что сделал столько картин и рисунков, не продав ни одного. Не спешите видеть в этом несправедливость: сам я ничего не знаю.

Вновь благодарю Вас за письмо и, радуясь тому, что мой брат больше не возвращается вечером в пустую квартиру, мысленно жму Вашу руку; считайте меня

Дорогой Тео,

я только что получил твое письмо, которое очень меня порадовало. Ты говоришь, что у И. Х. Вейсенбруха есть две картины на выставке, но мне представлялось, что он умер, – или я ошибаюсь? Конечно, это потрясающий художник и славный человек с большим сердцем.

Твои слова о «Колыбельной» порадовали меня; совершенно справедливо, что люди из народа, покупающие себе хромолитографии и растроганно слушающие шарманку, смутно правы и, быть может, искреннее некоторых обитателей бульваров, что посещают Салон.

Если Гоген согласится, ты дашь ему копию «Колыбельной», не натянутую на подрамник, а также и Бернару, в знак дружбы.

Но если Гоген захочет подсолнухов, будет только справедливо с его стороны дать взамен то, что нравится тебе так же сильно. Сам Гоген по-настоящему полюбил подсолнухи не сразу, а после того, как долго смотрел на них.

Знай, что если ты расположишь их в таком порядке:

«Колыбельную» – в середине и две картины с подсолнухами – справа и слева, получится своего рода триптих. И тогда оранжевые и желтые тона головы станут ярче от соседства желтых створок. И тогда ты поймешь, что́ я писал тебе по этому поводу: я задумал сделать ее частью убранства, как, например, в каюте корабля. Тогда, при увеличении размера, общее исполнение приобретает смысл. Средняя рама будет тогда красной. А подсолнухи рядом с ней будут окантованы рейками.

Рисунок в тексте письма 776

Вот увидишь, это обрамление из простых планок выглядит неплохо, и такая рама обходится очень дешево. Может быть, стоит сделать такое же обрамление для зеленых и красных виноградников, сеятеля и распаханной земли и интерьера спальни.

Вот новая картина 30-го размера, опять банальная, как одна из тех базарных хромолитографий с вечными зелеными гнездышками для влюбленных.

Толстые стволы, покрытые плющом, земля, также покрытая плющом и барвинком, каменная скамья и куст роз, белеющих в холодной тени. На переднем плане – растения с белыми чашечками цветков. Всё в зеленом, фиолетовом и розовом.

Речь лишь о том, чтобы придать этому некоторый стиль, которого, к сожалению, недостает базарным хромолитографиям и шарманкам.

Рисунок в тексте письма 776

С тех пор как я здесь, запущенного сада с высокими соснами, под которыми растет высокая некошеная трава вперемежку с сорняками, хватает мне для работы, и я еще не выходил за его пределы.

Однако местность в Сен-Реми очень красива, и я, вероятно, понемногу начну совершать вылазки. Но когда я остаюсь здесь, врачу, разумеется, лучше видно, что со мной не так, и, надеюсь, у него будет больше уверенности в том, что мне можно позволить заниматься живописью.

Уверяю тебя, мне здесь хорошо, и я пока не вижу причин, чтобы приезжать и жить на пансионе в Париже или в его окрестностях. У меня есть небольшая комнатка с зелено-серыми обоями, двумя занавесками цвета зеленой воды и рисунком из очень бледных роз, оживляемых тонкими кроваво-красными линиями. Эти занавески – вероятно, они остались от разорившегося и скончавшегося богача – просто прелестны по рисунку. Того же происхождения, вероятно, очень потертое кресло с обивкой, где мельтешат цвета в духе Диаса или Монтичелли: коричнево-красный, розовый, бело-кремовый, незабудково-синий и бутылочно-зеленый.

Сквозь окно с железными прутьями мне виден огороженный квадрат пшеничного поля: перспектива в духе ван Гойена, и по утрам я смотрю, как над этим во всем своем блеске восходит солнце.

А так как здесь более 30 пустых комнат, у меня к тому же есть комната для работы.

Еда так себе. Разумеется, все это отдает затхлостью, как парижский ресторан с тараканами или пансион. Эти несчастные не делают совершенно ничего (нет книг, нет никаких развлечений вроде игры в шары или шашек), и единственное каждодневное средство отвлечься для них – это набивать желудок турецким горохом, фасолью, чечевицей и прочими бакалейными и колониальными продуктами в отмеренном количестве и в определенное время.

Переваривание этих товаров сопряжено с трудностями, и поэтому они заполняют свои дни безобидным и недорогим способом. Но если говорить серьезно, мой страх перед безумием заметно проходит при виде людей, пораженных им, что в будущем может легко случиться и со мной.

Ранее эти существа отталкивали меня, было нечто удручающее в мыслях о том, сколько людей нашего ремесла – Труайон, Маршаль, Мерион, Юндт, М. Марис, Монтичелли и многие другие – кончили этим. Я даже не был способен, ни в малейшей степени, изображать их в таком состоянии.

Ну а теперь я думаю обо всем этом без страха, иначе говоря, я нахожу это не более ужасным, чем если бы они околели от чего-то другого, например от чахотки или сифилиса.

Я вижу, как эти художники вновь обретают ясность ума, и разве этого мало, когда к нам возвращаются старшие мастера?

Без шуток, я очень благодарен за это.

Пусть кое-кто горланит или, по обыкновению, несет вздор – в том, как они относятся друг к другу, есть много от истинной дружбы. Здесь можно услышать: нужно терпеть других, чтобы другие терпели тебя, наряду с прочими, весьма справедливыми суждениями, которые к тому же применяются на деле. Мы с ними прекрасно понимаем друг друга, временами я могу, например, говорить с тем, кто издает бессвязные звуки, ведь он меня не боится.

Если у кого-нибудь случается кризис, другие присматривают за ним и не дают ему поранить себя.

То же самое с теми, у кого часты приступы свирепости. Старые обитатели зверинца прибегают и разнимают дерущихся, если начинается драка.

Правда, есть и случаи посерьезнее: нечистоплотные и опасные для остальных. Этих держат в другом дворе. Сейчас я принимаю ванну 2 раза в неделю и лежу в ней 2 часа; кроме того, с желудком куда лучше, чем год назад, надо лишь продолжать, насколько я знаю. Думаю, здесь я буду тратить меньше, чем где-нибудь еще, принимая в расчет, что у меня полно работы – природа так прекрасна.

Надеюсь, по прошествии года я буду знать лучше, чего хочу и что могу. И тогда, понемногу, придет мысль о том, чтобы начать сначала. Возвращение в Париж или куда-нибудь еще нисколько не улыбается мне, здесь я на своем месте. По-моему, те, кто пробыл здесь не один год, страдают крайней вялостью. Однако моя работа отчасти убережет меня от этого.

Зал, где мы остаемся в дождливые дни, – вроде зала ожидания 3-го класса в сонном городке, тем более что здесь есть почтенные душевнобольные, всегда носящие шляпу, очки, трость и дорожный костюм, почти как на морском курорте, и воображающие себя пассажирами.

Я вынужден попросить у тебя еще красок и особенно холстов.

Я пришлю тебе 4 картины с видом сада, над которыми работаю, и ты увидишь, что все не так печально, если учесть, что жизнь проходит большей частью в саду. Вчера я нарисовал громадную ночную бабочку, довольно редкую, под названием «мертвая голова», примечательную своей дивной раскраской: черный, серый, белый, с разными оттенками, с карминными отблесками или со смутным намеком на оливково-зеленый. Просто громадную.

Чтобы сделать рисунок, пришлось убить ее; очень жаль – так прекрасно было это создание. Я пошлю тебе рисунок вместе с несколькими зарисовками растений.

Ты можешь снять с подрамников уже высохшие холсты у Танги или у себя и натянуть на них новые, которые сочтешь достойными. Гоген должен знать адрес дублировщика, который берет недорого, для «Спальни». Мне кажется, это реставрация на 5 франков, а если окажется дороже, не надо этого делать – не думаю, что Гоген платил больше, когда дублировал, и довольно часто, картины: свои, Сезанна или Писсарро.

Если говорить о моем состоянии, то я благодарен еще кое за что. Замечаю, что другие во время кризисов слышали, как и я, странные звуки и голоса, и все перед их глазами будто бы менялось. Это умеряет тот ужас перед кризисами, который я испытывал поначалу, ведь если такое приходит неожиданно, ты пугаешься сверх всякой меры. Зная же, что это – часть болезни, ты воспринимаешь ее, как все остальное. Если бы я не видел вблизи других душевнобольных, то не мог бы отделаться от постоянных мыслей о болезни. Ибо страдания, вызванные страхом, вовсе не веселое дело, особенно когда ты застигнут приступом. Большинство эпилептиков кусают себе язык, раня его. Рей говорил, что знал одного, поранившего себе ухо, как и я, и, кажется, врач, приходивший ко мне с директором, говорил, что тоже видел его. Смею верить, что, если знать, в чем дело, понимать, что с тобой, отдавать себе отчет, что ты подвержен кризисам, можно подготовиться к ним, чтобы тревога или страх не застигли тебя врасплох. Но вот уже 5 месяцев все идет по нисходящей, я очень надеюсь, что поправлюсь или, по крайней мере, больше не будет таких сильных приступов. Здесь есть один, который кричит и постоянно говорит, как я, вот уже две недели, он думает, что слышит голоса и слова в коридорном гуле, – вероятно, потому, что его слуховой нерв воспален и слишком чувствителен; у меня же это было со слухом и зрением одновременно, что, как однажды сказал Рей, обычно случается в начале эпилепсии.

Тогда встряска оказалась такой, что мне было противно любое движение, приятнее всего было бы никогда не просыпаться. Сейчас этот ужас перед жизнью не так выражен и меланхолия не так остра. Но у меня все еще нет воли, нет и желаний, почти или совсем, и всего, что относится к повседневной жизни – например, желание видеть друзей, о которых я при этом часто думаю, – считай, не осталось. Вот почему я еще не готов вскоре выйти отсюда, всё вокруг по-прежнему вызывает меланхолию. И лишь в самые последние дни отвращение к жизни довольно заметно смягчилось. От этого еще далеко до воли и действия.

Жаль, что ты по-прежнему приговорен к Парижу, что ты не выезжаешь за город – разве что в предместья все того же Парижа.

Думаю, я не более несчастен в обществе этих людей, чем ты – у Гупиля и К^о с их роковыми обстоятельствами. С этой точки зрения мы оказываемся почти в равном положении. Ведь и ты не вполне располагаешь собой. Но мы уже привыкли к таким неприятностям, это стало второй натурой.

Думаю, что, хотя картины требуют затрат – холст, краски и т. д., – в конце месяца будет выгоднее потратить еще немного денег и доделать их исходя из того, чему я в итоге научился, чем бросать, притом что нужно платить еще и за пансион. Вот почему я доделываю их. Итак, в этом месяце у меня 4 картины 30-го размера и два-три рисунка.

Но как бы то ни было, вопрос о деньгах никуда не делся, как враг перед войском, мы не можем не признавать его существования или забыть о нем.

В этом смысле я выполняю свои обязательства, как любой другой. Возможно, я смогу вернуть все, что потратил, так как считаю потраченное взятым если не у тебя, то у семьи, и поэтому я уже написал сколько-то картин и напишу еще. Это означает поступать так же, как поступаешь ты. Будь я рантье, моя голова была бы свободнее, чтобы заниматься чистым искусством, сейчас же я довольствуюсь верой в то, что, усердно трудясь, можно продвинуться вперед, даже не думая об этом.

Вот нужные мне краски:

Благодарю за сердечное письмо и крепко жму руку тебе и твоей жене.

Всегда твойВинсент779. Br. 1990: 781, CL: 594. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, воскресенье, 9 июня 1889

Дорогой Тео,

большое спасибо за присылку холстов, красок, кистей, табака и шоколада, которые дошли в хорошем состоянии.

Я был очень рад, так как слегка томился по работе. Вот уже несколько дней я выхожу из лечебницы, чтобы работать в окрестностях.

Если я правильно помню, твое последнее письмо было от 21 мая, с тех пор я не имел от тебя новостей, и только г-н Пейрон[107] сказал, что получил твое письмо. Надеюсь, вы с женой чувствуете себя хорошо.

Г-н Пейрон намерен отправиться в Париж, чтобы посмотреть выставку, и тогда навестит тебя[108].

Что у меня нового? Мало что. Я работаю над двумя пейзажами (холсты 30-го размера) – виды, открывающиеся среди холмов.

Один – сельская местность, которую я вижу из окна спальни. На переднем плане – пшеничное поле, колосья побиты и прижаты к земле после грозы. Стена-ограда, а за ней – несколько серо-зеленых олив, хижины и холмы. Наконец, в верхней части картины – большое бело-серое облако, тонущее в синеве. Пейзаж крайне прост, и колорит тоже. Это будет пара к поврежденному этюду со спальней.

Если стиль изображенного предмета полностью согласуется с манерой его изображения, не это ли делает произведение искусства первоклассным?

Вот почему домашний хлеб, если говорить о живописи, особенно хорош, когда он написан Шарденом.

Возьмем, к примеру, египетское искусство; что делает его таким необычным – разве не то, что эти безмятежные цари, спокойные, мудрые и кроткие, терпеливые, добрые, кажется, и не могут быть иными? Вечные земледельцы, поклоняющиеся солнцу. Как я хотел бы увидеть египетский дом, сооруженный на выставке архитектором Жюлем Гарнье, – выкрашенный в красный, желтый и синий цвета, с садом, разделенным на клумбы правильными рядами кирпичей: обиталище людей, которых мы знаем только в виде мумий и гранитных изваяний.

Но вернемся к нашему вопросу: итак, египетские художники, обладая верой, опираясь в работе на чувство и интуицию, выражают все эти неуловимые вещи: доброту, бесконечное терпение, мудрость, безмятежность – всего несколькими искусными изгибами и чудесными пропорциями. Повторю: если изображенный предмет согласуется с манерой его изображения, произведение искусства становится стильным и первоклассным.

А потому служанка на большой фреске Лейса, гравированная Бракемоном, становится новым произведением – как и маленький читатель Мейсонье, когда его гравирует Жакмар, – поскольку манера гравировки и предмет изображения нераздельны.

Я хотел бы оставить у себя этот этюд со спальней, и если ты вышлешь мне его вместе с холстами, свернутым, я его перепишу. Сперва я хотел его дублировать, не веря, что смогу сделать заново. Но с тех пор в моей голове все успокоилось, и теперь я вполне способен переписать его.

Среди вещей, которые делает человек, всегда есть одна, самая прочувствованная или желанная, которую он хочет оставить себе во что бы то ни стало.

Когда я вижу картину, заинтересовавшую меня, то всегда невольно задаюсь вопросом: «В каком доме, комнате, углу комнаты, у кого она была бы на своем месте?»

Например, картины Хальса, Рембрандта, Вермеера будут у себя дома только в старинном голландском жилище.

А импрессионисты… опять же, как интерьер остается незаконченным без произведений искусства, так и картина, если она не составляет единого целого с изначальной обстановкой, созданной в ту же эпоху. Не знаю, что с импрессионистами – превосходят они свое время или уступают ему.

Одним словом, есть ли души и интерьеры домов, которые значительнее того, что выражает живопись? Я склонен в это верить.

Я видел объявление о выставке импрессионистов, имена которых – Гоген, Бернар, Анкетен и другие. Поэтому я склонен верить, что образовалась новая секта, такая же непогрешимая, как уже существующие. Ты говорил об этой самой выставке? Что за бури в стакане воды!

Со здоровьем хорошо – терпимо, я чувствую себя здесь, работая, более счастливым, чем мог бы быть вне лечебницы. Если пробуду здесь достаточно долго, то сумею контролировать свое поведение, и в итоге в моей жизни будет больше упорядоченности и меньше впечатлительности. А значит, я кое-что выиграю. К тому же у меня не хватило бы смелости начать все заново вне лечебницы. Я еще раз, и опять с сопровождающим, отправился в деревню. От одного только вида людей и предметов я едва не упал в обморок и чувствовал себя очень плохо. На природе я держусь лишь благодаря тому, что настраиваюсь на работу. Словом, хочу сказать тебе, что во мне, видимо, зародилась слишком сильная эмоция, из-за которой все пошло к черту, но совершенно не понимаю, что могло ее вызвать.

Порой я смертельно скучаю после работы и, однако, вовсе не желаю вновь приняться за дело.

Врач, только что прошедший мимо, говорит, что поедет в Париж лишь через несколько недель, так что не жди его визита на этот раз.

Надеюсь, ты напишешь мне вскорости.

В этом месяце мне понадобятся также

Вот удивительно: всякий раз, когда я пытаюсь рассуждать, чтобы дать себе отчет о случившемся – почему я оказался здесь и что, в сущности, это рядовое происшествие, – меня охватывает жуткий страх, мешая размышлять. Правда, он понемногу ослабевает, но это, похоже, доказывает, что у меня в мозгу какой-то разлад. Это поразительно – вот так бояться неизвестно чего и ничего не помнить.

Ты можешь лишь рассчитывать, что я изо всех сил постараюсь вновь стать деятельным, а быть может, и полезным, хотя бы в том смысле, что я хочу писать картины лучше, чем прежде.

Многое в здешнем пейзаже часто наводит на мысль о Рёйсдале, но не хватает фигур крестьян. У нас повсюду, в любое время года, видишь мужчин, женщин, детей, животных за работой, здесь нет даже трети этого, и потом, они – не добросовестные северные работники. Кажется, что они трудятся на земле кое-как, лениво, без огонька. Может быть, я мыслю неправильно – по крайней мере, надеюсь, что так, ведь я не из здешних. Но из-за этого все оказывается холоднее, чем думаешь при чтении «Тартарена», которого, возможно, уже много лет назад изгнали вместе со всей семьей.

Главное, напиши мне вскорости, так как твои письма приходят с большим опозданием. Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо. Для меня большое утешение знать, что ты больше не живешь один.

Если в какой-нибудь месяц для тебя будет слишком обременительно посылать мне краски, холсты и т. д., не посылай их – знай, что лучше жить, чем отрешенно творить искусство.

Прежде всего твой дом не должен быть печальным или мертвым. Это первое, живопись – потом.

Затем, я хочу попытаться начать вновь с более простыми красками – например, с охрой.

Разве ван Гойен уродлив из-за того, что у него все целиком написано маслом, с очень небольшим добавлением нейтрального цвета? Или Мишель?

Мой «Подлесок с плющом» закончен, и мне очень хочется послать его тебе, как только он высохнет достаточно, чтобы свернуть холст.

Крепко, крепко жму руку тебе и твоей жене.

Всегда твойВинсент782. Br. 1990: 784, CL: 595. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, четверг, 18 июня 1889, или около этой даты

Дорогой Тео,

спасибо за твое вчерашнее письмо. Я тоже не могу писать так, как желал бы, но, в конце концов, мы живем в такую бурную эпоху, что иметь мнения, достаточно твердые, чтобы судить о чем-либо, решительно невозможно.

Я очень хотел бы знать, по-прежнему ли вы ходите в рестораны или больше обитаете у себя. Надеюсь, что так – со временем станет ясно, что это самое лучшее.

У меня все хорошо – как ты понимаешь, полгода полнейшего воздержания в еде, питье, курении и две двухчасовые ванны в неделю в последнее время не могли не оказать успокоительного эффекта. Итак, все отлично; что до работы, она занимает меня и отвлекает – это очень нужно мне, – а вовсе не изнуряет.

Очень рад, что Исааксон нашел в моей посылке вещи, которые пришлись ему по вкусу. Похоже, они с де Ханом оказались верными товарищами, что в эти дни редкость и должно цениться по достоинству. И если, как ты говоришь, нашелся другой, нашедший нечто в желто-черной женской фигуре, я не удивлен, хотя и считаю, что это заслуга модели, а не моей живописи[109].

Я совершенно отчаялся найти моделей. О, если бы у меня время от времени был кто-нибудь вроде нее или женщины, позировавшей для «Колыбельной», я делал бы нечто другое.

Я нахожу, что поступил правильно, не выставив моих картин на выставке Гогена и других. У меня имеется веская причина воздержаться, не обижая их, ведь я сам еще не поправился.

Не сомневаюсь, что у Гогена и Бернара есть большие и действительные заслуги.

Такие, как они, живые, молодые, которые должны жить и пытаться прокладывать себе путь, не могут повернуть свои картины лицом к стене до тех пор, пока люди не соизволят поместить их куда-нибудь в официальный маринад. Это более чем понятно. Выставляясь в кафе, мы поднимаем шум, и не скажу, чтобы это было дурным вкусом. Но у меня есть на совести это преступление, даже два – я выставлялся в «Тамбурине» и на бульваре Клиши. Не говоря уже о беспокойстве, причиненном 81-му добропорядочному людоеду из славного города Арля и их чудесному мэру.

Итак, я, бесспорно, хуже и виновнее их в этом смысле (наделал шума, но, право же, невольно).

Малыш Бернар, по мне, уже написал несколько совершенно поразительных картин, где есть нежность и что-то в высшей степени французское и искреннее – редкого качества.

Словом, и он, и Гоген – не те художники, которые могут выглядеть так, будто они хотят пробраться на Всемир<ную> выст<авку> с черного хода. Будь спокоен насчет этого. Что они не смогли смолчать, это понятно. Движение импрессионистов не было чем-то единым, а значит, они не такие опытные бойцы, как художники вроде Делакруа и Курбе.

У меня наконец-то есть пейзаж с оливами и еще – новый этюд со звездным небом.

Не видя последних картин Гогена и Бернара, я все же вполне убежден, что два этюда, которые я тебе называл, выполнены в схожем духе. Посмотрев на них и на тот, что с плющом, ты лучше, чем из моих рассказов, поймешь, о чем порой мы говорили с Гогеном и Бернаром, что нас заботило. Это не возвращение к романтизму или религиозным идеям, нет. Однако, следуя путем Делакруа, вернее, чем это кажется, при помощи цвета и рисунка, превосходящего точностью натуралистичную обманку, можно изобразить сельскую природу, которая чище парижских предместий и кабаре. Можно попытаться написать людей, которые также будут безмятежнее и чище, чем те, на которых смотрел Домье, – но, конечно, следуя Домье в том, что касается рисунка. Оставим вопрос о том, существует это или нет, но мы полагаем, что природа простирается дальше Сент-Уэна[110].

Возможно, при чтении Золя нас трогают звуки чистого французского языка – к примеру, ренановского.

И наконец, если «Le Chat Noir» рисует для нас женщин по-своему – особенно Форен в своей виртуозной манере, – мы, не слишком-то парижане, но так же любящие Париж с его изысканностью, стремимся доказать, что существует и нечто совершенно иное.

Мы, Гоген, Бернар и я, возможно, никуда не продвинемся и не одержим победу, но и не потерпим поражения. Возможно, мы живем не для того и не для другого, а чтобы утешать или подготовить живопись, приносящую больше утешения. Исааксон и де Хан также могут не добиться успеха, но они в Голландии ощутили необходимость заявить, что Рембрандт писал великие вещи, а не обманки: они тоже почувствовали нечто иное.

Если ты можешь дублировать «Спальню», лучше сделать это до отправки мне.

У меня вовсе не осталось белил.

Ты очень порадуешь меня, если напишешь мне вскорости. Я так часто думаю о том, что немного погодя, как я надеюсь, ты обретешь в браке новую силу и через год поправишь здоровье.

Что мне будет очень приятно иметь здесь, чтобы перечитывать время от времени, так это Шекспира. Есть издание стоимостью в шиллинг, «Шекспир Дикса за шиллинг»: это полное собрание. Разных изданий много, и я думаю, что дешевые остались прежними, в отличие от дорогих. Как бы то ни было, я не хочу книг дороже трех франков.

Спрячь подальше все, что есть негодного в посылке, – бессмысленно держать это барахло; может быть, оно пригодится мне позже, чтобы кое-что припомнить. Все сто́ящее будет лучше смотреться, если представлено небольшим количеством картин. Остальное положи между двумя листами картона, проложив этюды старыми газетами, затем сунь в угол – большего они не заслуживают.

Посылаю тебе рисунки в свернутом виде.

Жму руку тебе, Йо и друзьям.

Всегда твойВинсент

Рисунки «Арльская лечебница», плакучая ива среди травы, поля и оливы – продолжение серии, которую я когда-то делал в Монмажуре. Прочее – беглые этюды, выполненные в саду.

С Шекспиром спешки нет: пусть у них не нашлось этого издания, не будет же оно идти целую вечность.

Можешь не опасаться, что я осмелюсь забраться на головокружительные вершины по своей воле, – но, к несчастью, хотим мы того или нет, мы зависим от обстоятельств и подвержены болезням нашего времени. Однако я принимаю столько мер предосторожности, что вряд ли меня постигнет новый кризис, и надеюсь, что приступы не повторятся.

784. Br. 1990: 786, CL: 597. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, вторник, 2 июля 1889

Дорогой Тео,

я вложил сюда письмо от матери – конечно, тебе уже известны все новости, которые в нем есть. Я нахожу, что Кор поступил вполне последовательно, отправившись туда[111]. Вот в чем разница с жизнью в Европе: там нет нужды, как здесь, подпадать под влияние наших больших городов, настолько старых, что кажется, все в них дряхло и непрочно. Возможно, вдали от нашего общества человек становится счастливее – вместо того, чтобы видеть, как его жизненные силы и врожденная природная энергия растрачиваются на пустословие. Даже если это не так, он, приняв без колебаний это назначение, поступил честно и соответственно своему воспитанию. Итак, я посылаю тебе письмо не для того, чтобы сообщить все эти новости. А для того, чтобы ты хоть немного обратил внимание, как тверд ее почерк и разборчивы буквы, если вдуматься в то, что она говорит о себе, – «мать, приближающаяся к 70». Вы с сестрой уже писали мне, что она выглядит помолодевшей, и я сам вижу это по ее почерку, такому ясному, по логике изложения, еще более строгой, по той простоте, с какой она оценивает факты. Как я думаю, теперь она, несомненно, помолодела от радости видеть тебя женатым, чего она желала уже давно; я же поздравляю тебя с тем редким удовольствием, которое ваш брак может доставить тебе и Йо, – видеть свою мать помолодевшей вновь. Именно для этого я и посылаю свое письмо. Ибо, мой дорогой брат, время от времени нужно вспоминать о том – и это случилось настолько кстати, в тот самый момент, когда она глубоко сокрушается из-за расставания с Кором, такого тяжелого для нее, – что она утешена, зная, что ты женат. Если представится возможность, вам не стоит ждать возвращения в Голландию целый год, так как ей не терпится увидеть тебя с женой.

В то же время, поскольку ты женат на голландке, через несколько лет, рано или поздно, ты сможешь укрепить деловые связи с Амстердамом или Гаагой.

Повторю: я не видел письма от матери, так явно свидетельствовавшего о внутренней безмятежности и спокойном довольстве, уже много лет. Уверен, что дело в твоем браке. Говорят, тот, кто радует родителей, живет долго.

Очень благодарен тебе за присылку красок: вычти их из следующего заказа, но только не белила, если возможно. Сердечно благодарю также за Шекспира. Он мне поможет не забыть ту малость, которую я знаю из английского, – но главное, это так прекрасно!

Я начал читать цикл, менее всего мне знакомый, который не смог прочесть раньше, то ли отвлекшись на другое, то ли не имея времени, – цикл о королях. Я уже прочел «Ричарда II», «Генриха IV» и половину «Генриха V». Читаю, не размышляя ни о том, совпадают ли идеи тогдашних людей с нашими, ни о том, что будет, если сопоставить их с убеждениями республиканцев, социалистов и т. д. Но вот что меня трогает, как и у некоторых современных романистов: голоса этих людей, которые в случае Шекспира доходят до нас с расстояния в несколько веков, не кажутся нам чужими. Это настолько живо, что мы будто бы знаем их и видим все это.

И то, что из всех художников есть у единственного или почти единственного, Рембрандта, эта нежность во взглядах, которая видна и в «Паломниках в Эммаусе», и в «Еврейской невесте», и в какой-нибудь изумительной фигуре ангела, например на картине, которую ты имел счастье видеть, – эта безутешная нежность, эта приоткрытая сверхчеловеческая бесконечность, кажущаяся столь естественной, – все это не раз встречается у Шекспира. И затем портреты, серьезные и веселые, – Сикс, путник, Саския, – они проникнуты прежде всего этим. Сына Виктора Гюго посетила прекрасная мысль: перевести все это на французский, чтобы сделать доступным каждому. Когда я думаю об импрессионистах и обо всех этих вопросах сегодняшнего искусства, то понимаю, сколько уроков мы найдем для себя там.

Прочитанное натолкнуло меня на мысль: импрессионисты тысячу раз правы. И все же даже они должны размышлять об этом, все время и подолгу. Из этого следует, что, если они имеют право или обязанность быть справедливыми к себе и если они осмеливаются называть себя примитивами[112], им стоит научиться быть примитивами в человеческом смысле, чуть раньше, чем произносить слово «примитив» так, словно это звание, дающее им права на что бы то ни было. Но для тех, кто станет причиной несчастья импрессионистов, – для тех все, конечно же, серьезно, даже если они отмахиваются от этого.

Ведь невозможно сражаться семь дней в неделю.

Если подумать, поразительно, насколько «Аббатиса из Жуара»[113], вопреки всему, смотрится хорошо даже в сравнении с Шекспиром.

Полагаю, Ренан обратился к этому, чтобы хоть раз сказать прекрасные слова так, как ему заблагорассудится, ибо это прекрасные слова.

Чтобы ты представлял себе, над чем я работаю, посылаю тебе сегодня с десяток рисунков – все они сделаны с готовящихся картин.

Последняя из начатых – пшеничное поле с маленьким жнецом, под жарким солнцем. Картина вся желтая, кроме стены и фона – лиловатых холмов. Сюжет в картине почти такой же, но колорит отличается – серовато-зеленый, с бело-синим небом.

Как часто я думаю о Рейде, читая Шекспира! Сколько раз я думал о нем, когда мне было хуже, чем сейчас! Я нахожу, что был чрезмерно, бесконечно строг к нему и, быть может, привел его в уныние, утверждая, что лучше любить художников, а не картины. Не мне проводить различия, даже сталкиваясь с тем печальным обстоятельством, что наши друзья, живые, так страдают от нехватки денег на еду и краски, в то время как за картины умерших художников платят такие большие деньги. В одной газете я прочел письмо собирателя греческих древностей своему другу, где встретилась такая фраза: «Ты любишь природу, я люблю все рукотворное, и эта разница во вкусах где-то в глубине образует единство». Я нахожу, что это лучше моих рассуждений.

У меня есть картина с кипарисами, несколькими колосьями пшеницы, маками, синим небом – вроде разноцветного шотландского пледа. Краска положена густо, как у Монтичелли, пшеничное поле под солнцем, источающим сильнейший жар, тоже написано очень густо; думаю, это даст ему понять, более или менее, что от дружбы с нами он не рискует много потерять. Но это же верно и для нас, и именно потому, что мы, быть может, справедливо отвергали его метод, нам следовало бы сделать шаг к примирению. Так или иначе, я не смею писать сейчас из страха наговорить глупостей, но мне очень хотелось бы написать ему, когда я буду увереннее держать перо. То же самое и с прочими друзьями, но я твердо сказал себе: следует ждать как можно дольше, прежде чем получить возможность, даже в наилучших обстоятельствах, чтобы приняться за это, будучи «чуть более уверенным в себе».

В Арле у меня остались картины, еще не высохшие, когда я уехал; мне очень хочется забрать их на днях и послать тебе. Всего около полудюжины. Мне кажется, что в рисунках на этот раз мало цвета, и виной тому явно стала слишком гладкая бумага.

Плакучая ива и двор лечебницы в Арле вышли красочнее[114], но все-таки ты получишь представление о том, что у меня готовится. Картина с жнецом будет чем-то вроде прошлогоднего «Сеятеля».

Так же, как книги Золя и впоследствии останутся прекрасными именно потому, что в них есть жизнь.

Вот что еще жизненно: мать довольна, что ты женился, и я нахожу, что вам с Йо это должно быть приятно. Но разлука с Кором будет для нее невообразимо тяжелым ударом. Научиться страдать, не жалуясь, научиться воспринимать боль без отвращения – здесь может слегка закружиться голова; и все-таки это возможно, и даже видна смутная вероятность того, что по ту сторону жизни мы разглядим оправдание боли, ведь если смотреть отсюда, она порой заполняет весь горизонт, принимая устрашающие размеры потопа. Об этих размерах мы знаем очень мало, и лучше уж смотреть на пшеничное поле, пусть и в виде картины. Жму руки вам обоим, надеюсь скоро получить известия от вас. Доброго вам здоровья.

Всегда твойВинсент785. Br. 1990: 788, CL: W13. Виллемине Ван Гог. Сен-Реми-де-Прованс, вторник, 2 июля 1889

Дорогая сестра,

недавно я начал другое письмо, в ответ на твое, но понял, что голова моя недостаточно ясна для этого. Благодарю тебя и Лиз за книгу Рода, которую я закончил и вскоре верну тебе. Ужасное название – «Смысл жизни» – слегка напугало меня, но, к счастью, об этом в сочинении почти не говорится, и я был рад почитать нечто схожее с такими вещами, как «Философ на чердаке» Сувестра и «Муж, жена и младенец» Дроза. Мораль такова: муж порой предпочитает жизнь с милой, преданной женой и ребенком хождению по ресторанам, бульварам и кафе, которому посвящал себя раньше, хоть и без эксцессов. Это, конечно же, очень приятно.

Стоит заметить, что болезнь доброй госпожи Дюкен закончилась неожиданно. И все же этот день принес ей большое облегчение.

В своем письме ты говоришь, что видишь немало людей, которые приходят и уходят, ищущих свой путь в жизни и, как тебе кажется, может быть, продвинувшихся дальше тебя. Что мне сказать? Я тоже порой бываю ошеломлен, оглядывая собственную жизнь, как, впрочем, и жизнь многих тружеников, занятых тем же ремеслом, что и я. Я только что послал Тео дюжину рисунков с картин, над которыми работаю, а все остальное в жизни совершенно бессмысленно, как в мои 12 лет, когда я был в пансионе и ничему там не учился.

Огромное число художников, которые, несомненно, не напишут, как я, 12 картин ни за 2 месяца, ни за 12, считаются творческими натурами и умными людьми в городах и деревнях. Поверь мне, я говорю это, желая быть понятым, а не потому, что у меня есть срочная необходимость, или возможность, или желание что-то изменить. Мы почти не знаем жизни, совсем не знакомы с ее скрытыми сторонами, наконец, живем во времена, когда все кажется дряхлым и непрочным, и не так уж несчастен тот, кто находит занятие, заставляющее его тихо сидеть в своем уголке, занимаясь несложной работой, сохраняющей кое-какой смысл.

В наши дни мы рискуем вернуться из сражения, стыдясь того, что сражались.

И вот мой друг, живший со мной в Арле, и кое-кто еще устроили выставку, где участвовал бы и я, будь я в добром здравии.

Что они могли сделать? Почти ничего. И однако, в их картинах есть новое, хорошее, то, что нравится мне и воодушевляет, по крайней мере, меня, я могу уверить тебя в этом. Мы, художники, уже не знаем, что сказать друг другу, надо ли нам смеяться или плакать, – и, право же, не делая ни того ни другого, мы бываем счастливее всего, когда оказываемся обладателями красок и холста, которых так часто не хватает, а с ними мы хотя бы можем работать. Но любая мысль об упорядоченной жизни, любая мысль о том, чтобы пробуждать в себе или других благородные мысли или ощущения, – все это неминуемо должно казаться нам чистой утопией.

И хотя вчера за «Анжелюс» Милле отдали более полумиллиона франков, не думай, что от этого больше душ поймут происходившее в душе Милле или что буржуа или рабочие начнут вешать у себя дома, к примеру, литографию с того самого «Анжелюса» Милле. Не думай, что из-за этого художники, по-прежнему работающие в Бретани, среди крестьян, приободрятся, перестанут терпеть черную нужду, всегда окружавшую Милле, а главное, приобретут больше мужества.

Увы, нам часто не хватает вдохновения и веры, и, конечно, мы в этом не правы, но – вернемся к нашей теме – если мы все-таки хотим работать, следует смириться и с неумолимой суровостью времени, и с нашим затворничеством, которое иногда переносится тяжело, как изгнание. А впереди у нас, после более или менее потерянных лет – бедность, болезни, старость, безумие и опять же изгнание. Настал момент сказать: «Благословенна будь Тебе, дочь Телуи, жрицы Осириса, никогда ни на что не жаловавшаяся».

Хранить память о добрых людях – разве это, в сущности, не лучше, чем быть в числе честолюбцев?

Я поглощен чтением Шекспира – Тео прислал мне его сюда, где я наконец обрету необходимый покой, чтобы читать вещи посерьезнее. Для начала я принялся за королевский цикл и уже прочел «Ричарда II», «Генриха IV», «Генриха V» и частью «Генриха VI» – драмы, знакомые мне хуже всего. Читала ли ты «Короля Лира»? Думаю, я не стану слишком уж побуждать тебя читать настолько драматические сочинения, ведь я сам после такого чтения вынужден идти разглядывать травинку, сосновую ветку, колос пшеницы, чтобы успокоиться.

Если ты хочешь поступать так же, как художники, смотри на маки, белые и красные, с синеватыми листьями, с бутонами, что возвышаются на изящно изогнутых стеблях. Часы смятения и борьбы сами найдут нас, нет надобности их искать.

Расставание с Кором будет нелегким, а меж тем оно уже близко. Размышляя о том, суть чего нам непонятна, мы можем только разглядывать пшеничные поля. Их история – также и наша: разве мы, питаясь хлебом, не состоим в значительной степени из зерна? Разве не обречены мы расти, не способные двигаться, подобно растению, по сравнению с тем, чего порой желает наше воображение, и быть скошенными, достигнув зрелости, как оно?

Я говорю это тебе, веря, что самое мудрое – не желать поправляться, не желать восстанавливать силы в большей мере, чем сейчас; и вероятно, я привыкну к тому, что я надломлен. Чуть раньше, чуть позже – какая мне разница?

Я уже знаю все то, что ты пишешь о здоровье Тео, но все же надеюсь, что семейная жизнь исцелит его. Я считаю его жену достаточно мудрой и любящей для того, чтобы как следует позаботиться о нем, следить, чтобы он не питался в одних только ресторанах и вернулся к голландской кухне. Голландская кухня хороша, так что пусть жена сделается кем-то вроде кухарки, пусть примет успокаивающий, хотя бы и грубоватый вид. Сам Тео обязан быть парижанином, но ему совершенно необходимо то, что напоминает о юности и прошлом. Мне, не имеющему жены и ребенка, необходимо видеть пшеничные поля, и я с трудом мог бы вынести долгое пребывание в городе. Итак, зная его характер, я очень надеюсь, что брак пойдет ему только на пользу. Прежде чем оценивать состояние его здоровья, дадим им время врасти друг в друга.

После этого, опять же надеюсь, она отыщет способы сделать его жизнь чуть более приятной, чем раньше. Ибо у него случались трудные времена.

Я должен заканчивать письмо, если хочу отправить его сегодня, и у меня даже нет времени перечитать. Если я наговорил глупостей, прости меня. Желаю чувствовать себя хорошо, не слишком скучать – и будь уверена, что, возделывая свой сад и занимаясь всем остальным, ты немало трудишься. Мысленно крепко обнимаю тебя.

Всегда твойВинсент790. Br. 1990: 791, CL: 603. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, воскресенье, 14 июля, или понедельник, 15 июля 1889

Дорогой Тео,

Я пишу тебе второй раз за сегодняшний день, поскольку вложил сюда листок с запиской для друга Гогена; чувствую, что за последние дни я достаточно успокоился и мое письмо не окажется совсем уж нелепым. Впрочем, нет уверенности в том, что слишком сильный акцент на уважении и чувствах делает из вас более уважаемого и здравомыслящего человека. Но до чего же приятно вновь побеседовать с друзьями, пусть и на расстоянии. А как твои дела, друг мой? Напиши мне на днях, ведь я понимаю, что эмоции, волнующие будущего отца семейства, эмоции, о которых наш добрый отец так любил говорить, наверное, возникают и у тебя, такие же сильные и чистые, как у него, но пока что, в беспорядочной мешанине мелких парижских неприятностей, ты почти не умеешь их выразить. Такие события подобны сильному порыву мистраля, не очень-то успокоительному, но оздоравливающему. Уверяю тебя, это доставит мне большое удовольствие и поможет преодолеть уныние, а вероятно, и безразличие.

Есть от чего слегка воспрянуть и вновь обрести вкус к жизни – я думаю о том, как стану дядей мальчика, которого носит твоя жена. Забавно: она твердо верит, что это будет мальчик, но посмотрим.

А я пока что могу лишь понемногу возиться со своими картинами. Сейчас я работаю над восходом луны: поле то же самое, что в наброске из письма к Гогену, но вместо пшеницы – стога. Цвета – тусклый охристо-желтый и фиолетовый. Ты сам скоро увидишь.

Я работаю и над другой новой картиной – с плющом. Главное же, друг мой, умоляю, не расстраивайся, не беспокойся и не печалься из-за меня: все это почти не имеет оснований, пока я пребываю в этом необходимом и спасительном карантине, ведь мы нуждаемся в медленном и терпеливом восстановлении. Если мы поймем это, то сэкономим силы на ближайшую зиму. Мне кажется, зима здесь должна быть довольно тоскливой, и придется искать себе занятие. Я часто думаю о том, что этой зимой я мог бы переписать немало прошлогодних арльских этюдов.

А потому на днях я взялся за оставленный у себя большой этюд с садом, который дался мне очень трудно (в посылке ты найдешь его вариант, но лишь отдаленно напоминающий оригинал); я стал перерабатывать его по памяти и нашел способ лучше передать гармонию тонов.

Получил ли ты мои рисунки? В первый раз я послал тебе почтой около полудюжины, позднее еще дюжину. Если ты вдруг не получил их, значит они лежат на вокзале уже несколько дней или недель.

Врач сказал мне, что всегда считал Монтичелли чудаком, но помешался он – слегка – лишь под конец. Если учесть, сколько несчастий постигло Монтичелли в последние годы его жизни, стоит ли удивляться, что он согнулся под их тяжестью? Вправе ли мы заключить из этого, что как художник он потерпел неудачу? Осмелюсь полагать, что нет. Он обладал весьма логическим умом, оригинальностью, и жаль, что никто не смог его поддержать, дабы он раскрылся более полно.

Прилагаю набросок с местными цикадами.

Их пение на жаре так же очаровывает меня, как сверчок у крестьянского очага в наших краях. Друг мой, давай не забывать, что маленькие переживания – это великие руководители нашей жизни и мы повинуемся им, сами того не зная. Если мне все еще тяжело преодолеть страх перед совершенными и еще не совершенными ошибками – а именно это и стало бы моим исцелением, – не станем отныне забывать, что наш сплин и наша меланхолия, как и наше добродушие и здравый смысл, не являются нашими единственными проводниками, ни тем более нашими стражниками, и если тебе придется рисковать или брать на себя тяжкие обязательства, право же, давай не беспокоиться сверх меры друг о друге, ведь жизненные обстоятельства, такие далекие от наших юношеских представлений о судьбе художника, все равно сделали бы нас такими же братьями, как во многих отношениях товарищами по судьбе. Все настолько связано между собой, что здесь в еде попадаются тараканы, так, словно ты действительно в Париже, и, напротив, в Париже ты действительно думаешь порой о полях. Это не бог весть что, но все же ободряет. А потому отнесись к своему отцовству, как отнесся бы к нему тот добряк с наших старых вересковых пустошей, по-прежнему несказанно дорогих нам – сколь бы робкой ни была наша нежность – среди всего этого шума, суматохи, тумана и тоски городов. Это значит: отнесись к своему отцовству как изгнанник, чужестранец, бедняк, инстинктом бедняка ощущающий реальность родины, реальность хотя бы воспоминаний о ней, пусть мы и забываем ее каждый день. Так, рано или поздно, мы обретем свою судьбу. Но конечно, и для тебя, и для меня было бы лицемерием забывать о нашем добродушии, о той беспечности, с которой мы, бедолаги, явились в этот Париж, ныне такой чужой, – и придавать слишком много веса своим тревогам.

По правде говоря, я доволен – если здесь порой встречаются тараканы в еде, у тебя есть жена и ребенок.

Рисунок, прилагающийся к письму 790

Впрочем, ободряет вот что: Вольтер, к примеру, не велел верить всему, что нам представляется. И я, разделяя опасения твоей жены насчет твоего здоровья, стараюсь не верить в то, что мне представилось на мгновение: будто бы беспокойство обо мне стало причиной твоего довольно долгого молчания, хотя оно совершенно объяснимо, если подумать, сколько забот по необходимости приносит с собой беременность. Но все это прекрасно, это путь, по которому идут все. До скорого, крепко жму руку тебе и Йо.

Всегда твойВинсент

Все это наспех, но я не хотел откладывать отправку письма другу Гогену – у тебя должен быть адрес.

797. Br. 1990: 798, CL: 601. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, четверг, 22 августа 1889

Дорогой Тео,

я очень благодарен Йо за ее письмо. Знаю, ты хочешь получить от меня пару слов, и сообщаю, что мне очень трудно писать, настолько потревожен мой рассудок. Поэтому я пользуюсь временной передышкой.

Доктор Пейрон очень добр ко мне и очень терпелив. Как ты можешь себе представить, я глубоко расстроен возвращением приступов, поскольку уже начал надеяться, что они не вернутся.

Наверное, будет хорошо, если ты напишешь доктору Пейрону и скажешь, что работа над картинами необходима мне для выздоровления.

Эти дни, когда я ничего не делаю, не могу выйти из отведенной мне комнаты, чтобы заняться живописью, почти невыносимы для меня.

Я получил каталог выставки Гогена, Бернара, Шуффенекера и К^о и нашел его интересным, Г. тоже прислал мне сердечное письмо, несколько туманное и малопонятное, но должен сказать, что они правы, устроив собственную выставку.

Много дней у меня мутилось в голове, как в Арле, если не хуже, и надо полагать, что такие кризисы предстоят и в будущем: это ОТВРАТИТЕЛЬНО. Я не мог есть 4 дня из-за распухшего горла. Привожу все эти подробности не из желания пожаловаться, а в доказательство того, что я пока еще не в состоянии отправиться в Париж или Понт-Авен – разве что в Шарантон[115].

Кажется, я подбираю грязь и ем ее, хотя сохраняю лишь смутные воспоминания об этих черных мгновениях, и мне думается, здесь есть что-то подозрительное, именно из-за их непонятных предрассудков против художников.

Я больше не вижу возможности обрести мужество или надежду, но мы ведь не вчера узнали о том, как невесело наше ремесло.

Все же я рад, что ты получил мою посылку отсюда, с пейзажами. Спасибо в особенности за офорт с картины Рембрандта. Он поразителен, и я вновь вспомнил о мужчине с посохом из галереи Лаказа. Если хочешь доставить мне огромное удовольствие, пошли такой же офорт Гогену. Брошюра, где говорится о Родене и Клоде Моне, очень интересна.

Мой дорогой брат, новый кризис случился, когда я писал в поле, ветреным днем. Я пошлю тебе картину, которую завершил, несмотря ни на что. Это как раз попытка обойтись более скупыми, матовыми цветами – вибрирующим зеленым, желтой и красной железистой охрой: я уже говорил тебе, что временами испытываю желание вновь поработать с такой же палитрой, как на севере.

Как только смогу, пришлю тебе эту картину. Спасибо за твою доброту. Крепко жму руку тебе и Йо – и, конечно же, Кору, если он все еще там.

Винсент

Мать и Вил тоже написали мне прекрасное письмо.

Не скажу, что мне так уж нравится книга Рода, но все же я написал картину по тем строкам, где он говорит о темных горах и хижинах.

(Друг Рулен тоже написал мне.)

798. Br. 1990: 799, CL: 602 / 602a. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, понедельник, 2 сентября 1889, или около этой даты

Дорогой Тео,

с тех пор как я писал тебе, мне стало лучше; не зная, сколько это продлится, не хочу больше ждать и пишу тебе снова.

Рисунок из письма 798

Еще раз спасибо за прекрасный офорт с Рембрандта[116]. Мне бы хотелось знать, что это за картина и в каком возрасте он ее написал. Вместе с роттердамским портретом Фабрициуса[117] и странником из галереи Лаказа он принадлежит к особому разряду: портрет человека преображается в нечто светящееся и утешительное.

Как это отличается от Микеланджело или Джотто! Правда, последний приближается к этому, и, значит, Джотто может быть связующим звеном между школой Рембрандта и итальянцами.

Вчера я немного поработал после перерыва – вид из моего окна: поле с желтой стерней, которое сейчас перепахивают, контраст между вспаханной землей лилового оттенка и полосами желтой стерни, холмы на заднем плане.

Работа отвлекает меня бесконечно лучше любого другого занятия, и если бы я мог окунуться в нее, отдав ей все силы, это было бы, пожалуй, самым действенным лекарством.

Но невозможность заполучить моделей и много чего еще мешают мне достичь желаемого. Что ж, надо попробовать равнодушнее относиться ко всему и запастись терпением.

Я часто думаю о приятелях из Бретани – наверняка у них выходит лучше, чем у меня. Если бы, с моим нынешним опытом, я мог начать все заново, то не поехал бы на юг.

Будь я свободен и независим, я бы все же сохранил воодушевление, ведь столько прекрасного еще предстоит сделать.

Например, виноградники и поля с оливами. Если бы я доверял руководству[118], самым лучшим и простым решением было бы перевезти сюда, в лечебницу, всю мою мебель и спокойно продолжать работу. После выздоровления или в промежутках я мог бы на время приезжать в Париж или Бретань. Но здесь прежде всего очень дорого, к тому же теперь я боюсь других больных. Затем, многое заставляет думать, что и здесь меня ждет неудача.

Может быть, я преувеличиваю, пребывая в унынии, ведь я подавлен из-за болезни, – но я испытываю некий страх. Ты скажешь мне то, что я сам себе говорю: причина, видно, во мне, а не в обстоятельствах или в других людях. Словом, все это невесело.

Г-н Пейрон был добр ко мне, у него большой опыт, я не стану отвергать то, что он говорит или считает нужным делать.

Но есть ли у него твердое мнение, посоветовал ли он тебе что-нибудь окончательное? И возможное?

Как видишь, я все еще в прескверном настроении из-за того, что все идет неважно. Затем, я чувствую себя дураком, когда прошу у врачей разрешения писать картины. Впрочем, стоит надеяться, что, если я рано или поздно вылечусь, в какой-то мере меня вылечит работа, укрепляющая волю и поэтому умеряющая приступы умственной слабости.

Дорогой брат, я хотел бы написать письмо получше этого, но дела идут неважно. У меня есть огромное желание отправиться в горы и писать там днями напролет; надеюсь, они разрешат мне в ближайшее время.

Вскоре ты увидишь картину с хижиной в горах, которую я написал под впечатлением от книги Рода. Мне было бы полезно бывать на какой-нибудь ферме, – может, там работа пошла бы на лад.

Я должен написать на днях матери и Вил. Вил попросила меня прислать ей картину, и я хотел бы заодно подарить картину Лиз – насколько я знаю, сейчас у нее нет ни одной.

Что скажешь, если мать поселится в Лейдене? Думаю, насчет этого она права: я понимаю, что ей не терпится увидеть внуков. И тогда в Брабанте не останется никого из нас.

Кстати, раз уж я заговорил об этом, недавно я читал в Арле какую-то книгу Анри Консьянса. Если угодно, она чересчур сентиментальна, с этими его крестьянами, но, говоря об импрессионизме, знаешь ли ты, что у него есть описания пейзажей с упоминанием цветов в высшей степени точным, прочувствованным, первозданным? И так во всей книге. Дорогой брат! В кемпенских вересковых пустошах все же было кое-что. Но этого уже не вернуть, так что вперед!

Он – Консьянс – описывает новенький домик с ярко-красной черепичной крышей под палящим солнцем, сад со щавелем, луком, кустами картофеля с темными листьями, буковой оградой, виноградником, а вдалеке – сосны и желтый-желтый дрок. Не бойся, это не Казен, а Клод Моне. И даже в избытке сентиментальности есть некое своеобразие.

А я чувствую это и, черт возьми, не могу ничего сделать – разве не обидно?

Если тебе представится случай купить литографии с картин Делакруа, Руссо, Диаса и т. д., старых и современных художников, «Галери модерн» и т. д., горячо рекомендую оставить их у себя: увидишь, они станут редкостью. Вот хороший способ делать доступными для всех прекрасные вещи – эти листы тех времен по 1 франку, тогдашние офорты и т. д. Брошюра о Родене и Клоде Моне очень интересна. Как бы я хотел посмотреть на все это! Само собой, я все же не согласен, когда он говорит, что Мейсонье – пустое место и что в Т. Руссо нет ничего особенного. Мейсонье и Руссо чрезвычайно интересны для тех, кто любит их и стремится узнать, что чувствовал художник. Не все способны думать так же, ибо их картины надо видеть и всматриваться в них, а такого не встретишь на каждом углу. Но даже если разглядывать картину Мейсонье целый год, останется кое-что и на следующий, будьте спокойны. Не говоря уже о том, что это человек, у которого случались мгновения счастья и изумительные находки. Конечно, я знаю, что Домье, Милле, Делакруа рисовали по-другому, но манера Мейсонье – нечто истинно французское, хотя старые голландцы не нашли бы, к чему тут придраться, и все же это отлично от них, это современно; только слепой не увидит, что Мейсонье – настоящий художник, и притом первоклассный.

Много ли есть вещей, помогающих понять XIX век лучше, чем портрет Этцеля? Бенар думал так же, сделав современного человека читателем, когда он писал два прекрасных панно – «Первобытный человек» и «Современный человек», те, что мы видели у Пти.

Я всегда буду сожалеть о том, что сегодня поколение, скажем, 48-го года и наше считают не имеющими ничего общего друг с другом. Сам я верю, что между ними есть крепкая связь, хоть и не могу этого доказать.

Возьми хотя бы славного Бодмера. Разве он не изучил природу, как охотник, как дикарь, разве он не любил ее и не познал, имея опыт всей долгой мужской жизни? Думаешь ли ты, что первый же парижанин, отправившись в предместье, узнает о ней столько же или больше, так как напишет пейзаж в более резких тонах? Не то чтобы чистые и контрастные тона – это плохо, и, если говорить о колорите, я далеко не всегда восхищаюсь Бодмером, но во мне вызывает восхищение и любовь тот, кто знал весь лес Фонтенбло, от насекомого до кабана, от оленя до жаворонка, от высокого дуба и утеса до папоротника и травинки.

Этого нельзя почувствовать и обрести просто по своему желанию.

А Брион? «Изготовитель эльзасских жанровых картин», скажут мне. Да, он написал «Обед по случаю помолвки»[119], «Протестантскую свадьбу» и т. д. на эльзасские сюжеты. Между тем никто не смог проиллюстрировать «Отверженных», а он сделал это так, что по сей день его манера остается непревзойденной, и не ошибся в типах. Разве это мало – настолько хорошо знать людей, человечество той эпохи, чтобы почти ни разу не ошибиться в выражениях лиц и типах?

А наша участь – тяжкий труд до старости, вот почему мы приходим в уныние, когда дело не спорится.

Думаю, когда ты увидишь музей Брюйа в Монпелье, больше всего тебя тронет сам Брюйа: стоит только подумать, глядя на купленные им вещи, кем хотел он быть для художников. Некоторые его портреты обескураживают – настолько расстроенным и раздосадованным выглядит его лицо. Если мы не добьемся ничего на юге, то всегда можем вспомнить о нем, всю жизнь страдавшем из-за этого.

Спокойным он кажется лишь на портретах Делакруа и Рикара.

К примеру, по великой случайности портрет кисти Кабанеля правдив и интереснее других с точки зрения наблюдательности. По крайней мере, он дает представление о человеке.

Мне очень приятно, что мать Йо приехала в Париж. В следующем году все будет, наверное, чуть по-другому, у тебя появится ребенок, а с ним – и немало мелких горестей, которыми полна человеческая жизнь, но большие горести, сплин и т. д. исчезнут навсегда, как и должно.

Вскоре я напишу тебе еще одно письмо, сейчас я пишу не так, как хотел бы; надеюсь, у тебя все хорошо и будет так и впредь. Очень рад, что Риве избавил тебя от кашля, который сильно тревожил меня.

То, что было у меня в горле, понемногу рассасывается, мне еще трудно есть, но все равно уже лучше.

Крепко жму руку тебе и Йо.

Всегда твойВинсент801. Br. 1990: 802, CL: 605. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, вторник, 10 сентября 1889

Дорогой Тео,

в своем письме ты, по-моему, очень хорошо говоришь о Руссо и таких художниках, как Бодмер, о том, что это во всяком случае люди, причем настоящие, так что хотелось бы видеть мир населенным такими, как они; конечно, я думаю так же.

И. Х. Вейсенбрух хорошо знает и пишет грязные бечевники, хилые ивы, затейливые и причудливые ракурсы и перспективы каналов, «как Домье – своих адвокатов», и я нахожу это превосходным. Терстех поступил правильно, купив его работы, и если такие, как он, не продаются, это из-за того, что слишком много торговцев стараются продать что-то другое, обманывая и сбивая с толку публику.

Знаешь, сегодня я случайно прочел историю одного энергичного предпринимателя, скорее даже издателя, и испытал то же негодование, тот же гнев, что некогда испытывал, работая у Гупиля и К^о.

Жизнь течет, время уходит безвозвратно, но я упорно работаю, поскольку знаю, что возможности для работы уходят безвозвратно.

Особенно в моем случае, когда более жестокий кризис может навсегда отнять у меня способность заниматься живописью. Во время кризисов я трушу перед лицом тревоги и страдания – трушу больше, чем следовало бы, и, может быть, эта нравственная трусость, притом что раньше я вовсе не желал выздоравливать, сейчас заставляет меня есть за двоих, много работать, осмотрительно вести себя с другими больными из страха, что это вновь повторится со мной, – словом, сейчас я стремлюсь выздороветь, как самоубийца, найдя воду слишком холодной, стремится уцепиться за берег.

Дорогой брат, ты знаешь, что у меня была тысяча причин отправиться на юг и с головой уйти в работу.

Я хотел увидеть другой свет, верил, что созерцание природы под более ярким небом поможет нам лучше понять, как чувствуют и рисуют японцы. Я хотел наконец увидеть более жаркое солнце, поскольку, не узнав его, невозможно понять картины Делакруа в том, что касается исполнения, техники, и поскольку на севере призматические цвета затянуты туманом.

Все это остается более или менее верным. К этому надо прибавить сердечную склонность к тому югу, который выведен Доде в «Тартарене», и еще одно – порой я находил там друзей и то, за что люблю эти края.

А потому ты поймешь, что, какой бы страшной ни казалась мне моя болезнь, я чувствую, что все же наладил здесь крепкие связи – такие, что, может быть, позже захочу поработать в этих местах, – но все же я могу довольно скоро вернуться на север.

Да, я не скрываю от тебя, что так же, как сейчас с жадностью поглощаю пищу, я ужасно хочу увидеть друзей и северные поля и деревни.

Работа идет отлично, я нахожу то, что тщетно искал годами, и, понимая это, я всегда думаю об известных тебе словах Делакруа: что он стал живописцем, когда лишился и зубов, и дыхания. И я, с моей душевной болезнью, думаю о стольких других художниках, испытывающих нравственные страдания, и говорю себе, что это не мешает художничать как ни в чем не бывало.

Видя, что кризисы здесь принимают нелепый религиозный оборот, я почти осмеливаюсь верить в необходимость возвращения на север. Постарайся не говорить об этом с доктором, когда его увидишь; не знаю, может, это связано с моим пребыванием в арльской лечебнице и в этом старом монастыре? Словом, я не должен жить в такой обстановке, лучше уж на улице. Все это мне не безразлично, и даже в страдании меня порой сильно утешают религиозные мысли. На этот раз во время моей болезни случилось несчастье – та литография с Делакруа, «Пьета», упала вместе с другими листами в масло и краску; теперь она испорчена.

Я опечалился – и принялся писать с нее картину, ты увидишь ее как-нибудь, это холст 5-го или 6-го размера, я сделал копию, и, кажется, прочувствованную; впрочем, я недавно видел в Монпелье и «Даниила», и «Одалисок», и портрет Брюйа, и «Мулатку» и все еще нахожусь под впечатлением. Это поучительно для меня, как чтение хорошей книги – например, Бичер-Стоу или Диккенса. Но вот что меня беспокоит: все время видеть добрых женщин, верящих в Лурдскую Богоматерь[120], выдумывающих похожие вещи, и говорить себе, что мы – пленники начальства, которое охотно поддерживает эти болезненные религиозные отклонения, вместо того чтобы их лечить. И я говорю: лучше уж пойти на каторгу или в армию.

Я упрекаю себя за трусость: надо было лучше защищать свою мастерскую, даже если пришлось бы драться с жандармами и соседями. Другие на моем месте стреляли бы из револьвера – если поубивать этих зевак, тебя оправдают как художника. Я мог бы повести себя лучше в тот раз, а оказался трусом и пьяницей.

Да, я был болен, но не был храбр. Еще я очень боюсь Страдания, которое приносят эти кризисы, и, может, весь мой пыл сводится к тому, о чем я говорю: самоубийца, найдя воду слишком холодной, барахтается, чтобы уцепиться за берег.

Но послушай, жить в ночлежке, как когда-то Браат… к счастью, это было давно, нет и еще раз нет.

Другое дело, если, например, папаша Писсарро или Виньон пожелают меня приютить. Ведь я же художник – это можно устроить, и пусть лучше деньги идут на питание художников, а не добрейших сестер.

Вчера я прямо спросил г-на Пейрона: вы едете в Париж, что, если я предложу вам взять меня с собой? Он ответил уклончиво: что все решилось слишком быстро, что надо сперва написать тебе.

Но он был очень добр и снисходителен ко мне, и если я не располагаю здесь полной свободой – до этого далеко, – мне все же позволено многое благодаря ему.

Словом, надо не только писать картины, но и видеться с людьми – время от времени общаясь с другими, поднимать себе дух и запасаться идеями. Я оставляю надежду на то, что это не повторится: напротив, следует сказать себе, что время от времени меня ждут кризисы. Но на это время можно отправиться в лечебницу или даже в городскую тюрьму, где обычно есть камера для буйных. В любом случае не беспокойся: работа спорится, не могу даже сказать тебе, как тепло становится порой на душе, если говоришь: я напишу то и это, пшеничные поля и т. д.

Я сделал портрет служителя, и у меня есть копия для тебя. Довольно любопытный контраст с моим автопортретом, где я вышел с отсутствующим, мутным взглядом, – в служителе же есть нечто военное, глаза черные, маленькие и живые. Я подарил ему этот портрет и напишу его жену, если она согласится позировать. Это увядшая женщина, несчастная, безропотная, – в общем, ничего особенного, настолько незначительная, что мне захотелось изобразить эту пыльную травинку. Временами я беседовал с ней, работая над «Оливами» позади их сельского домика, она говорила тогда, что не считает меня больным; ты тоже сказал бы это, видя, как я работаю, – мысли ясны, пальцы уверенны настолько, что я, не сделав никаких измерений, нарисовал ту «Пьету» Делакруа, хотя там, однако же, четыре вытянутые руки: жесты и позы не очень-то удобны и просты.

Прошу тебя, вышли холсты, как только будет возможно, и, думаю, мне понадобятся еще 10 тюбиков цинковых белил.

При этом я твердо знаю, что, если быть мужественным, выздоровление придет изнутри, через великое смирение перед лицом страданий и смерти, через отказ от собственной воли и самолюбия. Но ко мне оно не придет: я люблю писать картины, видеть людей и вещи и все, что составляет нашу жизнь – фальшивую, если угодно. Да, настоящая жизнь – иная, но вряд ли я принадлежу к тем, кто готов жить и всегда готов страдать.

Что за странная вещь – мазок, прикосновение кисти. На воздухе, открытый ветру, солнцу, людскому любопытству, ты работаешь как можешь, заполняешь холст как попало. Но ты между тем схватываешь истинное и главное – и это самое трудное. Если же вернуться к этюду через какое-то время, привести прикосновения кисти в соответствие с предметами, то, конечно, он выйдет более гармоничным и приятным глазу: ты передаешь ему свою безмятежность и улыбчивость.

О, я никогда не смогу передать свои впечатления от некоторых фигур, виденных здесь. Конечно, дорога на юг – это дорога к чему-то совершенно новому, но северянам трудно проникнуть в это. Заранее предвижу, что в день, когда ко мне придет признание, я буду тосковать по одиночеству, по печали, что испытываю здесь, наблюдая сквозь железные прутья своей палаты за косцом там, внизу. Нет худа без добра.

Чтобы добиться успеха и длительного процветания, нужно обладать другим темпераментом, не моим, я никогда не смогу желать и достичь того, чего мог бы и должен был достичь.

На меня так часто находят затмения, что я могу занимать лишь четвертое, пятое место. Прекрасно понимая, в чем состоят ценность, оригинальность, превосходство Делакруа или Милле, я стараюсь повторять: да, я кое-что собой представляю, я кое-что могу. Но мне следует опираться на этих художников и делать то немногое в этом же духе, на что я способен.

Итак, папаша Писсарро получил жестокий удар: два несчастья сразу![121]

Прочитав об этом, я решил спросить тебя, есть ли возможность остановиться у него.

Если ты станешь платить ему столько же, сколько платишь здесь, это будет выгодно для него, ведь я обойдусь немногим – не считая того, что нужно для работы.

Поэтому спроси у него в открытую, и если он не захочет, я отправлюсь к Виньону.

Понт-Авен слегка пугает меня: столько народу! Но то, что ты говоришь о Гогене, очень интересно. Я по-прежнему говорю себе, что мы, может быть, еще поработаем вместе. Я знаю, что способен на большее, чем то, что уже сделано, но как же его в этом убедить?! Я по-прежнему надеюсь написать его портрет. Видел ли ты мой портрет его работы, на котором я пишу подсолнухи? Мое лицо слишком ярко освещено по сравнению с тем, как было тогда, но это правда я, страшно уставший и наэлектризованный, каким и был.

И все же, чтобы увидеть страну, надо жить с простым народом, в маленьких домиках, бывать в кабачках и т. д. Вот что я сказал Бошу, жаловавшемуся, что не видит для себя ничего притягательного или впечатляющего. Я гуляю с ним два дня и показываю ему, что здесь можно написать тридцать картин, так же отличающихся от северных пейзажей, как марокканские. Любопытно, что он делает сейчас?

Знаешь ли ты, почему картины Эж. Делакруа – религиозные, исторические, лодка с Христом, «Пьета», «Крестоносцы» – имеют такую притягательность? Дело в том, что Эж. Делакруа, работая над Гефсиманией, сперва отправился посмотреть, как выглядит сад с оливами, и сделал то же самое для моря, исхлестанного жестоким мистралем, и, наверное, решил, что все, кто известен нам из истории, – венецианские дожи, крестоносцы, апостолы, святые женщины – были похожи на их сегодняшних потомков и жили так же, как они.

Я должен также сказать тебе, и ты видишь это по «Колыбельной», сколь бы неудачным и слабым ни был этот опыт, что, будь у меня силы продолжать, я писал бы с натуры портреты святых, мужчин и женщин, которые, кажется, явились из другого века, а на самом деле – современные буржуа, имеющие, однако, нечто общее с самыми первыми христианами.

Я испытываю от этого слишком сильное волнение и не переживу такого – но позже, позже, кто знает, могу попробовать вновь.

Насколько же велик Фромантен! Он навсегда останется провожатым для тех, кто хочет видеть Восток. Он первым установил связь между Рембрандтом и югом, Поттером и тем, что видел сам.

Ты прав тысячу раз, нечего и мечтать о таком, надо писать, пусть даже этюды с капустой и салатом, для собственного успокоения, а уже когда успокоишься – то, на что ты способен.

Когда я снова увижу их, то сделаю копии – этюда с тарасконским дилижансом, виноградников, жатвы и особенно красного кабачка, ночного кафе, самого характерного в смысле цвета. Но белую фигуру в середине, хоть и верную по цвету, нужно переделать, выстроить правильнее. Осмелюсь сказать, однако, что это кусочек истинного юга – и рассчитанное сочетание зеленых и красных.

Мои силы иссякли слишком быстро, но я вижу издалека, что другие способны сотворить бесконечное множество прекрасных вещей. И опять же и опять же, идея верна: чтобы облегчить путешествия другим, стоит основать мастерскую где-нибудь в окрестностях.

Добраться одним махом с севера до Испании, к примеру, будет неправильно: ты не увидишь того, что должен увидеть, – сперва надо постепенно приучить глаза к другому свету.

У меня нет особой надобности смотреть на Тициана и Веласкеса в музеях: я видел живых людей, благодаря которым понял, что означает писать картину на юге, – лучше, чем понимал перед своей недолгой поездкой.

Бог мой, бог мой! Эти славные люди из числа художников, говорящие, что у Делакруа – не подлинный Восток! Разве подлинный Восток – то, что выходит у парижан, например у Жерома?

Если вы пишете кусок освещенной солнцем стены, пусть даже с натуры, даже хорошо и правдиво согласно нашему северному ви́дению, – доказывает ли это, что вы видели людей Востока? Но именно этого добивался Делакруа, что нисколько не мешало ему писать стены в «Еврейской свадьбе» и в «Одалисках».

Разве это не так? А Дега говорит, что выпивка в кабаках, когда пишешь там картины, обходится дорого. Я не говорю «нет», но чего он хочет – чтобы я отправлялся в монастыри или церкви, внушающие мне страх?

Вот почему это письмо – моя попытка бегства. Крепко жму руку тебе и Йо.

Всегда твойВинсент

Еще я должен поздравить тебя с днем рождения матери; я написал ей вчера, но письмо пока не отправлено – в голове не было ясности, и я не закончил.

Удивительно, что мне уже 2–3 раза приходила в голову мысль отправиться к Писсарро, и на сей раз, после твоего рассказа о его недавних несчастьях, я без колебаний спрашиваю тебя об этом.

Да, с пребыванием здесь надо покончить, я больше не могу делать две вещи одновременно, работать и тратить силы на то, чтобы жить со здешними чудаками-больными, – от этого мутится разум. Я хочу заставить себя спуститься вниз – но напрасно. А между тем я не был на свежем воздухе почти 2 месяца.

Рано или поздно я лишусь здесь способности работать, так что я прекращаю все это и посылаю их к чертям, если ты не против. Платить за это дальше? Нет! Кто-нибудь из художников, собратьев по несчастью, согласится жить со мной.

К счастью, ты пишешь, что у вас с Йо все в порядке и что ее сестра с вами. Я хотел бы вернуться к тому времени, как родится твой ребенок, – но поселиться не с вами, конечно же, нет, это невозможно, а с кем-нибудь из художников в окрестностях Парижа.

В-третьих, я мог бы отправиться к Жувам[122], у которых много детей и большое хозяйство.

Как ты понимаешь, я попытался сравнить второй кризис с первым и скажу тебе одно: мне кажется, дело скорее в некоем внешнем влиянии, чем во внутренней причине. Я могу ошибаться, но, полагаю, ты сочтешь справедливым, что любая религиозная крайность внушает мне легкий ужас. Невольно думаю о добром Андре Бонгере, испускавшем громкие крики, когда на нем захотели испробовать какую-то мазь. Добрый г-н Пейрон расскажет тебе много всякого о возможности и вероятности непроизвольных действий. Пусть так, но вряд ли он скажет что-нибудь по существу. А если он скажет что-то по существу, посмотрим, насколько это существенно. Лечить больных так, как делают в этой лечебнице, легко даже в поездке, ибо не делается вовсе ничего: они погрязают в праздности, им дают безвкусную и слегка подпорченную пищу. Скажу тебе, что с первого же дня я отказывался принимать эту пищу и вплоть до кризиса ел только хлеб и немного супа – так и будет, пока остаюсь здесь. Правда, после кризиса г-н Пейрон дал мне вина и мяса, что я принимаю охотно в эти первые дни, но не хотел бы долгое время быть исключением из правил, а заведение справедливо оценивать по его обычному режиму. Должен сказать также, что г-н Пейрон не очень обнадеживает меня насчет будущего, и это справедливо: он дает мне понять, что все неясно и ничего нельзя твердо знать заранее. Сам я рассчитываю, что это вернется, но работа попросту поглощает меня целиком, и думаю, что с таким телом, как у меня сейчас, это будет продолжаться долго. Праздность, в которой погрязают эти несчастные, – истинная чума; это общая напасть городов и селений под этим жарким солнцем, и, воспитанный иначе, я, конечно, обязан противиться этому. Заканчивая, еще раз благодарю тебя за твое письмо и прошу вскоре написать снова. Крепко жму руку в своих мыслях.

804. Br. 1990: 805, CL: W14. Виллемине Ван Гог. Сен-Реми-де-Прованс, четверг, 19 сентября 1889

Дорогая сестра,

я уже не раз пытался – с тех пор, как отослал последнее письмо, – написать тебе и матери. А потому я благодарю тебя за еще одно сердечное письмо. Как вы с матерью были правы, покинув Бреду после отъезда Кора! Конечно, в наших сердцах не должна накапливаться печаль, подобная воде взбаламученного пруда. Порой я чувствую, что внутри у меня то же самое – взбаламученная душа, но на самом деле это болезнь, а здоровые и деятельные должны, конечно, поступать как вы.

Как я уже написал матери, я отправлю ей, скажем через месяц, картину – и тебе тоже.

В эти последние недели я написал несколько вещей для себя – мне не очень-то нравится видеть собственные картины у себя в спальне, поэтому я скопировал одного Делакруа и нескольких Милле.

У Делакруа – «Пьету», т. е. умершего Христа с Mater Dolorosa[123]. У входа в пещеру на левом боку, подавшись вперед, лежит измученный труп с согнутыми в локтях руками, за ним стоит женщина. Вечер после грозы; выделяется безутешная фигура в синем – ее свободные одежды развеваются на ветру – на фоне неба, где плывут фиолетовые облака с золотой каймой. Она широко раскрыла руки и протянула их вперед в жесте отчаяния, мы видим ее ладони, славные, загрубевшие ладони труженицы. Из-за свободных одежд фигура в ширину занимает почти столько же места, сколько в высоту. Лицо умершего находится в тени, а бледная голова женщины отчетливо выделяется на фоне облака – этот контраст делает головы похожими на два цветка: темный и светлый, специально поставленные так, чтобы подчеркнуть их достоинства. Я не знаю, что стало с этой картиной, но как раз во время работы наткнулся на заметку Пьера Лоти, автора «Моего брата Ива», «Исландских рыбаков» и «Госпожи Хризантемы».

На его заметку о Кармен Сильве.

Помнится, ты читала ее стихи. Это королева – королева Венгрии или другой страны (не знаю, какой именно), и Лоти, описывая ее будуар или, скорее, мастерскую, где она работает пером или занимается живописью, говорит, что видел там эту самую картину Делакруа и был весьма поражен.

Он говорит о Кармен Сильве, давая понять, что ее личность еще интереснее ее слов, хоть она и выдает, например, такое: «Женщина без ребенка что колокол без языка»: бронза, возможно звонкая и прекрасная, но…

Все же отрадно думать, что такая картина пребывает в таких руках – художники отчасти утешаются, представляя себе, что есть души, действительно способные чувствовать картины.

Но их сравнительно немного.

Я подумал, не прислать ли тебе эскиз, чтобы дать представление о Делакруа. Разумеется, эта маленькая копия не имеет ценности ни в каком смысле. Все же ты сможешь увидеть, что Делакруа не срисовывает черты Mater Dolorosa с римских статуй и что бледность, как и потерянный, мутный взгляд усталой женщины, страдающей, плачущей, бодрствующей, – все это скорее из «Жермини Ласерте».

Я нахожу прекрасным и удачным, что главная книга Гонкуров не вызывает у тебя неистового воодушевления. Хорошо, что ты предпочитаешь Толстого, ведь ты читаешь книги большей частью для того, чтобы почерпнуть в них энергию для действия. Ты права тысячу раз.

Но я читаю книгу, чтобы разглядеть в ней создавшего ее мастера, – и разве плохо, что я так люблю французских романистов?

Я только что окончил портрет женщины – лет за сорок, ничего особенного, увядшее, усталое лицо с оспинами, оливковое и загорелое, черные волосы.

Выцветшее черное платье, украшенное нежно-розовой геранью неопределенного цвета, между розовым и зеленым.

Поскольку я порой пишу такие вещи – в которых драматизма не больше и не меньше, чем в пыльной травинке на обочине, – мне кажется, справедливо, что я безмерно восхищаюсь Гонкурами, Золя, Флобером, Мопассаном, Гюисмансом. Ну а ты не торопись и отважно продолжай читать русских. Читала ли ты «Мою веру» Толстого? Должно быть, очень дельная и действительно полезная книга. Погрузись в эти глубины, раз это тебе по вкусу.

Недавно я написал два автопортрета, и один, по-моему, довольно характерный; но в Голландии, вероятно, посмеются над вызревающими здесь идеями относительно портретов. Видела ли ты у Тео автопортрет художника Гийомена и его же портрет молодой женщины? Это дает хорошее представление о том, что мы ищем. Когда Гийомен выставил свой портрет, публика и художники немало насмехались над ним, и, однако, это одна из тех редких вещей, которая выдержит сравнение даже со старыми голландцами, Рембрандтом и Хальсом.

Я по-прежнему считаю, что фотографии ужасны, и не хочу иметь их у себя – особенно фотографии тех, кого знаю и люблю.

Эти портреты блекнут быстрее нас самих, а написанный красками портрет сохраняется на протяжении многих поколений. К тому же написанный красками портрет прочувствован, создан с любовью или уважением к тому, кого он изображает. Что осталось нам от старых голландцев? Портреты.

К примеру, дети в семействе Мауве всегда смогут видеть его на превосходном портрете Мескера.

Я только что получил письмо от Тео, с ответом на мои слова о желании вернуться на север и остаться там на какое-то время. Весьма вероятно, это произойдет, но когда именно – зависит от того, представится ли возможность пожить вместе с тем или другим художником.

И так как нам знакомы многие из них, а жить вдвоем часто выгоднее, это не замедлит случиться.

Наконец я говорю: «До скорого» – и вновь горячо благодарю тебе за письма.

Пока не знаю, какие картины я пошлю тебе и матери – вероятно, пшеничное поле и сад с оливами и еще ту самую копию Делакруа.

Снаружи уже давно стоит роскошная погода, а я неизвестно почему два месяца не выхожу из своей комнаты.

Мне требуется мужество – а его так часто не хватает.

Вот потому-то с начала болезни мной овладевает в полях чувство одиночества, настолько жуткое, что я не решаюсь выходить. Со временем это, однако, изменится. Только стояние за мольбертом вдыхает в меня немного жизни.

Словом, это изменится – с моим здоровьем все настолько хорошо, что физическое состояние рано или поздно возьмет верх.

Мысленно крепко обнимаю тебя. До скорого.

Всегда твойВинсент805. Br. 1990: 806, CL: 607. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, пятница, 20 сентября 1889, или около этой даты

Дорогой Тео,

большое спасибо за твое письмо. Прежде всего я очень рад, что и ты подумал о папаше Писсарро.

Вот увидишь, что-нибудь да выйдет, если не там, то в другом месте. А пока что дело есть дело, и ты просишь меня ответить определенно – и ты прав – на вопрос, соглашусь ли я отправиться в какую-нибудь парижскую лечебницу, если уеду немедленно и проведу там всю зиму.

Я отвечаю «да», с тем же спокойствием и по тем же причинам, по которым поступил сюда, пусть даже парижское заведение окажется не лучшим выходом, что легко может случиться, поскольку возможности для работы здесь неплохие, а ведь работа – мое единственное развлечение.

При этом замечу, что в своем письме я приводил очень вескую причину, по которой желаю уехать отсюда.

Повторяю, меня удивляет, что я, со своими современными идеями, горячий поклонник Золя, Гонкуров, всяких художеств, которые я так остро чувствую, переживаю кризисы, словно человек, подверженный суевериям, и меня посещают религиозные идеи, путаные и ужасные, которые никогда не приходили мне в голову на севере.

Предполагаю, что при моей крайней чувствительности к окружению и без того затянувшегося пребывания в этих старых монастырях – арльской лечебнице и здешнем заведении – достаточно для объяснения кризисов; и тогда, пусть это будет и не лучшим выходом, придется отправиться в светскую больницу.

Однако, чтобы не совершать безрассудств или не казаться безрассудным, я заявляю тебе, предварительно предупредив о том, чего могу рано или поздно пожелать – имея в виду переезд, – я заявляю, что чувствую себя достаточно спокойным и уверенным в себе, чтобы подождать еще и посмотреть, не случится ли этой зимой нового приступа.

Но если вдруг я напишу: «Хочу выбраться отсюда», ты не будешь колебаться, все это обговорено заранее – ведь ты знаешь, что у меня есть веская причина, может даже не одна, отправиться в заведение, где, в отличие от этого, распоряжаются не монахини, пусть и милейшие.

Итак, если по какой-нибудь договоренности мы двинемся дальше, то начнем сначала так, будто почти ничего дурного и не было, очень осторожно, выказывая готовность слушаться Риве в любых мелочах, – но не будем сразу же принимать слишком строгие меры, словно все потеряно.

Насчет того, чтоб есть много: я ем, но если бы я был своим врачом, то запретил бы себе это.

Не вижу для себя никакой пользы в громадной физической силе, ибо я поглощен мыслью о том, чтобы хорошо делать свою работу и быть художником, и ничего более, – и, значит, это было бы совершенно логично.

И мать, и Вил, каждая со своей стороны, сменили обстановку после отъезда Кора – и они чертовски правы. В наших сердцах не должна накапливаться печаль, подобная воде во взбаламученном пруду. Но порой перемены обходятся дорого или вовсе невозможны.

Вил написала чудесное письмо, она очень опечалена отъездом Кора.

Странно: как раз во время работы над копией «Пьеты» Делакруа я узнал, куда попала эта картина. Она принадлежит королеве Венгрии или другой страны в тех краях, пишущей стихи под именем Кармен Сильва. Заметка, где говорится о ней и о картине, принадлежала Пьеру Лоти, дающему понять, что эта Кармен Сильва как человек еще трогательнее того, что она пишет, – а пишет она между тем вот что: «Женщина без ребенка что колокол без языка»: звон, может, и прекрасен, но его не услышат.

Сейчас у меня есть 7 из 10 копий «Полевых работ» Милле.

Уверяю тебя, мне безумно интересно делать копии, и так как моделей пока нет, это не дает мне забыть, как выглядят фигуры.

Кроме того, это послужит для украшения мастерской, моей или чьей-нибудь еще.

Я желал бы скопировать также «Сеятеля» и «Землекопов».

Есть фотография «Землекопов», сделанная с рисунка, а у Дюран-Рюэля есть офорт Лера с «Сеятеля».

Среди тех же офортов есть «Поле под снегом», с бороной. И «Четыре времени дня» – есть экземпляры в собрании гравюр на дереве.

Мне хотелось бы иметь все это, по меньшей мере офорты и гравюры на дереве. Я нуждаюсь в этих занятиях, так как хочу учиться. Копирование – старая система, но мне совершенно все равно. Я скопирую также «Доброго самаритянина» Делакруа.

Я написал портрет женщины – жены смотрителя, – думаю, тебе придется по душе. Я сделал копию с него, но вышло хуже, чем картина с натуры.

Боюсь, они возьмут последнюю, а я хотел бы, чтобы она была у тебя. Цвета – розовый и черный.

Сегодня я посылаю тебе свой автопортрет, на который нужно смотреть какое-то время, – надеюсь, ты увидишь, что мое лицо стало заметно спокойнее, хотя взгляд, по-моему, мутнее прежнего.

Есть и еще один – проба, сделанная, когда я болел. Думаю, этот понравится тебе больше: я старался, чтобы он вышел простым. Покажи его папаше Писсарро, если вы увидитесь.

Ты удивишься, какой эффект производят «Полевые работы» в цвете, – это очень личная серия у него.

Постараюсь рассказать, чего я ищу и почему считаю полезным копировать их. От нас, художников, всегда требуют составлять композиции, быть только композиторами.

Что ж, но в музыке все иначе – если кто-нибудь сыграет Бетховена, то привнесет в него собственное толкование; в музыке, и особенно в пении, толкование сказанного композитором немаловажно и нет строгого правила насчет того, что только композитор играет свои композиции.

И вот я, особенно сейчас, во время болезни, стремлюсь сделать что-нибудь для своего утешения, для собственного удовольствия.

Я кладу перед собой черно-белые гравюры с Делакруа или Милле, они дают мотив. Затем импровизирую с цветами, конечно не вполне свободно, стараясь вспомнить их картины. Но воспоминание, неуловимая гармония цветов, пусть и не совсем такая же, но все же созвучная, – это мое толкование.

Очень многие не копируют вовсе. Очень многие копируют – я напал на это занятие случайно и нахожу его поучительным, а главное – порой – утешительным.

Я орудую кистью, как скрипач – смычком, только ради своего удовольствия. Сегодня я попробовал начать «Стрижку овец» в гамме от сиреневого до желтого. Это небольшие картины, приблизительно 5-го размера.

Очень благодарен тебе за присылку холстов и красок. Я же посылаю тебе вместе с портретом несколько картин, а именно:

Первые четыре картины – этюды, в них нет эффекта ансамбля, как в остальных. Мне очень нравится «Вход в каменоломню» – я писал его, чувствуя, что начинается тот приступ; поскольку темно-зеленый, по-моему, хорошо сочетается с охристыми тонами, во всем этом есть некая здоровая печаль, а потому картина меня не раздражает. С «Горой», пожалуй, то же самое. Мне скажут, что горы вовсе не такие, что черные контуры – толщиной с палец. Но мне-то казалось, что это отображает отрывок из книги Рода – один из немногих у него, которые я считаю удачными: затерянный край, темные горы, среди которых видны черные хижины, с цветущими подсолнухами.

Оливы с белым облаком и горами на заднем плане, а также «Восход луны» и «Эффект ночи» – все они утрированы с точки зрения компоновки, а линии извилисты, как на старинных гравюрах на дереве. Оливы более правдоподобны, как и в другом этюде, – я пытался передать то время дня, когда в жарком воздухе видны летающие зеленые бронзовки и цикады.

Другие картины – «Косец» и т. д. – еще не высохли. В это скверное время года я буду делать много копий, так как мне и вправду надо больше заниматься фигурами. Изучение фигур учит схватывать главное и упрощать.

В своем письме ты говоришь, что я все время работал, и только, но это не так – я очень, очень недоволен своей работой, и меня утешает лишь то, что опытные люди говорят: нужно 10 лет писать картины, ничего не ожидая. А я 10 лет писал лишь эти злосчастные, неудачные этюды. Сейчас может начаться полоса более светлая, но нужно упорнее работать над фигурами, и я должен освежить память, пристально изучая Делакруа и Милле. И тогда я попытаюсь разобраться со своим рисунком. Нет худа без добра – появляется время, чтобы учиться.

К рулону холстов я присовокупляю также этюд с цветами – не бог весть что, но рвать его я не хочу.

В целом я нахожу отчасти неплохими «Пшеничное поле», «Гору», «Сад», «Оливы» с синими холмами, портрет и «Вход в каменоломню», остальное же не говорит мне ничего, ибо в нем недостает собственной воли, чувства линии. Картина начинается там, где линии лаконичны и продуманны, пусть даже все это утрированно. Бернар и Гоген более или менее чувствуют это: им вовсе не нужна точная форма дерева, они хотят лишь знать, какова она, круглая или квадратная, – и, бог мой, они правы, разозленные кое-чьим глупым фотографическим совершенством. Им не нужен точный цвет гор, они скажут: «Бога ради, горы синие? Так вбухните туда синего и не говорите мне, что это был такой или сякой синий, это же синий, да? Ну вот, сделайте их синими, и довольно!» Гоген порой гениален, когда пускается в объяснения, но для гения Гоген слишком робок, когда это демонстрирует, и очень трогательно, что он так любит говорить молодым истинно полезные вещи. Удивительный все же человек!

Очень рад, что у Йо все хорошо, по-моему, ты будешь скорее в своей стихии, думая о ее беременности и, конечно же, взяв на себя часть забот, чем в одиночестве, без всех этих семейных хлопот. Ты почувствуешь себя ближе к реальности.

Если подумать, то как не похожи Милле и Делакруа! Делакруа – без жены и детей, Милле – весь в семье, больше кого-либо другого.

И сколько все же сходства в их творениях!

Итак, Жув оставил за собой большую мастерскую и работает там над декорациями.

Он очень близок к тому, чтобы стать превосходным художником. У него денежные затруднения, и, чтобы прокормиться, он вынужден заниматься чем угодно, кроме живописи: та скорее отнимает деньги, чем приносит их, когда он делает что-нибудь прекрасное.

Он быстро теряет навык рисования кистью. Вероятно, причина – в старом методе обучения, таком же, как и нынешний: в своих мастерских они заполняют контуры. А Домье все время писал свое лицо, глядя в зеркало, чтобы научиться рисовать!

Знаешь ли ты, о чем я часто думаю? О том, что говорил тебе когда-то: пусть я не добьюсь успеха, но я хотя бы верю, что моя работа будет продолжена. Не прямо – но ведь я не единственный верю в то, что истинно. А раз так, что значит отдельная личность? Я остро сознаю, что человечество подобно истории с пшеницей: если тебя не посеяли для созревания, какая разница? Ты превратишься в муку и станешь хлебом.

Разница между счастьем и несчастьем – оба необходимы, полезны, а смерть или исчезновение… это так относительно – и жизнь тоже.

Даже перед лицом болезни, сводящей с ума или не дающей покоя, это убеждение непоколебимо.

Я хотел бы видеть те работы Менье.

Давай условимся: если я напишу тебе, наспех и коротко, что хочу приехать в Париж, следовательно, у меня есть причина, которую я разъяснил выше. Пока что спешки нет, и, предупредив тебя, я буду спокойно ждать зимы и возможного кризиса. Но если меня вновь охватит религиозное возбуждение – никаких задержек, я хотел бы, не раскрывая причины, уехать немедленно. Однако будет неправильно – по меньшей мере нескромно – вмешиваться в заведование лечебницей, а тем более критиковать сестер. У них своя вера, своя манера делать добро, порой это выходит прекрасно. Я серьезно предупреждаю тебя. Все это – не для того, чтобы получить больше свободы или чего-нибудь еще. Итак, запасемся спокойствием и будем ждать, когда представится случай найти место.

Это большая победа – то, что желудок работает хорошо; и вряд ли я буду так уж чувствителен к холоду. Затем, я знаю, чем заняться в плохую погоду, – я собираюсь копировать множество любимых вещей.

Я очень хотел бы видеть репродукции картин Милле в школах: думаю, есть дети, которые станут художниками лишь оттого, что видят хорошие вещи.

Передавай привет Йо. Жму руку, до скорого.

Всегда твойВинсент816. Br. 1990: 818, CL: 613. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, воскресенье, 3 ноября 1889, или около этой даты

Дорогой Тео,

прилагаю перечень красок, нужных мне как можно скорее.

Ты очень порадовал меня, прислав тех Милле, – я усердно тружусь над ними. Не видя ничего артистичного, я тупел, а эти вещи меня воодушевляют. Я закончил «Вечер» и сейчас работаю над «Землекопами» и мужчиной, надевающим куртку: это холсты 30-го размера, «Сеятель» – чуть меньше. «Вечер» выполнен в нежной фиолетово-лиловой гамме, свет лампы – бледно-лимонный, и затем оранжевые отблески огня и мужчина, написанный красной охрой. Увидишь сам. По-моему, писать картины с этих рисунков Милле скорее означает переводить их на другой язык, нежели копировать. Кроме того, я работаю над эффектом дождя и вечерним эффектом с высокими соснами.

А также над листопадом.

Со здоровьем все прекрасно, правда часто накатывает сильная меланхолия, но я чувствую себя намного, намного лучше, чем летом, и даже лучше, чем по приезде сюда, и даже лучше, чем в Париже. И еще: идеи относительно работы, как мне кажется, стали четче. Но не знаю, понравится ли тебе то, что я делаю сейчас. Ведь несмотря на твои слова из последнего письма – что поиск стиля часто вредит другим качествам, – я чувствую, что меня очень тянет к поискам стиля, если угодно, но я понимаю под этим более мужественный и уверенный рисунок. Если от этого я стану больше походить на Бернара или Гогена, ничего не поделаешь. Но я склонен думать, что со временем ты привыкнешь.

Ведь и вправду надо чувствовать целостность места: разве не это отличает Сезанна от всего остального? А Гийомен, о котором ты говоришь… у него столько стиля и собственный метод рисования. Словом, сделаю, что смогу.

Сейчас, когда почти все листья опали, пейзаж больше похож на северный, и я хорошо понимаю, что если вернусь на север, то стану видеть яснее, чем раньше.

Здоровье – великая вещь, от него многое зависит, и то, что касается работы, тоже.

К счастью, те отвратительные кошмары больше не мучают меня.

Надеюсь на днях поехать в Арль.

Мне очень хотелось бы, чтобы Йо увидела «Вечер», – думаю, вскоре я отправлю тебе посылку, но все сохнет очень медленно из-за влажности в мастерской. У здешних домов нет ни подвалов, ни фундаментов, и влажность чувствуется сильнее, чем на севере.

Наши уже переехали, я вложу в следующую посылку 6 картин для них. Надо ли вставлять их в рамы? Возможно, нет – не стоит труда. В особенности рамы не нужны для этюдов, которые я шлю тебе время от времени, – это можно сделать позднее, нечего им занимать лишнее место.

Еще я написал картину для г-на Пейрона: вид этого здания, с высокой сосной.

Надеюсь, вы с Йо по-прежнему чувствуете себя хорошо.

Очень рад, что ты больше не один и все стало правильнее, чем прежде.

Вернулся ли Гоген? Что поделывает Бернар?

До скорого, жму руку тебе, Йо и друзьям, и верь, что я —

всегда твойВинсент

Я изо всех сил стараюсь сократить перечень красок – и потому часто пользуюсь охрой, как раньше.

Знаю, этюды из последней посылки, нарисованные длинными извилистыми линиями, – не то, что я хотел сделать. Смею тебя заверить, однако, что в пейзажах надо стремиться группировать предметы посредством стиля рисунка, призванного выразить взаимосопряженность объемов. Помнишь ли ты пейзаж у Делакруа, в «Борьбе Иакова с ангелом»? У него есть и другие! Например, утесы – и цветы, как раз те, о которых ты говоришь временами. Бернар нашел среди них поистине совершенные вещи. Словом, не проявляй предвзятости с первой же минуты.

Ты увидишь, что в большом пейзаже с соснами и охристо-красными стволами, которые очерчены черными линиями, уже больше характера, чем в предыдущих.

820. Br. 1990: 822, CL: 614. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, вторник, 19 ноября 1889, или около этой даты

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо. Очень рад тому, что, как ты пишешь, Йо по-прежнему чувствует себя хорошо. Приближается важное событие, и я часто думаю о вас двоих. Ты пишешь, что видишь столько картин, притом что какое-то время хотел бы не видеть ни одной: признак того, что дела доставляют тебе слишком много неприятностей. Затем, в жизни ведь есть не только картины, мы пренебрегаем этим, и природа, похоже, мстит нам, а судьба изо всех сил ставит препоны. Думаю, в нынешних обстоятельствах нам следует уделять картинам столько внимания, сколько требуют наши обязанности, но не более того. Вот что я хотел бы выставить у двадцатников:

Гоген написал мне очень хорошее письмо, он с воодушевлением говорит о де Хане и их суровой жизни на берегу моря.

Бернар тоже написал мне – он жалуется на кучу вещей, смиряясь, как хороший мальчик, но вовсе не счастливый; с его талантом, трудом, воздержанностью дом, похоже, часто превращается для него в ад.

Я очень обрадовался письму Исааксона, прилагаю свой ответ, чтобы ты прочел, – идеи начинают связываться между собой в более спокойном ритме, но, как ты увидишь, я не знаю, надо ли мне продолжать занятия живописью или закончить на этом.

Если я продолжу, то, конечно, соглашусь с тобой: возможно, лучше подходить ко всему просто и не искать отвлеченностей.

Меня не восхищает, например, «Христос в Масличном саду» Гогена, набросок которого он мне прислал. Что до «Христа» Бернара, тот обещал мне фотографию – не знаю, но боюсь, его библейские композиции разожгут во мне желание чего-нибудь другого. На днях я видел, как женщины собирают и подбирают оливки, не было никакого средства получить модель, и я не сделал ничего. Но пока что не просите меня хвалить композицию друга, а друг Бернар, вероятно, в жизни не видел оливы. А потому он старается даже не представлять себе возможного, реальных вещей, но этот путь не ведет к синтезу. И я никогда не участвовал в их истолкованиях Библии. Я говорил, что у Рембрандта, Делакруа это выходит великолепно, что это мне нравится даже больше примитивов, но довольно. Не хочу вновь начинать разговор об этом. Если я останусь здесь, то не буду пробовать писать Христа в Масличном саду – только сбор оливок, так, как это делается до сих пор, и тогда, при верных пропорциях человеческой фигуры, люди, возможно, станут думать о нем. Я не имею права ввязываться в это, не написав прежде этюдов более серьезных, чем сделанные мной до сего дня. И затем, прерафаэлиты продвинулись весьма далеко в этом отношении. Когда Миллес писал свой «Light of the world»[124], это было серьезно в другом смысле. Действительно, сравнения быть не может. И это не считая Холмана Ханта и других, Пинвела и Россетти.

А здесь есть Пюви де Шаванн.

Теперь скажу вот что: я был в Арле и видел г-на Саля, отдавшего мне остаток тех денег, которые ты прислал ему, и тех, которые отдал я, – всего 72 франка. Однако в сейфе г-на Пейрона осталось лишь с два десятка франков, поскольку я запасся там красками, заплатил за комнату, где хранится мебель, и т. д. Я был там 2 дня, не зная, что делать дальше. Хорошо бы показываться там время от времени, чтобы не повторилась та история с горожанами. Сейчас, сколько я вижу, никто на меня не в обиде, – напротив, они очень любезны и даже обхаживают меня. Если бы я остался в этих краях, то понемногу смог бы приспособиться и нашел бы, что писать. Но посмотрим, не вызовет ли эта поездка нового кризиса – почти надеюсь, что нет.

Здесь тоже нередко бывают холода, но все-таки горы отчасти защищают от мистраля. Меж тем я постоянно работаю. Я должен послать тебе много вещей и вместе с ними картину для двадцатников – жду, когда она высохнет.

Если бы я вовремя узнал, что отсюда ходят поезда до Парижа, всего за 25 франков, то, конечно, приехал бы. Но я узнал об этом только по пути в Арль, из-за расходов, которые понес там, я этого не сделал, – сейчас мне кажется, что весной надо бы приехать в любом случае, чтобы вновь увидеть север, с его людьми и всем прочим. Здешняя жизнь ужасно отупляет, и я мало-помалу потеряю всю свою энергию. Я почти не смел надеяться, что вновь буду чувствовать себя вот так вот хорошо.

Однако все зависит от того, устраивает ли это тебя, и я считаю благоразумным не настаивать. Возможно, если подождать немного, нам даже не понадобятся ни врач в Овере, ни Писсарро.

Если со здоровьем все будет в порядке, я, по-прежнему работая, опять постараюсь продавать, выставляться, обмениваться; возможно, что-то улучшится, я буду не такой обузой для тебя и в то же время хоть отчасти вернется прежний задор. Не скрою, пребывание здесь весьма утомительно из-за своего однообразия, а необходимость находиться в обществе несчастных, не делающих ровно ничего, раздражает.

Но что тут сказать – в моем случае не следует предъявлять чрезмерные требования, их и без того слишком много.

Гоген говорит, что они без труда достают моделей. Вот то, чего мне больше всего не хватает здесь.

Бернар говорит об обмене – ты волен обсуждать это, если он пожелает и заговорит об этом с тобой. Мне очень хотелось бы, чтобы ты получил от него стоящую вещь, помимо портрета его бабки. Кажется, он желал бы иметь «Колыбельную».

Думаю, эти 6 картин для двадцатников образуют ансамбль, пшеничное поле будет прекрасной парой к саду.

Я написал г-ну Мосу, сообщив ему названия, так как в своем письме он просил прислать их.

Передаю горячий привет Йо и крепко жму ей руку.

Прочти письмо Исааксону, которое дополняет это. До скорого.

Всегда твойВинсент821. Br. 1990: 823, CL: 614b. Октаву Мосу. Сен-Реми-де-Прованс, среда, 20 ноября 1889

20 нояб. 89

Сен-Реми-ан-Прованс

Уважаемый господин,

с удовольствием принимаю Ваше приглашение выставиться вместе с двадцатниками. Вот список картин, предназначенных для Вас:

Возможно, я займу больше 4 метров пространства, но полагаю, что все 6, отобранные таким образом, вместе создадут некоторое разнообразие цветов, – возможно, Вы найдете способ их разместить?

Примите уверения в моей глубокой симпатии к двадцатникам.

Винсент Ван Гог822. Br. 1990: 824, CL: B21. Эмилю Бернару. Сен-Реми-де-Прованс, вторник, 26 ноября 1889, или около этой даты

Дорогой дружище Бернар,

спасибо за твое письмо и в особенности за фотографии, по которым можно судить о ваших[125] работах.

Впрочем, мой брат уже писал мне о них, сказав, что ему очень понравилась гармония цветов и благородство многих фигур.

Видите ли, пейзаж в поклонении пастухов очаровал меня слишком сильно, чтобы я осмелился критиковать, и все же это чересчур – невозможно предположить, что роды случились прямо на дороге, что мать начинает молиться, а не дает младенцу грудь, что большие церковные шишки рухнули на колени, словно в эпилептическом припадке; бог знает, как и почему они оказались там, но я нахожу это нездоровым.

Ибо я почитаю правдивое, возможное, если только когда-нибудь был способен на духовный порыв; и потому склоняюсь перед этюдом папаши Милле, таким сильным, приводящим в трепет: крестьяне, несущие на ферму родившегося в поле теленка. И это, мой друг, почувствовали везде, от Франции до Америки. Станете ли вы после этого вновь предлагать нам средневековые гобелены? Искренне ли вы так считаете? Нет, вы способны на лучшее и знаете, что следует искать возможного, логического, правдивого, пусть даже придется слегка забыть о парижских вещах в духе Бодлера. Насколько же я предпочитаю Домье этому господину!

Благовещение – есть от чего – – Я вижу фигуры ангелов – право же, изящные, террасу с двумя кипарисами, которая мне очень нравится, бесконечно много воздуха, ясности… но вот первое впечатление прошло, я спрашиваю себя, не мистификация ли это, и эти второстепенные персонажи больше ничего не говорят мне.

Но довольно – ты понимаешь, что я жажду вновь видеть твои вещи – вроде картины, что есть у Гогена: прогулка бретонок на лугу, с превосходной композицией и такими наивно-изысканными красками. И ты променял это на – скажем прямо – нечто искусственное – нечто выспреннее.

В прошлом году вы написали приблизительно такую – как мне говорил Гоген – картину[126]:

На первом плане – трава и фигура девушки в синем или белом платье, растянувшейся во весь рост. На втором плане – опушка букового леса, земля, покрытая опавшими красными листьями, серо-зеленые стволы, пересекающие ее [картину] по вертикали, – волосы, полагаю, яркие, такого тона, чтобы он был взаимодополняющим к белизне платья (черный, если одежда белая, оранжевый, если одежда синяя). Вот, говорил я себе, простой мотив: как он [Бернар] создает изящество из ничего!

Рисунки в тексте письма 822

Гоген говорил мне и о другом мотиве: всего лишь три дерева, отсюда эффект оранжевой листвы на фоне синего неба, но при этом все четко разграничено, решительно разделено на планы контрастирующих чистых цветов – то, что нужно!

Сравнивая это с кошмарным «Христом в Масличном саду», я, право же, печалюсь и снова требую от тебя, громко крича, браня тебя во всю мощь моих легких, чтобы ты опять стал хоть немного самим собой.

«Христос, несущий крест» ужасен. Разве цветные пятна на нем гармоничны? И я не прощу тебе БАНАЛЬНОСТИ – именно банальности – композиции.

Когда Гоген был в Арле, я, как ты знаешь, пару раз позволил себе уйти в отвлеченности – в женщине, качающей колыбель[127], в женщине в черном, читающей роман в желтой библиотеке[128]: в то время отвлеченность казалась мне прельстительной возможностью. Но это заколдованная страна, дорогой друг, и вскоре ты упираешься в стену. После целой мужской жизни, полной поисков и рукопашных схваток с действительностью, рискнуть можно, но я не хочу ломать голову над всем этим. Целый год я возился с натурой, почти не думая об импрессионизме и о всяком таком.

И все же я снова принялся писать слишком крупные звезды и т. д. – опять откат назад, с меня довольно.

А потому сейчас я работаю над оливами в поисках разнообразных эффектов, создаваемых серым небом на фоне желтой земли, с черно-зеленой ноткой листвы, потом – землей и листвой лиловатого цвета на фоне желтого неба и наконец – землей, написанной красной охрой, и розово-зеленым небом. Знаешь, мне это интересно куда больше, чем так называемые отвлеченности.

Если я долго не писал, это из-за того, что мне приходилось бороться с болезнью и остужать голову, – мне совсем не хотелось спорить, я находил эти отвлеченности опасными. При спокойной работе темы придут сами. Прежде всего надо вновь окунуться в действительность, без заранее составленного плана, без парижской предвзятости. Впрочем, я очень недоволен этим годом, но, быть может, он послужит прочным основанием для года следующего. Я глубоко проникся видами невысоких гор и садов. И теперь посмотрим. Мои честолюбивые планы не простираются дальше нескольких холмов, всходов пшеницы. Сада с оливами. Кипариса – последний, к примеру, было не так просто писать. Ты любишь и изучаешь примитивов – я спрашиваю, отчего ты, по всей видимости, не знаком с Джотто? Мы с Гогеном видели в Монпелье небольшое панно его кисти: смерть какой-то доброй святой. Боль и экстаз на ее лице выглядят настолько по-человечески, что ты, хоть и живешь в XIX веке, чувствуешь себя в этом, – кажется, что ты прямо там присутствуешь, настолько передаются эти эмоции. Если бы я видел сами картины, думаю, цвета все же захватили бы меня. Но затем ты говоришь о портретах, где верно все ухватил: это – твое, здесь ты будешь самим собой.

Вот описание картины, которая сейчас передо мной. Вид сада при заведении для душевнобольных, где я пребываю: справа – серая терраса, кусок дома, несколько кустов, с которых опали розы, слева земля в саду – охристо-красная – земля, выжженная солнцем, покрытая слетевшими с сосен сучками. Эта окраина сада усажена высокими соснами – охристо-красные стволы и ветви, зеленая листва, омраченная добавлением черного. Высокие деревья выделяются на фоне вечернего неба: желтый фон с фиолетовыми полосами. Наверху желтый переходит в розовый, переходит в зеленый. Стена – опять же охристо-красная – загораживает обзор, над ней виднеется только фиолетовый и охристо-желтый холм. У первого дерева громадный, но расколотый надвое молнией ствол. Боковая ветвь, однако, поднимается очень высоко и ниспадает лавиной темно-зеленых сучьев.

Этот темный гигант – поверженный гордец – контрастирует, если считать его живым существом, с бледной улыбкой последней розы на кусту. Под деревьями – пустые каменные скамьи, темный кустарник. В луже, оставшейся после дождя, отражается желтое небо. Луч солнца – последний отблеск – доводит темную охру до оранжевого; между стволов там и сям бродят черные фигурки. Как ты понимаешь, такое сочетание красной охры, зеленого, омраченного серым, черных контурных линий слегка возбуждает ощущение тревоги, от которой часто страдают некоторые мои товарищи по несчастью, – это называется «видеть все в красном»[129]. А присутствие высокого дерева, в которое ударило молния, и болезненная зелено-розовая улыбка последнего осеннего цветка подкрепляют эту идею. Вторая картина изображает солнце, восходящее над полем с молодой пшеницей. Убегающие вдаль линии борозд поднимаются на холсте высоко, к стене и ряду лиловых холмов. Поле фиолетовое и желто-зеленое. Белое солнце окружено широким желтым ореолом. Здесь, в противоположность той картине, я старался выразить спокойствие, глубокую тишину.

Я говорю тебе об этих двух картинах, особенно о первой, чтобы напомнить: если желаешь передать ощущение тревоги, можно попытаться сделать это, не изображая напрямую исторический Гефсиманский сад; если желаешь предложить утешительный, благородный сюжет, нет надобности изображать персонажей, слушающих Нагорную проповедь; если тебя трогает Библия, это, конечно, мудро и справедливо, но современная действительность так захватила нас, что даже при попытке абстрактно восстановить в мыслях былые дни мелкие события нашей жизни отрывают нас от этих размышлений, и наши похождения насильно бросают нас в личные переживания – радость, скуку, страдание, гнев или улыбку. Библия, Библия! Милле знал ее с детства, читал только эту книгу и, однако, почти не писал картин на библейские темы. Коро написал великолепный «Масличный сад» с Христом и Вифлеемской звездой. В его творчестве порой чувствуются Гомер, Эсхил, Софокл, как и Евангелия, но насколько умеренно! А преобладают всегда современные ощущения, возможные, общие для нас всех. «Но Делакруа!» – скажешь ты. Да, Делакруа – но в таком случае ты должен изучать совсем другое, изучать историю, прежде чем вот так вот расставлять вещи по местам.

Итак, дружище, картины на библейские темы неудачны, но… мало кто делает такие ошибки, и это неправильно, твой уход от этого и возвращение будут, смею верить, ошеломительными. Именно делая ошибки, порой находишь собственный путь. Давай же, отыграйся, написав свой сад таким, каков он есть или каким ты хочешь его видеть. Так или иначе, стоит стремиться делать фигуры изящными, благородными, и твои этюды свидетельствуют о затраченных усилиях, а значит, это не просто потеря времени.

Уметь делить холст на крупные сопряженные плоскости, чтобы находить контрастные линии и формы, – это техника, приемы, кухня, если угодно, но тем самым ты совершенствуешь свое ремесло, что хорошо. Какой бы ненавистной и обременительной ни была живопись в наше время, выбравший это ремесло, если он занимается им с тщанием, – человек долга, надежный и верный. Общество порой делает существование весьма тяжким, отсюда наше бессилие и несовершенство наших трудов. Думаю, сам Гоген много страдает от этого и не может развиваться так, как велит ему внутренняя сила.

Я же страдаю от полнейшего отсутствия моделей. Зато здесь есть прекрасные виды. Недавно сделал 5 картин 30-го размера с видом олив. Если я все еще остаюсь здесь, это оттого, что мое здоровье заметно поправляется. Я делаю жесткие, сухие вещи, но это потому, что я стараюсь вновь уйти с головой в напряженную работу и боюсь размягчающего влияния отвлеченностей. Видел ли ты мой этюд с маленьким жнецом? Желтое пшеничное поле, желтое солнце. Это еще не то, и все же в нем я вновь попытался решить этот чертов вопрос желтого цвета. Я говорю об этюде, выполненном густыми мазками, на месте, а не о его повторении, сделанном штриховкой, где эффект слабее. Я хотел бы написать это чистой серой. Я мог бы сказать тебе еще много чего – но я пишу сегодня, так как мой разум чуть окреп, накануне же я боялся перегреть его до полного выздоровления. Сердечно жму тебе в мыслях руку, а также Анкетену и прочим друзьям, если увидишь их, и помни, что я —

всегда твойВинсент

Нет нужды говорить тебе, как я переживаю за тебя и твоего отца из-за того, что он не одобряет твоего времяпровождения с Гогеном. Последний пишет мне, что твоя служба отложена на год из-за нездоровья. В любом случае спасибо за описание египетского дома. Я также хотел бы знать, был ли он больше или меньше сельского домика в наших краях, – словом, его размеры применительно к человеку. Особенно мне хотелось бы знать о цветах.

829. Br. 1990: 830, CL: 617. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, четверг, 19 декабря 1889, или около этой даты

Дорогой Тео,

большое спасибо за твое последнее письмо. Очень рад, что вы с Йо хорошо себя чувствуете. Я часто думаю о вас двоих.

То, что ты говоришь о публикации цветных литографий с текстом о Монтичелли, очень интересно. Это доставило мне живейшее удовольствие, было бы очень любопытно когда-нибудь увидеть их. Надеюсь, там воспроизведен в цвете букет, который есть у тебя, – с точки зрения цвета это первоклассная вещь. Мне очень хотелось бы сделать однажды одну-две гравюры с моих картин в этом же духе. Сейчас я работаю над картиной сборщицы оливок, которая, думаю, подойдет для этого. Вот цвета: земля – фиолетовая и дальше желто-охристая, у олив бронзовые стволы и серо-зеленая листва, небо целиком розовое, 3 фигурки также розовые. Все выполнено в очень сдержанной гамме. Над этой картиной я работаю по памяти, пользуясь этюдом того же размера, сделанным на месте, так как хочу получить нечто далекое, подобие смутного воспоминания, подслащенного временем. Есть только две нотки, розовая и зеленая, которые согласуются друг с другом, нейтрализуют друг друга, противостоят друг другу. Вероятно, я сделаю с нее 2 или три копии, так как она выросла из полудюжины этюдов олив.

Скорее всего, я почти перестану класть краски толстым слоем: вот результат спокойной жизни, которую я веду, чувствуя себе лучше. В сущности, я не так уж буен; чувствую, что спокойствие мне куда ближе.

Пожалуй, ты заметишь это и в картине для двадцатников, которую я отправил вчера, – «Пшеничное поле с восходящим солнцем». Одновременно ты получишь «Спальню». Я присовокупил к этому также два рисунка. Любопытно, что ты скажешь о «Пшеничном поле». Пожалуй, на него надо смотреть какое-то время. Все же я надеюсь, что ты вскорости напишешь мне, дошло ли оно в хорошем состоянии, если найдешь на следующей неделе полчаса свободного времени.

Я полностью смирюсь с тем, что проведу здесь и следующий год, поскольку считаю, что работа будет помаленьку двигаться. После долгого пребывания я ощущаю здешние края иначе, чем первое попавшееся на глаза место, – теперь во мне зреют хорошие идеи, нужно дать им развиться. Поэтому я не так далек от мысли поискать чего-нибудь в краях Тартарена. Очень хотелось бы написать и кипарисы, и Альпины; часто совершая долгие вылазки во всех направлениях, я отыскал для себя много мотивов и приметил славные места на то время, когда настанут хорошие дни. Думаю, с точки зрения расходов в переезде нет никакой выгоды, а успехи в работе еще более сомнительны. Я получил письмо от Гогена – очень хорошее, письмо, напитанное близостью моря; думаю, он должен писать прекрасные диковатые вещи.

Ты говоришь, что я не должен слишком беспокоиться, что для меня еще настанут лучшие дни. Я скажу, что эти лучшие дни для меня уже начались, когда увижу возможность хоть до некоторой степени завершить работу, чтобы у тебя была серия сколько-нибудь прочувствованных и уверенных провансальских этюдов; я надеюсь сделать это, призвав на помощь далекие юношеские воспоминания о Голландии, а пока балуюсь тем, что вновь пишу оливы для матери и сестры. Если бы я мог однажды доказать, что не разоряю семью, то испытал бы облегчение. Ибо сейчас я все время терзаюсь угрызениями совести, тратя деньги и не возвращая их. Но, как ты говоришь, терпение и работа – единственное средство выбраться из всего этого.

Однако я часто говорю себе, что, если бы я вел себя как ты, если бы остался у Гупиля, если бы занимался лишь продажей картин, было бы лучше. Ибо в коммерции, не производя ничего сам, ты побуждаешь производить других, ведь сегодня столько художников нуждаются в поддержке торговцев картинами – и редко ее находят.

Деньги, что были у г-на Пейрона, закончились, несколько дней назад он мне даже выдал 10 франков авансом. В ближайший месяц мне потребуется еще десять, а под Новый год, как мне кажется, было бы правильно дать что-нибудь здешним служителям и привратнику: это еще дюжина франков.

Что до зимней одежды, она у меня, как ты понимаешь, не бог весть какая, но довольно теплая, и, значит, с этим мы можем ждать до весны. Если я выхожу, то для работы и тогда надеваю самое поношенное – на этот случай у меня есть куртка и брюки. Весной, если я буду здесь, я рассчитываю отправиться в Арль и написать там несколько картин; если к тому времени я раздобуду что-нибудь новое, этого хватит.

Прилагаю заказ на холсты и краски, но они пока еще есть и могут подождать до следующего месяца, если это окажется для тебя слишком обременительно.

Я помню картину Мане, о которой ты говоришь. Идеалом фигуры для меня по-прежнему остаются мужской портрет Пюви де Шаванна – старик, читающий роман в желтой обложке, рядом с ним роза и кисть для акварели в стакане воды – и портрет дамы, который он показал на той же выставке: уже состарившаяся женщина, но в точности так, как это понимал Мишле, – старых женщин не бывает. Все это утешительно: видеть современную жизнь в ярких красках, несмотря на ее неизбежные печали.

В прошлом году в это время я, конечно, не думал, что настолько поправлюсь.

Передавай горячий привет Исааксону, если увидишь его, и Бернару.

Жалею, что не могу в эти дни послать «Оливы», но они сохнут так плохо, что придется подождать.

Думаю, мы поступим правильно, если пригласим сестру приехать в январе. Как было бы хорошо, если бы она вышла замуж!

Мысленно крепко жму руку, я еще поработаю снаружи, здесь дует мистраль. Ко времени заката он обычно чуть стихает, и тогда возникает великолепный эффект: бледно-лимонное небо с силуэтами одиноких сосен на нем, похожих на изысканные черные кружева.

Порой небо бывает красным, порой – очень нежного, нейтрального оттенка, по-прежнему бледно-лимонное, но уравновешенное нежно-лиловым.

У меня также есть вечерний эффект сосны – вновь на розовом и желто-зеленом фоне. Словом, вскоре ты увидишь эти картины – первая, «Пшеничное поле», только что отправлена. Надеюсь, что до скорого, передавай горячий привет Йо.

Всегда твойВинсент836. Br. 1990: 838, CL: 622. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, суббота, 4 января 1890

Дорогой Тео,

спасибо за письмо, и, хотя я писал тебе вчера, отвечаю на него сразу же.

Никогда еще я не работал с таким спокойствием, как над последними картинами, – ты получишь несколько штук, как я надеюсь, одновременно с этим письмом. Пока же я охвачен сильным унынием. Но поскольку этот приступ прошел за неделю, стоит ли говорить себе, что он может повториться? Для начала мы не знаем и не можем предвидеть, как и в какой форме это случится.

Продолжим же работать, сколько возможно, как если бы ничего не произошло. Вскоре я смогу выходить – когда станет не слишком холодно, и тогда я постараюсь завершить начатое здесь.

Чтобы дать представление о Провансе, необходимо написать еще несколько картин с кипарисами и горами.

Примеры тому – лощина и другой вид гор, с дорогой на переднем плане. Особенно «Лощина», которая все еще здесь, так как не просохла. А также вид парка с соснами. Понадобилось много времени, чтобы наблюдать за тем, как выглядят сосны, кипарисы и т. д. в здешнем прозрачном воздухе: неизменные линии, которые встречаешь на каждом шагу.

Действительно, в прошлом году кризис возобновлялся несколько раз – и тогда нормальное состояние возвращалось именно во время работы. Вероятно, и сейчас будет так же. А потому веди себя, словно ничего не случилось, ведь мы тут совершенно бессильны. Куда хуже было бы впасть в состояние моих товарищей по несчастью, бездельничающих днями, месяцами, годами, – я ведь много раз говорил это тебе и повторил г-ну Салю, заставив его пообещать, что он никогда не порекомендует эту лечебницу. Работа позволяет мне сохранить кое-какое присутствие духа и дает возможность выбраться отсюда рано или поздно.

Сейчас я держу в уме созревшие картины, заранее вижу те места, которые хочу написать в ближайшие месяцы. Зачем же мне менять средства выражения?[130]

Если предположить, что я уеду отсюда, нам придется прикинуть, нельзя ли что-нибудь предпринять с моими работами; у меня будут и свои, и чужие, и я, может быть, попробую понемногу заняться торговлей. Ничего не знаю заранее, но не вижу причин не написать здесь еще картин, которые мне понадобятся после отъезда отсюда. Еще раз: я не могу совершенно ничего предсказать, я не вижу выхода, но вижу, что пребывать здесь до бесконечности невозможно. И чтобы не торопить, не подгонять события, пусть все идет своим чередом, пока я тут.

Вчера я послал 2 картины в Марсель, сделав тем самым подарок другу Рулену: белый сельский домик среди олив, пшеничное поле на фоне лиловых гор, черное дерево – как на большой картине, что я тебе посылал. Г-ну Салю я отдал небольшую картину с розовыми и красными геранями на совершенно черном фоне, вроде тех, что я делал в Париже.

Что до денег, присланных тобой, то 10 франков ушло г-ну Пейрону, ссудившему их мне в прошлом месяце, 20 франков я дал на новогодние подарки, 10 потратил на отправку картин и прочие расходы, так что на руках у меня остается еще 10 франков.

Я только что закончил писать небольшой портрет одного из здешних служителей, который хотел послать его матери; итак, я возобновил работу, и г-н Пейрон, вероятно, не разрешил бы этого, если бы видел препятствия. Он говорит мне: «Будем надеяться, что это не повторится» – в точности то же, что всегда. Он говорил со мной очень по-доброму, все это его не удивляет, но он не видит готового лекарства, и, пожалуй, лишь время и обстоятельства могут сделать что-нибудь.

Мне очень хотелось бы снова поехать в Арль, не сейчас же, а, например, в конце февраля: прежде всего, чтобы повидаться с друзьями – это всегда взбадривает меня, – и затем, чтобы проверить, могу ли я рискнуть и совершить поездку в Париж.

Очень рад приезду сестры. Передавай горячий привет ей и Йо, и давай не будем тревожиться ни о тебе, ни обо мне. Так или иначе, это длилось не так долго, как в прошлом году, и, значит, можно надеяться, что со временем все пройдет. Ну что ж, удачи. Крепко жму руку.

Всегда твойВинсент839. Br. 1990: 841, CL: 623. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, понедельник, 13 января 1890, или около этой даты

Дорогой Тео,

спасибо за твое последнее письмо. Надеюсь, Вил оправилась от болезни и та оказалась не серьезнее того, о чем ты говорил. Большое спасибо также за присылку холстов и красок, которые только что прибыли. У меня в голове достаточно мотивов для картин – до того времени, когда погода позволит работать снаружи.

Мне приятно слышать то, что ты говоришь о копии с Милле, – «Вечер» нравится мне. Чем больше я размышляю, тем больше нахожу в этом смысла – стремиться воспроизводить работы Милле, которые он не написал маслом из-за нехватки времени. Работать над его рисунками или же гравюрами по дереву означает не просто копировать их, а скорее переводить на другой язык – язык красок, впечатлений от светотени и черного и белого. Работая в этом духе, я только что закончил три остальных «Времени дня» по гравюрам на дереве Лавьея. Это отняло у меня много времени и сил. Ведь ты знаешь, что этим летом я уже написал «Полевые работы». Однако эти копии – когда-нибудь ты увидишь их – я не стал посылать, поскольку в сравнении с теми, другими, это скорее пробы, но они хорошо послужили мне для «Времен дня». Позже – кто знает? – я, может быть, сделаю с них литографии. Любопытно, что скажет г-н Лозе? Им придется сохнуть еще с месяц, трем последним, но когда ты получишь их, то увидишь, что они проникнуты глубоким и искренним восхищением Милле. Пусть их критикуют или презирают как копии, в этом все же есть смысл – стремиться к тому, чтобы сделать работы Милле более доступными широкой публике.

Сейчас я вновь поговорю о том, что, по моему мнению, мы могли бы сделать в будущем для уменьшения трат. В Монтверге есть клиника, где служил охранником один из здешних работников. Он рассказал мне, что там платят всего 22 су в день и заведение даже снабжает больных одеждой. Затем, их посылают работать на земли, принадлежащие заведению, там есть кузница, столярная мастерская и т. д. Как только меня узнают получше, думаю, мне разрешат писать картины, и затем, это дешевле, во-первых, и там можно работать над чем-нибудь, во-вторых. Итак, проявив добрую волю, там можно не быть несчастным и не вызывать к себе слишком уж много жалости. Но даже если оставить мысль о Монтверге и вернуться в Голландию – разве у нас нет заведений, где пациенты работают, недорогих, которыми мы имеем право воспользоваться? Что до Монтверга, я не знаю, нет ли там повышенной платы для иностранцев и особенно трудностей при приеме, которых лучше избегать. Должен сказать, я успокаиваюсь, говоря себе, что при необходимости мы можем все упростить. Ибо сейчас это обходится слишком дорого, а ехать в Париж и затем в деревню, не имея иного источника для покрытия расходов, кроме живописи, – значит производить картины, которые обходятся довольно дорого.

Надо бы тебе как-нибудь поговорить с К. М.[131], если ты увидишь его, и откровенно сказать ему, что я охотно постараюсь сделать как лучше, что у меня нет никаких предпочтений.

Этим утром я вновь видел г-на Пейрона, он говорит, что дает мне полную свободу развлекать себя, как я хочу, и что мне следует, сколько возможно, противодействовать меланхолии – чем я охотно и занимаюсь. Решительно поразмыслить – вот правильное противодействие, а также мой долг. Как ты понимаешь, в заведении, где больные работают в поле, я найду множество сюжетов для картин и рисунков и вовсе не буду несчастен. Над этим следует поразмыслить, пока у нас есть время, чтобы поразмыслить.

Думаю, если я отправлюсь в Париж, то в первое время буду лишь рисовать греческие гипсы, поскольку мне следует постоянно учиться.

Пока что я чувствую себя прекрасно, и надеюсь, так будет и впредь.

Я даже питаю надежду, что все это рассеется еще больше, если я вернусь на север. Надо лишь не забывать, что разбитый кувшин – это разбитый кувшин, и я ни в коем случае не могу иметь каких-либо претензий.

Я говорю себе, что у нас в Голландии более или менее уважают живопись, что в заведении мне без труда разрешат заниматься ею. Однако и помимо живописи будет много возможностей занять себя, и это обойдется дешевле. Разве деревня и работа там не были всегда нам по вкусу? И разве ты и я, в общем-то, не питаем равнодушия к жизни в большом городе?

Должен сказать, что порой я все же чувствую себя слишком хорошо, чтобы бездельничать, а в Париже, боюсь, не сделаю ничего путного.

А потому, когда ты увидишь К. М. – а мне кажется очень вероятным, что в феврале он заедет повидать малыша, которого вы ждете, – будем стараться действовать твердо.

Я могу и хочу заработать денег своей живописью, и надо сделать так, чтобы мои траты не превосходили ее стоимости, более того, чтобы истраченные деньги мало-помалу возвращались. Это возможно, если взяться за дело энергично, и это мой долг. При хорошем поведении, думаю, даже в лечебнице для душевнобольных можно добиться относительной свободы. Как мне кажется, приступы были слишком частыми и слишком очевидными, чтобы перестать считать меня больным.

Поговорим о другом: мне не удается увидеть юг так, как славным итальянцам Фортуни, Хименесу, Тапиро[132] и другим, – но зато насколько же больше я теперь вижу своими северными глазами!

Поверь, я желал бы жить как прежде, без этой озабоченности своим здоровьем. Словом, весной мы попытаемся единожды, но, скорее всего, не дважды, если все это полностью пройдет.

Сегодня я взял десять франков, которые все еще хранились у г-на Пейрона. Когда я отправлюсь в Арль, мне придется внести трехмесячную плату за комнату, где сложена моя мебель. Это случится в феврале. Как мне кажется, эта мебель вполне может послужить если не мне, то другому художнику, который захочет обосноваться в деревне.

Не будет ли разумно отправить ее, в случае моего отъезда отсюда, Гогену, который, вероятно, еще побудет в Бретани, – ведь у тебя нет для нее места? Над этим тоже нужно поразмыслить.

Думаю, отдав два совсем ветхих комода, я смогу покрыть остаток платы за жилье, а быть может, и расходы на упаковку. Они стоили мне около тридцати франков. Я напишу Гогену с де Ханом и спрошу, собираются ли они остаться в Бретани и не хотят ли, чтобы я отправил им мебель и, кроме того, приехал сам. Я не буду брать никаких обязательств, только скажу, что, весьма вероятно, не останусь здесь.

На этой неделе я примусь за «Поле под снегом» и «Первые шаги» Милле – того же размера, что и остальные. Получится 6 картин, образующих серию, и, уверяю тебя, я вдумчиво работал над тремя последними «Временами дня», чтобы рассчитать цвет.

Видишь ли, в наше время многие чувствуют, что не созданы для публичности, но зато поддерживают и утверждают то, что делают другие. Например, те, кто переводит книги, граверы, литографы. Возьмем, например, Вернье и Лера. Этим я хочу сказать, что не испытываю колебаний, делая копии. Как я хотел бы, если бы имел досуг для путешествий, копировать работы Джотто, этого художника, который был бы столь же современным, как Делакруа, не будь он примитивом – но таким отличным от прочих примитивов! Я, однако, видел лишь немногие его вещи. Но среди них есть одна приносящая утешение.

Я размышляю над тем, чтобы сделать живописные варианты «Пьяниц» Домье и «Каторги» Регаме. Ты найдешь их среди гравюр на дереве. Пока я занимаюсь Милле, но хочу сказать этим, что в материале для работы у меня не будет недостатка. Даже будучи наполовину взаперти, я смогу найти себе занятие на долгое время.

То, что импрессионисты отыскали в области цвета, разовьется еще больше, но есть связь, о которой многие забывают, – связь всего этого с прошлым, и я постараюсь показать, что не верю в строгое разграничение между импрессионистами и остальными. Счастье, что в этом столетии были художники вроде Милле, Делакруа, Мейсонье, которого никто не сможет превзойти. Ведь хотя мы не настолько любим Мейсонье, как некоторые, невозможно откреститься от него, видя его читателей, «Остановку» и другие картины, – в этом кое-что да есть. И мы оставляем в стороне самое сильное, что есть у него, – военную живопись, – поскольку любим ее меньше, чем виды полей. И все же справедливости ради следует сказать, что созданное им невозможно превзойти или изменить. Еще раз: надеюсь, что сестра поправилась.

Передавай привет всем.

Всегда твойВинсент841. Br. 1990: 843, CL: W19. Виллемине Ван Гог. Сен-Реми-де-Прованс, понедельник, 20 января 1890

Дорогая сестра,

на днях я видел больных гриппом, и мне любопытно, был ли он у тебя, как я склонен думать. Я видел больную с осложнениями, внушающими тревогу, – нервную, после «огорчительной перемены» в жизни. Хорошо ли ты проводишь время в Париже? Могу себе представить, какое впечатление на тебя произвел этот громадный, сбивающий с толку город. Это всегда досаждает нам, привыкшим к более скромному окружению.

Напиши мне на днях, если будет желание, – я очень хочу услышать от тебя, что ты поправилась.

Я слегка страшусь того, как подействует на меня Париж, если я вернусь туда – что, вероятно, случится весной. Ведь я целый год пытался забыть Париж, насколько мог, из-за беспокойства и возбуждения, вызываемых долгим пребыванием там.

Что ни говори, нам, художникам, лучше работается за городом, где все изъясняется яснее, выглядит цельным, говорит само за себя, а в большом городе, устав, ты не понимаешь ничего и чувствуешь себя потерянным.

Надеюсь, женщины среди олив окажутся более или менее в твоем вкусе; на днях я отправил рисунок с этой картины Гогену, и тот сказал, что находит ее хорошей, а ведь он отлично знает мою манеру и, уже не стесняясь, говорит, если что-то не так. Разумеется, ты вольна взять вместо нее что-нибудь другое, если захочешь, но я почти уверен, что в конце концов ты вернешься к этой. Здесь в последнее время совсем не холодно, и в следующем месяце я стану в полную силу работать на воздухе. Если же говорить о различии между большим городом и деревней, каким мастером был Милле! Он, столь мудрый, столь увлеченный, пишет деревню так, что ее ощущаешь даже в городе. В нем есть нечто неповторимое и по-хорошему правильное – взгляд на его картины приносит утешение, и ты спрашиваешь себя, не хочет ли он намеренно утешить нас. Сейчас я лучше, чем в начале, понимаю, что такое провансальская деревня, – люди совсем, совсем такие же, как у нас, но все проявляется по-другому, здесь хозяйствуют и работают на земле не так, как в наших северных полях и вересковых пустошах. Я много думаю о Голландии и о нашей далекой юности – именно потому, что здесь все такое деревенское. Но, как ты понимаешь, я старею, жизнь летит быстрее, все серьезнее становятся обязанности, все острее стоит вопрос о том, чтобы работать, наверстывая упущенное, все сложнее проживать каждый день, а будущее выглядит все загадочнее и, право же, все мрачнее.

Надеюсь, на днях я напишу и матери. Мы в большом долгу перед тобой, ведь ты так преданно ухаживаешь за ней, чтобы как можно дольше сохранять ее для нас.

Мне кажется, Тео сейчас должен быть счастлив, хотя представляю, сколько беспокойства принесли им дни бдения до и после. Впрочем, я отчасти делил эти тревоги с ними. Судя по тому, что пишет Йо, она держится храбро и полна жизни. Вот так и следует всегда вести себя. Я очень люблю своего друга Гогена за то, что он нашел способ производить разом и детей, и картины; сейчас ему очень тяжело, он в тревоге из-за того, что с одним из детей случилось несчастье, а он не в силах прийти на помощь.

Видела ли ты Эмиля Бернара? Я бы очень хотел, чтобы он в скором времени пришел посмотреть на мои картины; я должен написать ему, но как раз в эти дни жду от него письма. Должно быть, ему нелегко изворачиваться, ведь это прирожденный парижанин; для меня он – пример живости, словно сошедший со страниц Доде, но куда менее зрелый и цельный.

И все же, дорогая сестра, насколько практичнее и основательнее смотрят на жизнь врачи, механики, многие другие по сравнению с художниками! Порой я глубоко вздыхаю, понимая, что обязан быть куда лучше, чем я есть. Умолкаю, чтобы не прийти в уныние. В конце концов, невозможно вернуться в прошлое, а наше прошлое во многом определяет будущее. Надеюсь, ты увидишь много прекрасного, главное же, чтобы ты хорошо себя чувствовала.

Читала ли ты что-нибудь в последние дни или вообще в последнее время? Я не читаю совсем ничего.

Если у тебя появятся свободные полчаса, очень прошу, напиши, что у тебя нового. Мысленно крепко обнимаю тебя.

Всегда твойВинсент

Главное, скажи, что́ ты думаешь об Исааксоне, я очень хорошо думаю о нем и горячо рекомендую его тебе.

849. Br. 1990: 850, CL: 623a. Джону Питеру Расселлу. Сен-Реми-де-Прованс, суббота, 1 февраля 1890

Дорогой друг Расселл,

посылаю сегодня небольшой сверток фотографий с картин Милле, которые, возможно, неизвестны Вам.

Мы с братом дарим Вам это на добрую память. Знаете ли Вы, что с тех пор мой брат женился и как раз в эти дни ждет первенца? Пусть все будет хорошо – у него очень славная жена-голландка.

Мне очень приятно писать Вам после долгого молчания. Помните ли Вы то время, когда мы почти одновременно – кажется, Вы первый, а я вслед за Вами – познакомились с другом Гогеном? Он все сражается, храбрец, – в одиночку или почти в одиночку. Уверен, что вы не забываете о нем.

Мы с ним по-прежнему друзья, заверяю Вас, но, возможно, Вы не знаете, что я болен, у меня не раз были серьезные нервные припадки и бред. Это стало причиной того, что мы расстались, так как мне пришлось лечь в клинику для душевнобольных. Но до того – сколько раз мы говорили о Вас! Гоген сейчас живет с одним из моих соотечественников, по имени де Хан; де Хан его очень хвалит и неплохо с ним уживается.

Вы найдете у двадцатников статьи о моих картинах. Уверяю Вас, я много вынес из рассказов Гогена о рисовании и очень, очень высоко ценю то, как он любит природу. Ибо, на мой взгляд, он стоит еще выше как человек, чем как художник. Как Ваши дела? Работаете ли Вы так же много, как раньше?

Болезнь – не повод для радости, и, однако, я не имею права жаловаться: мне кажется, природа устроила так, что болезнь – это способ встряхнуть нас, вылечить нас, а не абсолютное зло.

Если будете в Париже, возьмите, если захотите, одну из моих картин у брата, если Вы не оставили идею когда-нибудь собрать коллекцию для своей родины. Вы ведь не забыли, что я и раньше уже говорил Вам: мне очень хотелось бы подарить Вам картину для этой цели. Как поживает друг Макнайт? Если он по-прежнему живет с Вами или с Вами живут другие, кого я имел удовольствие знать, передайте им привет от меня. Главное же, передавайте привет г-же Расселл. Мысленно жму руку и остаюсь

Ваш Винсент Ван Гог

писать:

Доктору Пейрону

Сен-Реми-ан-Прованс

850. Br. 1990: 851, CL: 625. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, суббота, 1 февраля 1890

Дорогой Тео,

сегодня я узнал хорошую новость: ты наконец стал отцом, для Йо миновало самое трудное время и малыш чувствует себя хорошо. Мне тоже приятно и радостно, настолько, что я не могу выразить этого словами. Браво! А как, должно быть, счастлива мать! От нее я получил вчера письмо, довольно длинное и очень спокойное. Вот чего я желал так долго. Само собой, что в эти дни я часто думал о вас и очень тронут тем, что Йо прошлым вечером смогла написать мне. Как храбро и невозмутимо держится она перед грозящей ей опасностью! Это очень тронуло меня. Это во многом помогает мне забыть о нескольких последних днях, когда я лежал больной, с помутившейся головой, не зная, где я.

Меня до крайности поразила присланная тобой статья о моих картинах, – само собой, я надеюсь и впредь думать, что не пишу так, а скорее вижу в этом образец того, как надо писать. Статья совершенно справедливо указывает на белое пятно, которое следует заполнить. Думаю, автор написал ее, чтобы вывести на верный путь не только меня, но и других импрессионистов, и даже для того, чтобы мы совершили прорыв в нужном месте. Он предлагает коллективное «я» – идеал как для других, так и для меня. Он просто говорит мне, что везде, если угодно, встречается хорошее – среди прочего и в моих работах, столь несовершенных. Здесь есть нечто утешительное, я это ценю и надеюсь выразить свою признательность. Но надо понимать, что я не тот, на кого можно взвалить такой труд, автор сосредоточился на мне, и я, само собой, чувствую себя польщенным, на мой взгляд, статья так же преувеличена, как одна заметка Исааксона про тебя, – сегодня, мол, художники оставляют споры, и серьезное движение зарождается без шума в маленьком магазине на бульваре Монмартр. Признаю, что высказаться, выразить себя иным образом очень трудно – и точно так же невозможно написать то, что видишь, – а потому не собираюсь критиковать за смелость Исааксона и других критиков, но что касается нас, видишь ли, мы отчасти позируем им, как модели, и это долг и труд, наподобие любого другого. И поэтому, если мы получим ту или иную известность, следует сохранять спокойствие и по возможности здравомыслие. Почему бы не отнести, С ЕЩЕ БОЛЬШИМ ОСНОВАНИЕМ, его слова о моих подсолнухах к превосходным, совершенным штокрозам Квоста и к его желтым ирисам, к великолепным пионам Жаннена? Мы оба, ты и я, предвидим, что похвалы должны иметь оборотную сторону, реверс медали. Но я охотно признаю, что очень признателен за эту статью или, скорее, «сердечно рад», как поется в песне о параде; такие вещи бывают нужны, как бывают нужны медали. Затем, статьи вроде этой имеют ценность сами по себе, как произведения критического искусства, и потому я нахожу ее достойной уважения; автор обязан говорить восторженно, обобщать выводы и т. д.

Но с самого начала следует подумать о том, чтобы не слишком глубоко погружать твою молодую семью в среду людей искусства. Старик Гупиль умело руководил своим семейством в парижских джунглях, и я думаю, что ты будешь часто вспоминать о нем. Все очень изменилось, сегодня его холодное высокомерие покоробило бы, но его стойкость перед столькими бурями кое-что да значила.

Гоген предлагал, правда в очень туманных выражениях, устроить мастерскую и записать на его имя – он, де Хан и я, но говорил, что будет до конца проталкивать свой тонкинский проект, и, похоже, охладел к дальнейшим занятиям живописью – не знаю в точности почему. Именно такой человек и должен бежать в Тонкин: он нуждается в развитии и находит жизнь художников жалкой – не без причин. Что можно сказать ему, совершившему столько путешествий? Поэтому, как я надеюсь, он поймет, что мы – его настоящие друзья, но не станет слишком на нас рассчитывать, чего, впрочем, не делает и сейчас. Он очень сдержан в своих письмах и более серьезен, чем в прошлом году. Я только что написал несколько строк Расселлу – еще раз, чтобы напомнить ему о Гогене, ибо знаю Расселла как очень рассудительного и сильного человека. Если я помирюсь с Г., нам не обойтись без Расселла. Гоген и Расселл по своей сути – деревенские люди; не дикари, но им свойственна некая врожденная нежность далеких полей, вероятно куда больше, чем тебе или мне. Вот что я думаю о них.

Порой нужно – это правда – хоть немного верить, чтобы видеть. Если бы я хотел, назовем это так, ПЕРЕВЕСТИ что-нибудь из Милле, то, чтобы лишить других повода – не критиковать меня, нет, я об этом не беспокоюсь, но досаждать и мешать мне под предлогом, что я изготовляю копии, мне нужны среди художников люди вроде Расселла и Гогена, чтобы довести работу до конца, сделать из нее что-нибудь стоящее. Совесть не дает мне писать картины, например, с присланных тобой вещей Милле, выбор которых я нахожу превосходным; я взял стопку фотографий и без колебаний отправил Расселлу, чтобы рассмотреть их вновь лишь по зрелом размышлении. Не хочу делать этого прежде, чем выслушаю тебя и других – из числа тех, кого ты вскоре встретишь. Иначе меня замучает совесть, страх, что я занимаюсь плагиатом. Через несколько месяцев, не сейчас, я попрошу Расселла откровенно сказать, насколько это полезно. Расселл всегда взрывается, говорит правду, а именно это мне порой и нужно. Ты знаешь, что я нашел Богоматерь[133] ослепительной и не осмелился на нее смотреть. «Еще не время», почувствовал вдруг я. От болезни я сделался очень чувствительным и пока не ощущаю в себе способности и дальше делать «переводы», когда речь идет о таких шедеврах. Я остановился, не закончив «Сеятеля», который выходит не таким, как мне хотелось бы. Во время болезни я, однако, много думал о продолжении этой работы, о том, что когда я приступлю к ней, то приступлю спокойно, – ты вскоре увидишь это, когда я пошлю пять или 6 законченных картин. Надеюсь, г-н Лозе приедет, я очень хочу с ним познакомиться. Я доверяю его суждению, когда он говорит, что это и есть Прованс, но тут и возникает трудность – как и все прочие, он скорее указывает на то, что следует сделать, а не на сделанное. Пейзажи с кипарисами! О, это будет нелегко. Орье тоже понимает это, когда говорит, что черный – тоже цвет и что они похожи на языки пламени. Я обдумываю это, но не решаюсь взяться за дело и говорю наподобие осторожного Исааксона: мне кажется, еще не время. Чтобы творить прекрасное, требуется известное вдохновение, луч, посланный свыше; это зависит не от нас. Работая над подсолнухами, я искал чего-то противоположного, но равноценного и говорил себе, что это кипарис. На этом я останавливаюсь – я беспокоюсь за приятельницу, которая, похоже, все еще больна, и хотел бы навестить ее. Это женщина, чей портрет в желтых и черных тонах я написал; она сильно изменилась. Нервные припадки, осложнения из-за преждевременной «перемены в жизни» – в общем, все это очень тягостно. В последний раз она напоминала какого-то старого деда. Я обещал ей вернуться не позже чем через две недели, но заболел сам.

Так или иначе, все это хорошие новости для меня – то, что рассказал ты, эта статья, куча всего другого: сейчас я чувствую себя прекрасно.

Мысленно остаюсь со всеми вами и заканчиваю свое письмо. Пусть Йо для всех нас надолго останется такой, какова она есть. Что до малыша, почему бы не назвать его Тео, в честь нашего отца? Мне, конечно же, будет очень приятно. Жму руку.

Всегда твойВинсент

Жалею также, что г-н Саль не смог найти тебя. Еще раз благодарю Вил за ее сердечное письмо – я хотел бы написать ответ, но отложу это на несколько дней; скажи ей, что мать прислала мне из Амстердама еще одно длинное письмо. Как счастлива будет она!

Если увидишь г-на Орье, пока что горячо поблагодари его за статью; я пошлю тебе пару строк для него и этюд.

853. Br. 1990: 854, CL: 626a. Альберу Орье. Сен-Реми-де-Прованс, воскресенье, 9 февраля, или понедельник, 10 февраля 1890

Уважаемый г-н Орье,

большое спасибо за Вашу статью в «Mercure de France», чрезвычайно меня удивившую. Мне она очень понравилась сама по себе, как произведение искусства, я нахожу, что Ваши слова играют красками; наконец, в Вашей статье я вновь открыл свои картины, но там они лучше, чем на самом деле, – богаче, значительнее. Однако мне становится не по себе при мысли, что сказанное Вами по поводу меня следует отнести к другим, прежде всего к Монтичелли. Что до этого: «Насколько я знаю, он – единственный художник, так остро чувствующий цвета предметов, в этом есть что-то от металла, от драгоценного камня», прошу Вас, зайдите к моему брату, посмотрите на букет работы Монтичелли, в белых, незабудково-синих и оранжевых цветах, и Вы поймете, что я хочу сказать. Но лучшие, самые поразительные вещи Монтичелли уже давно оказались в Шотландии и в Англии. Все же в одном из северных музеев – по-моему, в лилльском – еще должна быть одна из его жемчужин, не менее ценная и, уж конечно, не менее французская, чем «Отплытие на Киферу» Ватто. Г-н Лозе сейчас изготовляет репродукции примерно с тридцати работ Монтичелли. Насколько мне известно, нет другого колориста, который бы так прямо и непосредственно происходил от Делакруа; и все же, на мой взгляд, Монтичелли, вероятно, узнал о теории цвета Делакруа из вторых рук, а именно от Диаса и Зима. Его – Монтичелли – темперамент художника, мне кажется, точно таков, как у автора «Декамерона» – Боккаччо. Меланхолик, несчастный человек, весьма смиренный, наблюдающий за праздником высшего общества, за любовниками его времени, пишущий их, изучающий их, он – изгой. Нет, он не подражает Боккаччо! – не более, чем Анри Лейс подражал примитивам. Я говорю это вот для чего: кажется, с моим именем связывается то, что лучше бы отнести к Монтичелли, которому я многим обязан. Наконец, я многим обязан Полю Гогену, с которым несколько месяцев работал в Арле, – впрочем, я знал его еще по Парижу.

Гоген – этот необычный художник, этот иностранец, чья манера держаться и взгляд чем-то напоминают рембрандтовский портрет мужчины из галереи Лаказа, этот друг, который стремится внушить, что достойная картина должна быть равнозначна достойному поступку; он не говорит так, но невозможно, общаясь с ним, не думать о некоей моральной ответственности. За несколько дней до нашего расставания, когда мне из-за болезни пришлось отправиться в заведение для душевнобольных, я попытался написать «пустое место», оставшееся после него.

Это этюд с его деревянным креслом, коричнево-красным, и стулом из зеленоватой соломы, вместо абсента – зажженная свеча и современные романы. Прошу Вас при случае, как напоминание о нем, вновь посмотреть на этот этюд, целиком выполненный в неровных тонах, зеленых и красных. Возможно, Вы увидите, что Ваша статья была бы более справедливой и поэтому, как мне кажется, более основательной, если бы, рассуждая о будущей «живописи тропиков» и вопросах цвета, Вы отдали должное – прежде чем говорить обо мне – Гогену и Монтичелли. Ведь моя роль во всем этом, нынешняя или будущая, очень скромна.

Хочу попросить у Вас еще кое-что. Допустим, что две картины с подсолнухами, которые сейчас у двадцатников, имеют некоторые достоинства в смысле цвета и, кроме того, выражают идею символической «благодарности». Так ли они отличаются от многих других картин с цветами, написанных более умело и все еще недооцененных, – от «Штокроз» и «Желтых ирисов» папаши Квоста? От превосходных букетов пионов, которых так много у Жаннена? Понимаете ли, мне очень сложно отделить импрессионизм от всего остального, я не вижу никакой пользы в сектантстве, которое мы наблюдаем в последние годы, но меня пугает его нелепость.

В завершение объявляю, что мне непонятно, почему Вы говорите о «дрянных вещах Мейсонье». Возможно, я унаследовал безграничное восхищение Мейсонье от этого чудесного Мауве. Тот был неистощим в своих похвалах Труайону и Мейсонье: странное сочетание!

Этим я хочу привлечь Ваше внимание к тому, до какой степени за границей восхищаются чем-нибудь, не придавая ни малейшего значения тому, что, к несчастью, так часто разделяет художников во Франции. Мауве часто говорил примерно так: «Если вы хотите писать красками, то должны уметь рисовать камин или обстановку комнаты, как Мейсонье».

В следующую посылку для своего брата я вложу этюд с кипарисом для Вас, если Вы будете так любезны принять его на память о Вашей статье. Я все еще работаю над ним, желая поместить туда фигурку. Кипарис – отличительная черта провансальского пейзажа, и Вы почувствовали это, сказав: «Даже черный – цвет». Пока что я не смог сделать это так, как чувствую; волнение, охватывающее меня при виде природы, порой вызывает обморок, за этим следуют две недели, когда я не способен работать. И все же я рассчитываю до своего отъезда сделать еще одну попытку, снова взявшись за кипарисы. Этюд, предназначенный для Вас, изображает группу деревьев на краю пшеничного поля, в летний день, когда дует мистраль. Черная нота в синем завихрении воздушных потоков и киноварь маков, контрастирующих с этой черной нотой.

Вы увидите, что сочетание цветов приблизительно такое же, как у шотландских тканей в клетку, – зеленый, синий, красный, желтый, черный, – тех, которые казались и Вам, и мне настолько чарующими и которые, увы, едва ли увидишь в наши дни.

Примите мою благодарность за Вашу статью. Если весной я окажусь в Париже, то непременно зайду, чтобы поблагодарить Вас лично.

Винсент В. Гог

Когда этюд, который я пошлю Вам, полностью высохнет, включая толстые слои краски, что случится не раньше чем через год, думаю, стоит покрыть его густым лаком. До того следует постоянно промывать его, не жалея воды, чтобы полностью вымыть масло. Этюд написан чистой берлинской лазурью, краской, о которой говорят столько плохого, – однако Делакруа много пользовался ею. Думаю, после того, как берлинская лазурь окончательно высохнет, вы получите, наложив лак, черные, очень черные тона, рядом с которыми разнообразные оттенки темно-зеленого будут смотреться выигрышнее.

Не очень представляю, какая рама нужна этому этюду; он наводит на мысль об этих милых шотландских материях, а я заметил, что совсем простая, плоская рама, выкрашенная ярким свинцовым суриком, дает нужный эффект вместе с синим фоном и черно-зелеными деревьями. Без этого картине, пожалуй, не хватает красного, и верхняя часть кажется холодноватой.

856. Br. 1990: 857, CL: W20. Виллемине Ван Гог. Сен-Реми-де-Прованс, среда, 19 февраля 1890

Дорогая сестра,

большое спасибо за два последних письма, отправленное из Парижа и сегодняшнее.

Меня тронуло то, что ты пишешь о родах Йо: ты оставалась рядом с ней, это было очень храбрым и добрым поступком. А я, если бы накатил страх, вероятно, вел бы себя как мокрая курица, не то что ты.

Но в итоге вот он, ребенок, – и в эти дни, сочиняя письмо его бабке, я начал писать кое-что для него: большую картину с цветущими ветвями на небесно-голубом фоне. Возможно, я увижу его уже скоро – во всяком случае, надеюсь на это, – в конце марта. Завтра или послезавтра я попробую еще раз добраться до Арля, чтобы посмотреть, выдержу ли я путешествие и обычную жизнь, не вернутся ли приступы.

Пожалуй, в моем случае нужно укрепиться в решимости не быть слабым на голову.

Разумеется, от постоянной умственной работы мысли художника порой становятся несколько нарочитыми и причудливыми. Я нашел, что статья г-на Орье – если отвлечься от того, заслуживаю ли я его слов обо мне, – сама по себе весьма художественна и очень любопытна; но она скорее о том, как все должно быть, чем о печальной действительности, которую я ощущаю вокруг себя.

Я написал ему, что в любом случае, как мне кажется, все это скорее о Монтичелли и Гогене, и мне кажется, моя роль здесь будет второстепенной, вполне второстепенной. Идеи, о которых он говорит, не мои – все художники-импрессионисты таковы, испытывают одно и то же влияние, и все мы слегка невротичны. Это делает нас очень чувствительными к цвету с его особым языком, его эффектами взаимодополняемости, контраста, гармонии. Но, прочитав статью, я почти опечалился, подумав: нужно быть вот таким, а я чувствую себя настолько жалким! Гордость пьянит, как спиртное, получив похвалу и выпив, человек печалится; не знаю, как сказать о том, что я чувствую, но мне кажется, что работа идет лучше всего, когда ты делаешь ее в кругу семьи, без всяких похвал. И затем, среди художников не всегда встречаешь достаточно дружеское расположение. Чьи-нибудь достоинства преувеличиваются, или же к человеку относятся слишком пренебрежительно. Я очень хотел бы, однако, верить, что, в сущности, Справедливость чувствует себя лучше, чем может показаться. Порой нужно уметь смеяться, нужно веселиться – чуточку, а может, и вволю. Я нахожу, что это большая удача для тебя – увидеться с Дега у него дома.

Сейчас я работаю над портретом арлезианки, стремясь придать ей иное, чем у парижанок, выражение лица.

О, этот Милле! Милле! Как он изображал человечество и «что-то на небесах» – обыденно и все же торжественно.

Как представить в наши дни, что он брался за кисть, плача, что Джотто и Анджелико писали, стоя на коленях, Делакруа был так печален и взволнован… чуть ли не с улыбкой[134]. Кто мы такие, импрессионисты, чтобы поступать подобно им? Погрязшие в борьбе за жизнь… «которая вернет душе отнятое у нее дыханием революций»[135] – это восклицание поэта другого поколения, кажется, предвосхитило нашу слабость, наши недуги, наши нынешние заблуждения. Я часто говорю: разве мы такие же новаторы, как старый бельгиец Анри Консьянс? Вот почему я был рад успеху в Брюсселе[136] – из-за Антверпенской Кампины[137], которую стараюсь порой вспоминать среди мирных борозд в полях, окончательно вырождаясь в ребенка. При этих мыслях ко мне приходит откуда-то издалека желание переделать себя, попробовать повиниться за то, что мои картины – едва ли не крик тревоги, тогда как деревенский подсолнух символизирует благодарность. Как ты видишь, я все еще рассуждаю не слишком хорошо – лучше уж уметь подсчитать, чего стоят фунт хлеба и четверть кофе, как умеют крестьяне. И вот мы возвращаемся к тому же самому. Милле подавал пример, живя в сельском доме, хорошо ладил с людьми, не зная наших припадков гордости и чудачества. А потому лучше толика благоразумия, чем обилие горячности. Именно так.

Надеюсь, что вскоре напишу тебе снова. Желаю вам с матерью хорошего самочувствия.

В Париже я надеюсь выполнить несколько портретов; я всегда верил, что портреты учат размышлять. Нельзя сказать, что любители искусства ценят их больше всего, но портрет – почти полезная, а порой и приятная вещь, вроде знакомой мебели, навевающей воспоминания из далекого прошлого.

Мысленно нежно тебя целую. Если другие сестры также захотят получить картины, можешь попросить их у Тео и выбрать на свой вкус. Еще раз шлю горячий привет и крепко жму руку.

Всегда твойВинсент

Я вовсе не против того, чтобы в Голландию при случае отправилось больше картин, о чем тебе известно.

857. Br. 1990: 863, CL: 628. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, понедельник, 17 марта 1890, или около этой даты

Дорогой Тео,

сегодня я хотел было почитать письма, которые пришли для меня, но в голове еще не хватает ясности, чтобы понимать их.

Однако я стараюсь ответить тебе сразу же в надежде, что это пройдет через несколько дней. В особенности надеюсь, что ты, твоя жена и твой ребенок чувствуете себя хорошо.

Обо мне не беспокойся, даже если это будет продолжаться чуть дольше, напиши то же самое домой и передай им привет от меня.

Горячий привет Гогену – он написал мне письмо, за которое я очень ему благодарен; я смертельно скучаю, но нужно запастись терпением. Еще раз передай привет Йо и малышу. Мысленно жму руку.

Всегда твойВинсент

Продолжаю это письмо, чтобы поупражняться в писании, это придет мало-помалу, дело в том, что голова очень пострадала – никакой боли, но полное отупение. Должен сказать тебе, что, насколько я могу судить, у других случается то же самое: поработав в своей жизни какое-то время, они низведены до бессилия. В четырех стенах трудно научиться чему-нибудь хорошему, это понятно, но ведь правда, что некоторых людей нельзя выпускать на свободу как ни в чем не бывало. И вот я прихожу в полное или почти полное отчаяние, думая о себе. Может быть… может быть, в деревне я действительно вылечусь на время.

Работа шла хорошо – последняя картина с ветвями в цвету, – ты увидишь, что это, возможно, лучшая моя вещь, над которой я трудился терпеливее всего, написанная спокойно и более уверенными мазками. А на следующий день издох как скотина. Это нелегко понять, но, увы, все так и есть. Мне все же очень хочется вновь взяться за работу, но Гоген, хоть он и крепок, тоже в отчаянии, не зная, сможет ли продолжать. Мы часто видим, как такое случается с художниками. Мой бедный брат, принимай вещи такими, каковы они есть, и не расстраивайся из-за меня: знание того, что ты хорошо управляешь своим домом, подбодрит и поддержит меня больше, чем ты думаешь. Может быть, после испытаний и для меня настанут ясные дни. А пока что я пошлю тебе картины, уже скоро.

Расселл также написал мне; думаю, это хорошо, что я написал ему, – пусть не забывает нас. Ты же, со своей стороны, тоже упоминай о нем время от времени, чтобы люди знали: хотя он работает в уединении, это славный малый, – и я думаю, он произведет на свет хорошие вещи, вроде тех, к примеру, что раньше встречались в Англии. Он тысячу раз прав, что слегка отгородился от всех.

Передавай горячий привет семейству Писсарро; позже я спокойно прочту твои письма и завтра или послезавтра надеюсь написать тебе снова.

863. Br. 1990: 864, CL: 629. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, вторник, 29 апреля 1890

Дорогой Тео,

до этого дня я не мог написать тебе, но в последнее время мне стало чуть лучше, и я решил без промедления пожелать, по случаю твоего дня рождения[138], счастливого года тебе, жене и ребенку. Прошу также принять разнообразные картины, которые я посылаю тебе, вместе с благодарностью за твою доброту – без тебя я был бы совсем несчастен.

Как ты увидишь, большей частью это картины по работам Милле. Они не предназначены для глаз публики, может быть, рано или поздно ты подаришь что-нибудь нашим сестрам. Но для начала ты отберешь для себя то, что захочешь, сколько захочешь, все это полностью в твоем распоряжении. Если найдешь другие работы старых и современных художников, с которых можно писать, вышли мне на днях.

Остального очень мало, я не мог работать два месяца и сильно запаздываю. Мне представляется, что ты сочтешь лучшими из всех оливы под розовым небом и горы; первая будет хорошей парой к оливам под желтым небом. Что до портрета арлезианки, ты знаешь, что я обещал одну копию другу Гогену, и ты должен проследить, чтобы он ее получил. Кипарисы предназначены для г-на Орье. Я бы переписал их, сделав слой краски не таким толстым, но времени нет.

Нужно промывать их много раз холодной водой, а когда толстый слой краски просохнет, наложить густой лак: тогда черные цвета не будут грязными, после того как испарится масло. Сейчас мне совершенно необходимы краски, часть их ты можешь взять у Танги, если он в стесненных обстоятельствах или если это будет ему приятно. Но само собой, они не должны быть дороже, чем у других.

Вот список нужных мне красок:

Затем (это уже у Тассе) 2 тюбика средних размеров с гераниевым лаком.

Ты окажешь мне большую услугу, если пришлешь хотя бы половину как можно скорее, поскольку я потерял много времени.

Затем мне нужны 6 хорьковых кистей и 7 метров холста, или даже 10.

Что сказать тебе о том, как прошли два месяца? Ничего хорошего, я печален и раздражен сильнее, чем могу это выразить, и уже не понимаю, что со мной.

Заказ на краски несколько обременителен – половины я подожду, если так удобнее для тебя.

Во время болезни я написал по памяти несколько небольших картин, которые ты увидишь позже, воспоминания о севере, а сейчас я заканчиваю работу над уголком освещенного солнцем луга, который, по-моему, вышел довольно сильным. Вскоре ты увидишь его.

Г-н Пейрон уехал, и я еще не прочел твоих писем, но знаю, что они пришли. С его стороны было очень любезно сообщить тебе о моем положении; сам я не знаю, что делать и думать, но очень хочу покинуть это заведение. Это не должно тебя удивлять, нет нужды говорить что-то еще.

Мне пришли также письма от наших, но у меня еще не хватает смелости прочесть их – такую меланхолию ощущаю я в себе.

Попроси г-на Орье не писать больше статей о моей живописи, растолкуй как следует, что прежде всего он ошибается на мой счет, и затем, я так подавлен горем, что не могу выносить никакой публичности. Писание картин меня отвлекает, но слышать разговоры о них для меня тяжелее, чем он думает. Как поживает Бернар? Раз у некоторых картин есть копии, можешь, если хочешь, устроить с ним обмен: какая-нибудь из его первоклассных вещей будет прекрасно смотреться в твоей коллекции. Я заболел в то время, как писал миндальное дерево в цвету. Как ты понимаешь, я написал бы и другие деревья в цвету, если бы мог продолжать работу. Сейчас деревьев в цвету почти уже нет, мне воистину не повезло. Да, надо попробовать выбраться отсюда, но куда направиться? Не думаю, что можно чувствовать себя до такой степени запертым, до такой степени узником в заведениях, где не притворяются, что оставляют тебе свободу, – например, в Шарантоне или Монтверге.

Если будешь писать домой, передай им горячий привет от меня и скажи, что я часто думаю о них.

Крепко жму руку тебе и Йо. Остаюсь

всегда твойВинсент

Прошу, пришли мне фигуры, которые ты найдешь среди моих старых рисунков, я намерен переделать картину с обедающими крестьянами, где есть эффект света от лампы. Это полотно сейчас, должно быть, совершенно черное, и, возможно, я смог бы полностью переделать его по памяти. Главное, пришли мне сборщиц и копателей, если они еще есть.

Затем, если ты хочешь, я переделаю старую башню в Нюэнене и хижину. Думаю, если они все еще у тебя, я смог бы сделать из них по памяти кое-что получше.

865. Br. 1990: 866, CL: 630. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, четверг, 1 мая 1890, или около этой даты

Дорогой брат,

сегодня вернулся господин Пейрон, я прочел твои сердечные письма, а также письма из дома, отчего мне стало лучше – я ощутил некоторый прилив энергии или, скорее, желание выбраться из состояния подавленности, в котором нахожусь. Очень благодарен тебе за офорты, ты выбрал именно те, которые нравились мне уже давно, – Давид, Лазарь, Самаритянка и большой офорт с раненым, – присовокупив к ним слепца и еще один крохотный офорт, такой загадочный, что я испытываю страх и не желаю даже знать, что это такое. Этот «Маленький золотых дел мастер»[139] никогда не встречался мне. Но Лазарь, Лазарь! Сегодня рано утром я посмотрел на него и вспомнил не только то, что говорит о нем Шарль Блан, но и то, что он действительно не говорит всего.

Прискорбно, что здешние обитатели слишком любопытны, болтливы и невежественны по части живописи, так что я не могу заниматься своим ремеслом. В любом случае можно заметить, что мы с тобой пытались идти в том же направлении, что и некоторые другие, также непонятые и горько разочарованные обстоятельствами.

Если ты отправишься в Монпелье, то увидишь, что я говорю правду.

Сейчас, скорее, ты предлагаешь, а я соглашаюсь вернуться на север.

У меня была слишком тяжелая жизнь, чтобы я протянул ноги или утратил работоспособность.

Итак, Гоген и Гийомен – оба – хотят устроить обмен, чтобы получить пейзаж с Альпием. Впрочем, таких пейзажей два, я лишь думаю, что последний, только что отправленный мной, – более волевой и точный по выражению.

Может быть, я попытаюсь писать по работам Рембрандта; в особенности мне хочется изобразить молящегося, в гамме тонов от светло-желтого до фиолетового.

Прилагаю письмо Гогена; что касается обмена, поступай на свое усмотрение, бери то, что понравится, – уверен, что вкусы наши совпадают, и чем дальше, тем больше.

Если бы я мог работать без этой чертовой болезни! Сколько всего я сделал бы, отгородившись от других, слушая, что подсказывает здешний край. Но вот – это путешествие окончено. Словом, меня утешает огромное, огромнейшее желание вновь увидеть тебя, твою жену и твоего ребенка и еще всех друзей, которые вспомнили обо мне в несчастье, как, впрочем, и я не переставал думать о них.

Я почти убежден, что на севере излечусь быстро, по крайней мере на довольно продолжительное время, и все же предчувствую, что болезнь вернется через несколько лет – но не сразу же. Вот что я полагаю, понаблюдав здесь за другими больными: часть их значительно старше меня, а те, кто моложе, не заняты ничем или почти ничем – студенты. Впрочем, что мы об этом знаем?

К счастью, письма от сестры и матери дышат спокойствием. Сестра пишет очень хорошо, описывая пейзаж или вид города так, что это кажется страницей из современного романа. Я все время побуждаю ее заниматься хозяйством, а не художествами, ибо знаю, что она слишком чувствительна и в ее возрасте трудно отыскать путь для развития своих художественных талантов. Очень боюсь, что она тоже будет страдать от подавленных художественных устремлений. Но она так энергична, что как-нибудь выйдет из положения. Я говорил с г-ном Пейроном о ситуации и сказал ему, что моя участь здесь почти невыносима, что, не зная в точности, как поступить, я бы предпочел вернуться на север.

Если ты чувствуешь себя хорошо и назовешь день, когда будешь ждать меня в Париже, я попрошу кого-нибудь из местных сопровождать меня до Тараскона или до Лиона. Затем ты будешь встречать меня – или пошлешь кого-нибудь для этого – на вокзале в Париже. Сделай так, как считаешь нужным. Пока что я оставлю свою мебель там, в Арле. Она у друзей, и я убежден, что они вышлют ее мне, как только я попрошу. Но перевозка и упаковка будут стоить почти столько же, сколько она сама. Это путешествие видится мне полным крушением – невозможно делать ни то, что хочешь, ни то, что следует. Прогулявшись немного в парке, я обрел ясность, нужную для работы, в голове больше идей, чем я когда-либо смогу воплотить, но это нисколько не смущает меня. Я работаю кистью, как машина. Итак, основываясь на этом, я смею верить, что на севере ко мне вернется уверенность в себе, как только я освобожусь от окружения и обстоятельств, которых не понимаю и не желаю понимать. Г-н Пейрон был так добр, что написал тебе и напишет еще раз сегодня; я покидаю его с сожалением. Крепко жму руку тебе и Йо. Очень благодарен за твое письмо.

Всегда твойВинсент868. Br. 1990: 869, CL: 631. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, воскресенье, 4 мая 1890

Дорогой брат,

спасибо за твое сердечное письмо и за портрет Йо, очень красивый и удачный в смысле позы. Мой ответ будет очень простым и настолько практическим, насколько возможно. Для начала я категорически не согласен с тем, что меня следует сопровождать во время всей поездки. Оказавшись в поезде, я больше не рискую ничем, я не из тех, кто опасен, – предположим даже, что со мной случится кризис; разве не будет в вагоне других пассажиров и разве на любом вокзале не знают, что делать в таких случаях? Твое беспокойство по этому поводу гнетет меня так сильно, что приводит в совершенное отчаяние.

Я только что сказал то же самое г-ну Пейрону, заметив, что за кризисами вроде моего всегда следуют три или четыре месяца полного спокойствия. Надеюсь воспользоваться этим отрезком времени, чтобы переехать, – я хочу переехать в любом случае, мое желание выбраться отсюда теперь абсолютно.

Я не чувствую себя сведущим, чтобы судить о здешнем способе лечения больных, я не желаю вдаваться в детали – но вспомни, пожалуйста, как около 6 месяцев назад я предупреждал тебя о том, что, если меня постигнет такой же кризис, я захочу сменить заведение. И я слишком запоздал, пропустив за это время один приступ, – был самый разгар работы, я хотел завершить начатые картины, иначе меня бы уже не было здесь. Ну ладно, скажу тебе, что, по-моему, самое большее двух недель (меня, однако, скорее устроила бы одна) достаточно для принятия мер к переезду. Я возьму сопровождающего до Тараскона и даже до одной-двух станций за ним, если ты настаиваешь. Когда я прибуду в Париж (отправляясь отсюда, я дам телеграмму), ты заберешь меня на Лионском вокзале.

Сейчас, мне кажется, надо бы как можно скорее повидаться с этим врачом в деревне, потому багаж мы оставим на вокзале.

Итак, я пробуду у тебя, скажем, 2–3 дня, затем уеду в эту деревню, где поселюсь в гостинице.

Вот что, мне кажется, ты мог бы написать на днях – не медля – нашему будущему другу, тому самому врачу: «Мой брат очень хочет познакомиться с Вами и предпочел бы получить у Вас консультацию, прежде чем остаться в Париже еще на какое-то время. Надеюсь, Вы не возражаете против того, чтобы он провел несколько недель в Вашей деревне, где будет писать этюды; он уверен, что поладит с Вами, полагая, что после возвращения на север его болезнь отступит, тогда как дальнейшее пребывание на юге угрожает обострить его состояние».

Ты напишешь ему что-нибудь в этом роде, через день или два после моего приезда в Париж мы дадим ему телеграмму, и он, вероятно, встретит меня на вокзале.

Здешнее окружение давит на меня сильнее, чем я могу выразить словами, право же, я терпел больше года, – мне нужен воздух, я чувствую себя подавленным от скуки и печали.

И потом, работа не ждет, здесь я буду терять время. Зачем же, спрашиваю я тебя, ты настолько боишься происшествий – это не должно тебя пугать, право же, с момента своего прибытия сюда я каждый день вижу, как кто-нибудь валится в припадке или теряет рассудок; гораздо важнее попытаться приспособиться к несчастью. Уверяю тебя, это кое-чего да стоит – смириться с тем, что тебя держат под стражей, хотя бы и симпатичные тебе люди, пожертвовать своей свободой, быть вне общества, не имея ничего, кроме работы, никаких развлечений. Это прорезало морщины, которые исчезнут не сразу. Теперь, когда это начинает давить на меня слишком сильно, думаю, будет лишь справедливо дать мне передышку.

Поэтому напиши, пожалуйста, г-ну Пейрону, чтобы он разрешил мне отправиться не позднее, скажем, 15-го. Выжидая, я пропущу удобный момент спокойствия между двумя кризисами, а отправившись сейчас, я получу достаточно времени, чтобы свести знакомство с другим врачом. Если позже болезнь вернется, мы будем к этому готовы и, смотря по ее тяжести, поймем, могу ли я и дальше оставаться на свободе или должен навсегда засесть в заведении для душевнобольных. В таком случае, как я говорил в своем последнем письме, я отправлюсь туда, где больные работают в полях и в мастерской. Думаю, там я найду еще больше мотивов для живописи, чем здесь.

А потому поразмысли о том, что поездка стоит недешево, что это бесполезно и что я имею право переезжать из одного заведения в другое, как мне заблагорассудится, – я не требую полной свободы.

До сих пор я пытался быть терпеливым, не делал никому плохого, разве это справедливо – приставлять ко мне сопровождающего, как к опасному животному? Нет уж, спасибо, я против. Если случится кризис, на любом вокзале знают, что делать, и я доверюсь им.

Но смею думать, что самообладание меня не покинет. Я так душевно страдаю из-за того, что мне приходится уезжать таким образом, что страдание пересилит безумие и, смею думать, у меня найдется необходимая уверенность в себе. Г-н Пейрон высказывается неопределенно, чтобы снять с себя, как он говорит, ответственность, но в таком случае это не закончится никогда, никогда, все затянется, и наконец мы поссоримся.

Мое терпение на исходе, на исходе, дорогой брат, я больше не могу, надо переезжать, пусть это и не лучший выход.

Рисунок в тексте письма 868

И все же действительно есть шанс, что переезд принесет мне пользу: работа идет хорошо, я написал 2 картины со свежей травой в парке, одна из которых крайне проста: вот беглый набросок [ил. на с. 575].

Фиолетово-розовый ствол сосны, трава с белыми цветами и одуванчиками, небольшой розовый куст и стволы других деревьев на заднем плане, все это – в верхней части картины. Там я буду на свежем воздухе. Уверен, что, снедаемый желанием работать, я сделаюсь нечувствительным ко всему остальному и буду пребывать в хорошем настроении. Я решился на поездку не без раздумий, но и не отягчая себя сожалениями о том, что могло бы быть.

Говорят, занимаясь живописью, следует искать и ожидать лишь хорошей картины, хорошей беседы и хорошего обеда – вот высшее счастье; не обращая внимания на куда менее блестящие интерлюдии. Вероятно, так и есть; зачем тогда отказываться от возможного, особенно если это позволяет перехитрить болезнь.

Крепко жму руку тебе и Йо; думаю, что я напишу для себя картину, взяв за основу портрет, – может быть, выйдет не похоже, но я попытаюсь.

Надеюсь, до скорого – и, знаешь, избавь меня от попутчика, навязанного силой.

Всегда твойВинсент872. Br. 1990: 873, CL: 634. Тео Ван Гогу. Сен-Реми-де-Прованс, вторник, 13 мая 1890

Дорогой брат,

последний разговор с г-ном Пейроном привел к тому, что я получил разрешение упаковать свои вещи, которые и отправил товарным поездом. Разрешено брать 30 килограммов багажа, так что я захвачу с собой несколько рам, мольберт, подрамники и т. д.

Я поеду сразу же после того, как ты напишешь г-ну Пейрону; я чувствую себя достаточно уравновешенным и не думаю, что в нынешнем состоянии могу легко прийти в расстройство.

В любом случае я надеюсь быть в Париже до воскресенья, чтобы спокойно провести с вами день – ты возьмешь выходной. Очень надеюсь также при первой же возможности увидеться с Андре Бонгером.

Я только что закончил картину с розовыми розами на желто-зеленом фоне, в зеленой вазе.

Надеюсь, картины, написанные в эти дни, позволят нам возместить расходы на поездку.

Этим утром, оплачивая отправку вещей, я вновь увидел деревню – после свежего дождя, всю в цвету: сколько всего надо было бы сделать!

Я написал также в Арль, чтобы они отправили товарным поездом две кровати и постельное белье. Полагаю, их перевозка обойдется всего в десяток франков – это то, что удалось спасти после неудачи. В деревне они мне, конечно, пригодятся.

Если ты еще не ответил на письмо г-на Пейрона, дай ему, пожалуйста, телеграмму, так чтобы поездка пришлась на пятницу или самое позднее на субботу и я провел воскресенье с тобой. Это также сбережет мне время для работы – здесь она пока что закончена.

В Париже, если найдутся силы, я очень хотел бы сразу же написать картину с видом желтого книжного магазина (эффект газового освещения), которую обдумываю уже давно. Вот увидишь: на другой день после прибытия я примусь за дело. Говорю тебе, я чувствую, что мой ум совершенно ясен, если речь идет о работе, мазки ложатся один за другим в строго логическом порядке.

Итак, САМОЕ ПОЗДНЕЕ – до воскресенья, а пока что крепко жму тебе руку, передавай привет Йо.

Всегда твойВинсент

Вероятно, ответ г-ну Пейрону уже отослан – я надеюсь на это. Я слегка раздосадован задержкой в несколько дней, которые не могу употребить с пользой на что бы то ни было. Или я погружусь здесь в новую работу, или употреблю свободное время для поездки прямо сейчас. Проводить дни в безделье, здесь или в другом месте, – в нынешнем душевном состоянии это расстроит меня. Впрочем, г-н П. не против этого, но, разумеется, покидающий заведение оказывается в непростых отношениях с остальным руководством. Но все хорошо, и мы расстанемся по-дружески.

16 мая 1890 года Винсент сел в поезд до Парижа, где провел несколько дней в гостях у Тео и его супруги, встретился с некоторыми знакомыми, но уже 20 мая прибыл в Овер, деревню на берегу реки Уаза. Он поселился в недорогой местной гостинице, принадлежавшей семейству Раву.

Компания доктора Гаше показалась ему вполне удовлетворительной: большой ценитель современной живописи, Гаше скоро стал страстным поклонником творчества Винсента.

Первоначально художник был доволен тем, как устроился в Овере, где он нашел комфортные условия для продуктивной работы и спокойной жизни на природе. Его произведения начали получать благожелательные отзывы в прессе, друзья и знакомые отзывались о них с все возрастающим энтузиазмом: сестра Эжена Боша Анна даже приобрела одну из них на выставке Двадцати в Брюсселе.

Тем не менее вскоре Винсента снова стало терзать беспокойство – возможно, предвещавшее очередной приступ душевной болезни. Поводом для него было, в частности, желание Тео уйти от «Буссо и Валадона» и начать собственное дело по продаже картин современных художников. Винсента тревожила рискованность этого предприятия.

В воскресенье, 27 июля 1890 года, Винсент Ван Гог вышел из гостиницы Раву, чтобы отправиться в поля писать картину. Вернулся обратно он с пулевым ранением в груди. Многие обстоятельства произошедшего так и остались загадкой, но официально оно было признано результатом попытки самоубийства. Срочно вызванный из Парижа Тео успел застать брата в живых; Винсент скончался ранним утром 29 июля.

Тео пережил брата на полгода. В октябре 1890 года у него также открылось психическое расстройство. Он был перевезен в клинику в Утрехте, где и скончался в январе 1891 года.

Йоханна Ван Гог-Бонгер продолжила дело мужа, приложив множество усилий для популяризации творческого наследия деверя; она же стала первым публикатором, редактором и переводчиком писем Винсента Ван Гога на английский язык.

Дорогой Тео, дорогая Йо,

после знакомства с Йо мне трудно писать одному Тео, но, надеюсь, Йо позволит мне писать по-французски, ибо после двух лет на юге, думаю, мне так действительно проще высказать свои мысли. Овер прекрасен – среди прочего много старых соломенных крыш, что становится редкостью.

А потому я надеюсь, что, если написать с них несколько картин, подойдя к делу серьезно, появится шанс окупить поездку – ибо это действительно прекрасно, все такое деревенское, характерное и живописное.

Я видел г-на доктора Гаше, который показался мне довольно эксцентричным, но врачебный опыт должен помогать ему сохранять душевное равновесие в сражении с нервной болезнью, от которой, мне кажется, он страдает – по меньшей мере так же серьезно, как я.

Он отвел меня в гостиницу, где запросили 6 франков за день.

Я же нашел ту, где буду платить 3,50 за день.

Думаю, я должен оставаться в ней до новых распоряжений. Написав несколько этюдов, я увижу, выгадаю ли я от переезда. Но мне кажется несправедливым, что, имея возможность и желание платить и трудиться, как любой рабочий, я все же должен платить почти в двойном размере, поскольку мой труд – это живопись. Словом, я начинаю с гостиницы за 3,50.

Вероятно, на этой неделе ты увидишь доктора Гаше; у него есть прекраснейший Писсарро – зима и красный дом на снегу – и два прекрасных букета Сезанна.

Есть и еще один Сезанн – вид деревни. Я бы охотно, весьма охотно поработал здесь кистью.

Я сказал г-ну доктору Гаше, что за 4 франка в день я бы предпочел указанную им гостиницу, но 6 – это на 2 франка дороже, чем нужно, если учесть мои расходы. Пусть он сколько угодно говорит, что мне там будет спокойнее, с меня довольно.

Дом его полон старья, темного, темного, темного, не считая нескольких эскизов импрессионистов, которые я назвал. Странный тип, но все же впечатление, которое он произвел на меня, нельзя назвать неприятным. Мы поговорили о Бельгии, о временах старых мастеров, на его окаменевшее от печали лицо вернулась улыбка, и я думаю, что мы с ним станем друзьями и я напишу его портрет. Затем он сказал мне, что нужно много и упорно работать и совсем не думать о том, что было со мной.

В Париже я остро почувствовал, что весь тамошний шум – не для меня.

До чего же я был рад увидеть Йо и малыша – и твою квартиру, которая и вправду лучше той, другой.

Желаю вам удачи и здоровья, надеюсь вскоре увидеться с вами, крепко жму руку.

Дорогой Тео, дорогая Йо,

спасибо за твое письмо[140], которое я получил этим утром, и за пятьдесят франков, которые были в нем.

Сегодня я снова виделся с доктором Гаше и буду писать у него во вторник утром, затем пообедаю с ним, после чего он придет посмотреть на мои картины. Он кажется мне весьма рассудительным, но так же разочарован в своем ремесле сельского врача, как я – в живописи. И я сказал ему, что с радостью поменялся бы с ним ремеслом. Словом, я охотно верю, что мы с ним в конце концов подружимся. Кроме того, он сказал мне, что, если меланхолия или другая напасть станет слишком острой, непереносимой, он может сделать что-нибудь для облегчения моего состояния и что следует, не смущаясь, быть откровенным с ним. Час, когда мне понадобится его помощь, конечно, может настать, но вплоть до сегодняшнего дня все идет хорошо. А может, будет еще лучше: я по-прежнему думаю, что подхватил какую-то южную болезнь и одно возвращение сюда рассеет все это.

Часто, очень часто я думаю о твоем малыше и говорю себе: я хотел бы, чтобы он подрос и мог отправиться в деревню. Вывозить их [детей] туда – вот лучшая воспитательная система. Как я желал бы, чтобы вы с Йо и малышом отдохнули в деревне вместо традиционного путешествия в Голландию. Да, знаю, мать непременно хочет видеть малыша, и это, конечно, причина поехать туда. Однако она все поймет, если для малыша так будет действительно лучше.

Это настолько далеко от Парижа, что чувствуешь себя в настоящей деревне, но все-таки сколько изменений со времен Добиньи! Однако не сказать, что неприятных изменений: много вилл и современных буржуазных домов, очень приветливых, освещенных солнцем, в цветах. Вид всего этого посреди роскошной сельской местности, именно в тот момент, когда новое общество прорастает сквозь старое, не заключает ничего отталкивающего; здесь царит атмосфера процветания. Я вижу, или хочу видеть, в этом спокойствие на манер Пюви де Шаванна: никаких заводов, только прекрасная растительность, в изобилии, ухоженная.

Не скажешь ли, кстати говоря, что за картину купила г-жа Бош? Я должен написать ее брату, чтобы поблагодарить их, и еще я предложу обменять два моих этюда на один от каждого из них.

Прилагаю записку, которую прошу отослать Исааксону.

У меня есть рисунок со старым виноградником, из которого я намерен сделать картину 30-го размера, а также этюд с розовыми каштанами и другой – с белыми каштанами. Но если позволят обстоятельства, я надеюсь поработать над фигурами. Картины смутно возникают у меня перед глазами, чтобы добиться ясности, нужно время, но это понемногу придет. Если бы я не болел, то давно написал бы Бошу и Исааксону. Мой чемодан еще не прибыл, что раздражает меня; этим утром я дал телеграмму.

Заранее благодарю тебя за холсты и бумагу. Вчера и сегодня шел дождь, гремел гром, но это даже приятно – наблюдать такие эффекты. Кровати тоже не прибыли. Но, несмотря на раздражение из-за всего этого, я счастлив, что больше не нахожусь вдали от вас и друзей. Надеюсь, твое здоровье в порядке. Мне, однако, показалось, что у тебя ухудшился аппетит, а врачи говорят, что при нашем темпераменте питаться следует очень плотно. Поэтому ты должен проявить благоразумие в этих делах – и особенно Йо, которая кормит ребенка. По правде говоря, нужно удвоить количество: если вынашиваешь и кормишь ребенка, не страшно и переесть. Иначе все это будет подобно поезду, который медленно движется, даже там, где путь прямой. Хватит времени сбросить обороты, когда путь станет не таким ровным. Мысленно жму руку.

Дорогой Тео,

уже много дней я хочу написать тебе на свежую голову, но работа поглотила меня. Утром пришло твое письмо; спасибо за него и за купюру в 50 фр., которая была в нем. Да, я считаю, что по многим причинам нам стоит собраться здесь всем вместе, когда ты будешь в отпуске, – на неделю, если больше не получится. Я часто думаю о тебе, о Йо и о малыше и вижу, что здесь дети дышат здоровым, свежим воздухом и выглядят хорошо. И однако, даже здесь растить их довольно нелегко, а стараться уберечь их в Париже, на четвертом этаже – разве это не бывает порой ужасно? Но в конце концов, следует принимать вещи такими, каковы они есть. По словам г-на Гаше, отец и мать, разумеется, должны хорошо питаться, он говорит, что нужно пить пиво, по 2 литра каждый день – в таком вот количестве. Ты, конечно, будешь рад ближе познакомиться с ним: он уже рассчитывает, что вы все приедете, и говорит об этом всякий раз, как мы видимся. Конечно, он кажется мне таким же больным и отупевшим, как ты и я, он старше нас и несколько лет назад потерял жену, но он в высшей степени врач, которого поддерживают его ремесло и его вера. Мы уже сильно сдружились, и волей случая он знает о Брюйа из Монпелье, которому отводит, как и я, важное место в истории современного искусства. Я работаю над его портретом: [далее следует рисунок с ил. на с. 585].

Белая фуражка на голове с очень белокурыми, очень светлыми волосами, руки тоже светлых тонов, синий фрак, кобальтово-синий фон; он опирается на красный стол, где лежит желтая книга и стоит наперстянка с пурпурными цветками. Он выполнен в том же духе, что и мой автопортрет, который я захватил, уезжая сюда.

Г-н Гаше – совершенный фанатик этого портрета и хочет, чтобы я написал один и для него, если смогу, совершенно так же, чего желаю и я. Теперь он наконец-то понял последний портрет арлезианки, который есть у тебя в розовых тонах, – приходя посмотреть на этюды, он все время возвращается к этим двум портретам и полностью принимает их, полностью, такими, каковы они есть. Надеюсь вскоре выслать тебе его портрет. Затем, я выполнил у него дома два этюда и отдал их ему на прошлой неделе: алоэ с ноготками и кипарисами, а в прошлое воскресенье – белые розы и виноградник, с белой фигурой.

Рисунок в тексте письма 877

Весьма вероятно, я напишу также портрет его 19-летней дочери, с которой, как мне представляется, Йо подружится очень быстро.

Я предвкушаю, как буду писать ваши портреты на свежем воздухе: твой, Йо и малыша.

По части мастерской я пока не нашел ничего интересного, и, однако, придется снять комнату для хранения картин – тех, которыми уже забита твоя квартира, и тех, которые сейчас у Танги. Ибо они требуют больших переделок. Но я, в конце концов, живу сегодняшним днем – погода просто прекрасная. Со здоровьем все хорошо, я ложусь в 9 часов, но встаю чаще всего в 5 ч.

Надеюсь, нам будет приятно собраться вместе после долгой разлуки. Еще я надеюсь, что и дальше буду работать кистью куда более уверенно, чем до приезда в Арль. Г-н Гаше говорит, что находит повторение этого очень маловероятным и что все идет превосходно. Но он также горько жалуется на положение дел в деревнях: стоит там появиться хоть одному иностранцу, как жизнь становится ужасно дорогой. Он удивляется, что мои хозяева сдают мне комнату и кормят меня за такие деньги и что по сравнению с другими приезжими, которых он знает, мне очень повезло. Если вы с Йо и малышом приедете, разумнее всего будет поселиться в этой же гостинице. Сейчас нас не удерживает здесь ничто, совсем ничто, не считая Гаше, – но он, насколько я предполагаю, всегда будет нашим другом. Чувствую, что у него дома мне будет работаться неплохо и он по-прежнему станет приглашать меня к обеду по воскресеньям или понедельникам.

Но пока что, хотя работать там приятно, обедать и завтракать там – мучение для меня: этот милейший человек старается изо всех сил, давая обеды из 4 или 5 блюд, что скверно для него и для меня, так как он, конечно, не обладает крепким желудком. Я бы сказал кое-что насчет этого, но меня удерживает одно: вижу, что это напоминает ему былые времена, когда давали семейные обеды, хорошо знакомые и нам.

А современная идея – съедать одно, самое большее два блюда – это, конечно, прогресс и здоровое возвращение к подлинной античности.

Словом, папаша Гаше очень и очень похож на нас с тобой. Я с радостью прочел в твоем письме, что г-н Пейрон, написав тебе, справился обо мне. Я напишу ему сегодня же вечером, что все хорошо, ведь он был так добр ко мне, и я этого, конечно, не забуду. Дюмулен, тот, у которого на Марсовом поле есть японские картины, вернулся сюда, и я надеюсь встретиться с ним.

Что сказал Гоген о последнем портрете арлезианки, написанном с его рисунка? Думаю, ты увидишь в конце концов, что это одна из наименее плохих вещей, сделанных мной. У Гаше есть картина Гийомена – обнаженная на кровати, – которую я нахожу прекрасной; у него также есть очень старый автопортрет Гийомена, совсем не такой, как наш, темный, но любопытный.

Но ты увидишь, что его дом полон, полон, как лавка антиквара – вещей, не всегда любопытных, и это ужасно. Но во всем этом есть и хорошее: всегда найдется что-нибудь для букета цветов или натюрморта. Я написал эти этюды для него, желая показать, что если мы не заплатим ему деньгами, то все же отблагодарим за то, что он сделает для нас.

Знаком ли тебе офорт Бракемона – портрет Конта? Это шедевр.

Мне также нужны, как можно скорее, 12 тюбиков цинковых белил от Тассе и 2 тюбика средних размеров с гераниевым лаком.

Затем, пришли, как только сможешь – мне совершенно необходимо делать с них копии, – все «Этюды углем» Барга, ты их знаешь – обнаженные фигуры. Я могу довольно быстро перерисовать их, скажем, за месяц – все 60 листов; ты вышлешь мне экземпляр с условием возврата, я буду обращаться с ним так, чтобы не оставлять пятен и другой грязи. Если я вновь пренебрегу изучением пропорций и обнаженных фигур, то впоследствии окажусь в скверном положении. Не сочти это нелепым или бесполезным.

Гаше также сказал, что, если я хочу доставить ему большое удовольствие, он желал бы, чтобы я сделал для него копию «Пьеты» Делакруа, которую он очень долго рассматривал. Позднее он, вероятно, поможет мне с моделями; чувствую, он полностью понимает нас и будет работать с тобой и со мной без задней мысли, употребив весь свой ум из любви к искусству для искусства. Может быть, он захочет, чтобы я писал портреты. Но чтобы заполучить клиентов для портретов, следует показать кое-какие из уже написанных. Это единственная возможность пристроить что-нибудь, которую я вижу. И однако, однако сотни картин когда-нибудь найдут своих ценителей. Я только думаю, что вся эта шумиха вокруг громадных цен, уплачиваемых в последнее время за Милле и т. п., уменьшила шансы хотя бы окупить расходы на живопись. Просто-таки кружится голова. А потому не стоит думать об этом – можно свихнуться. Лучше помаленьку искать друзей и жить сегодняшним днем. Надеюсь, с малышом все будет хорошо и дальше, как и с вами двоими, вплоть до нашей встречи. До скорого, крепко жму руку.

Винсент879. Br. 1990: 883, CL: W22. Виллемине Ван Гог. Овер-сюр-Уаз, четверг, 5 июня 1890

Дорогая сестра,

я уже давно должен был ответить на два твоих письма, которые получил еще в Сен-Реми, но поездка, работа и множество новых волнений вплоть до сегодняшнего дня заставляли откладывать это. Очень интересно было узнать, что ты ухаживаешь за больными в Валлонской лечебнице: ты, конечно, научишься там многим вещам, лучшим, самым нужным, которым только можно научиться, и я сожалею о том, что сам не знаю о них вовсе – во всяком случае, достаточно хорошо.

Для меня было большим счастьем повидаться с Тео и познакомиться с Йо и малышом. Тео кашлял сильнее, чем когда я распрощался с ним 2 года назад, но, разговаривая с ним и глядя на него вблизи, я нашел, что он, в сущности, изменился скорее к лучшему, а Йо полна благоразумия и благих намерений. Малыш не тщедушен, но и не крепок. Хорошо, когда женщина, живущая в большом городе, рожает в деревне и проводит там с малышом первые месяцы его жизни. Но так как роды вызывают опасение, особенно в первый раз, они, конечно же, не могли найти лучшего выхода и поступить иначе. Надеюсь, они вскоре приедут сюда, в Овер, на несколько дней.

Что до меня, то с поездкой и остальным, вплоть до прибытия сюда, все обошлось хорошо, и возвращение на север заметно отвлекает меня. Затем, я нашел в докторе Гаше готового друга, он станет для меня кем-то вроде другого брата – настолько мы похожи с ним физически и нравственно. Он очень нервен и довольно странен, дружит с художниками новой школы и оказал им множество услуг, насколько это было в его силах. Я написал его портрет и буду писать портрет его 19-летней дочери. Несколько лет назад он потерял жену и сломлен во многом из-за этого. Можно сказать, что мы подружились сразу же, и я буду приходить к нему раз или два в неделю, чтобы работать у него в саду: я уже написал два этюда, один – с южными растениями, алоэ, кипарисом, ноготками, другой – с белыми розами, виноградом и фигурой. И еще букет лютиков. Кроме этого, у меня есть картина побольше, с видом деревенской церкви – эффект, благодаря которому церковь кажется слегка багряной на фоне неба простого темно-синего цвета, чистого кобальта, витражные окна кажутся пятнами ультрамарина, все вместе – фиолетовое и частью оранжевое. На переднем плане – немного зелени с цветами и розовый песок, освещенный солнцем. Напоминает этюды, которые я писал в Нюэнене, – старая башня и кладбище. Правда, сейчас цвет, вероятно, стал выразительнее и богаче. Под конец своего пребывания в Сен-Реми я работал как одержимый, особенно над букетами цветов, роз и фиолетовых ирисов.

Для малыша, сына Тео и Йо, я привез довольно большую картину, которую они повесили над фортепьяно: белые цветы миндаля, большие ветви на небесно-голубом фоне; у них дома есть также новый портрет арлезианки. Мой друг доктор Гаше – решительный энтузиаст этого последнего портрета арлезианки – копию которого я сделал для себя – и моего автопортрета; мне это приятно, так как он побудит меня писать фигуры, и я надеюсь, что он найдет для меня интересные модели. Больше всего меня вдохновляет – намного, намного сильнее всего прочего в моем ремесле – портрет, современный портрет. Я ищу путь к нему через цвет, и, конечно, я не единственный, кто ищет этот путь. Я ХОТЕЛ БЫ – как видишь, я вовсе не хочу говорить, что способен сделать все это, но, так или иначе, стремлюсь к этому – я хотел бы писать портреты, которые век спустя будут казаться видениями тогдашним людям. А потому я стремлюсь передать не фотографическую схожесть, а наши вдохновенные выражения, используя нашу науку и современный вкус к цвету как средства выражения и подчеркивания характера. Отсюда портрет доктора Гаше: вы видите лицо цвета кирпича, перегретого, опаленного солнцем, рыжие волосы, светлую фуражку, среди пейзажа, на фоне синих холмов, одежда – ультрамариновая, что подчеркивает лицо и бледнит его, несмотря на кирпичный цвет. Руки – руки акушера – бледнее лица.

Перед ним на красном садовом столике – желтые романы и темно-пурпурный цветок наперстянки. Мой автопортрет почти такой же, но синий – это прекрасная синева юга, а одежда – светло-лиловая. Портрет арлезианки выполнен в телесном тоне, бесцветном и матовом, глаза спокойные и очень простые, одежда черная, фон розовый; она облокотилась на зеленый стол с зелеными книгами. Но в той копии, которая есть у Тео, одежда розовая, фон – бело-желтый, передняя часть корсажа – из муслина, белого, переходящего в зеленый. Среди всех этих светлых цветов только волосы, ресницы и глаза образуют черные пятна.

Рисунки в тексте письма 879

Мне не удалось сделать хорошего наброска.

На выставке есть великолепный Пюви де Шаванн.

Персонажи одеты в светлое, неизвестно, сегодняшние это наряды или древние одеяния; с одной стороны – две беседующие женщины (опять же в простых длинных платьях), с другой – мужчины, люди искусства, посередине женщина с ребенком на руках срывает цветок с цветущей яблони. Одна фигура – незабудково-синяя, другая – светло-лимонная, третья – нежно-розовая, четвертая – белая, пятая – фиолетовая, они помещены на лугу, усеянном белыми и желтыми цветочками. Даль – синяя, видны белый город и река. Вся человеческая раса, вся природа представлена в упрощенном виде, такой, какой могла бы быть, но еще не стала.

Это описание не говорит ничего, но, глядя на картину, долго рассматривая ее, думаешь, что ты присутствуешь при неминуемом, но благотворном возрождении всего, во что верил, чего желал: странная и счастливая встреча далекой древности с самой настоящей современностью.

Я был рад вновь увидеть Андре Бонгера, который выглядит крепким и спокойным и, право же, очень разумно рассуждает на художественные темы, что доставило мне большое удовольствие, когда я был в Париже.

Еще раз спасибо за твои письма. До скорого, мысленно обнимаю тебя.

Всегда твойВинсент889. Br. 1990: 894, CL: 642. Тео Ван Гогу. Овер-сюр-Уаз, вторник, 17 июня 1890

Дорогой Тео,

большое спасибо за твое позавчерашнее письмо и за купюру в 50 фр., которая была в нем. Я ждал красок и кистей от Тассе, которые только что прибыли, – за них я также очень благодарен. Отвечаю на вопрос о разнице между красками от Танги и Тассе: это совершенно одно и то же, тюбики от Тассе, особенно с белилами, порой не заполнены до конца. Однако и Танги, со своей стороны, не заполняет их до конца – конечно, ненамеренно, взять, например, тюбик с кобальтом, который я держу в руках; итак, я говорю, основываясь на факте, свойственном для обеих сторон, и попросту не вижу причин, по которым один может всерьез упрекать другого.

Есть ли разница в счетах? Вот что меня интересует больше всего. И затем, краски подделывают, так же как вино. Может ли судить здраво тот, кто, наподобие меня, не знает химии? И все же я нахожу, что ты поступишь очень хорошо – если папаша Танги постарается для нас как следует, потратив время и силы на упаковку и отправку картин, что лежат у него в мансарде, – взяв краски у него, даже если они окажутся чуть хуже, чем у другого. Это будет лишь справедливо.

Но повторяю, то, что он говорит о разнице между тюбиками, – чистая выдумка с его стороны. Мы обращались к Тассе потому, что его краски в целом не такие блеклые. Сейчас же эта разница не так важна, и если Танги проявит добрую волю, упаковав картины, что хранятся у него, будет справедливо отдать ему заказ на краски.

Я был рад познакомиться с голландцем, приехавшим вчера[141]. Он кажется слишком славным, чтобы заниматься живописью в нынешних условиях. На случай, если он все же будет упорствовать в своем желании, я сказал, что хорошо бы ему поехать в Бретань с Гогеном и де Ханом, поскольку там он сможет жить на 3 франка в день вместо 5 и у него будет хорошая компания. Я тоже надеюсь присоединиться к ним, раз Гоген едет туда. Я доволен тем, что они собираются возобновить там свои попытки. Конечно, ты прав: для Гогена это лучше, чем оставаться в Париже. Еще я очень доволен тем, что ему нравится голова той самой арлезианки. Я надеюсь выполнить несколько офортов с южными мотивами, скажем 6, так как могу напечатать их даром у г-на Гаше, – если я выполню их, он сделает оттиски бесплатно. Конечно, это необходимо сделать, и мы должны действовать так, словно это в некотором роде продолжение публикации Лозе по Монтичелли, если ты не возражаешь. Гоген, вероятно, сделает вместе со мной несколько гравюр по своим работам: по картине, которая принадлежит тебе, и особенно по вещам с Мартиники.

Эти оттиски также сделает г-н Гаше. Само собой, мы разрешим ему печатать экземпляры для себя. Когда-нибудь г-н Гаше придет взглянуть на мои картины в Париже, и мы выберем несколько штук для гравюр. Сейчас я работаю над двумя этюдами: первый – с букетом диких растений, чертополоха, колосьев, разных листьев. Одно – почти красное, другое – насыщенно-зеленое, третье – желтеющее.

Второй этюд – с белым домом среди зелени, звездой в ночном небе, оранжевым светом в окне, черной зеленью и темно-розовой ноткой.

Пока это все. Есть замысел – написать картину побольше, с домом и садом Добиньи; я уже выполнил маленький этюд.

Я доволен тем, что Гоген вновь уехал вместе с де Ханом. Разумеется, этот мадагаскарский проект кажется мне трудновыполнимым, я бы хотел скорее, чтобы он отправился в Тонкин. Если, однако, он поедет на Мадагаскар, я смогу сопровождать его. Ибо туда необходимо ехать вдвоем или втроем. Но пока до этого еще не дошло. Конечно, будущее живописи – в тропиках, на Яве, на Мартинике, в Бразилии или Австралии, а не здесь, но, как ты понимаешь, у меня нет доказательств того, что ты, Гоген или я и есть те самые люди будущего. Но опять же именно там, а не здесь, когда-нибудь, и, вероятно, уже скоро, будут работать импрессионисты, равные Милле и Писсарро. Верить в это вполне естественно, но ехать туда без средств к существованию и сношений с Парижем – это безрассудство, если ты много лет ржавел, прозябая здесь. Ну что же. Еще раз спасибо, крепко жму руку тебе и твоей жене, желаю здоровья малышу, по которому очень скучаю.

Всегда твойВинсент896. Br. 1990: 900, CL: 646. Тео Ван Гогу и Йо Ван Гог-Бонгер. Овер-сюр-Уаз, среда, 2 июля 1890

Дорогой Тео, дорогая Йо,

я только что получил письмо, где ты говоришь, что ребенок болен; я очень хотел бы навестить вас, и меня удерживает лишь мысль о том, что в этих горестных обстоятельствах я буду еще беспомощнее, чем вы. Но я знаю, насколько это, должно быть, изнурительно; если бы я только мог пособить вам! Явившись же ни с того ни с сего, я лишь усилил бы сумятицу. Однако я всей душой разделяю ваши тревоги. Очень жаль, что дом г-на Гаше так загроможден всевозможными вещами. Если бы не это, думаю, было бы хорошо поселиться здесь, у него, с малышом по меньшей мере на месяц: думаю, что деревенский воздух отлично действует. Здесь на улице есть ребятишки, рожденные в Париже и по-настоящему болезненные, которые, однако, чувствуют себя хорошо. По правде говоря, можно приехать и в здешнюю гостиницу. Чтобы тебе не было одиноко, я мог бы навещать тебя раз в неделю или в две недели.

Расходы от этого не вырастут. Что до малыша, я и вправду начинаю бояться, что ему требуется воздух и особенно возня с другими ребятами, живущими в деревне. Уверен, Йо, делящая с нами тревоги и превратности, время от времени должна приезжать в деревню, чтобы отвлечься.

Письмо от Гогена, довольно меланхолическое: он туманно говорит о том, что твердо решился на Мадагаскар, очень туманно, и становится понятно: он думает об этом лишь потому, что не знает, о чем еще подумать. А выполнение этого плана кажется мне почти нелепостью.

Вот три наброска: один – фигура крестьянки в широкой желтой шляпе с небесно-голубым бантом, с очень красным лицом. Грубая синяя кофта в оранжевую крапинку, фон – пшеничные колосья.

Это картина 30-го размера, но, боюсь, грубоватая. Затем горизонтальный пейзаж с полями, мотив вроде тех, что есть у Мишеля, но колорит нежно-зеленый, желтый и сине-зеленый. Затем подлесок, фиолетовые стволы тополей, исчерчивающие пейзаж сверху вниз, как колонны. В глубине подлесок синий, под высокими стволами – цветущий луг, белый, розовый, желтый, зеленый, длинные красновато-коричневые травинки и цветы.

Обитатели местной гостиницы пожили в Париже, где были все время нездоровы, и родители, и дети; здесь же у них ничего нет, особенно у малыша, которого привезли сюда двухмесячным, – он никак не хотел сосать грудь, а здесь все прошло почти мгновенно. С другой стороны, ты работаешь целый день и сейчас, вероятно, почти не спишь. Охотно верю, что здесь у Йо будет вдвое больше молока, и когда она приедет сюда, мы сможем обойтись без коров, ослов и прочих четвероногих. А чтобы у Йо днем была компания, право же, можно поселить ее прямо напротив папаши Гаше, – может быть, ты помнишь, что прямо напротив него, внизу холма, есть гостиница.

Что сказать тебе о будущем, может быть, может быть, без всяких Буссо?

Будь что будет – ты вытерпел из-за них столько неприятностей и служил им все это время с образцовой верностью.

Я стараюсь изо всех сил, но не буду скрывать, что не смею даже рассчитывать, что всегда буду обладать необходимым здоровьем.

Рисунки в тексте письма 896

Если болезнь вернется, ты простишь меня, я все еще очень люблю искусство и жизнь, но не слишком верю в то, что когда-нибудь обзаведусь женой. Я скорее боюсь того, что, скажем, к сорока годам… но лучше мы не скажем ничего – я совсем, совсем не понимаю, какой оборот все это может принять.

Но я тут же говорю тебе, что за малыша, думаю, не стоит чрезмерно беспокоиться, раз у него режутся зубы, но, чтобы помочь ему, мы, пожалуй, могли бы развлечь его здесь, где есть дети, животные, цветы и хороший воздух.

Мысленно крепко жму руку тебе и Йо, обнимаю малыша.

Всегда вашВинсент

Спасибо за присланные краски, купюру в 50 фр. и статью о Независимых.

К тебе, вероятно, зайдет англичанин – австралиец – по имени Уолпол Брук, проживающий на рю Гранд-Шомьер, 16: я сказал ему, что ты назначишь время, когда он сможет посмотреть на мои картины.

Вероятно, он покажет свои этюды, пока еще довольно невыразительные, но все же он наблюдает природу. Он провел несколько месяцев здесь, в Овере, и мы порой прогуливались вместе. Он воспитывался в Японии, чего не скажешь по его живописи, – но это, может быть, придет.

898. Br. 1990: 903, CL: 649. Тео Ван Гогу и Йо Ван Гог-Бонгер. Овер-сюр-Уаз, четверг, 10 июля 1890, или около этой даты

Дорогие брат и сестра,

письмо Йо стало для меня настоящим евангелием, избавлением от тревоги, вызванной теми нелегкими, напряженными часами, которые я провел с вами. Это не пустяк, когда все мы видим, что наш насущный хлеб под угрозой, это не пустяк, когда мы – по другим причинам – видим, как хрупко наше существование.

Вернувшись сюда, я еще больше опечален, я по-прежнему чувствую, как надо мной собираются тучи, угрожающие вам. Что поделаешь? Как видите, обычно я стараюсь пребывать в хорошем настроении, но на самую основу моей жизни покусились, и я бреду, шатаясь. Я боялся – не то чтобы сильно, но все же слегка боялся, – что представляю для вас опасность, живя за ваш счет, но из письма Йо мне совершенно ясно: вы понимаете, что я работаю и несчастен, как и вы.

И вот, вернувшись сюда, я вновь принялся за работу, но кисть почти выпадает у меня из рук; зная, чего я хотел, я написал с тех пор три большие картины. Это громадные просторы пшеничных полей под сумрачными небесами, и я, не стесняясь, старался выразить печаль, крайнее одиночество. Надеюсь, вскоре вы увидите это, так как я надеюсь привезти их в Париж как можно раньше, ибо почти уверен: эти картины передадут то, чего я не могу сказать словами, – все то здоровое и укрепляющее, что я вижу в деревне.

Третья картина – сад Добиньи, полотно, которое я обдумывал со времени приезда сюда.

Всем сердцем надеюсь, что предполагаемая поездка сможет немного отвлечь вас.

Я часто думаю о малыше; по-моему, лучше растить детей, чем отдавать все свои нервные силы картинам, но чего вы хотите – я уже слишком стар, или, во всяком случае, чувствую себя таким, чтобы начать все снова или желать чего-то другого. Это желание у меня прошло, хотя порожденные им нравственные страдания не прекратились.

Очень жалею, что не увиделся с Гийоменом, но мне приятно, что он увидел мои картины.

Если бы я дождался его, то, вероятно, остался бы поговорить с ним и пропустил бы свой поезд.

Желаю вам удачи, мужества и относительного процветания, прошу сказать матери и сестре, что я часто о них думаю; впрочем, сегодня утром я получил письмо от них, на которое вскоре отвечу.

Мысленно жму руку.

Всегда вашВинсент

На этот раз денег мне хватит ненадолго – по приезде пришлось оплатить перевозку багажа из Арля. От поездки в Париж остались самые добрые воспоминания. Еще несколько месяцев назад я почти не надеялся вновь увидеть друзей. Я нахожу, что эта голландская дама весьма талантлива[142].

Картина Лотрека – портрет музицирующей женщины – просто поразительна, я испытал волнение при виде ее.

902. Br. 1990: 908, CL: 651. Тео Ван Гогу. Овер-сюр-Уаз, среда, 23 июля 1890

Дорогой брат,

спасибо за твое сегодняшнее письмо и за купюру в 50 фр., которая была в нем.

Я хотел бы написать тебе много о чем, но первоначальное желание совсем прошло, поскольку я чувствую бесполезность этого.

Надеюсь, ты встретил благосклонный прием у этих гос-под[143].

Что до спокойствия в твоей семье, я уверен, что его можно сохранить, но точно так же уверен, что ему угрожают бури.

Я предпочитаю не забывать то немногое, что знаю из французского, и, конечно, не вижу надобности углубляться в то, кто прав, а кто не прав с той или иной стороны[144]. Мне это попросту неинтересно.

Рисунки из письма 902

Рисунки из письма 902

Здесь время бежит быстро – разве Дрис и мы с тобой не ощущаем этого чуть острее, чем те женщины?[145] Тем лучше для них; но о спокойном разговоре не приходится и мечтать.

Что касается меня, то я отношусь к своим картинам со всем вниманием, стараюсь работать так же хорошо, как те художники, к которым питал любовь и восхищение.

После возвращения сюда мне кажется, что и сами художники изнемогают все больше и больше.

Что ж… Но ведь внушать им мысль о необходимости образовать союз уже поздно, не так ли? И потом, если такой союз возникнет, разве он не пойдет ко дну, раз все остальное обречено пойти ко дну? Ты мне скажешь, пожалуй, что торговцы картинами заключат союз ради импрессионистов; но он будет недолговечным. Словом, мне кажется, что личный почин не приводит ни к чему, и кто теперь выступит с ним, после такого урока?

Я с удовольствием отметил, что виденный мной Гоген из Бретани очень хорош, и мне кажется, все остальное, написанное им там, должно быть не хуже.

Может быть, ты увидишь набросок с «Сада Добиньи»[146], это одна из картин, которые я обдумывал тщательнее всего. Прилагаю также набросок со старыми соломенными крышами и набросок двух картин 30-го размера – громадные просторы пшеничных полей после дождя. Хиршиг обратился ко мне, чтобы я попросил тебя заказать краски из приложенного списка у того же торговца, чьи краски присылаешь мне ты. Тассе может отослать их прямо ему, с оплатой при доставке, но тогда надо накинуть 20 %.

Так будет проще всего.

Или же ты вложишь краски в посылку для меня, приложив счет, либо назовешь мне сумму, и тогда он пришлет деньги тебе. Здесь не найти хороших красок.

В своем заказе я оставил самую малость.

По-моему, Хиршиг начинает кое в чем разбираться, он сделал портрет старого учителя, который и отдал ему, хороший, – и затем, он пишет пейзажные этюды, по колориту напоминающие тех Конингов, что есть у тебя. Возможно, у него будет все как у Конинга или как в тех вещах Фурмана, которые мы с тобой видели.

До скорого. Желаю здоровья, удачи в делах и т. д., передавай привет Йо. Мысленно жму руку.

Всегда вашВинсент

Сад Добиньи

Передний план – зелено-розовая трава, слева – зелено-лиловый куст и группа растений с белесой листвой. В середине – клумба с розами, справа – ограда и стена, над стеной – ореховое дерево с фиолетовой листвой.

Затем, изгородь из кустов сирени, ряд округлых желтых лип. Сам дом стоит в глубине, розовый, с синеватой черепичной крышей. Скамейка и 3 стула, черная фигура в желтой шляпе, на переднем плане – черный кот. Небо – бледно-зеленое.