Перевод: AmorNovels

16 — Highly Suspect

Psycho — Brooke

Ghost — Badflower

what you need — Bring Me the Horizon

Hear Me Now — Bad Wolves ft. DIAMANTE

Through Ash — Moon Tooth

Upperdrugs — Highly Suspect

The Old Me — Memphis May Fire

Every Time You Leave — I Prevail

Starlight — Repair to Ruin

Your Mother Was Cheaper — Two Feet

My Name is Human — Highly Suspect

Эта книга содержит материалы для взрослых, включая язык. Подходит только для лиц 18+. Это мрачный роман.

В книге будет контент, который может расстроить некоторых читателей. Он не становится легче. Я рекомендую держаться подальше от этой книги, если вы опасаетесь ее читать.

Это не типичный роман.

Настоящее

Я больше не думаю, что это весело.

Джеремайя крутит меня туда-сюда, и мне скоро станет плохо, но я не могу сказать ему, чтобы он остановился. Он не слушает. Он никогда не слушал.

Ночь расплывается вокруг меня, мой желудок бурчит. Хрустящий осенний воздух не помогает. Он причиняет боль. Потому что он напоминает мне о Люцифере. О Несвятых. Он напоминает мне об аде, о его демонах в лесу.

Он напоминает мне о жизни.

Почти год назад я планировала умереть. В ночь Хэллоуина я была готова это сделать. Потом появился Люцифер, продержал меня в живых достаточно долго, чтобы погубить меня, а потом ушёл.

Это Джеремайя нашел меня.

Я начинаю задыхаться.

Глубокий смех Джеремайи грохочет в ночи, но наконец, милосердно, он прекращается. Медленно останавливается и миниатюрная карусель. Я закрываю глаза, сглатывая желчь в горле. Мой пульс начинает слегка замедляться. Но я знаю, что лучше.

Джеремайя не милосерден.

Сильные руки отрывают меня от розового пони и бросают на землю. Я приземляюсь на щепки в парке Рэйвен и поднимаюсь на ноги. Я шатаюсь, голова кружится. Тошнит. Но Джеремайя не остановится, пока я не буду сопротивляться.

Он ухмыляется мне, пока я пытаюсь удержать взгляд на нём. Мне хочется блевать.

— Это все, что у тебя есть? — дразнит он меня, засунув руки в карманы. Он высокий, широкоплечий. Клянусь Богом, даже ночью его бледно-зеленые глаза светятся.

Между нами всего три года разницы. Ему 23, а мне 20. Но в такие моменты мне кажется, что мы находимся на расстоянии целой жизни друг от друга. Я не хочу этого. Я никогда бы не попросила об этом.

— Пошел ты, — выплевываю я на него, и мир вокруг меня замедляется. Я снова могу видеть ясно. Я не собираюсь падать. Пока не собираюсь. До Хэллоуина осталось две недели, и я знаю, что Джеремайя собирается превратить каждую из этих двух недель в ад до самого финала. Это его способ наказать меня. За то, что он видел.

Он присвистывает, затем проводит рукой по своим коротким каштановым волосам. Его челюсть тощая, тело мускулистое. Я знаю, что он занимается боксом. Я знаю, что он тренируется. Я тоже, но я все равно знаю, что он может взять меня в любое время, в любой день, независимо от того, крутил он меня по кругу или нет. Я знаю это и ненавижу.

— Это все, что у тебя есть, Сид? «Пошел ты»? — подражает он моему голосу. Он качает головой. Как будто он разочарован.

Я напрягаю себя. Выпрямляю позвоночник. Я знаю, что будет дальше.

Но он ждет. Он ждет на секунду дольше, чем я думаю, и в эту секунду я начинаю расслабляться. Я начинаю опускать руки, сжатые в кулаки перед собой. Я снова начинаю дышать. Может быть, сегодня он будет милосерден.

Может быть, он сдастся. Может быть, мы пойдем домой. И как раз когда я думаю об этом, потому что я не испытываю никакого оптимизма в отношении своего брата, он хватает меня.

Моя голова ударяется о землю, и я задыхаюсь, мой живот сводит судорога. Он обхватывает мою голову руками, почти как будто прижимает меня к себе. Я чувствую каждый дюйм его тела, прижимающегося к моему. Мир снова кружится.

Я не двигаюсь. Теперь уже слишком поздно сопротивляться. Сейчас лучше сдаться.

— Шшш, детка, — говорит он. — Я держу тебя, — он прижимает меня крепче. Мой живот снова вздымается под ним. — Все хорошо, детка.

Но это не хорошо. И, наверное, никогда не будет хорошо.

Тогда он шепчет мне на ухо: — Почему ты заставляешь меня делать это с тобой, сестренка? Почему ты хочешь причинить боль?

Хэллоуин, год назад

Это будет сегодня.

Хэллоуин всегда был моим любимым праздником. Мне нравится носить маски. Мне нравится быть замаскированной. В последний год, с тех пор как я покинула свою последнюю приемную семью после разочаровывающей череды, мне было приятно надевать что-то другое. Что-то странное.

Это кажется подходящим для того, что я планирую сделать.

Я не потрудилась запереть дверь в свою дырявую квартиру, когда уходила. Я не буду скучать по этому месту.

Вместо этого я стою у перил лестничной площадки и смотрю на темнеющее небо над Александрией. В воздухе витает затяжной запах сигаретного дыма и обещание бурной ночи. Александрия — студенческий город. Я знаю все о бурных вечеринках, переполненных барах, богатых придурках, которых здесь в избытке.

Но я ничего не знаю о колледже.

Я бросила среднюю школу.

Работа в эскорте оплачивала счета, а высшее образование для таких, как я, никогда не было целью.

Я провожу рукой по пистолету, пристегнутому к моему бедру поверх чулок в сеточку, прежде чем спуститься по две ступеньки за раз.

Люди подумают, что это подделка. Все равно никто не хочет заглянуть за маску сегодня вечером.

Моя — это только тяжелый белый грим, белые текстурированные рога, прикрепленные к ободку на моих каштановых волосах длиной до подбородка. Этого достаточно для маскировки.

Когда наступит утро, меня все равно будет трудно узнать.

Я делаю вдох, успокаивая нервы, пока иду по тротуару, ведущему из жилого комплекса. Я чувствую вкус рома на языке от двух рюмок, которые я выпила перед уходом; я не думала, что буду бояться этого.

Я многого боялась в своей жизни. Приемных семей, незнакомцев, своей матери, когда я была ребенком. Моего брата, когда я была ребенком. Брата, которого я не видела с тех пор, как нас забрали от мамы после того, как она подожгла дом, заснув с включенной плитой. Скорее, впала в наркотическую кому. Мне было пять, когда мы с Джейми расстались. Ему было восемь.

С тех пор прошло 14 лет, и я думаю о Джейми каждый день. Я не скучаю по нему. Он был ужасом в моей жизни, из того, что я могу вспомнить из своих самых ранних воспоминаний. Он щипал меня, пинал, затаскивал ночью в свою комнату и запирал дверь. Оглядываясь назад, я думаю, что, возможно, он делал это, чтобы защитить меня. Но он был таким же любящим, какой была моя мать. То есть, совсем нет.

Я дрожу от порывов ветра и смотрю на полную луну, пока иду по тротуару на главную дорогу. Александрия — половина пути между пляжем и горами в Северной Каролине — большой город, но мой маленький район похож на маленький городок сам по себе. Здесь не так много транспорта, хотя я чувствую запах костра и слышу, как кто-то воет, как волк, где-то внизу.

Я жду на перекрестке за моей квартирой, наблюдая, как две машины почти лениво катятся по дороге. Теперь я могу перейти дорогу. Никто не идет.

Но мне нравится ждать.

Это последнее, что я делаю в своей жизни.

Чье-то плечо задевает меня, выбивая из колеи. Свет не изменился.

Я резко поворачиваю голову, хмурясь.

А какой-то мудак выдувает дым прямо мне в лицо. Настоящий дым, не из вейпа.

Я кашляю, прикрывая рот рукой.

— Какого хрена? — шиплю я. Я терпеливая. Я скоро умру. Но, ради всего святого, это было совершенно ненужно.

Когда дым рассеивается, я вижу его.

Глубокие голубые глаза, сигарета в одной руке, улыбка на полных губах.

Его лицо раскрашено, как у скелета, длинные ресницы бьются о черно-белый макияж под темными бровями. У него вьющиеся черные волосы, прядь которых падает на один глаз, когда дует ветер.

— Извини, — говорит он, но звучит совсем не извиняюще. — Но я думаю, что ты должна пойти со мной сегодня вечером, — его глаза скользят по моей фигуре.

Я не краснею. Меня проверяли тысячи раз только за мою работу. Это в порядке вещей. Но я застываю на месте и качаю головой.

— Ты только что выпустил дым мне в лицо, — замечаю я.

Я рассматриваю его: Высокий, худой, одет в черные джоггеры, обтягивающие бедра, черная толстовка закатана на предплечьях, под ней видны мускулы.

Он, вероятно, на несколько лет старше меня, может быть, около двадцати. Но из-за скелетной раскраски трудно сказать.

— Разве это не то, что мог бы сделать Люцифер? — спрашивает он, наклонив голову. Затем он кивает в нашу сторону. Свет изменился, мигает фигурка человека.

Я начинаю идти.

Он берет мою руку в свою, когда мы оказываемся посреди улицы.

Я пытаюсь вырвать свою, но он держит крепко.

— Не борись со мной, — говорит он хриплым голосом, когда мы переходим на другую сторону улицы. Он подносит сигарету к губам и затягивается, а затем выдыхает, когда я смотрю на него, испытывая в равной степени благоговение и гнев. — Я выиграю.

Я снова пытаюсь отдернуть руку, мой взгляд метался вокруг нас. Здесь никого нет. Эта маленькая часть Александрии мертва. Но у меня есть пистолет на бедре. Мне не нужно, чтобы кто-то меня спасал.

— Кто ты, блядь, такой? — спрашиваю я.

Он подмигивает, один полуночный голубой глаз на секунду сверкнул.

— Люцифер, — холодно отвечает он. — А ты — моя Лилит.

Я в шоке, что он знает, кем я должна быть.

Его рука обхватывает мою, его пальцы мозолистые. Я не отстраняюсь, пристально глядя на него.

— Ты в краске скелета, — замечаю я. — Где твои рога? — я смотрю на его полностью черный наряд. Это может пройти, я думаю.

— У Люцифера нет рогов, — говорит он, отыскивая глазами мои собственные рога. — Это должен делать его любовник.

Я хмурюсь.

— Делать? — повторяю я.

— Да, — говорит он с горловым смехом, делая очередную затяжку сигареты. Я рассматриваю его острые скулы, вены на шее под толстовкой. Он выдыхает, его красивое лицо на мгновение заслоняется облаком дыма. — Чтобы зарезать любого, кто подойдет ко мне слишком близко.

Я вздыхаю и качаю головой, но не отстраняюсь. Что может быть веселее перед смертью?

— Я иду в Рэйвен Парк, — заявляю я. — Либо ты последуешь за мной туда, либо отпустишь меня. Мои планы не могут измениться.

Мне не показалось, что его взгляд метнулся к пистолету. Он нахмуривает брови, белая и черная краска немного размазывается.

Наконец, он кивает.

— Рэйвен Парк — да, — говорит он с улыбкой. — Но я предупреждаю тебя… — ещё одна затяжка сигареты. Ещё одно облако дыма. — Ты можешь там умереть.

Я смеюсь.

Если бы он только знал.

Настоящее

У меня никогда нет проблем с кровью. В конце концов, мы сделаны из нее. Когда Джеремайя только начал пытать меня, он думал, что я упаду в обморок от вида крови. Он думал, что я, испуганная девочка, из-за крови буду бежать.

Конечно, не похоже, что я могу убежать далеко. Джеремайя не позволит мне снова убежать.

Но дело не в крови.

Дело в его взгляде на меня.

Он наблюдает за мной, и я чувствую, как он ждет меня. Ждет, когда я заплачу. Брошу обвинения в его сторону. Чтобы убежать. Или попытаться.

Но я смотрю на труп у наших ног и не двигаюсь ни на дюйм. Я все еще не уверена, даже спустя почти год после того, как он начал приводить меня на эти просмотры, что именно я должна здесь делать. Я перепробовала все.

В первый раз, когда на складе лежала отрубленная голова человека, меня стошнило. Я упала на колени, меня вырвало, и ему пришлось оттащить меня с помощью своих людей обратно в особняк Рейна. Он мучил меня и там, когда мы вернулись. Бросал оскорбления, кричал мне в лицо, тряс меня за руки.

В следующий раз это было просто огнестрельное ранение в грудь мертвеца. Я просто стояла и ждала, когда все закончится. Я стояла там пятнадцать минут. Потом я больше не могла этого выносить. Я закричала на него. Он позволил мне.

Потом он отвез меня обратно в особняк. Опять крики. Опять хватание.

Каждый раз я все делала неправильно. Я знаю, что в этот раз все будет по-другому. Странно. Я все еще чувствую, как он прижимается ко мне, как час назад на карусели в парке Рэйвен, хотя он стоит рядом со мной. Я чувствую его вес. Я всегда чувствую его вес. Сейчас он держит одну руку под локтем, и мне требуется все, чтобы продолжать смотреть на разрушенное тело.

На этот раз мы в доме мужчины. Человек, который в чем-то обидел Джеремайя. Но есть тысяча способов обидеть Джеремаю, и каждый из них более странный и произвольный, чем предыдущий. Есть тысяча способов оскорбить и Орден Дождя. Забавно, что я ношу его фамилию. Но кроме того, что он держит меня на коротком поводке, я не получаю никаких привилегий, которые с ним связаны.

Кровь сочится на плюшевый ковер, а мужчина полностью обнажен. На его теле больше ножевых ранений, чем я могу сосчитать. Я должна быть потрясена. Наверное, так оно и есть, но что тут поделаешь? Этот человек уже мертв. Он был мертв с той минуты, как обидел моего брата. Десятки раз я думала, что его арестуют. Десятки раз он доказывал, что он выше закона.

С тем количеством денег, которое у него есть, я не очень удивлена.

Я чувствую запах крови, железа и граничащей с ним гнили. Я не знаю, как давно Джеремайя сделал это; он никогда не берет меня на убийства. Я даже не знаю, делает ли он их все сам. Его правая рука, Николас, обычно находится рядом с ним. Сейчас он в тени, вместе с Кристофом, его охранником. Я не могу их видеть, но я знаю, что они смотрят на меня.

Наконец, я отвожу глаза и смотрю на брата.

— Джеремайя, — умоляю я, — я вижу это. Я не знаю, что это должно означать. Не то чтобы я не пыталась сделать это раньше. Это всегда заканчивается одинаково. Каждый раз, блядь.

Его темные брови поднимаются вверх. Он не выключил свет в гостиной этого человека, чтобы лучше показать повреждения. Я знаю, что, судя по состоянию этого тела, он сделал это. Нет никого более поганого, чем он, работающего на Орден Дождя. Это его работа, и он хочет, чтобы я это знала.

— Но ты чувствуешь это? — спрашивает он меня.

Волоски на моем затылке встают дыбом. Я засовываю руки в карманы толстовки, немного сдвигаюсь в своих боевых ботинках. Я качаю головой, смущаясь. Мое сердце колотится в груди.

— Ты чувствуешь это, Сид, вот о чем я тебя спрашиваю? — Джеремайя гладит руками свою серую рубашку, наклоняет голову и смотрит на меня. В ожидании ответа. Каким бы ни был ответ, он будет неправильным.

Я так устала от этого дерьма.

— О чем ты, блядь, говоришь? — спрашиваю я его. Я привыкла к таким репликам. Играть в кроткую сестру. Слабую сестру. А потом Лилит выходит на сцену, как в ту ночь год назад.

Он ухмыляется, сверкая белыми зубами. Я знаю, что это нехороший знак. Улыбка моего брата не приносит ничего хорошего.

— Потрогай его, — призывает он меня, засунув руки в карманы и кивая в сторону трупа.

Я качаю головой, не оглядываясь на парня. — Нет.

Я слышу, как Николас кашляет у меня за спиной, предупреждая меня. Но Джеремайя переводит взгляд на него, и в доме снова воцаряется тишина. Николасу двадцать пять. На два года старше Джейми. На пять лет старше меня. Но он корит его, как и всех остальных.

Все, кроме меня. Когда я могу это терпеть.

— Ты сказала — нет? — Джеремайя нажимает. Он выглядит восхищенным. Ему нравится эта игра. Иногда, в такие моменты, он напоминает мне Люцифера. Только Люцифер был гораздо более жестоким. Интересно, знает ли об этом мой брат? Интересно, догадывается ли он, насколько он бледен в сравнении с ним. Я думаю, он считает, что из всех Несвятых он был худшим.

Он глубоко ошибается.

— Я не буду его трогать. Пойдём, — я поворачиваюсь, чтобы уйти. Я ловлю взгляд Николаса.

Он громко кашляет в кулак. Снова предупреждает меня. Но Николас может идти к черту, мне все равно. Он заботился обо мне, когда я была в той камере в первые две недели после Хэллоуина в прошлом году.

Под ухаживал я подразумеваю, что он кормил меня насильно и стоял на страже день и ночь. Несмотря ни на что.

— Твое высокомерие поражает, Сид, — Джеремайя делает паузу, позволяя мне сделать шаг. Я напряжена, потому что знаю, что будет дальше. Но он держит меня в напряжении.

Я делаю еще один шаг.

Наконец, он хватает меня за запястье, рывком останавливая. Я не шевелюсь. Это не удивляет меня.

— Прикоснись к нему, — снова говорит он, его слова касаются моего уха, его голос звучит как рычание.

Я напрягаюсь. Страх ползет по моему позвоночнику.

Я отдергиваю руку и поворачиваюсь обратно к телу. Мужчине, вероятно, было около тридцати лет. Он крепко сложен, на его торсе много татуировок, некоторые из них сорваны ножом, который мой брат снова и снова погружал в его плоть. Он лежит в луже собственной крови, что означает, что мои черные ботинки, вероятно, будут в ней. Но его голова не тронута. Его глаза не видят, у него аккуратно подстриженные светлые волосы, не слишком отличающиеся от волос Николаса.

Вот тут-то я и сделаю это. Потому что я не могу продолжать ослушиваться Джеремаю. Будет только хуже.

Я осторожно обхожу тело, избегая кофейного столика, на котором он лежит в футе от меня. Я приседаю, делаю вдох и протягиваю руку к чисто выбритому лицу мужчины.

Он странно ощущается под моими пальцами. Не совсем холодный. Но и не совсем теплый. Я глажу его по щеке. Затем я убираю руку и поднимаю глаза, встречая взгляд брата.

— Ты закончил? — спрашиваю я его.

Он улыбается. Мой желудок вздрагивает.

— Даже близко нет, — мурлычет он.

Я встаю на ноги.

— Пошел ты, — говорю я ему во второй раз за эту ночь. — С меня хватит, Джеремайя, — иногда я забываю, что он сменил свое гребаное имя. Сменил имя и продал душу, так мне иногда кажется. — Готово. Отвези меня домой.

Но я не двигаюсь.

Джеремайя сцепляет пальцы перед собой, переводит свой нефритовый взгляд с тела на меня.

Мы в крови. Но в эти мгновения я чувствую себя для него никем.

— Мне нужно, чтобы ты была сильной, Сид, — его голос низкий. — Мне нужно, чтобы ты была храброй. Мне нужно, чтобы ты научилась заботиться о себе, черт возьми. Но если ты не будешь сильной, ты не сможешь этого сделать, не так ли? Как ты не смогла в прошлом году?

Мы больше не на карусели, но меня все еще тошнит, когда я вспоминаю ту ночь. Когда он нашел меня через четырнадцать лет. На самом дне моей жизни.

Я чувствую, как знакомый гнев нарастает в моей коже. Я всегда злюсь. Но в отличие от Халка, это не то, что я хочу контролировать. И это не суперсила. Не там, где речь идет о моем брате.

Я встаю на ноги. За моим братом Кристоф, мясистый и лысый, ухмыляется мне. Николас хмурится и качает головой. Еще одно предупреждение. Я игнорирую его. Я обхожу пропитанный кровью ковер и встаю лицом к лицу с Джеремаей.

— Отпусти меня, — говорю я, широко сгибая пальцы по бокам, чтобы не дать им свернуться в кулаки. Я снова бросаю взгляд на мускулистую линию, выстроившуюся по комнате, которых мой брат всегда держит при себе — даже когда трахает Бруклин. Но ни Кристоф, ни Николас не достают свое оружие и не делают ни шагу.

Это заставляет меня чувствовать себя немного лучше. Но это также заставляет меня злиться. Мой брат никогда не воспринимал меня всерьез. Тем более с тех пор, как он нашел меня в подземном убежище, окровавленную, похмельную, почти голую на следующее утро после Хэллоуина год назад. Я была одна. Я не должна была быть одна.

До той ночи я была свободна от него более десяти лет. Теперь он снова поймал меня в ловушку.

— Я пытался отпустить тебя, Сид. Мы знаем, чем это обернулось.

Кристоф осмеливается рассмеяться.

Джеремайя поворачивается к нему, его глаза сужаются. Кристоф трезвеет, стирая улыбку со своего широкого лица.

Черт, если он продолжит в том же духе, то не только человек на полу покинет эту комнату в мешке для трупов.

— Тогда дай мне другую работу, — огрызаюсь я, отрывая взгляд от Кристофа. Мой брат смотрит на меня так же, как и на все остальное: холодно. Он склонил голову набок, его обсидиановые часы поблескивают под рукавами серой рубашки. — Позволь мне сделать что-нибудь, кроме просмотра твоих объедков.

Но именно то, что он говорит дальше, является напоминанием. Напоминание о том, что я не сотрудник, которого он убьет вместо того, чтобы уволить. Я не та, кого он когда-нибудь отпустит, в любом случае. Нет, я его. Я принадлежу ему, как бы мне это ни было неприятно.

— Моя сестра не станет пищей для волков, — это значит, что я не смогу снова стать эскортницей. Единственная работа под крышей Ордена Дождя, на которую я могла бы претендовать.

Но не совсем.

— Экономка? Шеф-повар? Гребаный чистильщик? Дай мне что-нибудь другое. С меня хватит этого дерьма, Джеремайя.

— Я позволю тебе пересмотреть то, о чем ты просишь меня прямо сейчас, — мурлычет он, глядя на свои руки. Он проводит одной по волосам. Нас разделяют сантиметры, и мне хочется протянуть руку и задушить его.

— Я не собираюсь пересматривать. Что я здесь делаю? Почему… — я поперхнулась словами. Я смотрю вниз на кусочек ковра между нами, который не окровавлен. Я сглатываю, запах крови ударяет в меня, как сырое мясо, хранящееся в герметичном контейнере. — Почему ты так поступаешь со мной, Джейми? — мои глаза встречаются с его глазами. Я позволяю имени, под которым он родился, повиснуть между нами. Может быть, он вспомнит, что не всегда был таким кошмаром. Что бы ни сделали с ним Несвятые, я думаю, это может быть хуже, чем то, что они сделали со мной.

В комнате никто не дышит. Но уже слишком поздно брать слова обратно. Мольба. Даже если я уже жалею об этом, даже если на языке горько, как кровь в этой комнате.

Пошел он. К черту Орден Дождя. К черту. Это. Дерьмо.

— Ты хочешь другую работу? — он подходит ближе.

Невольно я отступаю назад. Джеремайя не просто старше меня. Он выше меня. Богаче меня. Сильнее меня. Любимее меня. Или, может быть, больше меня ненавидит… в наши дни трудно отличить одно от другого. Он кивает одному из мужчин.

Кристоф. Самый крупный из них двоих. Голубые глаза и руки больше, чем обе мои ноги. Не то чтобы это было особенно впечатляюще, учитывая, что я — палка. Но все же. Кажется, я понимаю, к чему он клонит.

По моей коже ползут мурашки, но я не отворачиваюсь от брата. В нем должно быть что-то человеческое. Хоть капля сострадания.

— Кристоф. Моя сестра будет твоей каждую ночь на этой неделе. Держи свою девочку дома. Она твоя, — он повторяет это слово, и чертов Кристоф не может убрать глупую улыбку со своего лица.

Я качаю головой.

— Ни за что, блядь.

Джеремайя вздыхает, глядя на высокие потолки дома этого мертвеца. Он скрещивает руки.

— Ты не имеешь права говорить — нет, — наконец говорит он, опуская подбородок и удерживая мой взгляд. Напряжение в комнате становится все сильнее. И страх, наконец, начинает зарождаться. Слишком поздно, Сид.

Я качаю головой и делаю шаг назад, но он хватает меня за запястья.

— Вернись туда, — говорит он, кивая в сторону тела. Его хватка сжимает мои запястья так сильно, что, клянусь, я чувствую, как кости трутся друг о друга. — Вернись туда и слижи кровь с его члена, Сид.

Клянусь, даже Николас делает резкий вдох.

— Джейми… — говорю я, качая головой, мои губы дрожат. — Ты не это имеешь в виду. Ты не хочешь, чтобы я это делала, — я умоляю его, потому что гнев исчез. Страх проникает в мои легкие. В мои кости. Мое сердце.

Это мой брат.

Боже, что с нами случилось?

— Я хочу этого, Сид, — он притягивает меня к своей груди, и я кладу свои ладони на его, чтобы сохранить пространство между нашими телами. Он обхватывает руками мою спину, пытаясь прижать меня ближе, но я отталкиваюсь.

Он смеется.

— Сделай это, или твой Кристоф, — говорит он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в висок.

Я дрожу в его объятиях.

— Нет, Джейми, — я узнала о его новом имени только в прошлом году. Когда я узнала и другие вещи о своем брате. Как он присоединился к Несвятым. Как он предал их. Ради меня.

Он поворачивает голову. Я слышу шаги, но ничего не вижу. А потом Джеремайя толкает меня. В объятия Кристофа.

Они обхватывают мое тело, прижимая меня к нему.

Джеремайя даже не вздрагивает. Джеремайя, который никому в нашем доме не позволял даже обнять меня. Джеремайя. Мой родной чертов брат.

Он только наблюдает, как руки Кристофа поднимаются от моей талии, вверх под толстовку, под черную хлопковую рубашку, к моим грудям, обхватывают их и проводят большими пальцами по соскам.

Я никогда не ношу бюстгальтер. У меня нет для этого объема. У меня нет изгибов, о которых можно было бы говорить. Но сейчас Кристоф, кажется, не возражает.

Мои глаза снова ищут что-то человеческое в глазах Джеремайи, когда я чувствую, как Кристоф твердеет позади меня, его член упирается мне в спину.

— Джеремайя… — шепчу я.

— Ты не можешь сказать — нет, — говорит он, пригвоздив меня взглядом. — Когда мы вернемся в дом, ты будешь его на всю ночь.

Но я извиваюсь в хватке Кристофа. Я пытаюсь наступить ему на ногу, так сильно, как только могу в своих боевых ботинках. Он только смеется. Я отбрасываю локоть назад, и он прижимает мои руки к бокам, проводит горячим языком по моей шее.

— Джейми! — кричу я, извиваясь в руках Кристофа. — Убери его от меня!

Мой брат только смеется. Мои волосы свисают мне на глаза, пепельно-каштановые, обрезанные до подбородка, они слишком густые, чтобы видеть из-под них. И я не могу пошевелить руками благодаря Кристофу. Поэтому мне не нужно смотреть, как мой родной брат говорит: — Если она продержится ночь, приведи ее ко мне в офис на рассвете.

А потом он выходит из дома, и через минуту за ним следуют шаги Николаса. Все, кроме Кристофа и меня. Все еще в этом доме.

Я думала, мы вернемся первыми.

Я не могу этого сделать. Я замираю в объятиях Кристофа.

Уже не в первый раз я думаю о Люцифере. Я думаю о том, как он сделал это со мной. Как он поимел меня, отправил сюда.

Он выполз из адских ям в ночь на Хэллоуин и проклял всю мою гребаную жизнь.

Хэллоуин, год назад

Парк Рэйвен полон людей.

Мы с Люцифером, как ни странно, идем рука об руку, пробираясь через машины, бессистемно припаркованные на гравийной площадке, а в лесу впереди нас слышны звуки музыки.

Он смотрит на меня, когда мы идем по гравийной дорожке. Я знаю, что гравий скоро закончится, и эта тропинка приведет нас к реке Рэйвен. Еще одна — к маленькой жуткой карусели. Когда-то я бегала здесь, когда мне было не наплевать. Но эта дата отмечена у меня уже несколько месяцев. Мне больше нет до этого дела.

Солнце село. Я вижу несколько раскладных столиков с напитками и едой, а в центре всего этого — небольшой костер.

Костер.

Посреди государственного парка.

Люцифер роняет мою руку. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Там костер, — я неопределенно вскидываю руку в его сторону. — Костер. Посреди гребаного леса!

Он не смеется.

— Пристегнись, Лилит. Это ад. Именно там рождается огонь.

Ладно… кто-то слишком серьезно отнесся к своим костюмам на Хэллоуин. Но кто я такая, чтобы судить? У меня на бедре настоящий пистолет.

Кто-то называет имя Люцифера. На самом деле крича — Люцифер!

Это не может быть его именем.

Я бы рассмеялась, если бы это не было так… странно. Парень отделяется от толпы девушек и направляется к нам с пивом в руке. Он не одет, если не считать того, что на нем футболка с жутким черепом на плечах.

Его глаза сужаются в мою сторону, но он не обращается ко мне, когда говорит: — А это кто? — похоже, он не в восторге от того, что я здесь.

Плечо Люцифера касается моего.

— Она здесь сегодня. Для Смерти Влюбленного.

Я вскидываю бровь, но глаза этого парня внезапно загораются. Уголок его рта дергается в угрожающей ухмылке. Он кивает, делает глоток пива.

— Весело, — мурлычет он, а затем поворачивается, чтобы уйти.

— Атлас, — зовет его Люцифер. Оказывается, здесь не все демоны подземного мира. Некоторые указывают путь вниз.

Атлас останавливается, оборачивается.

— Она моя.

Атлас хмурится.

— Смерть Любовника так не проходит, и ты это знаешь.

Люцифер делает шаг к Атласу, и, клянусь, тот почти вздрагивает.

— Это произойдет сегодня.

Атлас выглядит так, будто хочет возразить, но вместо этого он только кивает.

— Как скажешь, — его глаза переходят на меня. — Жаль, однако.

Он уходит, пожав плечами, и к нему подбегает девушка, обнимая его за плечи. Он поворачивается, чтобы посмотреть на нее, и что бы она ни увидела, она уходит. Очень быстро. Она смотрит на Люцифера, и я не могу быть уверена в темноте, но клянусь, она смотрит на меня.

Я смотрю на Люцифера.

— Не хочешь ли ты рассказать мне, что, блядь, происходит?

Я знаю, что студенты Александрийского университета устраивают здесь вечеринки, хотя я никогда не видела здесь пожара. Я знаю, что это студенческий город. Но я понятия не имею, что такое — Смерть Любовника или почему великолепного чувака в краске на черепе рядом со мной зовут — Люцифер.

Люцифер улыбается. Он достает из заднего кармана сигарету и зажигалку. Он прикуривает, делает затяжку и пускает дым в мою сторону. Я делаю шаг назад, и тут он наконец отвечает на мой вопрос.

Типа того.

— Увидишь.

Это не то, что я планировала на эту ночь.

— Слушай, я не очень хочу сегодня веселиться. И, кажется, все твои друзья — я махнула рукой в сторону толпы людей, собравшихся вокруг костра, некоторые из них определенно смотрели на нас, — ждут тебя. Я просто… — кашлянул, — уйду, — я закончила. Не знаю почему, но Люцифер смотрит на меня сверху вниз, пока курит, как будто я только что сказала что-то действительно забавное.

Он наблюдает за мной в течение тревожного момента, лениво выдувая дым из своих полных, скелетных губ.

— Ты никуда не уйдешь, Лилит.

Я чувствую, как гнев поднимается в моем нутре, но прежде чем я успеваю сказать ему «Отвали», он продолжает: — Сегодня ночью ты нужна мне рядом, — его взгляд переходит на пистолет на моем бедре. — Разве ты не собиралась отправиться в ад в любом случае?

Я напрягаюсь. Как он может знать это? Откуда он вообще знает, что это настоящий пистолет?

Он не может. Он блефует. Он имеет в виду мой костюм Лилит.

— Зачем я тебе нужна? — протестую я. — Что такое — Смерть Любовника?

Он улыбается, когда дым выходит через его нос. Он выглядит по-настоящему дьявольски. Красивый и призрачный одновременно.

— Сейчас увидишь, — он берет меня за руку и тянет вперед, к людям, стоящим у пластиковых столов.

Они замолкают, когда мы подходим. В парке звучит только потрескивание костра и музыка из портативной колонки — Ghost от Badflower.

Я замечаю, что все мужчины здесь чертовски красивы. Это не должно меня удивлять. Подобное вызывает подобное и все такое. Женщины тоже, но кажется, что мужчины здесь имеют какую-то власть. Как будто, что бы это ни было, они ведут это. Это видно по тому, как они стоят. То, как они оценивают меня, когда я приближаюсь, как будто я их следующая еда.

В стороне от остальных стоит высокий мужчина в толстовке с капюшоном, натянутой на лицо так сильно, что я могу различить только точеную челюсть. Он скрестил руки, а его губы сжаты в хмурую гримасу.

Голос Люцифера возвращает мое внимание к нему.

— Я не отвечаю на вопросы, — говорит он. В руке у него черный пластиковый стаканчик, и он наливает в него неприличное количество водки.

— Но Люци…, — протестует девушка через стол от него. У нее длинные черные косы, на ней розовый топ и шорты с высокой талией. Здесь прохладно, и ее руки скрещены, как будто она пытается защититься от холода.

Или, может быть, тяжесть взгляда Люцифера. Он заставляет ее замолчать взглядом. Он ставит бутылку на место, завинчивает крышку. Все еще наблюдая за ней, он открывает крышку холодильника, зачерпывает лед, высыпает его в чашку, кладет черпак обратно и закрывает ее. Его рука все еще лежит на крышке холодильника, он поднимает брови.

— Почему ты здесь? — спрашивает он девушку. Его взгляд пробегает по ее фигуре. — И почему на тебе это? — его губы кривятся.

Я вижу, как краснеет ее смуглая кожа, когда она смущенно опускает глаза. Мне плевать. Но я вижу. Мне жаль ее.

— Я не знала, что мы наряжаемся. Атлас не сказал…

— Ты не спрашивала, куколка, — Атлас прерывает поцелуй с другой девушкой в костюме вампира на дальнем конце стола достаточно долго, чтобы произнести эти слова.

Но девушка с косами слишком изумлена, чтобы посмотреть на него. Она тонет в оправданиях, и я не знаю почему. Я не знаю, почему, черт возьми, это имеет значение. Это общественное место.

Я кладу руку на руку Люцифера, рукава его толстовки задраны до локтей.

Он замирает под моим прикосновением, и я клянусь, что все затаили дыхание. Я вижу, как его челюсть сжимается, когда его глаза поворачиваются ко мне.

Я опускаю руку.

Я застыла. Я не знаю, что я собиралась сказать. Я хотела заступиться за девушку, но теперь у меня нет слов.

Я убираю челку с глаз и клянусь, что-то во взгляде Люцифера смягчается.

— Можно мне выпить? — тихо спрашиваю я, глядя на водку.

В течение напряженного момента он ничего не говорит. Никто ничего не говорит, хотя я слышу хныканье девушки и знаю, что это та, что с Атласом. Он шикает на нее. В остальном все тихо.

Затем Люцифер улыбается. Он передает напиток мне.

— Конечно, Лилит.

Люди начинают болтать между собой, и я выдыхаю воздух, о котором не подозревала. Я беру напиток у Люцифера.

Он наклоняется, и его губы касаются моего уха, когда он говорит.

— Выпей все, — рычит он. — До последней капли.

Затем он отстраняется.

Я смотрю на девушку через стол. Она смотрит на меня расширенными глазами, ее рот открыт. Я понятия не имею, почему.

Я просто рада, что внимание больше не приковано к нам. Я даю ей небольшую улыбку. Она закрывает рот и отвечает легким кивком головы, а затем убегает, чтобы найти друзей.

Я замечаю, что парень в капюшоне все еще наблюдает за мной.

Я делаю длинный глоток, держа стакан в обеих руках, затем смотрю на Люцифера.

— Что она хотела узнать? — я стараюсь, чтобы мой голос звучал незаинтересованно.

Он наблюдает за мной, как будто я его добыча. Как будто он пытается найти мое слабое место, чтобы вырвать мне горло. Боль в скелета нервирует. Она мучает мой разум.

Я пью еще.

— Она хотела знать, — наконец говорит он, — что будет дальше.

Я наслаждаюсь жгучестью водки, стекающей по горлу. Это поможет мне нажать на курок позже, говорю я себе. По рассеянности я трогаю один из фальшивых пластиковых рогов на своей повязке. Люцифер отслеживает это движение и убирает руки в карманы.

Он выглядит совершенно спокойным. И в то же время как-то… жутко.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, качая головой. — Это вечеринка…

Люцифер одаривает меня жестокой улыбкой.

— Не совсем.

Затем он разворачивается и уходит, оставляя меня смотреть ему вслед.

Я беру еще один напиток, смотрю на его высокую, худую фигуру, заметную даже под облегающим балахоном. Его черные кудри так чертовски красивы в свете костра. А когда он поворачивается, чтобы заговорить с какой-то девчонкой, я замечаю его боковой профиль. Прямой нос. Сильная челюсть.

Но эта девушка, с которой он разговаривает…

Она, блядь, беременна. Очень, очень беременна.

И когда они стоят так близко друг к другу, я чувствую, как что-то в моем нутре перекручивается. Я выливаю весь напиток себе в глотку, совершенно уверенная, что только что выпила четыре рюмки водки за несколько секунд. Я ставлю пустой стаканчик на стол, затем вытираю рот тыльной стороной ладони, но не могу перестать наблюдать за ними.

Они выглядят так, будто спорят. Она откидывает свои длинные волнистые светлые волосы на одно плечо и складывает руки на груди. Она совсем как ребенок, в черных ботильонах, черных шортах и черных чулках.

Люцифер, в свою очередь, молчит. Это все она.

— Поймала твой взгляд, — шепчет кто-то позади меня.

Я подпрыгиваю от неожиданности. Это девушка с косами. У нее в руках два черных пластиковых стаканчика. Она протягивает один мне.

— Я Риа, — говорит она с улыбкой.

Я слабо пожимаю ей руку и беру напиток, хотя мне определенно не следует этого делать, но я не могу оторвать взгляд от Люцифера и беременной цыпочки.

— От… — я запнулась, не зная, что сказать. Это не мое дело. Это не моя вечеринка. Я не знаю этих людей. У меня был гребаный план, черт побери.

— От него? — Риа заканчивает за меня шепотом. Она рядом со мной, и мы оба наблюдаем. Это драма, которую мы не можем слышать. Я не хочу видеть. Но я не могу перестать смотреть.

Без слов я киваю.

Уголком глаза я вижу, как она пожимает плечами.

— Никто не знает. Я даже не уверена, что она знает.

Мне от этого не легче. Но что я думала, что здесь произойдет? Конечно, он чертовски красив, и его глаза слишком чертовски голубые, чтобы быть настоящими, он высокий, стройный и, кажется, популярный, но… он также своего рода придурок. И он может быть отцом чьего-то ребенка. А я его ни хрена не знаю.

Я заставляю себя повернуться лицом к Риа.

— Так… что это? — спрашиваю я, жестикулируя вокруг. Я предполагала, что это вечеринка. Но слова Люцифера заставляют меня усомниться в этом.

Риа усмехается, пьет из своего стаканчика. Затем она глотает.

— Сегодня Ночь Несвятых.

Я наклоняю голову в молчаливом вопросе. Я не понимаю. И я люблю Хэллоуин. Я никогда не слышала об этом дерьме. И что, блядь, такое Несвятые?

— Технически, это никак не называется. Просто… Несвятые устраивают здесь всякую странную хрень каждую ночь Хэллоуина, — она делает еще один глоток, и выглядит странно нервной. — Ты ходишь в AU?

Я качаю головой.

— Несвятые? — повторяю я в замешательстве. — Что это, черт возьми, такое? — моя голова кружится от водки, но даже несмотря на это, я знаю, что понятия не имею, что означает это слово. Я переворачиваю стаканчик, который держу, вверх дном и кручу ее вокруг указательного пальца, потому что дерьмо становится странным, и я чувствую раздражение.

— Значит, ты не ходишь в AU, — говорит она с легким смешком, качая головой. Она перекидывает одну косу через плечо. — Несвятые состоят из твоего парня Люцифера, — я краснею, когда она произносит эти два слова перед его именем, но я слишком ошеломлена, чтобы что-то сказать, — Кейн, Атлас, Эзра, Мейхем и новый человек, Джеремайя.

— Люцифер? — повторяю я. — Мейхем (Хаос)? Да ладно, это же не настоящие их имена, верно? Что за монстры были их родителями?

Она улыбается.

— Не знаю. Все их так называют, — она берет еще один стакан, скрещивает руки. — Если ты не из AU… чем ты занимаешься? Мне 20. Тебе не может быть больше.

— 19, — отвечаю я, игнорируя ее вопрос. Я оглядываюсь вокруг. Люцифер все еще слушает беременную цыпочку. — Все эти люди из AU?

Она качает головой.

— Большинство. Я младшекурсница. Несвятые — старшеклассники. Джеремайя не учится в колледже.

— Что именно такое Несвятые? — спрашиваю я, все еще не понимая. — Мне понадобятся некоторые разъяснения, — я пью еще водки, понимая, что это не очень хорошая идея. Но я здесь заблудилась, и мои планы только что перевернулись с ног на голову.

Кто-то кричит вдалеке, а затем следует раскат смеха.

— Они… они просто близкие друзья, — поспешно объясняет Риа, но я не думаю, что она рассказывает мне всю правду. — А сегодня вечером они… ну… я даже не знаю, — она понижает голос, как будто то, что она говорит мне — ничего — не является тайной.

Я подталкиваю ее плечом, пытаясь быть дружелюбным.

— Да ладно. Как ты можешь не знать?

Она фыркает от смеха.

— Боже, ты действительно ничего о них не знаешь, да? — она не говорит снисходительно. Она просто искренне шокирована.

Я потираю руки, пустая чашка болтается у меня в пальцах.

— А должна? — спрашиваю я, забавляясь. — Зачем мне знать об этих горячих чудаках?

— Да, — отвечает она, но она не выглядит забавной. — Они… ну, их семьи… они практически владеют Александрией.

Я киваю головой, высоко подняв брови.

— Верно.

Она смеется, берет еще одну рюмку. Мой взгляд на секунду сканирует лес. Костер стал больше. Атлас обхватил руками девушку — совсем не ту, с которой он целовался раньше. И моя кровь стынет в жилах, когда я понимаю, что парень в капюшоне, чье лицо я не могу разглядеть, все еще как будто наблюдает за мной. Дрожь пробегает по моему позвоночнику. Я не знаю, неизвестный он или нет. Не знаю, имеет ли это значение. И я больше не вижу Люцифера. Или беременную девушку.

Не знаю, почему это меня беспокоит.

Я возвращаю свое внимание к Риа.

— Я серьезно, — продолжает она. — Их семьи — масоны третьей степени или что-то вроде того…

— Несвятые? — саркастически спрашиваю я. Я думала, что у масонов 33 степени, но это не то, что я действительно изучаю в свободное время.

Она не смеется.

— Нет. Это для их злых, горячих отпрысков.

— Хорошо, — говорю я, водка делает меня смелой. — Допустим, я верю в эту чушь. Что, кстати, точно не так.

Она снова смеется.

— Но допустим, что верю. Итак, о чем сегодня речь? Несвятые — это какая-то странная банда? Что они делают в ночь на Хэллоуин? Насилуют и грабят?

Последняя часть — это шутка, но глаза Риа расширились.

— Я не думаю, что им придется кого-то насиловать, Лилит, — говорит она, переводя взгляд на мои рога.

Я закатываю глаза.

— Это смелое, глупое заявление.

Она ухмыляется.

— Ты видела Несвятых?

Я видела Люцифера. Атласа. Я не видела Джеремайю, Мейхема или двух других, чьи имена я забыла.

Я пожимаю плечами.

— Неважно. Это дерьмо звучит абсурдно. К тому же, — я снова оглядываю парк, ища глазами Люцифера, — это общественное место. Парк, — я подчеркиваю слова. Кажется, никто их не понимает.

— С наступлением ночи здесь будет становиться все более дико. Если ты думаешь, что Несвятые странные… что ж, девочка, тебя ждет кое-что еще.

— Например? Мы собираемся покататься на карусели? — я смеюсь, но на самом деле мне от всего этого немного не по себе.

Она даже не улыбается.

— Это случалось и раньше, — признается она. — На следующее утро она была вся в крови.

Она допивает свой напиток.

Моя кровь холодеет. Дело не в том, что я боюсь. Я хотела покончить с этим. Я планировала эту ночь несколько недель. Но все же…

— Чья кровь…

Слова замирают на языке, когда руки обхватывают меня, прижимая к твердому, теплому телу.

— Не нужно задавать вопросы, на которые она не может ответить, — говорит Люцифер мне на ухо.

Мой пульс учащается. Я пытаюсь дышать нормально, но почти задыхаюсь.

Это всего лишь Люцифер, говорю я себе. А кто, собственно, такой Люцифер? Говорю я себе в ответ.

Что за гребаный вопрос.

— Риа, — говорит Люцифер.

Она выглядит в равной степени испуганной и возбужденной от того, как он произносит ее имя. Я не могу сказать, что не чувствую того же.

— Иди и найди свою святую, — слышу я улыбку в его словах. — Игры вот-вот начнутся.

Риа быстро кивает, ставит свой пустой стаканчик на стол, где он опрокидывается. С нерешительным взглядом на меня — руки Люцифера все еще обнимают меня — она бежит прочь, к костру.

Люди все еще там, пьют, смеются, целуются.

Но есть и другая группа, Риа возглавляет ее, и они углубляются в лес. Я не уверена, куда именно они идут. Не думаю, что я когда-либо бегала по этой тропе.

— Готова, Лилит? — мурлычет Люцифер.

Я качаю головой, пытаюсь повернуться в его объятиях, чтобы увидеть его лицо. Он крепче сжимает свои сильные руки вокруг меня.

— Куда они идут? — задыхаюсь я.

— О, любимая, — говорит он, прижимаясь к моей шее, — ты тоже едешь.

— К черту, — я не знаю, почему я закончила сейчас, но что-то не так. Что-то кажется… неправильным. Я снова извиваюсь в его руках, и он отпускает меня. Я бросаю свой стаканчик на стол. — Я ухожу.

Слова Риа возвращаются ко мне: карусель, залитая кровью. Несвятые. Что-то еще приближается…

Да. Нет.

— Было приятно познакомиться с тобой, но у меня есть планы, и у тебя, очевидно, тоже.

Он ничего не говорит, его голубые глаза смотрят на мои. Мышцы дрогнули в его скелетной челюсти, но в остальном он не двигается.

И мне отчасти хочется, чтобы он это сделал. Какая-то часть моего тела хочет, чтобы он остановил меня.

Я поворачиваюсь, надеясь почувствовать его руки на своей талии. Пальцы вокруг моего запястья. Что-то.

Ничего.

Итак, я иду, прочь от толпы, в темноту леса, в поисках уединенного места, чтобы закончить то, ради чего я сюда пришла.

Настоящее

— Если ты еще раз дотронешься до меня, я тебя убью.

Это не совсем пустая угроза, но судя по тому, как Кристоф смеется из своей ванной, вполне возможно, что так оно и есть.

Он все-таки отвез меня домой, связанную, на заднем сиденье черного внедорожника, на котором Джеремайя всегда возит меня смотреть на свои убийства.

Я привязана к стулу, на мне только белая футболка на три размера больше, и в данный момент я ни под чьей защитой — мой ублюдочный брат приказал всем охранникам покинуть зал Кристофа — но я далеко не беззащитна.

После ночи Хэллоуина год назад я убедилась, что больше никогда не буду беззащитной. Я щелкаю лезвием ножа-бабочки в моих руках, который я успела взять в машину и спрятать от Кристофа, потому что он тупее гребаного камня.

Кристоф продолжает чистить зубы, и, не сводя с него глаз, я начинаю пилить веревку, которой он обвязал мои запястья.

Эта комната отвратительна.

Она, как и все комнаты в доме Рейнов (дом дождя), слишком большая, со слишком большим количеством удобств. Дом моего брата раньше был отелем, и он купил его еще до того, как он начал функционировать как отель. Он позволил предыдущим владельцам построить его, продать, инкрустировать полы позолоченным мрамором, потолки зеркалами вровень с кроватью, а стены телевизорами с плоским экраном, а затем заключил с ними сделку.

То есть он угрожал убить их и дал им миллионы долларов в обмен на их исчезновение и молчание. Они покинули Александрию, вероятно, бежали на север в Вирджинию. Если бы они были умными, они бы до сих пор не были в Северной Каролине.

Джеремайя Рейн — головорез самого богатого сорта. Лидер и жрец Ордена Дождя. Он жесток. Мерзкий. Порочный. За последний год он подталкивал меня к краю столько раз, что и не сосчитать. Я никогда не думала, что он позволит использовать меня в качестве секс-игрушки. Но мы были в разлуке гораздо дольше, чем вместе.

У него явно не развились те братские чувства ко мне, которые должны были бы быть.

Я не думаю, что у него когда-либо возникали какие-либо чувства к кому-либо.

Ходят слухи, что его приемные родители заперли его в клетке после того, как усыновили его из Калифорнии, где мы родились. Якобы, после того, как он убил своих братьев и сестер и своих родителей, он унаследовал их миллиарды, а затем стал Несвятым, прежде чем предать их. Он никогда не подтверждал эти слухи.

Но и не опровергал их.

Сейчас я знаю только то, что Орден Дождя занимается убийствами, наркотиками и всем, что может принести больше денег в его руки. Мое собственное вознаграждение скудно, учитывая, что я не делаю ничего, кроме того, что говорит Джеремайя. Но я ни в чем не испытываю недостатка.

Кроме как сейчас, блядь.

Кроме как прямо сейчас, блядь.

Прямо сейчас, блядь, мне нужен кто-то, чтобы прибраться за яйцами Кристофа. Я бы никогда не использовала это лезвие против своего брата.

Но против любого другого — точно.

Я держу руки за спиной, хотя сейчас они свободны. И я жду.

Я жду, пока Кристоф почистит зубы, сплюнет жидкость для полоскания рта в раковину, возьмет полотенце из кучи на полу, чтобы обернуть его вокруг талии. Затем он переводит взгляд на меня. Между нами стоит кровать. Калифорнийский кинг, то, что когда-то, вероятно, было белыми простынями — очевидно, он отказался от уборки в этом месте — и россыпь оружия. В основном пистолеты. Несколько ножей. Наручники. Не знаю, предназначены ли они для плохих парней или плохих девушек, а может, и для тех, и для других.

Я смотрю на свое отражение в зеркале над нашими головами.

Мои серые глаза замазаны тенями, короткие волосы одновременно в беспорядке, но все еще держатся прямо. В этом зеркале я выгляжу скелетом, так выгнув шею назад.

Я вздрагиваю. Это напоминает мне о прошлом Хэллоуине.

О Люцифере.

Я отгоняю эту мысль.

Мои голые бедра бледные. Все мое тело бледное.

Все здесь имеет оттенок белого.

Но вот-вот все окрасится в красный.

Кристоф не спеша расхаживает возле кровати, позволяя полотенцу соскользнуть с его чересчур мускулистого тела. Я понятия не имею, сколько Кристофу лет. Я даже не уверена, что Кристоф знает, сколько лет Кристофу, но если бы мне пришлось гадать, то, вероятно, около тридцати. Не слишком стар, чтобы трахать 20-летнюю, но достаточно стар, чтобы знать, что изнасилование — это серьезное преступление. Но все, что делает семья Рейн и их сообщники — серьезное преступление.

Черт, мы только что оставили труп.

Кристоф остановился в нескольких футах от меня, выровняв свой взгляд.

— Тебе лучше знать, что нельзя так разговаривать с мистером Рейном. Отказывать ему.

Я сплюнула на пол.

— Мистер Рейн? — передразнила я его. — Он забрал твои яйца?

Он сужает глаза в мгновенном гневе, но прежде чем он бросается на меня, он решает, что лучше сделать это. Вместо этого он подносит руку к своему члену, поглаживая себя.

Я впервые оцениваю его.

Он, что неудивительно, большой. Кристоф большой. Он только подходит.

Но я не хочу его.

Я присвистываю, притворяясь, что впечатлена.

На самом деле у него хватает смелости улыбнуться, как будто это между нами в любой момент может стать согласием.

Затем он делает шаг вперед.

Я сохраняю улыбку на лице.

Еще один шаг.

А затем я делаю выпад в его сторону.

Лезвие находит его бедро, и я сильно втыкаю его, погружая до самой рукояти, прокладывая себе путь через мышцы и сухожилия. Это первый раз, когда я наношу удар настоящему человеку из плоти и крови, а не манекену, на котором Джеремайя позволяет мне тренироваться. И хорошая новость в том, что я делаю это хорошо.

Кристоф не ожидает этого.

На мгновение он просто стоит на месте. Я поднимаю на него взгляд и вижу удивление в его голубых глазах, когда он смотрит на лезвие, торчащее из ноги. Кровь заливает вход, но на секунду мы оба застываем. Я от странной смеси адреналина, текущей по моим венам, пьянящей и опьяняющей, а он, надеюсь, от боли.

Затем я выдергиваю лезвие.

Он кричит, хотя для Кристофа это больше похоже на рев.

— Ты сука! — шипит он, его руки лежат по обе стороны от массивных бедер. Я обегаю его, используя свой шанс, пока он у меня есть, лезвие в моей руке. Кристоф может быть огромным, а я — маленькой, но именно в этом мое преимущество. В беге.

Единственное, чего я не могла сделать в ту ночь Хэллоуина.

Я перепрыгиваю через его стопку грязного белья, мои босые ноги хватаются за мраморный пол, когда я приземляюсь. Я проскочила через гостиную в помещение, которое служит кухней. Дверь прямо там, и Кристоф не отстает от меня. Он, конечно, приделал цепочку на дверь, любезно предоставленную проклятыми строителями отеля, но это займет у меня две секунды, а потом другой замок откроется автоматически, когда я потяну за ручку.

Я не смею оглянуться, но слышу, как он идет за мной.

Нож все еще зажат в одной руке, покрытой кровью. Другой рукой я нащупываю цепочку и сдвигаю ее назад. Мои руки дрожат. Не столько от страха, сколько от волнения.

Но такое волнение заставляет меня думать о Люцифере.

А мысли о Люцифере ни к чему не приводят.

Цепочка ослабевает. Я тянусь к серебряной дверной ручке, улыбаясь, как дьявол. Я буду свободна. Как только я окажусь в коридоре, Кристоф ни за что не успеет спуститься по лестнице раньше меня. Я пойду к Николасу. Он никогда не станет напрямую нарушать приказы моего брата, но он также никогда не позволит кому-то причинить мне боль, да еще прямо у него на глазах. Кроме того, Николас не любит Кристофа.

Я нажимаю на рычаг. Но моя ошибка в том, что я не рассчитала время, которое потребуется, чтобы открыть тяжелую дверь.

Когда я дергаю, что-то жжет мне кожу головы, и я рывком отступаю назад.

— Ты не покинешь эту комнату, пока я не закончу с тобой, — рычит Кристоф.

Я теряю опору, мои колени тяжело падают на мраморный пол. Кристоф дергает меня за волосы, пока я не оказываюсь перед ним, на его лице улыбка. Мне хочется блевать.

Кровь хлещет из его бедра, но он, кажется, уже не чувствует раны. Он даже не пытается остановить поток крови. Вместо этого, одной рукой по-прежнему путаясь в моих волосах, он тянется другой к моему горлу, рывком поднимает меня на ноги и прижимает к двери. Той самой, от которой я почти сбежала.

Почти.

Я выхватываю нож, готовая вонзить его в его живот. Мне все равно, если он умрет. Кристоф ничего для меня не значит. Никто для меня больше ничего не значит.

Но он хватает меня за запястье, отпуская мои волосы. Моя кожа головы все еще горит, голова кружится от того, что он ударил ее о дверь. А теперь мое запястье дрожит в его руке, его пальцы легко обхватывают меня.

— Опусти нож, Сид, и я буду полегче с тобой, — ворчит он, его голос слаб.

Рана все-таки дает о себе знать. Его команда потеряла свою обычную язвительность.

— Нет, — говорю я, даже когда он прижимает мою руку к двери под неестественным углом. Он сломает ее, если я не отпущу.

Но ему придется это сделать.

Потому что я ни хрена не отпущу.

— Сид, — дышит он мне в щеку, рука все еще сжимает мое горло. Я едва могу дышать. — Я не хочу причинять тебе боль.

Я подавляю смех, но не могу найти слов, чтобы сказать, что он уже причиняет мне боль. Я расслабляюсь на секунду, позволяя ему думать, что борьба угасла во мне. Предсказуемо, его хватка на моем запястье ослабевает.

Я дергаю его вперед, направляя нож в его сторону.

Он останавливает меня.

Я кричу так громко, как только могу, звук пронзает мои собственные уши. Он не отпускает. Он только снова прижимает меня головой к двери, мои ноги болтаются на полу в его хватке.

Всхлип прорывается у меня из горла. Но я сжимаю зубы, не давая ему вырваться наружу. Я не буду плакать из-за этого идиота. Даже когда его пальцы крепче сжимают мое горло, я не позволяю слезам вырваться наружу.

Он медленно позволяет мне сползти на пол, его дыхание становится все более затрудненным от потери крови и ножевого ранения. Но даже несмотря на это, он отжимает мои пальцы от ножа, и я должна позволить ему это. Я едва могу дышать с его рукой на моей шее. Он роняет нож на пол. Я слышу его стук, слышу его дыхание, слышу стук своего сердца в ушах.

Он тянется к моему бедру, его рука сжимает его. Я хочу убить его. Я ни с кем не была уже год. Со времён Люцифера. С тех пор, как я была Лилит.

Его рука поднимается выше, но прежде чем он успевает коснуться меня там, раздается стук в дверь у меня за спиной. Громкий, требовательный. Семь быстрых ударов подряд.

Он замирает, и я тоже.

— Если мне снова придется стучать, я убью вас обоих, — холодный голос моего брата.

— Черт, — ругается Кристоф под своим дыханием, но отпускает меня, и я падаю на пол, пытаясь отдышаться, моя рука тянется к шее, потирая горящую кожу. Я отползаю в сторону, прежде чем Кристоф успевает ударить меня дверью, когда он открывает ее.

Я слышу смех брата раньше, чем вижу его.

— Я знал, что она тебе не позволит, — бормочет он. Дверь захлопывается, и он поворачивается ко мне, его глаза смотрят на мою руку у горла. Они слегка сужаются. — Вставай.

Кристоф держит язык за зубами, но мои глаза находят его, и он в ярости. У него также идет кровь и ему больно, и он упирается в стену в фойе и опускается на пол, не потрудившись прикрыться передо мной или моим братом.

Я снова потираю шею, а затем встаю на ноги, стягивая с себя белую футболку большого размера.

— Почему? — спрашиваю я, мой голос хриплый.

Джеремайя улыбается.

— Потому что я могу. И тебе нужно выучить урок, — он поворачивается, засовывая руки в карманы. — Пойдем со мной, — этот приказ адресован мне. Он смотрит на Кристофа. — Приведи себя в порядок. Завтра утром ты снова будешь нужен мне на службе.

Кристоф ворчит, что согласен, и это все, на что он способен. Я смотрю на него, следуя за Джеремаей в тускло освещенный холл. Дверь за нами закрывается, и тогда Джеремайя прижимает меня к стене, его руки лежат на моих плечах.

— Ты не можешь позволить себе ослушаться меня, Сид, — рычит он на меня, его глаза дико смотрят на меня. — Что, если он снова найдет тебя? Что, если его грязные гребаные друзья найдут тебя? Это, — он дергает головой в сторону двери слева от нас, двери в комнату Кристофа. — Это было для того, чтобы преподать тебе урок. Чтобы ты поняла, что с тобой может случиться, если ты не будешь мне полностью доверять, — он делает вдох, его пальцы крепче сжимаются вокруг моих рук. — Ты думаешь, мне нравится мучить тебя?

Хотя я знаю, что не должна, хотя я чувствую какой-то больной прилив благодарности к нему за то, что он не позволил этому зайти так далеко, смех пузырится на моих губах.

— Да, — шиплю я. — Да, брат, я думаю, тебе нравится мучить меня. Помимо зарабатывания денег и траханья женщин, я думаю, что мучить меня — твое любимое занятие.

Он выдыхает, прижимается своим лбом к моему. Я чувствую его слова на своих губах.

— Сид, — шепчет он. Мое сердце замирает в груди. Мой брат наиболее опасен, когда он молчит. Когда он спокоен. Несколько мгновений он молчит. А потом он говорит: — Если ты не сможешь собраться, я убью тебя. Я не хочу рисковать, позволяя тебе ползать по улицам. Я не хочу рисковать тем, что кто-то вернется за тобой. Я не хочу рисковать тем, что Несвятые найдут тебя снова. Я предпочту, чтобы ты умерла.

Мое сердце замирает в горле, а он улыбается.

Он отстраняется, но все еще крепко держится за меня. В этот момент я благодарна ему. Без его хватки я думаю, что могу потерять сознание.

— Я знаю, что они делают с людьми, которые причиняют им боль. И если бы они узнали, кем ты являешься для меня… они бы поступили гораздо хуже, чем Люцифер той ночью.

Мои щеки пылают, и я отворачиваюсь, больше не в силах смотреть ему в глаза.

Он встряхивает меня.

— Посмотри на меня, — выплевывает он, его голос ядовит.

Неохотно я перевожу взгляд на него.

— Я видел все твои маленькие грязные секреты, Сид. Я знаю, что ты делала до меня. Я знаю, что то, что я видел, было наименьшим из того, что ты сделала. Ты использованный товар, Сид. Это лучшее, что ты собираешься получить, — он отходит от меня, наконец, освобождая свои руки. — Хотя ты не можешь просить большего, не так ли?

Затем он поворачивается и уходит, оставляя меня полуголой в тусклом коридоре, прямо перед дверью Кристофа.

Настоящее

В ту ночь я лежала в постели, вентилятор на потолке был включен на максимум и вращался, как циклон, над моей головой. С той ночи я не могла выносить тишины. С тех пор, как я проснулась от того, что Джеремайя пинал меня в бок, тишина звенела в лесу, после того, как он вытащил меня из убежища.

Я закрываю глаза от воспоминаний.

Но это не то воспоминание, которое я хочу отбросить. По крайней мере, не все.

Это боль в груди, когда я думаю о нем. Яма ярости. Горе. Одержимости. Даже год спустя, когда через две недели наступит Хэллоуин, я не могу забыть ту ночь. Эти голубые глаза под черепом, эти полные губы, очерченные черно-белыми полосками. Он, черт возьми, выжжен в моей душе.

Все Несвятые такие.

Я сажусь, прислоняюсь спиной к изголовью кровати. Оно черное, как и почти все в моей комнате. Черный плед, черные атласные простыни, черный мраморный пол. Именно поэтому я выбрала эту комнату. Джеремайя отдал мне все, что не использовались для его персонала или для него самого. Даже ванна инкрустирована обсидиановым камнем.

Я выглядываю в балконное окно, тяжелые черные портьеры широко распахнуты. Я на седьмом этаже, и я знаю, что Джеремайя находится надо мной. Прямо надо мной. Я не знаю, была ли там его комната всегда, или он переехал, чтобы быть ближе ко мне. Чтобы присматривать за мной.

Я спрашивала его. Как всегда, он мне не ответил. Николас тоже не ответил. Хотя я думаю, это больше потому, что Николас никогда не знал, где находится комната Джеремайи. Похоже, это знают только его охранники и Бруклин.

Николас мог бы быть охранником, но он им не является. Не совсем. Он умнее других. Не так умен, как Джеремайя, иначе Джеремайя не позволил бы ему работать на себя. Но достаточно умен.

Именно Николас пришел ко мне в комнату, чтобы сказать, что Кристоф будет жить, а он впредь будет держать свои руки подальше от меня. Он сказал мне держать рот на замке в комнатах для убийц, как он их называет. Держать свою чертову голову на плечах. Слушать брата.

Я сказала ему отвалить.

Джеремайя не брал меня в комнаты убийств чаще, чем раз в месяц или около того, после того, как он мучил меня в Рэйвен Парке. Я была в порядке до конца октября. Это, конечно, не значит, что никто больше не умрет по его приказу. Это значит, что мне не придется видеть останки. Он любит давать мне передышку. Заставлять меня гадать.

Заставлять меня паниковать.

Он бизнесмен худшего сорта, если его вообще можно так назвать. Он действует вне закона, занимается тем, на что большинство людей не осмелилось бы.

Сегодня вечером он убил того человека, прежде чем отвез меня в Рэйвен Парк. Наша обычная больничная рутина. Напоминание о том, что может случиться со мной снова, если я не буду в безопасности.

Я понятия не имею, почему именно этот человек стал его целью сегодня. Не знаю, каким образом он помешал моему брату. Джеремайя не предлагал такой информации. Да ему и не нужно было. Мы были присягнуты ему, Ордену, до конца наших дней. Если бы мы захотели уйти, что ж, наша жизнь закончилась бы довольно быстро.

Но никто не выглядит настолько глупым, чтобы преследовать Джеремаю Рейна, противостоять ему.

Я бы хотела, чтобы кто-то сделал это.

Точнее, я хотел бы, чтобы это сделал он. Люцифер. Несвятой. Но он исчез в ту ночь, когда мы впервые встретились. И последний тоже. Исчез вместе с остальными после смерти Возлюбленной. Он может быть мертв, насколько я знаю.

Я помню время до Джеремайи и Несвятых, когда я провела много блаженных лет, не зная, что Джеремайя Рейн вообще существует так близко от меня. Я, конечно, видела отель, но мне не было дела до того, что его купил какой-то миллиардер. Я не знала ни о Люцифере, ни об Обществе Шести. О Смерти Влюбленного. О Несвятых.

Не то чтобы моя жизнь раньше была легкой.

Это не так.

Она была трудной.

Но она была моей.

Моей до конца, пока Люцифер не убедил меня в обратном.

Пока не пришел мой брат и не забрал все это. Выбор. План. Мой разум.

Хэллоуин, год назад

Голоса отдаляются, и прохлада вдали от костра обволакивает меня, как живое существо. Я положила руку на рукоятку пистолета на бедре. Раньше, когда я пристегивала эту штуку несколько часов назад — неужели всего несколько часов? — я чувствовала уверенность. Я знала, что будет дальше. После серии ударов, синяков и выстрелов в сердце, эта последняя вещь должна была стать для меня последней. Мой собственный выбор, моя жизнь в моих собственных руках.

Теперь, однако… я не так уверена. Но я не хочу снова падать в ту бездну тьмы, в которую я падала слишком много раз до этого. Эта тьма была удушающей. Безумной. Я знаю, что не смогу пережить это снова.

Но смогу ли я нажать на курок, когда холодный ствол этого пистолета упирается мне в бок?

Я не знаю.

Вечеринка в парке Рэйвен отдаляется, и я с ужасом понимаю, что чертова карусель впереди меня. Парк выходит на небольшую поляну, круг, засыпанный щепой для игр детей.

Только сейчас кажется, что детям сюда лучше не приходить. Карусель не движется, но тени, кажется, притаились на маленьких столбиках, пронзая животных: медведей, пони, что-то похожее на волка, но с висячими ушами. В темноте все это выглядит немного гротескно.

Мне кажется, я вижу, как что-то густое вытекает из бока белого единорога, но я качаю головой, и оно исчезает.

Слова Риа просто пугают меня. Я рассеянно тянусь к рогам на голове, продолжая идти к поляне, и тут замираю.

Кто-то наблюдает за мной.

Стоя в тени, небрежно прислонившись ко льву, это человек с вечеринки в капюшоне. Он все еще надет, низко надвинут на лицо, скрывая глаза, но я знаю, что он наблюдает за мной. Он наблюдал за мной с вечеринки.

Моя кровь холодеет, когда я понимаю, что он, вероятно, последовал за мной сюда.

Я перестаю идти и обхватываю себя руками. На секунду мне кажется, что надо достать пистолет, но я не делаю этого. Я не хочу провоцировать этого парня, а с таким количеством водки в моих венах, мой прицел будет дерьмовым. Вместо этого я оглядываюсь через плечо, надеясь, что кто-нибудь еще проплывет в ту сторону с вечеринки. Но за моей спиной нет ничего, кроме темного, пустого леса.

Я заставляю себя снова посмотреть в лицо этому парню.

Но его уже нет.

Я кручусь на месте, сердце колотится. Я понятия не имею, кто он, но почему-то не могу отделаться от мысли, что он тоже Несвятой. Он слишком темный, чтобы быть кем-то другим.

Я знаю, как выглядят Люцифер и Атлас. Это Мейхем? Или Кейн? Эзра? Как звали второго? И что это значит, если это один из них?

Я снова кручусь на месте, окидывая взглядом поляну, лес, карусель. Но смотреть не на что. И нет ничего, кроме тишины, и звука моего собственного дыхания. Мое сердце тяжело бьется в груди.

Я тянусь к рукоятке пистолета, и тут сильные руки обхватывают меня сзади, закрывая доступ.

Я открываю рот, чтобы закричать.

Рука накрывает мои губы, заглушая звук.

— Ш-ш-ш, детка. Я не причиню тебе вреда, если ты будешь вести себя тихо.

В этом голосе есть что-то опасно знакомое. Но я не могу его определить. Может быть, клиент? Я не знаю.

Я закрываю рот, но рука остается зажатой. Я чувствую запах чистого белья, дым от костра.

Он притягивает меня ближе к себе. Не глядя, я понимаю, что это должен быть тот, кто преследовал меня. И еще я знаю, что, хотя оружие у меня, именно мне сейчас так хреново. Странно, но я тоскую по Люциферу. Но он отпустил меня. И я вошла прямо в это.

— Почему ты так быстро ушла? — слова мужчины касаются моей шеи. Я с болью осознаю, что на мне только боди и леггинсы в сеточку, и я жалею, что не захватила пальто. Что-нибудь, чтобы прикрыться. Но я не думала, что продержусь так долго.

Я пытаюсь заговорить, и, шокируя меня, парень двигает рукой, опуская ее к моему животу рядом с другой.

— Кто ты? — я слышу страх в своем голосе, но у меня нет времени беспокоиться.

Он хихикает, касаясь моей кожи.

— Я твой худший кошмар, — его пальцы впиваются в мой живот.

— Чего ты хочешь?

Он прижимается губами к моей шее, теплыми и почти нежными.

— Всегда одни и те же вопросы, — дразнит он меня. — Как будто ответы имеют значение. Я всегда получаю то, что хочу, детка. И сегодня я хочу тебя, — он щиплет меня за шею.

Я пытаюсь повернуться в его руках, но он не дает мне даже шевельнуться.

— Полегче, детка. Чем меньше ты будешь бороться, тем больше удовольствия получишь.

Я чувствую, как страх уступает место гневу, когда смотрю на карусель рядом с нами.

— Да пошел ты, — огрызаюсь я, понимая, что, когда произношу эти слова, они не слишком мудры. Не для человека в моем положении. Но мне вдруг становится все равно. Этот Хэллоуин был чередой провалов от начала и до конца. С таким же успехом я могла бы отпраздновать его с размахом.

Но парень не выглядит сердитым. Он еще сильнее притягивает меня к своему твердому телу и проводит горячим языком по моей шее.

— О, ты будешь.

— Джеремайя, — предостерегающе произносит мужской голос.

А, язвительно думаю я, так это и есть Джеремайя. Какое чертовски приятное знакомство с ним.

Но мое сердце все равно взлетает. Потому что этот голос… это голос Люцифера.

Я не вижу его, но когда он снова называет имя Несвятого, я понимаю, что он позади нас.

Джеремайя, кажется, напрягается, держа меня на руках, и кружит нас обоих. Я вижу знакомый скелетный окрас, балахон, черные кудри, а когда он подходит ближе, голубые глаза.

Я чувствую больное облегчение от того, что Люцифер здесь.

Но он не выглядит облегченным. Он выглядит чертовски взбешенным.

— Отпусти ее, — рычит он на Джеремаю.

Джеремайя мгновение ничего не говорит. Затем он проводит рукой по моему животу, спускается к паху, где он и лежит. Я с трудом пытаюсь вдохнуть, мои глаза умоляюще смотрят на Люцифера. Но Люцифер не смотрит на меня. Его челюсть сжимается, и кажется, будто он просто отказывается видеть, где находится рука Джеремайи.

— Ничего не поделаешь, Люци. Она моя на эту ночь.

Люцифер качает головой.

— Отпусти ее, — повторяет он.

Джеремайя вздыхает. Его рука скользит по моей внутренней стороне бедра, его горячие пальцы проводят по коже под сеткой.

— Ты знаешь, как это работает, — говорит он, смертельно спокойный. — Ты бросил ее, — он крепче сжимает мое бедро, и в этот раз Люцифер не ошибся, увидев это. Его глаза сужаются в щели. Ярко-синие, блестящие щели. — Теперь я нашел ее. Мы все можем выбирать.

Люцифер не отступает. Но и больше ничего не говорит. Я не двигаюсь. Пальцы Джеремайи все еще обхватывают мое бедро.

Через мгновение он крутит меня и поднимает, заставляя обхватить его ногами. Его капюшон все еще низко натянут, и я слишком напугана, чтобы двигаться, пока он скользит по мне по всей длине своего тела. Я не представляю себе тихий стон, когда мой таз опускается на его твердый член.

Я упираюсь руками в его грудь, пытаясь оттолкнуться, но, к моему удивлению, он ставит меня на ноги. Прежде чем я успеваю устоять на ногах, Люцифер притягивает меня к себе, кружась вокруг меня. Он держит одну руку на моей пояснице, а другой указывает на Джеремаю.

— Если ты еще раз к ней прикоснешься, я, блядь, сдеру с тебя кожу живьем.

Я чувствую его сердце под своими руками, и это странно… его пульс не учащен. Он ровный. Сильный. Но спокойный. Даже когда он продолжает указывать на Джеремаю.

Джеремайя ничего не говорит.

И тогда Люцифер хватает меня за руку и тянет за собой мимо карусели, обратно в лес. Я спотыкаюсь, но он продолжает тянуть меня за собой. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Джеремайя все еще наблюдает за нами.

Проходит несколько минут, прежде чем я могу говорить. В горле пересохло, страх все еще глубоко в моем нутре. Но наконец, когда мы снова оказываемся в темноте деревьев, я обретаю голос.

— Остановись, — говорю я, упираясь пятками.

Люцифер продолжает пытаться тащить меня за собой. Я сильно дергаю его, и хотя я не вырываюсь, он перестает идти и поворачивается.

— Что? — рычит он.

— Я же сказала тебе, что не хочу…

Прежде чем я успеваю вымолвить слова, он прижимает меня к дереву, обеими руками упираясь мне в грудь.

— Я не спрашивал, чего ты хочешь, Лилит. Я отпустил тебя. У тебя был шанс выбраться из этого. Теперь, блядь, слишком поздно.

Гнев и страх смешались в моей крови.

— В чем, блядь, твоя проблема? — его глаза сужаются, и я качаю головой. — Я не хочу быть здесь. Я не хочу играть в эти игры. Я не знаю, кем ты и твои гребаные друзья из секты себя возомнили, но…

Его руки тянутся к моему горлу, и он сильно сжимает его. Я едва могу дышать, но не свожу глаз с его голубых глаз.

Черт возьми, как бы я хотела, чтобы он не был таким чертовски красивым. Так было бы немного легче ненавидеть ощущение его рук на мне.

И я уже чувствовала это раньше. Руки на моем горле. Я должна быть более напугана. Но вместо этого я чувствую что-то другое. Что-то, что заставляет мое лицо пылать от стыда.

Желание.

— Ты — моя проблема. Ты стала моей проблемой, когда ушла. Когда ты попала в объятия Джеремайи, — его руки перемещаются с моего горла на талию, и он прижимается ко мне. Мне приходится сосредоточиться на том, чтобы не оттолкнуть его, хотя я чувствую, как его член пульсирует между нами. Я прикусываю губу, сдерживая стон.

Что, блядь, со мной не так?

— Ты должна чувствовать себя счастливой, — шепчет он мне на ухо. — Повезло, что я нашел тебя. Потому что я мог бы причинить тебе боль. Но Джеремайя… — он прерывается. — Он бы убил тебя.

Повезло.

Я хочу сказать что-нибудь язвительное. Я хочу ударить этого парня. Но это слово звучит в моем ухе, и по какой-то больной, извращенной причине… я чувствую это. Повезло.

Настоящее

Я тону в холодной воде. Я не могу дышать. Не могу кричать. Мое тело дрожит, слова застыли на губах. Я промокла, каждый сантиметр моей кожи покрыт ледяной водой. Я пытаюсь найти воздух. Задыхаюсь.

Впервые в жизни я хочу жить.

— Вставай, Сид. Сейчас же.

Мои глаза распахиваются, руки поднимаются, чтобы защититься.

Джеремайя.

Я вскарабкиваюсь на ноги, прижимаюсь к изголовью кровати, натягиваю простыни до подбородка. И только тогда я замечаю чашку в его руке и холодную воду, капающую с моего лица, с моих волос, на мою черную майку.

Ярость пронизывает меня насквозь.

Я сбрасываю с себя одеяло и бросаюсь на брата.

— Ты, блядь, облил меня водой?! — это частично вопрос, частично боевой клич.

Мы вместе ударяемся о стеклянную дверь на мой балкон. Солнце едва взошло, Александрия все еще в розово-желтых тонах, внизу раскинулся город, люди едут на утренние маршруты в это солнечное утро понедельника.

А мой родной брат облил меня ледяной водой, чтобы разбудить.

Я знаю, что сейчас он позволяет мне прижать его к стеклу. Он может остановить нас обоих в любой момент. Но на его губах играет маленькая улыбка, даже когда его белая рубашка сжимается в моем кулаке.

— Ты закончила? — спрашивает он, раздражающе спокойно.

Я отпускаю его рубашку, разглаживаю ее.

Затем я бью его по лицу, от чего у него кружится голова. Не от моей силы, а скорее от удивления.

Он открывает рот, щелкает челюстью, темные брови приподняты. Когда он снова поворачивается ко мне лицом, он откидывает голову назад и смеется. А потом он кладет руку на мое горло и сжимает его, как это сделал Кристоф.

Так же, как Люцифер.

Я не пытаюсь сопротивляться. Он не убьет меня сейчас. Не для того он встал так чертовски рано и ворвался в мою комнату, чтобы я умерла так скоро.

Я держу его бледно-зеленый взгляд, слышу, как он вдыхает и выдыхает, ровно. Спокойное. Как будто его хорошая сторона пытается сказать его плохой стороне отпустить горло его маленькой сестры. Но у Джеремайи нет хорошей стороны. У него есть плохая. И еще хуже.

Он сжимает сильнее.

Мои ногти находят его щеки.

Я щипаю его, сильно.

Он отпихивает меня, и я ловлю себя на кровати, затем сразу же выпрямляюсь, готовая снова наброситься на него, если он хочет продолжать эту игру. Он проводит рукой по челюсти, и я с удовлетворением замечаю следы от ногтей на его загорелой коже.

— Ты дерьмо, ты знала об этом? — спрашивает он, снова разминая челюсть.

Я сажусь на кровать, с моих волос все еще капает вода. Я оборачиваю вокруг плеч одно из черных пушистых одеял с моей кровати.

— Какого хрена ты решил, что обливать меня чертовски холодной водой хорошая идея? — отвечаю я.

Он вздыхает, скрещивает руки и прислоняется к балконной двери, откинув голову назад и глядя в потолок. Он стоит так, когда хочет что-то сказать. А это почти никогда. Джеремайя не боится ни одного слова в английском языке. Да и вообще любого языка, если уж на то пошло. Он свободно говорит по-немецки, а этого я не понимаю. Ради Бога, мы живем в Северной Каролине.

— Говори уже, — рычу я, готовая залезть в теплую ванну, мое горло болит от рук Джеремайи и Кристофа.

Я хочу насладиться этим понедельником.

Наблюдать за телами и терзаться в парке в воскресенье. Расслабиться в понедельник. И идет обратный отсчет до Хэллоуина. Что означает, что расслабление, которое я смогу сделать, будет минимальным. Джеремайя в этом убедится.

— У меня есть для тебя работа, — наконец говорит он. В том, как он это говорит, есть что-то странное, как будто он извиняется. Я никогда не знала, чтобы Джеремайя извинялся перед кем-либо за что-либо.

Я сглатываю. С трудом. И жду. Он заставляет меня нервничать. У него никогда не было для меня работы.

Он продолжает смотреть в потолок, продолжает прислоняться к стеклянной двери.

Вентилятор все еще крутится над головой, и я благодарна ему за этот шум. Так высоко, на самом высоком холме Александрии, мы не можем слышать город внизу. Большую часть дня я бы хотела слышать. Особенно сейчас. Вентилятора недостаточно.

Но все равно я жду. Я не уверена, что хочу услышать, что он скажет. Джеремайя никогда не будит меня. Обычно он посылает Николаса, а иногда, когда хочет быть настоящей занозой в заднице, он посылает Бруклин. Но сегодня он пришел сам. С водой. Чашка была разбита об пол во время нашей драки.

Сейчас я смотрю на нее, ярко-синюю и пластиковую. Как детская чашка. Ей не место в этой темной комнате.

— Убийство.

Мой рот открывается, когда я смотрю на него.

— Я знаю, — огрызается он, хотя я не произнесла ни слова.

Я вскидываю бровь. Это не его обычный язвительный тон. Он менее опасный. Более напряженный. Более… обеспокоенный.

— Ты шутишь? — я нервно смеюсь, подтягиваю колени к груди и сворачиваюсь в клубок под черным пушистым одеялом. Что-то случилось. Он никогда не предлагал мне сделать что-нибудь для Ордена, и уж точно не это.

Я не думаю, что хочу этого.

Я собираюсь отказаться.

Он все равно заставит меня.

Он по-прежнему не смотрит на меня.

— Нет, — отвечает он ровно. Он наконец наклоняет подбородок вниз, его бледно-зеленые глаза смотрят на мои бледно-серые. — Но я не думаю, что ты сможешь нажать на курок.

Я сильнее сжимаю колени и закатываю глаза, сдувая челку с лица.

— Я не хочу этого, — мой голос не дрожит, но под одеялом у меня дрожат руки. — Я не хочу эту работу. Я не хочу делать это. Мне все равно, кто это будет.

Он делает шаг ко мне, и я напрягаюсь. Я не хочу, чтобы он видел, как я дрожу. Я не хочу, чтобы он видел, как я извиваюсь.

Он останавливается на полпути ко мне, восходящее солнце смотрит ему в спину, делая его похожим на какого-то странного ангела с нимбом. Но мой брат не носит нимб.

— Люцифер вернулся.

Я все еще. Я хочу сказать ему, что не думаю, что он уходил. Он просто ждал своего часа.

— И остальные, — отвечает он на мой невысказанный вопрос. — Они были здесь, — признает он. — Но они держались на расстоянии. Но не сейчас.

Теперь я дрожу всерьез.

Джеремайя подходит к краю кровати, его колени упираются в матрас. Он смотрит на меня сверху вниз.

— Знаешь, я наблюдал за вами двумя долгое, долгое время. Я не мог понять, нужен он тебе или нет. Я не знал, была ли это Клятва Смерти, или… что похуже.

Дрожь проходит по моему позвоночнику. Я знаю эту историю, даже если не могу ее вспомнить. Я не хочу ее вспоминать. Я не хочу говорить об этом. Думать об этом. Я не хочу, чтобы она существовала.

— Я не буду этого делать, — говорю я.

Он смеется.

— Не прикидывайся дурочкой, Сид. Это не очень хорошо выглядит, — он вздыхает, засовывает руки в карманы, а затем садится рядом со мной, его плечо задевает мое. Я стараюсь не отшатнуться. Пытаюсь, и не получается. — Ты знаешь, что должна.

Даже когда он произносит эти слова, он смотрит в пол. Потом мы молчим.

Когда он наконец снова заговорил, он по-прежнему не смотрит на меня.

— Оказывается, он еще более грешен, чем сам дьявол. И, к несчастью для него и для тебя, он мне кое-что должен.

Я вскидываю голову.

— Почему мне? Это была одна ночь. У меня было больше, чем одна, со многими мужчинами, прежде чем появился он.

Джеремайя встречает мой взгляд, его выражение нечитаемо.

— Не морочь мне голову, Сид. Я знаю, что ты винишь его с тех пор, как я вытащил тебя из психушки. И теперь вы двое пройдете полный круг. Сегодня почти Хэллоуин, Лилит, — шепчет он. Как будто я не знаю.

Я чувствую, как румянец окрашивает мои щеки, но я выдерживаю его взгляд.

— Ты ни черта не знаешь.

Он вынимает одну руку из кармана так быстро, что я думаю, что на этот раз он может дать мне пощечину. Я вздрагиваю, но вместо этого он убирает челку с моего лица и проводит рукой по моей челюсти.

— Я знаю, каков Люцифер. Я знал его много лет, Сид, — он говорит так мягко, как будто ему не все равно. Но я знаю лучше. Он хочет, чтобы стыд прожёг меня еще немного. — Я знаю, что ты звала его в камере, когда я впервые привел тебя сюда. Мне жаль, что я позволил ему забрать тебя у меня. Но я не позволю ему сделать это снова, — его палец касается моих губ, проходит по подбородку, по изгибу горла. Затем останавливается над моим сердцем.

— Я не должен был позволить ему заполучить тебя. Но я не знал, Сид, — он убирает руку, сжимая обе свои на коленях. — Тогда я не знал, что ты моя.

— Я знаю, что ты ненавидишь быть здесь, — продолжает он, и впервые за все время между нами я чувствую сочувствие с его стороны. Потому что я действительно ненавижу быть здесь. Я ненавижу то, что не могу уйти, без того, чтобы он или его люди не последовали за мной. Ненавижу, что у меня мало денег, хотя я живу в роскоши. Ненавижу, что у меня нет водительских прав. Или паспорта. Или даже собственной машины. Потому что Джеремайя не хочет, чтобы Люцифер или другие Несвятые преследовали меня за то, что он сделал. За то, что забрал меня из психушки. Даже если они оставили меня там.

— Если ты сделаешь это, если ты убьешь его… — он вздыхает. Я жду, затаив дыхание. — Все изменится. Это может стать твоей единственной работой, если ты этого захочешь. Я больше не буду таскать тебя по объектам. Ты сможешь жить своей жизнью, Сид. Я куплю тебе машину. Я дам тебе нормальную зарплату. Все, что захочешь, если сделаешь это.

Я хочу ударить его.

— Почему ты думаешь, что я верю всему, что ты сейчас говоришь, Джеремайя? Я не доверяю тебе. Я не скрываю, что никогда не доверяла тебе. И я знаю, что ты чувствуешь то же самое ко мне. Что изменится со смертью Люцифера? И какого хрена ты думаешь, что я могу убить Несвятого?

Он не смотрит на меня.

— Он единственный, кого ты когда-либо хотела, не так ли? Потому что он бросил тебя, — он смеется, проводит рукой по лицу. — Что происходит с женщинами и мужчинами, которые их бросают? — он встает на ноги, спиной ко мне.

— Что сделал Люцифер? — спрашиваю я. Это, по крайней мере, мне нужно знать. Я никогда не спрашивала, ни о каких других телах, которые Джеремайя складывал в кучу. И не раньше. Но это другое. Мой брат не знает, что я бы согласилась, несмотря ни на что. Несмотря на машину. Или свободу. Или деньги. Он может засунуть все это себе в задницу, мне все равно. Я просто хочу отомстить.

Медленно, Джеремайя поворачивается.

— Он ищет тебя, — осторожно говорит он. — Они все ищут, — но он не улыбается, как он обычно делает, когда хочет поддразнить меня. — Он сжег дом Бруклин.

Я ничуть не удивлена. Это Люцифер. Это Несвятые. Это Кейн и Атлас, Эзра и Мейхем. Это кровные братья из ада.

Я даже не знала, что у Бруклин все еще есть дом. Я думала, что если мой брат приютил девушку, он забрал у нее все остальное. Или, может быть, он просто сделал это со мной.

— И что? — спрашиваю я. — Тебе наплевать.

Он качает головой, как бы раздражаясь.

— Мне нет, — говорит он, но я не думаю, что это действительно так. Бруклин здесь гораздо дольше, чем большинство женщин Джеремайи. Он заботится о ней. Он может не любить ее, потому что я не уверена, что этот ублюдок умеет любить кого-либо. Но он заботится. — Но это значит, что он пытается добраться до меня. До тебя, — его глаза переходят на мои. — А я хочу сначала добраться до него. До них.

Я смотрю вниз на пушистое одеяло, нахмурив брови. Как будто я размышляю. Как будто я не собираюсь убивать Люцифера, что бы ни сказал Джеремайя.

Но это, должно быть, нервирует его, потому что он говорит: — То, что я сказал раньше, Сид, я клянусь тебе. Я обещаю тебе, что у тебя будет все это и даже больше. Просто сделай это для меня. Потому что, что бы ты обо мне ни думала, я не хочу, чтобы он забрал тебя. Я видел, как он тебя бросил. И я хочу, чтобы он заплатил за это. Я хочу простить себя за ту ночь. Я хочу избавиться от гребаных Несвятых, и это начнется с него.

— Это из-за денег? — пробормотал я. Потому что не может быть, чтобы дело было только во мне. Он ненавидит их за то, что они сделали, особенно Люцифера. Но раньше они были близки. Ближе, чем братья, если верить рассказам.

Джеремайя насмехается.

— У меня больше денег, чем я смогу потратить за всю свою жизнь, даже если бы я каждый день подтирал ими свою задницу. У меня больше денег, чем у Несвятых и Общества 6 вместе взятых.

Я морщу нос, но ничего не говорю. Я уверена, что последняя часть неправда. Несвятые и их родители владеют этим городом. Даже если отродья решили залечь на дно после того, что случилось в прошлом году, когда мне удалось сбежать, они все еще держат власть. Просто чудо, что они не сожгли этот отель дотла.

— Но независимо от того, ненавидишь ли ты мои внутренности и можешь ли ты однажды вонзить нож мне в спину — или в лицо — ты мне небезразлична, Сид.

Я не верю в это ни на секунду. Может быть, он пытается заставить себя поверить в это. Но Джеремайя заботится о крови и деньгах.

А меня волнует месть. И я также знаю, что слово Джеремии закон. Он козел, он может обмануть кого угодно в чем угодно. Но когда он дает кому-то слово, как он только что сделал, он обычно имеет его в виду.

— Хорошо, — почти шепчу я. Впервые за долгое время я снова чувствую себя живой. Я поднимаю голову, уже не чувствуя мокрых прядей своих волос. Я высвобождаюсь из одеяла и встаю на ноги. Я протягиваю руку Джеремайи.

Он смотрит на нее, и кажется, что он искренне удивлен.

— Хорошо, — говорю я снова. — Я убью Люцифера.

Или умру, пытаясь, вот чего я не говорю.

Он берет мою руку в свою, подносит костяшки пальцев ко рту и целует их. Затем он притягивает меня к себе и обнимает.

На мгновение я ошеломлена.

Я не могу вспомнить случая, когда мы когда-либо обнимали друг друга.

Медленно я обхватываю руками его широкую спину, наслаждаясь его теплом.

— Спасибо, Сид, — шепчет он мне в макушку. — Все это время ты ненавидела меня… Я просто хотел, чтобы ты была моей.

А потом он отстраняется.

Хэллоуин, год назад

— Куда мы идем?

Люцифер все еще ведет меня через лес, и на этот раз его рука по-хозяйски обхватывает мои плечи. Он не разговаривал со мной с тех пор, как прижал меня к дереву, и я не хотела говорить.

Но теперь я хочу знать.

Потому что мой план исчезает из виду. Адреналин бурлит во мне, и хотя я думаю, что должна быть в ужасе, хотя я думаю, что мне нужно бежать, я не хочу этого. Я хочу посмотреть, куда это меня заведёт.

— Увидишь, — говорит Люцифер. Его ответ на каждый вопрос, который я задавала сегодня.

— Я хочу знать сейчас, — отвечаю я.

Он перестает идти, поворачивается ко мне, глаза сужены.

— Мы опоздаем на Смерть Любовника. Ты пропустишь Клятву Смерти. А это то, что ты не можешь пропустить, если не хочешь умереть.

Я нервно смеюсь.

— Ну, забавно, что ты об этом заговорил…

Он берет мой подбородок в руку и наклоняет мою голову так, чтобы мой взгляд был направлен на него.

— Я знаю, что ты планировала сделать, — говорит он, его голос низкий и сердитый. Его глаза скользят по моему телу, к пистолету. Его руки следуют за ним, и он вынимает его из кобуры.

Я тянусь за ним, но его рука скользит по моему подбородку, по шее. Он качает головой.

— Не надо, — предупреждает он меня.

Он бросает пистолет. Я слышу, как он приземляется, мягко, на некотором расстоянии.

— Какого хрена? — шиплю я на него, пытаясь уследить за его прицелом в темноте. Но это бесполезно. Он может быть где угодно.

— Ты не умрешь сегодня, Лилит, по крайней мере, не от своей руки. Я хочу, чтобы ты перестала задавать вопросы. Я хочу, чтобы ты заткнулась, ясно?

Моя рука поднимается, и я даю ему пощечину.

Я бью его так сильно, что, клянусь Богом, звук моей ладони по его лицу эхом разносится по лесу. Я вижу пятно краски его скелета, но в остальном он даже не шелохнулся. Моя рука, наверное, болит больше, чем его лицо, что бесит меня еще больше.

Он улыбается мне. Холодно. Злобно.

А потом он сбивает меня на землю, пихает меня и падает вместе со мной.

Его тело прижато ко мне, одна рука лежит на моей груди.

— Насилие, это не выход, Лилит, — шепчет он мне на ухо, еще сильнее прижимаясь ко мне. Его рот касается моей шеи, а затем он впивается в меня зубами.

Я открываю рот, чтобы закричать на него, но он закрывает мне губы рукой. Моя шея горит, и я готова поклясться, что он взял кровь.

Его губы находят путь к моим, и он шевелит пальцами. Я чувствую его вкус, когда открываю для него рот.

Железо.

Моя собственная кровь.

Но я целую его в ответ. Я не знаю, почему, но я целую.

Его язык исследует мой рот, мои зубы, мой собственный язык. И когда мы оба почти задыхаемся, он отстраняется, его глаза ищут мои.

— Мы не можем это пропустить, — грубо говорит он, вставая на ноги и поднимая меня на ноги. — Прекрати пытаться сопротивляться мне.

И, черт возьми, я сопротивляюсь.

Я наконец-то понимаю, где мы находимся, когда уже чертовски поздно поворачивать назад.

Заброшенное, чудовищное кирпичное здание, осыпающиеся камни и дверь, которую выбивали слишком много раз. Заросшая парковка и огороженный участок, расположенный на фоне реки Рэйвен.

Бывшая психиатрическая больница «Рэйвен Шорз». Сейчас заброшена в пользу менее жуткого места.

Но сегодня я с Люцифером нахожусь в этом жутком месте, и мы здесь не одни.

За дверью выстроилась очередь людей, свисающих с петель, и я вижу, что на страже у двери стоят четверо парней со скрещенными руками, которые с каменным выражением лица наблюдают за толпой людей с вечеринки.

Должно быть, это Несвятые, потому что среди них я вижу Атласа.

Все они нервирующе привлекательны, даже в темноте. Никто из них не одет, но за исключением одного парня в белой майке с татуировками вдоль и поперек, все они одеты в темную одежду.

Я вижу Риа, тоже недалеко от входа, ее взгляд прикован к парню в белой майке.

Но взгляды неизвестных проходят по головам толпы за дверью психушки, а затем все поворачиваются к нам.

Тишина пронизывает несколько десятков человек.

Они наблюдают за нами.

Вернее, скорее всего, они наблюдают за Люцифером, а я случайно оказалась в поле их зрения.

Люцифер, со своей стороны, продолжает тянуть меня вперед, и толпа, чудесным образом, расступается. Как будто Люцифер пересекает чертово Красное море или что-то в этом роде.

У Рии перехватывает дыхание, когда я подхожу к ней, и я улыбаюсь ей. Она улыбается в ответ, и я рада, что ее лицо по крайней мере дружелюбно. Люцифер тянет меня вверх по ступенькам, запихивает меня за собой и остальными ребятами.

Никто из них не оборачивается, чтобы посмотреть на меня.

Я замечаю, что Джеремайи здесь нет.

— Где Джей? — тихо спрашивает парень в белой майке. Люди под ступеньками снова начинают говорить и смеяться. В воздухе над их головами образуется облако пара.

— Не придет, — говорит Люцифер. С таким тоном не поспоришь, и никто не осмеливается. — Вы взяли своих девушек? — спрашивает он у парней.

Атлас фыркает.

— У нас они есть. Просто они еще не знают об этом.

— Тогда пойдемте. Скоро будет одиннадцать, — Люцифер поворачивается и хватает меня за запястье, чтобы потянуть в здание.

— Люци, — зовет один из парней. Он самый крупный из них, твердые мышцы под темной рубашкой, которая натянута на его груди. У него бритая голова, темные глаза. И прямо сейчас эти глаза смотрят на меня. — Будь осторожен с этим. Джеремайя не мог оторвать от нее глаз. Вероятно, на это есть причина.

Люцифер пристально смотрит на этого парня.

— Отстань, Кейн, — говорит Атлас с улыбкой. — Джеремайя, это трах.

Но Люцифер снова смотрит на меня.

— Ты его знаешь? — спрашивает он меня. — Джеремайю?

Теперь все пятеро смотрят на меня. Я чувствую себя… в ловушке. Я качаю головой, не решаясь заговорить.

— Ты доверяешь ей? — спрашивает парень по имени Кейн.

Тот, что в белой майке, оборачивается, его глаза сузились на меня. Я вижу, что на боку его лица, возле голубых глаз, вытатуирован перевернутый крест.

— Я доверяю ей, — говорит он добровольно. — Она слишком маленькая, чтобы трахнуть нас, — он смотрит на меня.

Люцифер поворачивает голову и смотрит на него.

— Держи свой поганый рот на замке о ней, Мейхем, если не хочешь, чтобы я сшил твои губы вместе, когда ты будешь спать сегодня ночью.

Затем он поворачивается и тянет меня через дверь.

Мои глаза расширяются, когда мы оказываемся в том месте, которое раньше было фойе. Оно с высокими потолками, и в стене висят чертовы факелы, как будто мы в средневековье или в каком-то дерьме. Факелы.

И для разрушающегося здания, внутри не так уж и плохо.

Еще один пластиковый столик заставлен напитками, и Люцифер отпускает мою руку, пока идет к одному из них, переворачивает два черных стакана, зачерпывает лед и наливает водку. Через едва прикрытую дверь я слышу, как один из Несвятых разговаривает, называя имена.

И я слышу имя Риа, в паре с Мейхемом.

Боже, помоги ей.

Люцифер пихает напиток мне в руку.

— Ты готова? — спрашивает он меня.

Я качаю головой, но делаю глоток водки.

— Нет, — честно отвечаю я, скорчив гримасу. Она уже даже не так сильно жжет. На вкус она приятная, а это значит, что я пьянее, чем чувствую.

Люцифер не смеется. Или улыбается.

— Хороший ответ, — он опрокидывает свой стакан обратно и допивает ее за несколько секунд. Прежде чем я успеваю что-то сказать по этому поводу, четверо других парней заходят внутрь, за ними следуют четыре девушки.

— Время для Клятвы Смерти, — говорит Атлас с ухмылкой. Он проверяет черные часы на своем запястье. Череп на его футболке загорается в свете факела, и кажется, что он почти морфирует, жутко и нервно. Я пью еще, позволяя водке сжечь мой страх.

Я вижу Рию, и она подходит и встает рядом со мной. По какой-то причине это заставляет парней посмотреть в нашу сторону. Но я не обращаю на них внимания и переплетаю свою руку с рукой Рии. Потому что это дерьмо странное и, вероятно, будет еще более странным.

— Не стоит сближаться, девочки, — говорит глубокий голос. Он исходит от парня, который ниже остальных, но строен, и все равно выше меня и остальных четырех девушек. У него темно-коричневая кожа.

Все девушки обхватывают себя руками, но на их красивых лицах улыбки.

— Скоро вас разлучат, — говорит тот же парень.

И конечно, Люцифер выхватывает напиток из моей руки и тянет меня к себе, подальше от Рии, которая смотрит на меня расширенными глазами. Я смотрю рядом с собой и понимаю, что я единственная девушка, стоящая у столика с напитками. Остальные все еще толпятся вокруг двери, Риа в центре, а остальные парни по обе стороны от меня.

— Так не пойдет, Люцифер, — говорит парень с глубоким голосом. — Поставь ее к остальным, — он кивает девушкам. — Встань на колени.

Я напрягаюсь и поворачиваюсь к нему лицом. Рука Люцифера сжимает мою руку так сильно, что мне приходится прикусить язык, чтобы не закричать от боли в костях, но я не кричу. Я смотрю на парня с глубоким голосом.

— Прости? — я плюю на парня, мой гнев едва сдерживается. Сначала Люцифер испортил мой план покончить с собой, потом меня чуть не похитили на карусели, а теперь эти гребаные идиоты хотят поставить нас на колени.

Девочки молчат.

Все молчат.

Но парень держит мой взгляд, и на его губах появляется медленная улыбка.

— Лилит? — спрашивает он, как будто знает. Люцифер, должно быть, сказал ему. — Ты явно не представляешь, как здесь все устроено, так что я тебя просвещу, — он нарушает строй, и Люцифер снова сжимает мою руку.

— Эзра, — рычит он, это имя — предупреждение.

Ах. Недостающая часть шестерки.

Эзра игнорирует Люцифера и встает передо мной, скрестив руки.

— Ты не имеешь права задавать вопросы, Лилит, — я чувствую жар его тела перед собой, а Люцифер рядом со мной. — Сейчас не та ночь для этого. Я не знаю, как Люцифер нашел тебя, — его глаза переходят на Люцифера рядом со мной, — но сейчас уже слишком поздно, чтобы ты могла повернуть назад.

— Эзра, — снова говорит Люцифер. — Назад, блядь.

Эзра смеется. И он не отступает. Вместо этого он подходит ближе, его грудь почти касается моих плеч.

— Возможно, тебе придется убить ее, когда все это закончится, Люци, ты ведь знаешь это, не так ли? — несмотря на то, что он адресует вопрос Люциферу, он не сводит с меня взгляда.

Я смотрю на Люцифера. Конечно, этот парень шутит. Конечно, это шутка. Я отправилась в этот вечер с намерением покончить с собой. И теперь я боюсь этого болвана?

Но на самом деле он не похож на болвана. С темными волосами, темно-зелеными глазами и наклоненной набок головой, когда он смотрит на меня, он выглядит смертельно серьезным. Как будто он действительно может убить меня до того, как закончится эта ночь.

Прежде чем я успеваю придумать ответ, Люцифер оттаскивает меня за спину и подходит к лицу Эзры.

— Отойди. Блядь. Назад.

Эзра смотрит на него минуту, стиснув челюсти, а потом делает это. Он отступает. И он поворачивается к девушкам и рычит: — На колени, — снова. — Люцифер, — его глаза переходят на него. — Собери свое дерьмо.

Люцифер поворачивается ко мне.

— Это займет всего минуту, — шепчет он. И затем, прежде чем я успеваю спросить, о чем он, черт возьми, говорит, он толкает меня в линию с девушками.

Которые стоят на коленях.

Он отступает назад.

Я оглядываюсь, качая головой.

— Я не собираюсь повторять тебе это снова, — рычит мне Эзра.

Риа, стоящая на коленях рядом со мной, ловит мой взгляд.

— Давай, Лилит, — шепчет она с ухмылкой.

Я смотрю на них с открытым ртом, когда Люцифер нарушает строй, выходит вперед и толкает меня вниз, его нога обхватывает сзади мое собственное колено, прижимая меня к каменному полу.

Я поворачиваю голову и смотрю на него, униженная.

— Что это, блядь, было…

Я пытаюсь плюнуть в него, но он засовывает три пальца мне в рот. И я тут же сильно прикусываю.

Он даже не хмурится.

Он встает передо мной на колени и засовывает пальцы мне в рот, в горло, пока я не задыхаюсь.

Другой рукой он притягивает меня ближе, его пальцы впиваются в мое плечо.

— Прекрати говорить, — шепчет он. Пальцы в моем рту надавливают еще сильнее, щекоча язычок. Я снова задыхаюсь, а парни все смеются. Мое лицо горит.

— Замолчи, или тебе будет намного хуже, Лилит.

Я снова задыхаюсь, и мой желудок сжимается. Я не помню, когда в последний раз ела, но я много выпила. Голова кружится, и даже уши горят. Мои колени болят о цемент, но я не могу встать, пока Люцифер проводит пальцами по моему горлу и держится за мое плечо.

— Ты понимаешь? — спрашивает он меня.

Я киваю.

Он вынимает свои пальцы из моего рта, затем встает на ноги и смотрит на меня, прежде чем присоединиться к остальным Несвятым.

Эзра снова начинает говорить. Его это забавляет.

— Клятва Смерти приходит перед Смертью Любовника. Это суть Смерти Любовника. Он достает из заднего кармана чертов нож.

Я хочу подняться на ноги, но девушка по другую сторону от меня с длинными рыжими волосами качает головой, ее взгляд встречается с моим. Неохотно я остаюсь на месте.

Эзра подходит к рыжеволосой девушке, смотрит на нее сверху вниз, нож в его руках. Если он поднимет нож на нее, я встану. Я надеру ему по зад. Мне плевать, что он вдвое больше меня.

Но когда он поднимает нож, он поднимает свою рубашку. Я отшатываюсь назад, в замешательстве. И тут я вижу татуировку в виде черепа на левой стороне его пресса. Черное и серое, из одного глаза черепа валит дым, на другом глазу вырезана буква — U.

Я вижу, что Люцифер наблюдает за мной. Кажется, все затаили дыхание.

Что это за дерьмо?

Эзра прижимает лезвие к своей коже, над татуировкой. И так близко, я вижу, что он действительно собирается это сделать. Он собирается порезать себя. Я знаю, потому что через рот татуировки черепа проходят бледно-белые шрамы. Рядом со шрамом он режет ножом свою кожу. Он продолжает, пока не достигает длины других шрамов, почти шесть дюймов.

У меня глаза вылезают из головы.

Какого хрена.

Я смотрю на Люцифера. Он все еще смотрит на меня. Я смотрю на Рию. Ее глаза тоже расширены, а ее смуглая кожа стала бледнее. Ладно, по крайней мере, я здесь не одна.

Эзра протягивает клинок, полный его крови, рыжей.

Мой желудок вздрагивает.

Рыжая выглядит растерянной, ее брови сходятся вместе.

— Открой рот, — приказывает ей Эзра.

Не делай этого, думаю я. Но я не могу найти слов, чтобы сказать это.

Она открывает рот, высовывает язык. Эзра проводит по нему плоским краем лезвия, и хотя я хочу этого, я не могу отвести взгляд. Я не могу даже моргнуть.

Эзра улыбается, потом берет ее за затылок, отодвигает нож и прижимает ее рот к своей кровоточащей ране.

Она нерешительно слизывает кровь. Эзра почти стонет, а она становится все увереннее в своих способностях сосать кровь.

Я понимаю, что за дверью у меня за спиной, вероятно, все еще тусуются посетители вечеринки, гадая, что станет с пятью девушками, которые зашли внутрь. Я знаю, что если я закричу очень громко, они меня услышат.

Может быть, кто-то из них вызовет полицию.

А может, никто не позвонит.

И именно этот страх держит мой рот закрытым. Я думаю о том, что, возможно, эти посетители вечеринки знают, что здесь происходит.

Когда я заставляю себя посмотреть в сторону, Люцифер стоит надо мной, и у него тоже нож. Я замечаю, что все Несвятые стоят над своими девушками. Я смотрю на протянутую ко мне руку Люцифера. Ладно, может быть, не все могут пить кровь Несвятых…

Рядом со мной рыжая все еще пьет кровь, и Эзра снова стонет.

Я хочу выбраться отсюда. Я беру Люцифера за руку, и он поднимает меня на ноги. Я продолжаю следить за ножом. К счастью, он убирает его в задний карман.

Эзра выходит из своего транса достаточно надолго, чтобы пробормотать всем ребятам: — Ничего не случится, пока не выйдет кровь.

Люцифер кивает, а затем ведет меня по коридору, отвлекая от всего того, что происходит у меня за спиной.

Единственное, что я могу спросить, это: — Почему мы должны были встать на колени?

Он смотрит на меня, уголки его рта приподнимаются в улыбке.

— Подчинение, — мурлычет он.

Я останавливаюсь, когда мы подходим к концу коридора и закрытой металлической двери.

Я вырываюсь из его рук.

— Люцифер…

Он смотрит на меня, засунув руки в карманы. Он качает головой.

— Да, Лилит?

— Что сейчас происходит? Что это за дерьмо?

Он делает шаг ближе ко мне, хмурясь.

— Мы с друзьями, — начинает он, — увлекаемся всякой странной ерундой.

Я не знаю, что на это ответить, кроме

— Я знаю.

Он обхватывает рукой мою шею и нежно притягивает меня к себе.

— Не убегай, Лилит, — шепчет он мне на ухо.

Я не знаю, почему я задаю свой следующий вопрос. Может быть, это из-за водки. Может быть, дело в роме, который я выпила перед тем, как покинуть квартиру. Может быть, потому что я нахожусь в психиатрической клинике и чувствую себя так, будто потеряла свой чертов разум.

— Это твой ребенок? — пробурчала я, желая, чтобы мой голос не дрожал, когда я произношу эти слова. Хотелось бы, чтобы мне было наплевать. Зная, что мне должно быть наплевать. Почему это имеет значение? Здесь происходят гораздо более хреновые вещи.

Он отстраняется, и я смотрю на жилку на его шее, смотрю, как он сглатывает. Он все еще держит мою шею в своей руке, но он оставляет между нами некоторое пространство.

Он прикусывает губу, и я не могу отвести взгляд от его рта. Возможно, я действительно начинаю верить, что он действительно сам дьявол. Потому что в этот момент мне все равно, что будет дальше. Не думаю, что я снова попытаюсь уйти.

— Я не знаю, — наконец отвечает он мне.

Я понимаю, что затаила дыхание. Теперь я выдыхаю и хмурюсь, но не могу заставить себя задать следующий вопрос.

Он качает головой, выпрямляется, но продолжает крепко держать меня. Его бровь нахмурилась, локон упал на один блестящий голубой глаз.

Внизу, в коридоре, в той стороне, откуда мы пришли, стонет девушка.

— Я не знаю, — повторяет он. Он кладет вторую руку мне на талию, его пальцы впиваются в ткань моего комбинезона и щиплют кожу. Он притягивает меня к себе, и я ловлю себя на его груди, сплетя пальцы.

— Что, если это так, Лилит? — спрашивает он, его голос хриплый. Я чувствую запах, из которого он, кажется, сделан: Сигареты и хвоя. Я наслаждаюсь им. Я никогда не курила, меня никогда не тянуло к курильщикам. Я понятия не имею, насколько вредна его привычка, но сейчас мне все равно. Жизнь коротка. Моя должна была быть особенно короткой, девятнадцать лет впустую потраченного времени. Но если я доживу до конца этих девятнадцати лет в такую ночь, как эта, они могут что-то значить.

— Что, если он мой? — снова спрашивает он, прижимаясь губами к моему лбу.

Я вздрагиваю от его прикосновения, и он притягивает меня к себе еще крепче. Это почти больно. Но я не хочу, чтобы он отпускал меня.

— Тогда да, — наконец отвечаю я. — Это не имеет значения. Это не имеет ко мне никакого отношения, — я встречаю его взгляд. — Это не имеет значения, потому что сегодня вечером ты — не ты, а я — не я. Ты — Люцифер. Я — Лилит. Мы владеем адом. Мы можем владеть и своими собственными адами.

Наверное, это водка говорит.

Он поднимает мой подбородок.

— Что, если я хочу быть собой? С тобой? — я пытаюсь отвернуться, но он крепче сжимает мое лицо, заставляя меня встретиться с ним взглядом.

Но есть вещи, которые он не знает обо мне. То, чего я явно не знаю о нем. И это дерьмо со Смертью Любовника…

И несмотря на то, что я только что наблюдала, как мужчина вскрывает свою кожу и заставляет девушку пить его кровь, именно я чувствую себя неуверенно.

— Я тебе не нужна, — выдохнула я. — Не настоящая я.

Я не хочу продолжать идти по этому пути. Мне нужно убраться отсюда. Но я словно застыла на месте рядом с ним.

Его лицо темнеет. Он злится.

— Не говори мне, чего я хочу, Лилит, — он наклоняет мой подбородок еще выше. — Никогда не говори мне, чего я хочу.

— Я не просто одинокая девушка, ищущая партнера на одну ночь, Люцифер, — его хватка не ослабевает, и у меня перехватывает горло, но я все равно продолжаю говорить, заставляя себя выдавливать слова. Я даже не знаю, почему это важно, но по какой-то причине это важно. — Похоже, тебе их хватит, — выплевываю я, почти дрожа. От злости, от похоти, от того, что я планировала сделать сегодня вечером, не знаю. — И мне тоже. Его глаза сузились. — У меня было больше связей на одну ночь, чем ты можешь себе представить. У меня было так много…

Он прижимает свою руку к моему рту. Жёстко.

— Хватит болтать.

Я размыкаю губы, но он прижимает их сильнее, его пальцы впиваются в боковую поверхность моего лица, его ладонь удерживает мои слова.

— Я сказал, хватит болтать.

Я чувствую его под своими руками на груди, он тяжело дышит, его сердце быстро бьется. Но мой гнев поднимается навстречу его гневу. Я только что наблюдала кровавую церемонию, первую в моей жизни, и все же он не может выслушать мои грехи. Мои признания.

Он прижимает руку к моему рту, а другую тянет за спину. В задний карман. Мне требуется минута, чтобы понять, что он делает, но потом я слышу щелчок лезвия и вижу, как оно сверкает в свете факела, когда он поднимает руку между нами.

Я делаю шаг в сторону, но он качает головой, убирает руку от моего рта и ловит мое запястье, надавливая так сильно, что я чувствую, как кости трутся друг о друга.

— Не так быстро, Лилит, — мурлычет он, держа в руке нож. Это короткое лезвие, но оно выглядит ужасно острым.

Я понятия не имею, что он собирается делать. Резать свою кожу, как Эзра? Его губы растянуты в жуткую улыбку, из-за скелетной раскраски он кажется почти безумным. И все же я рада, что он держит меня за запястье.

Потому что часть меня хочет убежать.

Но другая часть меня… хочет остаться. Та часть, которая облажалась. С тех пор, как я попала в первую приемную семью.

— Если я отпущу тебя, ты попытаешься убежать? — спрашивает он, наклоняя голову.

Я сглатываю. Попытаюсь ли? Я не знаю.

Но медленно, я качаю головой.

— Не лги мне, Лилит.

Я делаю вдох, и еще один. Еще один. Я втягиваю воздух так быстро, как только могу.

— Ты собираешься бежать, малышка? — снова спрашивает он, ослабляя свою хватку на моем запястье.

Я снова качаю головой. Не собираюсь.

Кажется, он понимает, что я говорю правду. Он отпускает меня, затем перекидывает нож в руке, и прежде чем я успеваю сказать хоть слово, он прорезает дыру в своих черных брюках.

Какое-то мгновение я смотрю на бледную кожу под ними. Он разрезает штаны и позволяет ткани упасть на землю. Затем я вижу татуировку. Такая же, как у Эзры: череп с дымом и буквой U. Я также вижу кровь.

Я должна задохнуться. Или бежать. Может, спросить его, какого хрена он делает. Но я не делаю ничего из этого. Я просто смотрю, как багровеет порез, набухает под глазами черепа, затем стекает по его бедру, вниз по штанам. Он истекает кровью. Это добрых три дюйма или больше, и это может быть неглубокая рана, но она постоянно капает. У него есть и другие шрамы.

Он проводит плоской частью лезвия по ране, покрывая ее кровью. Затем он снова держит нож между нами. Я не могу перестать смотреть на него, на серебро, покрытое красными пятнами. Он толкает меня обратно к двери.

— Открой рот, — приказывает он.

Я напрягаюсь, находя его взгляд в темноте.

— Открой рот, Лилит.

И я, блядь, открываю. Я не знаю, почему. Я могла бы убежать сейчас. Я могла бы кричать о помощи.

Но я не делаю этого.

Я открываю свой чертов рот.

Он издает нечто среднее между вздохом и стоном и прижимается ко мне ближе, оставляя достаточно места, чтобы держать нож.

— Высунь язык, — шепчет он, его голос густой от каких-то неизвестных эмоций.

Я высовываю язык.

— Не двигайся, — предупреждение звучит у меня в голове, когда он прижимает плоскую часть ножа с кровью к моему языку. Я чувствую медный вкус. Кровь.

Его кровь.

Он скользит лезвием по моему языку, осторожно, чтобы не порезать меня, но покрывает им мой язык.

— Проглоти это.

Я глотаю. Она соленая и металлическая, и я хочу, блядь, еще больше. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не опуститься на колени, чтобы не провести языком по его бедру. Чтобы остановить кровотечение своим чертовым ртом.

Но он притягивает меня к себе за шею и прижимается своим ртом к моему.

Между нами зубы, языки, кровь и слюна, и я хочу только большего. Он стонет у меня во рту, а потом сует что-то мне в руку.

— Твоя очередь, — шепчет он мне в губы.

В настоящее время

Моя первая мысль о ребенке. Я знаю, что этого не должно быть. Я знаю, что должна быть лучше. Но я не могу перестать думать о животе этой девушки, сидящем плотно и пухленько между ней и Люцифером, когда они разговаривали.

А потом слова Риа о том, что она не знает. И подтверждение Люцифера, что он не знает.

Я хочу знать о ней. О ребенке. Поэтому я спрашиваю Николаса.

Он пьет днем, потому что в особняке Рейн не соблюдается естественный порядок вещей: завтрак, обед, ужин. Работа в промежутках. Нет, особняк Рейн специализируется на ночных убийствах, торговле наркотиками и много-много выпивки.

Это и марихуана — единственные наркотики, которые Джеремайя разрешает употреблять людям, работающим на него. Их проверяют на наркотики. И они знают, что не стоит притворяться.

Я не пытаюсь. Я не знаю почему. Может, ему все равно. Может, он знает, что меня никогда не тянуло к наркотикам.

Пока не тянет.

В любом случае, напиться до десяти утра вполне приемлемо в особняке Рейн, если только работа идет своим чередом.

Николас потягивает пиво, пока я сижу напротив него в одной из гостиных. Раньше здесь был бар, да и сейчас есть. Но Джеремайя хотел, чтобы бар был побольше. Теперь в особняке Рейн их три.

Свет приглушен, тонированные стекла защищают нас от теплого солнца середины октября.

Я смутно помню калифорнийскую осень. Она была мягкой, а здесь… ну, в Северной Каролине днем все еще знойно.

К Хэллоуину, однако, обычно становится прохладнее. Ночью температура уже падает.

Николас ставит пустую бутылку на край темно-красного кожаного кресла. Я подтянула колени к груди, а руки засунула в карманы толстовки. Годы переодевания в мужскую одежду оставили мне стиль, который кричит: «Я только что проснулась». Это удобно. Мне это нравится. Никто не смотрит на меня так.

Глубокие карие глаза Николаса находят мои. Затем они опускаются ниже. К моему горлу.

Там фиолетовые и желтые синяки, слишком высоко, чтобы скрыть их под моей толстовкой. Возможно, от Кристофа. Может быть, от моего брата.

Николас вздыхает и вытягивает ноги. На нем темные джинсы, футболка свободного покроя, которая демонстрирует его загорелую кожу, руки в шрамах. Николас не попал в приемную семью в детстве. Но он должен был. Даже я могу признать, что ему было бы лучше. Большинство шрамов он получил от собственной матери.

— Твой брат сказал мне не рассказывать тебе ничего из этого, — наконец говорит он, глядя на полированный деревянный пол.

Я насмехаюсь.

— С каких это пор ты позволяешь моему брату приказывать тебе?

Он смеется.

— С тех пор, как я начал работать на его панковскую задницу все эти годы назад.

Когда Николас торговал на улицах. Он был известен своим качественным товаром и своим словом. Мой брат говорил мне об этом, в один из тех многочисленных случаев, когда он пытался сравнить меня со своими более компетентными людьми. Даже с самими Несвятыми. Хотя с Люцифером — никогда.

— Да, глупый вопрос, — пробормотала я. Но даже несмотря на это, я не оставляю это без внимания. — Давай просто ответь на него — да или нет? — я вздергиваю брови, когда он оглядывается на меня, на его лице появляется ухмылка. В эту игру мы играли, когда я не хотела говорить, а он хотел дать мне возможность выговориться, причем немногословно. Мы задавали вопросы да или нет, и никаких объяснений не требовалось. Или, на самом деле, разрешалось. Все это часть игры.

Он вздыхает, поднимает руки, пожимая плечами.

— Хорошо, — рычит он.

Есть ограничение в пять вопросов, если только допрашиваемый не согласится отменить его. Я уверена, что он не согласится, поэтому не нажимаю.

Я соединяю пальцы, прижимая их кончики друг к другу.

— Есть ли у Люцифера ребенок?

— Иду на убой, — бормочет Николас, качая головой. Он вздыхает и играет с прозрачной пивной бутылкой на своем кресле, крутя ее вокруг себя. — Да.

Я чувствую, что мне хочется блевать. Но это ни к чему не приведет.

— А с матерью этого ребенка у него романтические отношения?

Николас смотрит на меня, явно раздраженный.

— Ты ведь знаешь, что бы я ни сказал, ты должна убить его, верно?

Я шикаю на него.

— Это не часть игры, Ники, — промурлыкала я.

Он сглатывает. Я смотрю, как его адамово яблоко покачивается вверх-вниз.

— Да, — и тут он бросает мне кость. — Джули — мать.

Джули.

Еще один удар по нутру. Если я задам остальные три вопроса, то, наверное, убью Люцифера прямо сейчас, как только смогу его найти.

— Он действительно сжег дом Бруклин?

Я знаю, что Джеремайя имел в виду то, что сказал, когда предложил мне свободу. Вернее, свободу в пределах разумного, в пределах этого особняка. Но я не знаю, не солгал ли он о деталях.

По какой-то причине Николас кажется нервным. Он быстрее вертит бутылку в руках, внимательно наблюдая за ней.

— Да, — наконец говорит он. — С помощью своих придурков Несвятых.

Это меня удивляет. Не Несвятые, но я думала, что его нервы связаны с тем, что он собирается раскрыть ложь моего брата.

Еще два вопроса. Я двигаюсь на своем стуле, засовываю руки обратно в карманы и прочищаю горло.

Николас поднимает брови, как бы спрашивая: — Этого достаточно? Но это не так. Даже близко нет.

— Любит ли мой брат Бруклин?

Николас отшатывается назад, чуть не выронив бутылку из рук. Он сжимает ее в одной, пальцы бьются о стекло. Он не ожидал этого. Но я уже знаю ответ до того, как он его подтвердит.

— Да.

У меня пересохло в горле, и я даже не знаю почему. Если Джеремайя любит ее, может быть, он будет держаться от меня подальше. Но, похоже, он этого не делает. Но, может быть, я не хочу этого. Может быть, мне нравится его властная жестокость. Может быть, она заставляют меня чувствовать себя любимой.

Мое лицо горит от этой мысли. Я смотрю вниз на свои колени, бугристые и покрытые синяками от Бог знает чего. Потом я вспоминаю. Кристоф бросил меня на свой мраморный пол. То, что мой брат позволил ему сделать.

Еще один вопрос.

Я делаю вдох и смотрю на улицу, на аккуратные живые изгороди вдоль окон.

Я чувствую, как Николас наблюдает за мной.

Не знаю, хочу ли я знать ответ на вопрос, который бьется в моем мозгу, как дикий зверь.

— Он знает, что я здесь?

Николас замирает. Его хватка на бутылке сжимается так сильно, что я думаю, она может разбиться в его руках. Кажется, он перестает дышать. Мне кажется, я знаю ответ.

Но, шокируя меня, он качает головой.

Я задыхаюсь.

— Ты не можешь лгать!

Он улыбается, но это не совсем соответствует его глазам.

— Я не лгу. Он, наверное, думает, что ты здесь. Они все думают. Но если бы они знали, то попытались бы добраться до тебя раньше. В любом случае, больше никаких вопросов. Никаких объяснений, Сидни.

Я показала ему средний палец. Меня зовут не Сидни. Моя мама, вероятно, обдолбанная и полусонная, написала — Сид в моем свидетельстве о рождении, когда я только вышла из утробы матери, еще в больнице.

Ну что ж.

Люцифер может не знать, что я здесь, но он что-то знает обо мне. Знает, что что-то случилось с Джеремаей той ночью, что заставило его покинуть Несвятых без единого слова. И Николас дал мне подсказку. Он обычно показывал свои эмоции рядом со мной, но я прекрасно знала, что он мог и скрыть их, когда я спросила, знает ли Люцифер, где я.

Обычно Николас держал свои чувства при себе, как в те первые две недели, когда я была здесь. Когда Джеремайя держал меня в камере, потому что не доверял мне одной в комнате.

Николас был совершенно немым. Даже когда он сковал мои руки наручниками за спиной и заставил открыть рот, даже когда моя челюсть треснула, когда он заталкивал суп мне в горло.

Он не произнес ни слова. Я думала, что он на самом деле сам дьявол, пока Джеремайя не освободил меня. И я подружился с Николасом.

Мы не совсем друзья. У меня их нет. Но мы — это что-то. И он дал мне больше, чем должен был.

Я почти хочу поблагодарить его. Но я знаю, что лучше.

Я вздыхаю и встаю на ноги, приседая, чтобы зашнуровать свои боевые ботинки.

— Еще один вопрос, — говорю я, не поднимая глаз. — Когда мне начинать?

Николас смеется.

— Это одноразовая сделка. Убийство одним выстрелом. Только в ночь на Хэллоуин, Сидни. Твой брат садомазохист, ты знаешь?

Я улыбаюсь, киваю.

Знаю.

Но я ни за что на свете не собираюсь ждать до Хэллоуина.

Настоящее

Найти Люцифера труднее, чем я думала.

Во-первых, у меня нет его фамилии. Во время нашей игры мне не пришло в голову спросить у Николаса, а теперь для этого уже слишком поздно. Когда я нахожу Николаса тем вечером в спортзале, он поджимает губы и выбрасывает воображаемый ключ. Я закатываю глаза и начинаю бегать на беговой дорожке. Я лучше работаю, когда потею.

Я не слушаю музыку, только собственный ровный стук сердца, вдохи и выдохи, когда я пробегаю спринтерские интервалы. Я смотрю в стену зеркал перед собой и вижу фиолетово-синие синяки на горле.

Я не видела Кристофа с прошлой ночи. Я рада. Если бы видела, я могла бы проткнуть его легкое длинным изогнутым ножом, который я держу в подстаканнике на беговой дорожке. Я оставила нож в его комнате в хаосе, вызванном вмешательством моего брата, но он мне не понадобился. В моей комнате было больше ножей, чем одежды.

Я перевела взгляд на Николаса в зеркале. В дальнем конце спортзала он делает отжимания с отягощением, одетый в майку и баскетбольные шорты. Я долго наблюдаю за движением его тела, удивляясь тонусу мышц. Он тяжело дышит и проводит рукой по своим коротким светлым волосам, перекладывая утяжелители в одну руку. Он замечает, что я смотрю на него в зеркало, и качает головой, закатывая глаза.

Я смеюсь и возвращаю взгляд на себя.

На мне толстовка с капюшоном, и я позволяю жаре окутать меня, пока я прохожу очередной отрезок с высокими интервалами. Мой бледный цвет лица теперь пятнистый и красный, и я смотрю вниз на мышцы, напрягающиеся в моих бедрах, когда я бегу, мои длинные шорты для бега слегка колышутся от движения. Я горжусь этими мышцами. Мне потребовалось много времени, чтобы нарастить их, полгода после того, как брат забрал меня из Рэйвен парка. Когда я была эскортницей, я тоже бегала, но никогда не поднимала тяжести. Я не тренировалась драться, не стреляла из пистолета и не владела ножом.

Все изменилось, когда я приехала в особняк Рейн. Даже в этих стенах, где большинство сотрудников моего брата живут полный рабочий день, трудно кому-то доверять. Единственный человек, которому я доверяла, был тот, кто стоял у меня за спиной, но я знаю, что он в мгновение ока получил бы пулю за Джеремайю, прежде чем подумал бы о том, чтобы получить пулю за меня. Я понимаю эту преданность. Николас пробыл здесь дольше, чем я. По правде говоря, он и моего брата знал дольше.

Николас не был Несвятым, потому что его семья не состояла в Обществе 6. Но он был другом моего брата еще до того, как тот основал Орден Дождя.

Когда мы с Джеремаей расстались, когда я была ребенком, я плакала по нему, хотя он и терроризировал меня. Он был мне знаком. Дьявол, которого я знала. Новые дома, в которые я попадала, были полны еще более страшных монстров, еще более страшных дьяволов. Когда мне исполнилось восемнадцать, я оказалась без диплома о среднем образовании (потому что я обнаружила, что писать в библиотеке веселее, чем на уроках), я наконец-то почувствовала вкус свободы.

Я попала в эскорт после того, как искала легкую работу на компьютере в библиотеке. Несколько месяцев я работала на пожилую женщину, училась ремеслу, как не попасться, как избежать копов. Потом мне надоело, что она забирает мою долю, и я ушла из-под ее опеки, забрав с собой клиентов. Они принесли мне больше.

Я не был богата.

А должна была. Но я занижала цены, хотела, чтобы мне хватало только на оплату счетов, покупку книг и одежды. Потом, год назад, когда я решила, что мне не нужно даже это, я взяла пистолет, который был у меня дома, для мнимой самозащиты, и решила уйти на пенсию пораньше. Девятнадцать лет и готова к смерти.

Чертов Люцифер. Он забрал у меня это, а потом поместил меня в место похуже.

Я иду через низкий интервал, подтягивая рукава толстовки, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Затем я прохожу последний высокий интервал, думая только о нем. О том, как теперь я могу уничтожить его. Может, он и должен моему брату кое-что за то, что тот сжёг дом Бруклин, но мне он должен больше. Он забрал мою смерть.

Когда Джеремайя бросил меня в эту камеру, прошло четырнадцать дней постоянного наблюдения Николаса за самоубийцей и подлодка, когда Николасу нужно было поспать несколько часов. Но даже тогда он не отходил от меня. Вернее, с другой стороны моей камеры. Когда я наконец вышла на свободу, рядом со мной была женщина — дочь главной экономки. Она даже спала в моей комнате. Я кричала на нее. Я угрожала ей. Но она была коренастой, высокой, и на этот раз пистолет был у нее.

Я не убила себя.

Для того чтобы покончить с собой, нужна была бы храбрость, которой в ту ночь на Хэллоуин у меня не было. Я была уверена, что моя жизнь не станет лучше, и мне было приятно сделать этот выбор. Взять свою жизнь и смерть в свои руки. Но к тому времени, когда я наконец заслужила доверие Джеремайи настолько, что смогла жить одна в отеле, я больше не была храброй.

Я также не могла выбросить Люцифера из головы. И до сих пор не могу. Но я не ожидала, что увижу его снова. Он оставил меня в психушке, чтобы Джеремайя нашел меня. И Джеремайя сам пытался забрать меня той ночью, прежде чем узнал, кто я такая. Люцифер предупреждал меня о нем, но оказалось, что Люцифер был самым страшным монстром.

Я собираюсь убить его не только ради брата. Я собираюсь испортить ему жизнь, как он испортил мою, когда лишил меня выбора. Когда я поклялась ему, а он мне. Он не выполнил свою часть клятвы.

Я не буду спешить наслаждаться его смертью, как я не смогла насладиться своей.

Это маловероятный источник, который привел меня к местонахождению Люцифера.

Около полуночи я спустилась по семи лестничным пролетам в одну из кухонь — промышленную, предназначенную для приготовления пищи для всего отеля. Там, как и обычно в середине ночи, было много народу. Люди, работающие на Орден Дождя, не имеют обычного графика работы. А те, кто не работает, под кайфом, а значит, голодны.

Один из охранников моего брата сидит здесь, внизу, над мини-холодильником, который, по иронии судьбы, используется для кухонного персонала. Как будто сверкающего чудовища из нержавеющей стали недостаточно. Охранник, к счастью, не Кристоф, поэтому я отпускаю нож, пристегнутый к поясу, засунутый под мешковатую черную футболку под толстовкой.

Трей протягивает мне кулак, и я бью по нему, кивая в сторону сырных палочек в его руках.

— Здесь подают изысканные блюда, а ты имеешь дело с этим, — поддразниваю я его. Трей молод, всего на год старше меня. Он бреет голову, и над его бровью сверкает черная шпилька.

Он ухмыляется.

— Сыр — это сырость, — говорит он со смехом.

— Почему мой брат спустил тебя с поводка? — я обхожу главного ночного повара, Чэсити, когда она проходит мимо, доставая специи на стойке из нержавеющей стали. Я вижу, как мясо подрумянивается на ее сковороде. Я сажусь рядом с Треем.

Он хмурится на меня, его яркие глаза сужаются.

— Ты сучка, тебе кто-нибудь говорил?

Я пожимаю плечами и шлепаю его по колену. У него дырка на слишком больших джинсах. Я знаю, что он может позволить себе подходящие, но вся одежда Трея слишком велика.

— Каждый день, приятель, — отвечаю я ему, засовывая руки обратно в карманы.

Я вижу, как его глаза переходят на мое горло, и он качает головой. Я думала, что достаточно натянула толстовку, чтобы скрыть синяки, но, видимо, нет.

— Кристоф — мешок с дерьмом, — говорит он, а потом откусывает еще кусочек сыра.

Я хмурюсь.

— Знаешь, ты должен отламывать кусочки сыра, а не откусывать его, как дикий зверь.

Он запихивает остаток в рот и жует с открытым ртом, прямо мне в лицо. Я смеюсь, отшатываясь назад. Он комкает пластиковую упаковку и бросает ее в мусорное ведро рядом с собой.

— Ты пришла сюда, чтобы позлить меня или чтобы поесть?

Я вижу, как на сковороде Чэсити вспыхивает пламя, и она присвистывает. Как и большинство персонала. Я не люблю мясо, но пахнет оно чертовски вкусно.

Мой желудок урчит, и Трей слышит это. Его глаза расширились.

— Твою мать. Здесь достаточно еды, чтобы накормить Александрию, а ты моришь себя голодом? — он ущипнул меня за бедро, почти с пустыми руками. — Кроме того, я могу переломить тебя пополам. Что произойдет, когда Кристоф снова придет за тобой?

Я смеюсь над этим.

— Он не придет. Или я его убью.

Трей подмигивает, потирает руки о джинсы.

— Хорошая девочка. Но ты права, — вздыхает он, — скорее всего, он этого не сделает. Потому что если он это сделает, ты с Джеремаей убьете его. Никто не хочет умирать от обоих Дождей.

Я закатываю глаза.

— Серьезно, — говорит он, слегка ударяя меня по руке. — То, что сделал Кристоф, это просто пиздец.

— Ты имеешь в виду то, что мой брат приказал ему сделать? — парирую я, выгнув бровь дугой. Я скрещиваю лодыжки, сгибаю ноги в белых кроссовках.

Трею вдруг становится не по себе. Он прочищает горло. Я никогда не слышала, чтобы он говорил о моем брате только хорошее, хотя я знаю, что он чудовище. Мы все знаем. Трей смотрит вниз на свои собственные ботинки, Ванс с дырками. Ему действительно наплевать на свой внешний вид.

Я могу его понять.

— Забудь об этом, — бормочу я, отпуская его с крючка.

Он вздыхает.

— Спасибо. Он сейчас с Бруклин, идет в чертов кинотеатр, как цивилизованные люди.

— Кино в полночь? — спрашиваю я, качая головой, удивляясь и времени, и активности. Но я помню, что сказал Николас. Что Джеремайя любит Бруклин. Или что-то в этом роде.

Трей кивает.

— Он взял с собой только Кристофа — вероятно, чтобы держать его подальше от тебя — а остальных отпустил. Везучие засранцы, да? — он закатывает глаза.

Мой желудок снова урчит. Я планировала взять немного вареного тофу из холодильника; я знаю, что Чэсити всегда держит здесь немного для меня. Но теперь я планирую взять что-нибудь другое.

Мы с Треем немного помолчали, пока вокруг нас работали люди, шипели, жарили и мыли посуду. Меня удивляет, что мой брат финансирует все это. Он не родился с деньгами, но все равно нашел их. Я не должна удивляться. Я не знаю, действительно ли он убил свою приемную семью, но я знаю, что он каким-то образом разжился деньгами, которых на самом деле не заслуживал, и использовал их, чтобы попасть к Несвятым. Хотя теперь у него их стало еще больше. Это, я думаю, он заслужил.

— Ты слышал о моей большой работе? — спрашиваю я Трея, стараясь, чтобы мой голос был ровным и безразличным.

Он выдыхает.

— Да. Как ты к этому относишься? — я не знаю, что он знает о нас с Люцифером, но судя по тому, как он спрашивает, он должен что-то знать. И я знаю, что он знает о Несвятых.

Я пожимаю плечами.

— Я видела много мертвых тел.

Это правда. Меня больше пугает перспектива однажды родить и, не дай Бог, вырастить ребенка, чем лишение жизни. Особенно жизнь Люцифера.

Мысль о том, чтобы отплатить ему, почему-то возбуждает.

— Ты знаешь, где он? — спрашиваю я. Это прямой вопрос, и если бы Трей подумал, что так будет лучше, он бы мне не ответил. Но он не ответил. Пока не стало слишком поздно.

Он смеется, качает головой, потирает рукой челюсть.

— Ага, — говорит он, кивая. — Ублюдок делает себя легкой мишенью. Хотя он не в своем гребаном особняке. Знает, что у нас там слишком много глаз.

Я жду, мои нервы на пределе.

— Много знаешь о парке Рэйвен? — продолжает он, и я чувствую, как его взгляд скользит к моему. Но я не смотрю на него. Я не хочу, чтобы он знал, как много эта информация значит для меня.

Вместо этого я только киваю.

— Все знают Рэйвен Парк.

И я знаю о нем все.

— На другой стороне есть странный дом. Только один. Я даже не знаю, есть ли там водопровод. Он остановился там.

Я едва могу дышать.

— Это не его настоящий дом. Нет, у чувака есть семья. Но пока он там. Он и эти гребаные Несвятые вернулись туда после того, как он сжег дом Бруклин. Мы следили за ним. Его банда тоже там.

Наконец, я встречаю взгляд Трея.

И он, кажется, видит, о чем я думаю, когда я спрыгиваю с мини-холодильника. Он протягивает руку, дергает меня за плечо и крутит.

— Черт, я не должен был тебе этого говорить, — он стоит, возвышаясь надо мной, все еще сжимая мою руку. — Слушай, Сид, ты не можешь пойти за ним. Пока нельзя. У тебя будет шанс. Но если с тобой что-то случится… Джеремайя убьет меня. И тебя.

Я выдергиваю руку из его хватки. Он отпускает.

— Не говори Джеремайи, что у нас был этот разговор.

Я улыбаюсь ему, затем ухожу, прокладывая себе путь из кухни, не утруждая себя поисками тофу.

Настоящее

Я не хочу идти в Рэйвен Парк. Джеремайя достаточно часто водит меня туда пытать, и мне интересно, видел ли меня Люцифер. Интересно, ждет ли он меня там? Эта мысль пугает меня больше, чем следовало бы.

Но я должна сделать это для себя. Чтобы выкинуть его прекрасные, полуночные голубые глаза из моей гребаной головы.

Покинуть отель относительно легко, с небольшими хлопотами. Я планирую попросить Николаса поручиться за меня, после того как пригрожу рассказать брату об игре — Да/Нет, в которую мы играли ранее в тот день и в которой он рассказал мне все о чувствах Джеремии к Бруклин и о ребенке Люцифера.

Он, конечно, не говорил, но это было достаточно правдиво, чтобы я могла его трахнуть.

Тем не менее, он спорит со мной.

— Ни в коем случае, Сид, — говорит он со своего черного кожаного дивана. Я сижу напротив него, облокотившись на край стула. Телевизор включен, по нему показывают драку, произошедшую накануне вечером.

— Ты не сможешь меня остановить.

Николас смеется.

— Смогу. И остановлю. Твой брат убьет нас обоих, если я позволю тебе уйти отсюда.

Не то чтобы я никогда не могла уйти. Просто не ночью. И уж точно не для того, чтобы искать Люцифера, когда Джеремайя специально сказал мне, что работа будет на Хэллоуин.

Кроме того, у меня нет машины. А в моем телефоне есть маячок. Джеремайя утверждает, что это для того, чтобы обезопасить меня от Несвятых.

Но я не планирую брать с собой телефон. Или брать машину. Парк Рэйвен не так далеко. Я могу добежать туда, и я знаю, как добраться до южной границы, окаймляющей озеро. Там находится дом. Я сама его видела.

Какая-то часть меня задается вопросом, насколько близко он знает, что находится ко мне. Что он и Несвятые сделают с Джеремаей, если узнают, что я здесь. Может, они знают. Но я хочу знать, какого хрена они меня ищут. Люцифер без проблем отпустил меня той ночью.

— Послушай, Ники, — говорю я, скрещивая лодыжки, ставя свои боевые ботинки на сиденье его стула. — Или ты дашь мне уйти и будешь держать рот на замке, или я расскажу брату о нашей маленькой игре.

Николас смотрит на меня, отрывая взгляд от драки. Он закрывает глаза, испуская нетерпеливый вздох.

— Ты испытываешь меня, малышка. Но вот в чем дело, — его глаза распахиваются. — Мне плевать, если ты расскажешь Джеремайе об игре. Мне придется заплатить за это гораздо меньше, чем если он узнает, что я позволил тебе уйти отсюда глубокой ночью, пока он был в отъезде, и никого с тобой не отправил.

Я ухмыляюсь, спрыгиваю со стула и встаю прямо перед Николасом, загораживая ему обзор.

Он сужает глаза, ожидая моего вызова.

— Я вернусь через два часа, — говорю я, скрещивая руки. — И ты можешь думать, что Джеремайя не будет возражать, если я расскажу ему о нашей игре, а может, он бы и не стал. Может быть, ему было бы наплевать, расскажи ты мне о Бруклин, — я поднимаю одно плечо в ленивом пожатии. — Может быть, ему было бы наплевать на то, что ты сказал мне, что Люцифер не знает, что я здесь, — затем я опускаюсь на корточки, моя рука лежит на его колене. — Но ему будет не наплевать на остальное. На то, что Люцифер — отец. Что он с мамой своего ребенка. Ему будет не наплевать, потому что тогда он будет знать, что это ты вытолкнул меня из этого отеля, чтобы я пошла искать Люцифера. Потому что если ты не позволишь мне уйти, я сама найду выход. Мы оба знаем, что найду, — я сжимаю его коленную чашечку, мое сердце колотится, пока он наблюдает за мной.

Это может не сработать.

Я найду другой выход, если он откажется. Но попросить Николаса вытащить меня проще. Гораздо меньше работы, чем пытаться взобраться на крышу и пробраться по длинной подъездной дорожке, уворачиваясь от вооруженных охранников.

Но я сделаю это. Я уберу и охранников, если придется.

Но лучше не надо.

Два часа. Это все, что мне нужно. Достаточно времени, чтобы добежать до парка, осмотреть дом и вернуться обратно. Чтобы увидеть, с чем я столкнулась. Посмотреть, куда делись Люцифер и его банда после того, как он бросил меня в психушке на прошлый Хэллоуин.

— Иисус, мать твою, Христос, — вздыхает Николас, проводя рукой по лицу. В этот момент я понимаю, что он у меня в руках.

Я улыбаюсь, встаю на ноги и поворачиваюсь, чтобы уйти, засунув руки в карман толстовки.

— Два часа, Сид. Если ты не вернешься через два часа, все ставки отменяются. Если понадобится, я солгу твоему брату, а когда найду тебя, то убью сам.

Я оглянулась через плечо.

— Договорились. Теперь застегни мне молнию.

Вылезая из багажника «Мерседеса» Николаса и вдыхая еще теплый осенний воздух, я испытываю прилив адреналина. Я действительно это делаю. Я действительно выторговала себе два часа свободного времени, даже если для этого Николасу пришлось засунуть меня в мешок для трупов. Мешок для тела, который, по его словам, был полон инструментов, когда мы проходили мимо охранников у двери в особняк. Не секрет, что у Николаса есть убежище в городе, и что он сам занимается его реконструкцией. Это место, куда он уезжает, когда у него есть свободное время, которого почти никогда не бывает.

Мой брат знает, где оно находится.

Это означало, что Николас действительно положил инструменты в мешок для трупов вместе со мной, и во время долгой, извилистой поездки по подъездной дорожке меня слишком часто били по заднице молотком и гвоздями.

Но все же… теперь я свободна.

Николас не спрашивает, куда я еду. Он не хочет знать. Потому что если Джеремайя придет к нему за этим, его задница будет на волоске.

Но даже когда он позволяет мне уйти с парковки мертвой бензоколонки, я думаю, что он знает. Особенно когда он кричит: — Два часа. У тебя есть пистолет? Часы?

Я киваю, не оглядываясь, пробираясь к тротуару, ведущему к одной из самых тихих улиц Александрии.

Пистолет лежит у моего бедра, скрытый толстовкой. Часы на запястье. Я смотрю на них, когда ухожу.

— Я тебя не подведу, — кричу я в ночь.

Николас что-то бормочет себе под нос, но я не улавливаю, и он не повторяет. Я слышу, как закрывается дверь внедорожника, но он не заводит машину. Он будет ждать здесь, мы бросим инструменты в его убежище, а потом вместе вернемся в особняк. Джеремайя не устраивает перекличку каждый вечер, но иногда он это делает. Но всегда он даёт Николасу знать, где и когда он собирается быть. А сегодня он сказал Николасу, что не вернется до рассвета.

Мне интересно, где они с Бруклин остановились и почему.

Хотя я знаю, что моему брату нравится иногда уезжать из особняка. От требований. Требований, которые он создал, требований, в которые он ввязался, как дурак, выполняя свою работу.

Но все это не является моей проблемой сегодня.

Сегодня моя проблема Люцифер и Несвятые.

И я знаю, без его слов, что Николас знает о Несвятых меньше, чем я. Он может знать, что Джеремайя когда-то был одним из них. Он может знать, что их родители — Общество 6. Но он не знает, насколько они опасны, иначе он никогда бы не позволил мне сделать это.

Я чертовски рада.

Дорога к лесу тихая. Сегодня вечер понедельника, и даже в студенческом городе люди спят. Не часто, и не очень хорошо, но спят. Мигающие огни в центре города далеко вдалеке. Но через двадцать минут после того, как я покинула Николаса, я прохожу перекресток, на котором впервые встретила Люцифера.

Я задерживаю дыхание, когда перехожу улицу, натягиваю капюшон на голову, как это было у него, когда мы впервые встретились. Я не хочу думать о той ночи. О смерти, которую он украл у меня.

Я хочу думать о том, что я собираюсь забрать у него.

Потому что независимо от того, одобрит это Джеремайя или нет, это будет больше, чем его жизнь.

В лесу царит кромешная тьма, единственный звук это звук грязи под ногами, когда я иду по тропинке в темноте. Слишком поздно до меня доходит, что, возможно, мне следовало просто взять Николаса с собой. Хотел ли он знать, что я делаю, или нет, не имеет значения, если бы я попросила его, думаю, он, скорее всего, пошёл бы.

Но он давно ушел, город за моей спиной, темные просторы леса передо мной. Мне бы хотелось, чтобы в лесу было больше звуков, больше жуков, больше животных. Это было бы более… естественно. Но здесь почти ничего нет.

Только мои ноги.

Я сворачиваю на грунтовую тропинку, которая виляет влево, откидываю капюшон с головы и вытаскиваю пистолет из-за бедра. Я слышу биение своего сердца в голове и стараюсь не оглядываться через плечо. Если кто-то наблюдает за мной, он поймет, что я нервничаю. А нервничать нехорошо.

Я напрягаю позвоночник, ставлю одну ногу перед другой и не обращаю внимания на фигуры, которые мой разум придумывает вокруг меня, тени становятся медведями, которые превращаются в озирающихся мужчин. А когда над головой пролетает летучая мышь, хлопанье ее крыльев выбивает из меня дух, она становится самим Люцифером.

Я смеюсь.

У меня нет причин бояться. Люцифер не собирается меня убивать, даже если он увидит меня здесь. Я не знаю, зачем я ему нужна, но, вероятно, это хуже смерти.

В конце концов, он же Несвятой.

Я пережила и худшее, чем смерть.

Но остальные Несвятые… они могут действительно убить меня.

Мне нравится прохладное ощущение пистолета в руке, и я провожу большим пальцем по стволу, от этого прикосновения по руке пробегает молния уверенности.

Я в безопасности.

Я повторяю это про себя как мантру, приближаясь к реке.

Дом здесь, предположительно, семейный, с давних времен. Но я никогда не знала, чтобы в нем кто-то жил. Этот парк — государственная собственность. Удивительно, что его до сих пор не снесли.

А потом, слишком быстро, он вырисовывается передо мной.

Полная темнота, за ней под светом звезд мерцает река. Я поднимаю глаза на второй этаж. На всех окнах закрыты шторы, но даже несмотря на это, в доме нет ни малейшего намека на свет. Я не могу представить, чтобы Несвятые остались здесь. Они якобы уехали из города на некоторое время после прошлого Хэллоуина, но у них больше денег, чем я когда-либо видела в своей жизни. Они могут позволить себе жилье получше, чем это.

Возможно, Трей ошибался. Может быть, Джеремайя дал ему эту информацию именно потому, что знал, что я попытаюсь выведать ее у Трея. Может быть, здесь никто не живет, и я, как всегда, играю в ловушку своего брата.

Но может и нет.

Я делаю шаг ближе, осматривая деревянное крыльцо. Вокруг решетчатой двери разбросаны сухие листья, но в остальном она выглядит потрясающе чистой.

Я думаю о том, чтобы повернуть назад.

Я думаю о том, чтобы пробежаться обратно по дорожке, выбежать из парка, найти Николаса и на скорости вернуться в особняк. Наверное, это была одна из моих худших идей. Но прежде чем я успеваю повернуться, я что-то слышу.

Сзади меня.

Я нацеливаю пистолет, рука вытянута, противоположная рука лежит на локте, а затем я поворачиваюсь. Но я не произношу ни слова. Темный лес смотрит на меня в ответ.

Я пытаюсь проглотить свой страх. Мне нечего бояться. У меня есть пистолет, и я знаю, как им пользоваться. И кроме того, это, скорее всего, было просто животное. Неважно, что звук был похож на скрежет ботинок по гравию.

А может, это Николас пытается надо мной издеваться.

Я в безопасности.

Я повторяю это снова, снова и снова.

В безопасности.

А потом рука зажимает мне рот.

Я знаю, что лучше не нажимать на курок, но я вытаскиваю руки, пытаясь ударить локтем того, кто сзади меня. Но его другая рука прижимает мою к бокам, заставляя направить пистолет вниз, бесполезный на кончиках моих пальцев.

Я пытаюсь дышать. Вдох. Выдох. Повторяю. Я пытаюсь успокоить свой пульс, пытаюсь, черт возьми, думать. Но сейчас я вообще не могу думать. Мой разум пуст, мой страх почти осязаем.

Поскольку этот человек закрывает мне рот рукой, я чувствую его запах.

Сигареты, но определенного вида. Я не знаю марку, я никогда не курила. Но этот запах выжжен в моей памяти, как и многие другие вещи, которые я хочу забыть.

— Ты боишься меня, Лилит?

Голос Люцифера такой же хриплый, как я его помню, его слова касаются моего уха. Я стараюсь не дрожать в его объятиях. Пытаюсь, и не получается.

Он со смехом дышит мне в затылок, а затем упирается подбородком в мою голову. Его хватка не ослабла, ни на йоту. Я не хочу давать ему преимущества, пытаясь извиваться, бесполезно сопротивляться. Потому что меня, может, и тренировали, но что-то в том, как он держит меня, как следит за тем, чтобы пистолет был направлен вниз… Я знаю, что его и Несвятых тоже тренировали.

Я не шевелюсь.

— Ах, Лилит. Я долго, очень долго ждал, когда ты вернешься в ад, — он крепче притягивает меня к себе, и я чувствую, как он, желая меня, прижимается к моей спине. Желчь поднимается к моему горлу.

Не потому, что я не хочу этого.

А потому что хочу.

И я ненавижу эту часть себя. Я больше не эскортница, и я больше не его Лилит. Сегодня между нами нет клятвы Смерти. Мы — ничто. И не важно, сегодня или в ночь на Хэллоуин, чтобы успокоить брата, я убью его. И я заставлю его страдать, пока я это делаю.

Но я все еще не могу отрицать тот факт, что какой-то больной части меня это нравится.

Он убирает руку от моего рта и прижимает ее к моему горлу. Он прижимается губами к моим волосам.

— Тебе нечего мне сказать? — шепчет он мне в волосы.

Я сглатываю. Мой рот внезапно пересох. Мне многое нужно сказать. Но я все забываю. Каждое слово.

— Ты остановился здесь, — единственное, что мне удается.

Это не вопрос, но он все равно пробормотал свое согласие против моих волос.

— И ты пришла за мной, — вздыхает он. — Джеремайя послал тебя сюда?

Я напряглась. Я не ожидала этого. Николас ошибался. Он знает, где я.

Знает ли он, кто для меня Джеремайя?

Я качаю головой.

— Нет, — честно отвечаю я ему.

— Опусти пистолет.

Приказ.

— Нет.

Вызов. Потому что с меня хватит того, что люди говорят мне, что делать сегодня вечером. Николас, мой брат, теперь Люцифер.

Я хочу сделать это по-своему. И это с пистолетом в руке.

Люцифер хрипло рассмеялся. Затем его пальцы обхватывают мое горло. Он медленно усиливает давление, пока я не перестаю дышать. Его пальцы впиваются в синяки, которые уже появились на моем горле от рук брата и Кристофа.

Хныканье вырывается из моих губ без моего разрешения. Я не хочу показывать слабость перед ним, не после года, проведенного в тоске по мальчику, который бросил меня в приюте. Но синяки болят. Мое лицо горит.

Рука Люцифера замирает, он ослабляет давление, но не отпускает.

— Год назад тебе не было так легко, Лилит, — мурлычет он.

Я не смею дышать. Я не могу набрать воздух в легкие. В лесу так темно, что мне кажется, будто я во сне. Возможно, это даже не реальность. Но прохладный ветер дует сквозь деревья, шелестя ветками, и я возвращаюсь к реальности.

Это моя жизнь.

Я снова в объятиях Люцифера. И я снова в невыгодном положении.

Прежде чем мой разум успевает переключиться на реальность, Люцифер поворачивает меня и выхватывает пистолет из моей руки. И я позволяю ему. Мои пальцы работают недостаточно быстро, чтобы остановить его. Внезапно оружие оказывается у него в руках. Но, опять же, он всегда держал оружие.

Он отпускает меня, делает шаг назад.

Затем руки обхватывают меня, сильные и крепкие, и еще до того, как я слышу его глубокий голос, я знаю, что это Эзра. Он шепчет мне на ухо: — Ты скучала по нам?

И я задыхаюсь, борясь с его хваткой.

Он держит крепко, а Люцифер все это время просто наблюдает.

— Какого хрена? — шиплю я им обоим, пытаясь повернуть голову, чтобы увидеть массивную фигуру Эзры позади меня. Но он не двигается. Я прекращаю попытки бороться, откладываю это на потом, когда смогу убежать.

— Люцифер, — почти умоляю я.

Я вижу его полуночные голубые глаза, пылающие в ночи, и прядь вьющихся черных волос падает ему на лоб из-под капюшона. Он одет в черную толстовку, как и я, и облегающие черные брюки для бега. Но не все это заставляет мое дыхание перехватывать в горле.

Это его кожа.

Его лицо.

Мы все еще достаточно близко, чтобы дышать вместе, даже если мы не касаемся друг друга. И я понимаю, что это первый раз, когда я вижу его кожу. До этого он был накрашен. Но сейчас… его кожа бледная, еще более бледная из-за ночи. Его челюсть очерчена, скулы почти впалые. Он красив.

В ту ночь он тоже был красив, но замаскирован.

И когда его глаза блуждают по моему лицу, останавливаясь на моих губах, я понимаю, что он тоже впервые видит меня без бледного макияжа, который я нанесла в тот вечер.

Его полные губы изгибаются в улыбке. Они бледно-розовые, верхняя губа чуть больше нижней. Они прекрасны. Они опасны. Как и он.

Он держит пистолет свободно на боку, но я это прекрасно понимаю.

А потом его глаза проходят мимо моих губ, и выражение его лица меняется. Он поднимает пистолет, его рука согнута в локте, ствол направлен на навес над нами. Он хмурится, его глаза сужены, челюсть зажата.

Рука, не держащая пистолет, снова тянется к моему горлу, и я вздрагиваю, готовая к его удару. Эзра чувствует мои движения, потому что он крепче сжимает меня.

Но Люцифер не сжимает мое горло. Он слегка прикасается пальцами к моей коже, отчего по рукам бегут мурашки.

— Это синяки? — спрашивает он, и его голос приобретает более темный, мертвенный оттенок.

Я забыла. Вернее, я не ожидала, что увижу его сегодня вечером. И я не ожидала, что он увидит меня. И не таким образом. Не так близко.

Но с его словами воспоминания о Кристофе возвращаются. О том, как я ударила его ножом по ноге. Как он прижал меня к стене. Мой брат вмешался в последнюю минуту.

Я стараюсь не думать об этом. Сейчас не время.

Но, кажется, уже слишком поздно, потому что Люцифер качает головой и проводит пальцем по моей челюсти.

— Они есть, не так ли? — бормочет он. Я чувствую его дыхание, ощущаю его на своих бровях, когда поднимаю на него глаза. Он пахнет сигаретами и мятой.

— Кто это сделал? — рычит Эзра.

Я не отвечаю, и Эзра фыркает, крепче притягивая меня к себе.

Я сжимаю руки в кулаки, но никуда не ухожу. У Эзры мои руки. У Люцифера мой пистолет. У меня нет ни единого шанса.

— Зачем? — бросаю я вызов Люциферу. Пришло время мне снова обрести голос.

Его рука снова опускается на бок, подальше от моей челюсти.

— Зачем что, Лилит?

Мне так приятно слышать его голос.

И я чертовски ненавижу его.

— Зачем ты сжёг дом Бруклин?

Эзра смеется, но под взглядом Люцифера замолкает. Я чувствую, как его грудь поднимается и опускается на мои плечи.

Люцифер холодно улыбается, глядя на землю между нами.

— Это то, о чем ты хочешь меня спросить? — тихо говорит он, проводя взглядом по моему телу, чтобы снова встретиться с моими глазами. — Я думаю, ты хочешь знать что-то еще, не так ли, Лилит?

Я качаю головой.

— Мне ничего от тебя не нужно, — я так сильно впиваюсь ногтями в ладони, что знаю, что это вызовет кровь. Точно так же, как в ту ночь. Бледно-белый шрам на моем бедре — тому доказательство.

У него такой же. Но у него было больше, до меня.

Кажется, он думает о моем шраме, когда смотрит на мои ноги, на его губах играет улыбка.

— Я помню твою кровь, — тихо говорит он, делая шаг ближе.

Я застываю, оказавшись между этими двумя Несвятыми. И снова мы с Люцифером достаточно близки, чтобы соприкоснуться. Но я не потянусь к нему. Даже не для того, чтобы попытаться вернуть пистолет. Я никогда больше не потянусь к нему.

— Я помню, как пробовал тебя, — бормочет он, наклонив подбородок, как будто вбирает меня в себя. Как будто он хочет поглотить меня. — Я помню все о тебе, Лилит. О той ночи. И первое, о чем ты хочешь меня спросить, это про игрушку для траха твоего босса?

Эзра разражается смехом, и я чувствую, как его грудь раздается позади меня.

Но это значит, что Люцифер не знает, что я сестра Джеремайи. И я точно не скажу ему. Если он узнает, он может подумать, что я что-то значу для Джеремайи. Что он может использовать меня как разменную монету в войне, которую он ведет с моим братом. Потому что здесь есть нечто большее, чем я. Несвятые здесь не только ради меня. Им это не так важно.

И Джеремайя может вернуть меня, если они заберут меня. Но он ничего за меня не заплатит.

— Это было очень смело, Лилит. Прийти сюда одной, — он засовывает пистолет за пояс брюк. Я хочу сказать ему, что это глупо, но меня это не волнует.

Это, и я мельком взглянула на V-образный разрез, ведущий вниз к его низко спущенным брюкам, и я вдруг стала совсем глупой. Я вспоминаю татуировку на его бедре.

Я перевожу взгляд на него, но не раньше, чем он замечает, куда я смотрю. Он слегка смеется.

— Очень смело, — говорит он, приближаясь ко мне, его грудь касается моего плеча. — И очень глупо.

Я отступаю назад, дальше к Эзре, который снова смеется. Он прижимается носом к моей шее, и я слышу, как он вдыхает.

— Боже, ты чертовски хорошо пахнешь, — он поднимает голову. — Она должна быть у нас сегодня вечером, Люци, — говорит он.

Взгляд Люцифера становится жестким, но он ничего не говорит Эзре. Вместо этого его следующие слова обращены ко мне.

— Ты можешь бежать, Лилит. Но ты не сможешь спрятаться, — он качает головой. — Не от меня.

Он кивает Эзре, который толкает меня вперед, и я, черт возьми, бросаюсь вперед, не смея оглянуться. Адреналин проносится по моему телу как молния, и мои ботинки стучат по грязи с каждым твердым шагом. Я не слышу своего сердца, своего тяжелого дыхания, но я не думаю, что они последуют за мной. Пока нет.

Они тоже хотят затянуть это. Я понятия не имею, почему они злятся на меня, что произошло между ними и моим братом, кроме дома Бруклин и того, что Джеремайя отвернулся от Несвятых. Но мне все равно. Если они хотят играть, у меня будет время побегать.

Я замедляю шаг только тогда, когда полностью выхожу из леса, оглядываюсь назад, когда впереди появляются огни города.

Их там нет.

Я пересекаю пустую улицу, медленно бегу по тротуару к перекрестку, где мы с Люцифером впервые встретились. Мой старый жилой комплекс, моя старая жизнь — прямо за углом.

Я прикладываю руку к груди, чувствую, как сердце ударяется о ладонь.

Это больше не я. Люцифер сохранил жизнь сломленной девушке, только чтобы превратить ее в монстра. Он думал, что он плохой. Он думал, что я испугалась.

Он понятия не имеет, что я сделала за последний год. Что я видела. Что я пережила от рук своего брата. Он может наебать меня, но только один из нас будет наебан. И Лилит собирается вернуть то, что ей принадлежит.

Хэллоуин, год назад

Люцифер опускается на колени.

Он спустил нас по лестнице в конце коридора, и мы оказались под землей, в помещении, которое, похоже, когда-то могло быть камерой. Там стоит инвалидное кресло с бутылкой рома, приподнятой над сиденьем, и двухместная кровать с удивительно белым матрасом. Цементный пол голый. В углу комнаты висит веревка. И где-то за пределами этой камеры я слышу чьи-то стоны и безошибочные ритмичные удары двух трахающихся людей.

Люцифер прорывает руками дыру в моих чулках, а потом смотрит на меня с пола, глядя на лезвие в моей руке.

— Тебе нравится боль?

Я не знаю, что ответить. Я все еще чувствую его вкус на своих губах. На моем языке. Я хочу больше этого. Больше его. Но я хочу, чтобы у него была и я.

Я киваю, протягиваю ему лезвие трясущимися руками. Не знаю, трясусь ли я от водки, от страха, от растерянности. От чего-то другого.

Его глаза смотрят на меня, когда он прижимает острие ножа к моей коже.

— Будет совсем немного больно, — обещает он. А затем, все еще глядя на меня, он проводит лезвием по моей коже.

Жжет, но это более чем терпимо.

Он опускает нож, и я открываю рот, чтобы запротестовать. Чтобы сказать ему, что он должен попробовать меня на вкус, как я пробовала его.

Но я не успеваю произнести эти слова.

Его язык проникает к моему бедру, впитывая мою кровь. Жжет, и мне это чертовски нравится. Его язык горячий, и его губы касаются моей кожи, когда он всасывает в рот все больше крови, а его руки обхватывают мою верхнюю часть бедра. Так близко к тому месту, где я хочу, чтобы были его пальцы. Туда, где я хочу, чтобы был он. Так близко, но он не дает мне этого.

Пока нет.

Он дразняще проводит языком туда-сюда по ранке, а потом снова поднимает на меня глаза.

— Ложись сюда, — рычит он.

Я так и делаю.

Я падаю на колени на бетонный пол, и его рот снова находит мой. Это не сладкий поцелуй. Но и не гневный. Он собственнический. Он грязный. Я чувствую вкус своей крови на его языке и сильно кусаю его губу.

Он кусает в ответ, разрывая кожу.

Я хнычу, и он стонет, его руки обхватывают мое тело. Это грех. И я больше никогда не хочу быть хорошей.

Его руки находят мое горло, пальцы обвиваются вокруг меня. Он отстраняется, затем приближает свои губы к моему уху. Он целует это чувствительное место между моим ухом и шеей, а затем снова кусает меня, грубо.

— Мне все равно, что ты сделала, — говорит он, его слова обжигают мою кожу. — Мне все равно, с кем ты была, ты понимаешь?

У меня перехватывает дыхание. Мы снова говорим об этом. Я думала, ему не понравится эта часть. Я думала, он не захочет это слушать. Никто другой не хотел. Вот почему я никогда не встречалась. И, возможно, он не хочет этого слышать, потому что я не хотела слышать о беременной девушке. Я не хочу думать, что один из его первых, один из самых важных, не будет со мной. Это может сделать меня ужасным человеком. Сумасшедшей. Но мне все равно.

Я понимаю.

— Ты понимаешь? — спрашивает он меня снова, его пальцы крепче сжимают мое горло.

Я киваю.

Он стонет мне в ухо, его дыхание обжигает мою кожу.

— Теперь ты моя, Лилит. Ты моя с этого момента.

Одна его рука все еще на моем горле, другой он собственнически тянет вниз по моему телу, пока не оказывается там, между моих бедер. Прямо там, где я хочу, чтобы он был.

Он хватает меня, сильно.

— Это. Это мое, — его рука возвращается вверх, и он берет одну грудь, затем другую, проводя большим пальцем по моим соскам. — Мое, — снова рычит он.

Он отстраняется, одна рука все еще на моем горле. Другая — на моей груди.

— Вся ты. Теперь ты, блядь, моя.

Я думаю о девушке. О ее ребенке. Об Атласе и других Несвятых. О том, что Риа говорила о них. О том, кто они такие. Что они делают. Я думаю обо всем этом, но мне все равно. Сегодня вечером он — не он, а я — точно не я. Потому что та я, которая покинула мою квартиру, хотела умереть. Той я, которой я была всего несколько часов назад, уже давно нет, потому что если бы ее не было, меня бы сейчас здесь не было.

Но я здесь.

Он подхватывает меня и бросает на кровать, я переворачиваюсь на спину.

Он тянется к чему-то из моего поля зрения, а потом он встает на колени, его глаза пожирают меня, одна рука лежит на моей груди. Он протягивает бутылку, как подношение.

Ром.

Извращенное, больное причастие, от которого я не откажусь.

— Прежде чем ты примешь это, ты должна кое-что сказать, — он все еще прижимает одну руку к моей груди, все еще стоит на коленях надо мной.

— Что? — спрашиваю я с любопытством.

— Клятву смерти.

Он роняет бутылку на кровать и грубо сжимает мои запястья над головой. Он наклоняется, его рот накрывает мой, когда он произносит слова, которые я должна повторять за ним.

Я связываю себя с тобой этой ночью,

Независимо от того, как будет двигаться нож.

Через кровь и кости,

Плоть и сердце,

Смерть может прийти,

Но мы не расстанемся.

Я повторяю каждую фразу ему в рот, а он, держа мои запястья одной рукой, тянется к бутылке рома, откручивает зубами пробку и подносит бутылку к моему рту.

— Это значит, что ты моя на эту ночь, Лилит, независимо от того, что я с тобой сделаю. И я не хочу играть в хорошие игры. Я хочу вытрахать из тебя ощущения каждого мужчины, которого ты когда-либо имела, — он проводит языком по моему горлу. — А теперь открой пошире.

Я открываю рот, высунув язык, и он улыбается. Затем он медленно выливает ликер на мой язык, и я наслаждаюсь его жгучестью.

Его рот встречается с моим, и мы пьем вместе, ром льется по нам, пока он не выбрасывает бутылку так же, как выбросил мой пистолет. Нам не нужны эти вещи. Не сейчас. Мы сами друг для друга наркотики. Мы сами друг другу оружие.

Он опускает лямки моего комбинезона, а затем, похоже, решает, что лучше сделать это. Он останавливается, находит нож в полу этой подземной комнаты и держит лезвие между нами.

— Не двигайся, — предупреждает он меня. — Или у тебя может появиться еще один шрам.

Может быть, мне стоит бояться. Может быть, я чертова идиотка. Но я делаю, как он говорит.

А потом он прорезает линию от груди до бедер. Острие ножа задевает кожу на моем животе, но я даже не вздрагиваю. Он кладет нож, а затем раздвигает остатки ткани, как будто это пустяк.

И хотя я была обнажена перед многими, многими разными мужчинами, в самых разных позах и на разных стадиях трезвости, под его взглядом мне кажется, что я могу растаять. Как будто огонь в моей сердцевине может сжечь нас обоих. Его глаза, даже в темноте, полны тоски, желания, которых я никогда не видела раньше. Ни от одного мужчины. Это почти дикость, то, что я вижу, когда он видит меня.

Он раздвигает мои ноги коленом, его руки возвращаются на мои запястья, сжимая их над моей головой. Он впивается в меня глазами.

— Черт, у тебя идеальная киска.

Затем он опускается на меня, его грудь прижимается к моей, его тело скользит по моему телу.

— Ты этого хочешь, Лилит? — спрашивает он.

Я выгибаю бедра, пытаясь почувствовать его в себе, но он отстраняется, дразня меня. Мои запястья горят, но я не хочу, чтобы он отпускал меня.

— Нет, пока ты не признаешься, — мурлычет он мне в шею, проводя поцелуями по моей груди. Затем, не сводя с меня глаз, он проводит языком по моему соску, и я задыхаюсь. Кажется, что мир кружится. Я знаю, что выпила слишком много, чтобы по-настоящему насладиться этим, но я отбрасываю эту мысль в сторону.

— Признаться? — шепчу я. Я думала, что уже сделала это. Сколько еще грехов он хочет взять с меня?

Он прикусывает мой сосок, затем проводит по нему языком, успокаивая жжение. Все это время он не сводит с меня взгляда. Он снова кусает, глаза буравят меня, и я вижу кровь на уголке его губ. Мою кровь.

— Ты хочешь захватить мир вместе со мной? — спрашивает он, его голос хриплый, его губы касаются моей кожи.

Я немного посмеялась.

— Я сделаю с тобой все, что угодно.

Он поднимает голову и смотрит на меня сверху вниз, как будто ищет правду в моем опьянении. Я вижу, как его горло вздрагивает, когда он глотает. Я вижу эту восхитительную жилку на его шее, по которой я хочу провести языком. Он отпускает мое запястье, стягивает с себя толстовку, стягивает штаны. Он обнажен, кроме трусов-боксеров, и его тело прекрасно. Скульптурные, гладкие мышцы, и я вижу, как его член напрягается на черной ткани. Я вижу череп, вытатуированный на его бедре.

— После сегодняшней ночи, — говорит он хриплым голосом, снова наклоняясь ко мне, — что будет потом?

Я моргаю. После сегодняшней ночи. Я не должна была пережить эту ночь. Это должно было стать концом. Депрессия посещала меня, как призрак в ночи, сколько я себя помню. Мне надоело тонуть во тьме. Я хочу наконец умереть в ней.

Он зажимает мой подбородок между большим и указательным пальцами.

— Что будет потом? — повторяет он, его голос холоден.

Я открываю рот, и он проводит большим пальцем по моей распухшей губе. Я все еще чувствую вкус его крови и своей. Он наклоняется, и мы оказываемся нос к носу.

— Скажи, что останешься.

Я делаю дрожащий вдох. Это не приказ, эти слова. Это больше похоже на мольбу.

— Пожалуйста, скажи, что останешься, — снова просит он, его голос звучит более отчаянно. — Ты не хочешь умирать.

Последние слова он произносит как вопрос и как угрозу.

Я снова слышу чей-то стон вдалеке от этого поганого места. Клянусь, я слышу чей-то шепот. У меня кружится голова, и Люцифер, находящийся сверху, так близко ко мне, умоляющий меня жить, не помогает мне думать.

Я была здесь раньше. Не эмоционально, не так, как с Люцифером. Но я теряла сознание больше раз, чем хотела бы сосчитать. И сегодня я слишком много выпила. Я угасаю, и какая-то маленькая часть меня злится. Мне придется проснуться утром, и все это может оказаться сном. Люцифер может уйти. Я могу быть одна. И мне придется найти пистолет в утреннем свете и набраться смелости, чтобы снова нажать на курок.

Он прижимает к моим губам поцелуй, более мягкий, чем все остальные.

— Скажи, что останешься, и я всегда буду здесь. Мы всегда будем вот так. Ты возьмешь мои грехи, я возьму твои.

Я с трудом удерживаю глаза открытыми. Я не продержусь здесь с ним долго.

— Я боюсь, что когда я проснусь, тебя уже не будет.

Мне должно быть стыдно за эти слова, но я не стыжусь.

Я не хочу, чтобы этот странный, извращенный мальчик уходил.

Он снова целует меня.

— Я никогда не оставлю тебя, — клянется он. — А если ты покинешь меня… Несвятые будут знать, как тебя найти.

Я закрываю глаза, на моих губах появляется улыбка.

— Ты меня не знаешь.

Он целует мои губы, мои щеки, мой нос. Мои брови.

— Я не оставляю то, что принадлежит мне. Мы можем вечно узнавать друг друга.

Я вздыхаю.

— Ребенок… — я не знаю, почему я это говорю, но это одна из многих вещей, которые я не понимаю.

Он проводит пальцем по моей челюсти, останавливаясь на горле. Я закрываю глаза, боясь, что то, что он скажет дальше, причинит боль.

— Мы разберемся с этим. С тобой рядом со мной мы разберемся, Лилит.

Я улыбаюсь.

А потом мир становится черным.

Мне снятся странные вещи.

Руки вокруг моего горла. Шепот на ухо. Кто-то кричит, далеко-далеко. Звуки стонов, сердитые мужские голоса. Ощущение любви и похоти, переплетенных в одно целое. Во мне. Разбивающееся сердце. Пронзительный, гортанный крик, призывающий кого-то — Остановитесь! Но никто не останавливается.

Свет гаснет.

Кто-то плачет.

Меня уводят, а Несвятые остаются разбросанными по психушке.

Настоящее

Джеремайя подставил нас.

Вернее, он специально сказал Николасу, что не вернется до утра, чтобы посмотреть, что именно мы можем сделать в его отсутствие.

И он, черт возьми, ждёт, когда Николас пройдет мимо охранников у двери, со мной через плечо в черном мешке для трупов.

Я знаю, что Джеремайя там, еще до того, как вижу его. Прежде чем он произнесет хоть слово. Потому что Николас замирает, его руки крепче обхватывают меня за талию.

Черт возьми.

Он осторожно ставит меня на землю, и я знаю, что он собирается расстегнуть молнию на сумке, когда Джеремайя останавливает его.

— Не надо, — тихо говорит он. Спокойно.

Я слышу, как Николас отступает. Я крепко закрываю глаза, желая своему брату медленной смерти. Он собирается потянуть это. Он собирается держать меня здесь, чтобы я усвоила урок. Но я обещаю себе, что если он снова бросит меня Кристофу, я убегу и никогда не вернусь.

Никогда.

Я все равно убью Люцифера ради него, потому что это и ради меня тоже. Но я больше не буду выполнять его просьбы, если он снова поставит меня в положение, когда меня будут насиловать.

— Ты этого хочешь? — тихо спрашивает он. По звуку его голоса и по близости я понимаю, что он опустился на колени рядом со мной.

Я закатываю глаза, не видимые никому, кроме, возможно, самого дьявола.

— Отвали.

Конечно, может, мне стоит держать рот на замке. Сейчас час ночи. Неважно, сколько часов в особняке Рейн, ночью никто не бывает самим собой. Мы надеваем маски, когда заходит солнце. Наши самые грязные дела выходят наружу. Наши уродливые души. Ночью мы принимаем самые дикие формы.

Мой брат не исключение.

Он расстегивает молнию на сумке и вытаскивает меня за горло, пережав при этом дыхательное горло. Хотя я знаю, что не должна этого делать, хотя знаю, что из такого захвата не выбраться, мои руки летят к его пальцам, пытаясь оторвать его от меня. Я в панике.

У Николаса мой пистолет, мой нож в заднем кармане, и когда Джеремайя прижимает меня к стене возле раздвижных стеклянных дверей входа, я вижу пятна.

— Что ты мне сказала? — спрашивает он меня, мои ноги болтаются на полу.

Мое горло будет похоже на чертову сливу, когда эти парни закончат со мной.

Я не пытаюсь говорить. Я знаю, что не смогу вымолвить ни слова.

— Джеремайя, это была моя вина. Я забрал ее.

Голос Николаса. И тут я вижу, как он, позади моего брата, протягивает руку. Как будто он действительно может положить ее на Джеремайю. Его глаза расширены, и я понимаю, что он напуган. Охранники разбрелись по комнате, Кристоф — один из них. Он наблюдает за мной с кривой улыбкой. Я даже не успеваю разглядеть его перевязанную ногу. Он носит штаны, которые ее прикрывают.

Ублюдок.

Нефритовые глаза Джеремайи сузились. Он одет в костюм, под пиджаком белая рубашка. В этот момент я ничего не хочу больше, чем испачкать его собственной кровью. Чёрт с ним.

Он отпускает меня, еще раз отбрасывая к стене. Он поворачивается ко мне спиной, начинает шагать, его руки сжимаются в кулаки.

— Что мне с тобой делать? — громко спрашивает он. Никто не отвечает. Николас выглядит облегченным, что он отпустил меня, его плечи опускаются, а глаза переходят на мои, его брови поднимаются вверх, почти как будто он извиняется.

Но это мой беспорядок.

Я подношу руку к горлу, потирая больные мышцы и сухожилия.

— Убей меня, — отвечаю я за него. — Это то, что я пыталась сделать, когда ты вытащил меня из психушки в прошлом году. Пока ты и твои гребаные Несвятые не испортили все. Блядь, давай, помоги мне. Покончи с этим сейчас. Я всего лишь заноза в твоей заднице. Я всегда буду только занозой в твоей заднице.

Он перестает вышагивать, но не смотрит на меня.

Теперь Николас выглядит разъяренным. На меня. Кристоф косится на меня. Я рада, что Трея здесь нет. Он сказал мне, где находится Люцифер. Я не хочу, чтобы он тоже пострадал от дерьма моего брата. Интересно, где Бруклин. Делает ли она массаж всего тела в своем номере на этаже моего брата. Я понятия не имею, как она справляется с его дерьмом. Если он такой со мной, я знаю, что с ней он должен быть еще хуже. Он приказывал ей на глазах у всех, командовал ею то тут, то там. Однажды я видела, как он поднял руку, как будто собирался ударить ее, но не ударил.

Это был единственный раз, когда я видела их ссору.

Но это потому, что Бруклин держит рот на замке. Бруклин кроткая. Она трусит перед моим братом.

А я нет. И не буду.

Будь он проклят.

— Ты этого хочешь? — наконец спрашивает он меня. Его голос понижен. Но я знаю, что это не значит, что он спокоен. Это значит, что он злится еще больше.

— Ага, — говорю я в насмешливой веселости. — Всади чертову пулю в мозг своей сестры и похорони меня вместе с остальными твоими головорезами, — я пожимаю плечами. — Или сожги меня. Мне плевать.

Я прислоняюсь к стене, откидывая голову назад и засовывая руки в карманы толстовки. Я веду хорошую игру. Мне действительно все равно, если он меня убьет. Но я чертовски устала.

Сегодня был день. А учитывая мою жизнь, это о чем-то говорит.

Кроме того, Люцифер не выходит у меня из головы. Он прямо здесь. Возможно, он всегда был здесь. Он с Джули. У них есть ребенок. Я собираюсь убить его.

Джеремайя наконец-то поворачивается ко мне лицом. На его лице улыбка.

— Хорошо, — тихо говорит он. Затем он тянется к пиджаку и достает пистолет. Он наставляет его и целится мне в голову. — Если ты этого хочешь, сестренка.

Николас застывает. Он потирал рукой челюсть, но теперь застыл, глядя на моего брата с открытым ртом.

Черт, даже Кристоф выглядит неловко, а это о чем-то говорит. Я совершенно уверена, что он без проблем трахнул бы мой труп. Но вдруг он больше не смотрит на меня. Он выглядит так, будто затаил дыхание, его взгляд переходит с меня на брата и обратно на меня.

Джеремайя не дрогнул.

Я не двигаюсь. Я не хочу. Пусть он сделает это.

Я пытаюсь осмеять его взглядом. Я не отворачиваюсь. Если он собирается нажать на курок, если он собирается убить свою сестру, он будет следить за выражением моего лица. Он будет смотреть в мои глаза. Я не отвернусь. Я позволю ему увидеть полное и абсолютное отсутствие предательства в моем взгляде. Я всегда ожидала, что до этого дойдет. Несвятые не в себе, и он, может, сейчас и не один из них, но его таким воспитали. Кроме того, эта гостиница видела достаточно смертей, эти люди причинили их достаточно.

Что еще немного добавить к числу трупов?

Я мысленно считаю до трех, но Джеремайя все еще не нажал на курок.

— Не ссы, давай же, — шиплю я на него.

Он смеется.

А потом он стреляет.

Выстрел раздается в фойе, у меня звенит в ушах, и я подпрыгиваю от испуга, но в остальном заставляю себя не двигаться. Я все еще смотрю на него. У нас общая кровь. Он только что выстрелил в меня.

Но он целился высоко.

Николас смотрит поверх моей головы. Кристоф побледнел.

Я отхожу от стены и смотрю на краску кремового цвета. Пулевое отверстие в стене в футе над моей головой.

Он оставил много места.

Я поворачиваю голову назад, чтобы посмотреть на него. Он опускает пистолет, и я не могу понять, о чем он думает. Он не выглядит довольным. Или высокомерным. Он даже больше не выглядит сердитым.

Он выглядит разочарованным. И я чертовски уверена, что он разочарован самим собой за то, что не смог этого сделать. Я закрываю пространство между нами, мои ботинки гулко стучат по мраморному полу. Когда мы оказываемся почти нос к носу, или настолько близко, насколько это вообще возможно, учитывая нашу разницу в росте, я останавливаюсь.

Я наклоняюсь к нему и шепчу слова ему на шею.

— В следующий раз не промахнись.

И затем я ухожу, наслаждаясь тишиной, которая следует за мной.

Я должна лечь спать.

Но я не могу. Я устала, но мой разум работает на миллион миль в минуту. Я горжусь собой за то, что почти не дрогнула. Горжусь тем, что не попыталась остановить его. Что я не сдвинулась с места. Я все еще искренне шокирована тем, что он намеренно промахнулся.

Но не об этом я думаю, когда сижу на балконе с открытой раздвижной дверью у себя за спиной. Я вытянула ноги, задрапировав черный железный стул напротив меня, такой же, как и тот, на котором я сижу.

Я выпила ром из мини-холодильника в номере, и мне следовало бы выпить не одну порцию, но у меня нет сил налить еще одну. Вместо этого я поставила стакан на тумбочку и вышла сюда в пижаме: безразмерной рубашке и черных хлопковых шортах.

Ночь прохладнее, чем когда я была в Рэйвен парке. Я смотрю на огни внизу, в городе, Александрия включается посреди ночи. Там находится университет. Кто-то моего возраста пьет там свой первый легальный напиток. Кого-то трахают в первый раз. У кого-то сердце разрывается на две части, возможно, не в последний раз. Кто-то умирает.

Я ничего не чувствую.

Я оцепенела, наблюдая за городом.

Я откидываюсь в кресле, обхватываю себя руками и закрываю глаза. Я не потрудилась взять с собой нож. Если кто-то придет за мной, что ж, мне все равно, пусть забирают меня к чертовой матери.

Но когда я закрываю глаза, я не вижу никого в отеле. Ни о ком из присутствующих я не думаю, хотя уверена, что почти все под этой огромной крышей хотят моей смерти.

Нет.

В моем сознании мелькают его полуночные голубые глаза. Бледная, гладкая кожа. Ямочка на одной щеке. Острая линия челюсти.

Мои глаза распахиваются и инстинктивно падают на серебряный шрам на моем бедре. Три дюйма в ширину, жемчужно-белый. Я провожу по нему пальцем, но края гладкие. Я бы хотела, чтобы это было не так. Я хочу почувствовать зазубрины того ножа.

Я хочу ощутить физическое воплощение того, что Люцифер сделал с моим сердцем. А теперь он играет со мной. Он ждет меня. Знает ли он, что Джеремайя хочет, чтобы я убила его? Сжег ли он дом Бруклин как послание от всех Несвятых, чтобы сказать моему брату, что они придут за ним? Или за мной?

И почему?

Предательство?

Мой брат отказывается говорить со мной о Несвятых. О Смерти Любовника. О Клятве Смерти. О том, что именно он видел той ночью.

Сожжение дома Бруклин было посланием.

Предупреждением.

Она больше не оставалась там. Ни одна девушка никогда не оставалась отдельно от Джеремайи, как только он решал сделать ее своей. Они никогда не жили так долго, и, если не считать нескольких драк и пыток ножом, я никогда не знала, чтобы Джеремайя искал возмездия против кого-то, кто обидел его девушку. Он заменял их слишком быстро, чтобы у него развились подобные чувства. Он защищал их, не желая делиться тем, что принадлежало ему, но, кроме меня, я никогда не знала, чтобы он проявлял собственнические чувства. Он выбросил их в сторону, в мусорное ведро.

В буквальном смысле. По крайней мере, я бы не удивилась. Я, конечно, никогда не видела ни одну из его бывших, и не могла представить, что он оставил бы их в живых после того, что они узнали.

Джеремайя и Орден Дождя постоянно находятся под следствием полиции. Особняк Дождя в целом всегда находится под следствием. Но дело в том, что полиция тоже любит деньги. И если вы заплатите достаточно, они будут смотреть в другую сторону. А если позаботиться об их семьях, они сделают вид, что глухи к слухам.

А Джеремайя платил лучше, чем кто-либо в Александрии. Да и во всем чертовом штате, наверное.

За исключением, может быть, самих Несвятых.

Они выше всего этого.

Если бы он убил меня внизу, в фойе, никто бы не узнал, кроме тех, кто там был. И никого бы это не волновало.

Даже Николас пошел бы дальше. Он видел смерть наяву с тех пор, как начал работать с моим братом. Возможно, и до этого тоже.

Кристоф позже поднял бы тост за Джеремайю в их «клубе» самом большом баре в отеле, который был предназначен только для мальчиков.

Да пошли они все.

Я опускаю взгляд на тротуар внизу, на мраморный фонтан горгульи. Интересно, умру ли я, если прыгну? Я всего лишь на седьмом этаже, но надо мной еще около двадцати. Я могу забраться на самый верх.

Я смотрю вверх на звезды. Странно осознавать, что Люцифер, возможно, смотрит туда же. Может быть, он тоже думает о моей смерти. Может быть, он думает о том, каково это — свернуть мою шею в своих руках.

Или вспоминает, какова на вкус моя кровь.

Как я вспоминаю его.

Интересно, есть ли у него еще дети от Джули? Я не подумала спросить об этом Николаса. Я не уверена, что хочу знать. Но от этого будет еще больнее. Это засунет нож чуть глубже, и, возможно, это именно то, что мне нужно. Потому что, хотя я убью его, и с радостью, я не могу перестать думать о нем.

О его вкусе.

Его руки на мне.

Его голос в моем ухе.

Его запах.

Его кровь.

Его ложь.

Я прижимаю ладонь ко лбу.

Я хочу, чтобы он ушел.

Ты можешь бежать Лилит, но не можешь спрятаться. Не от меня.

То же самое с тобой, Люцифер.

То же самое.

Настоящее

На следующее утро я просыпаюсь на полу своего балкона.

Сначала я не понимаю, где нахожусь. Я вскарабкиваюсь на ноги, и тут в ступню впивается острая боль. Я вздрагиваю, смотрю вниз. Осколки стекла. Вчера вечером я выпила больше, и теперь, судя по кровавому следу, стекающему по ноге, я только что наступила в него.

Мое лицо болит. Я потрогала челюсть, разминая ее. Я спала здесь, на твердом бетоне пола балкона.

Солнце встает, город только просыпается. Или ложится спать.

Стекло повсюду. В такие моменты я радуюсь, что у моего засранца брата есть целый штат домработниц. Часть меня хочет запустить руки в стекло, чтобы увидеть больше моей крови на этом балконе. Чтобы напомнить мне о Люцифере.

Но часть меня хочет никогда больше не думать о нем. Именно поэтому я так много выпила прошлой ночью, в одиночестве. И еще из-за того, что мой собственный брат чуть не убил меня.

Я хромаю в спальню, оставив балконную дверь открытой, чтобы впустить прохладный октябрьский воздух. Формально я не работаю до вечера Хэллоуина, если Джеремайя хочет, чтобы я избавилась от Люцифера. Но я не собираюсь быть такой доброй.

Сегодня я найду Джули и ребенка.

Сегодня я напомню Люциферу обо всех тех обещаниях, которые он дал год назад.

Но сначала мне нужно вытащить стакан из ноги и одеться. Потому что Джеремайе придется позволить мне сделать это по-своему.

Я захожу в ванную комнату, отделанную черным мрамором и больше, чем гостиные большинства людей. Взяв пинцет, я сажусь на край ванны и принимаюсь за работу, копаясь в коже, чтобы найти край осколка, который блестит в свете ванной.

Из-за крови трудно разглядеть все, но я нахожу хороший угол и зажимаю пинцет, готовый потянуть. Щепка крошечная, но она не может остаться там. Если это произойдет, я буду иметь дело не только с кровью на руках.

Я быстро выдергиваю ее, задыхаясь от облегчения, и подношу щепку к свету. Крошечный, зазубренный, болезненный. Я пытаюсь встать, но мир словно кружится вокруг меня. Я, конечно, не потеряла достаточно крови, чтобы у меня закружилась голова, но я обезвоженная и измотана. Я спотыкаюсь о стойку, отбрасываю пинцет и стакан и ловлю себя на мраморе.

Я включаю раковину, брызгаю водой на лицо, в рот.

Под глазами у меня красные круги, которые выглядят жутко. Серебро моей радужки на фоне прожилок глаз делает меня похожей на монстра из фильма ужасов. Я улыбаюсь себе.

Хорошо. Я хочу, чтобы Люцифер знал, что за ним идет монстр.

Я наклоняю подбородок вверх, рассматриваю состояние своего горла. Синяки уродливые, фиолетовые и синие пятна. Будь я проклята, если кто-нибудь еще раз положит руку на мое горло. Если только я сама этого не захочу.

— Доброе утро, сестренка.

Голос Джеремайи заставляет меня вздрогнуть, и я прикусываю язык, чтобы не закричать. Прикусываю его так сильно, что чувствую вкус железа.

Я смотрю на него в зеркало. Он прислонился к раме двери в ванную, скрестив руки. Он одет в черную рубашку с длинным рукавом и баскетбольные шорты. Пот увлажнил его темные волосы.

— Пришел навестить меня после утренней тренировки? — спрашиваю я, сохраняя ровный тон и оглядывая себя в зеркале. — Я чувствую себя особенной.

Затем я поворачиваюсь к нему, прислоняюсь к стойке и скрещиваю руки, подражая его позе.

— Или ты просто пришел закончить то, что начал прошлой ночью?

Его бледно-зеленые глаза не дрогнули. Он держит мой взгляд. Ничто в нем не говорит о том, что он чувствует себя плохо из-за того, что сделал прошлой ночью. Я все еще думаю, что он, вероятно, сожалеет о том, что я потеряла голову.

— Если бы я хотел твоей смерти, Сид, ты была бы мертва.

Я не могу с этим спорить. Я уверена, что это правда. По крайней мере, он верит, что это правда.

— Тогда почему ты здесь?

Он смотрит на пол, на кровавый след от моей ноги, которая все еще кровоточит. Пластыри — не самая моя любимая вещь, и я хотела сначала принять душ.

— Что случилось? — спрашивает он, наклоняя голову.

Мне хочется ударить его об стену. Я пожимаю плечами.

— Несчастный случай.

Он поворачивается, смотрит на открытые балконные двери, несомненно, видя снаружи осколки стекла. Он вздыхает и снова смотрит на меня.

— Долгая ночь?

Я смеюсь.

— Мой брат пытался убить меня. Меня тащили в мешке для трупов, потому что он мне не доверяет. А мое горло похоже на грозу. Так что, да, — я поднимаю одно плечо, лениво пожимая плечами, — наверное, можно так сказать.

Он улыбается. Это выглядит странно искренне.

— Гроза? — повторяет он, переводя взгляд на мое горло.

Я сглатываю.

— Да. Черно-синяя, с ударами ослепительного света, напоминающая мне, почему лучше держаться подальше от гроз.

Он молчит мгновение, а потом делает шаг ко мне, задирает подбородок и смотрит в потолок. Он собирается сказать что-то, чего не хочет говорить. Интересно, оставил ли он своих охранников снаружи именно по этой причине? Или, может быть, они находятся в моем фойе и следят за каждым словом. Интересно, как сильно они смогут издеваться надо мной и что им сойдет с рук теперь, когда мы с Джеремаей снова враждуем.

Но мы всегда враждовали.

— Что бы ты ни хотел сказать, брат, выкладывай.

Он наклоняет голову вниз и держит мой взгляд.

— Мне жаль.

Я не могла расслышать его правильно. Я хмурюсь, качая головой.

— Не совсем уловила.

Он засовывает руки в карманы.

— Я не собираюсь повторять это снова, Сид. Но прошлая ночь зашла слишком далеко. Этого не должно было случиться.

Я не совсем уверена, что у моего брата нет припадка. Он не может иметь в виду то, что говорит. Я качаю головой, ища его угол зрения. Жду следующего вопроса. Следующей вещи, которая придаст всему этому смысл.

Но все становится еще более странным.

Он дергает головой к краю ванны.

— Сядь, — говорит он.

— Нет.

Он закатывает глаза и проталкивается мимо меня в гардеробную рядом с моей ванной.

— Где твои медицинские принадлежности?

Я фыркнула.

— Медицинские принадлежности? У меня их нет.

— Пластыри? Ничего? — спрашивает он, роясь в шкафу, где есть обычные вещи, такие как прокладки и тампоны, но нет медицинских принадлежностей. Прежде чем я успеваю сказать ему, чтобы он отвалил, он находит коробку с пластырями, которую я, должно быть, припрятала у стены в шкафу.

Он вытаскивает их с улыбкой, а затем оглядывает остальную часть моего шкафа. Он не забит до отказа, но то, что там есть, это множество толстовок, джинсов и кроссовок.

— Тебе нужно больше денег? — спрашивает он меня, нахмурившись. — Эта одежда… это буквально все, что ты носишь? — он дергает за рукав ярко-розовой толстовки.

— Отвали, — говорю я, наслаждаясь возможностью.

Он цокает языком и отпускает толстовку, снова становясь у ванны.

— Давай, Сид, сядь там, пожалуйста.

Пожалуйста.

Мой брат никогда не говорит — пожалуйста. Я вскидываю руки, размышляя, может, его следующая тактика — утопить меня в ванне, и сажусь на край, протягивая босые ноги в пустой фарфор.

Он выскальзывает из туфель и носков и перешагивает через меня, садясь на противоположный край, ближе к стене. Он берет с карниза мочалку и кладет коробку с пластырем.

— Вот, — говорит он, указывая на свое бедро. — Подними ногу.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я, не двигаясь с места, прислонившись к стене напротив него, ногами твердо стоя в ванне. — Ты что, собираешься впрыснуть яд в мой порез?

— Ты действительно испытываешь мое терпение, Сид. Просто отдай мне свою гребаную ногу.

Вот он. Настоящий Джеремайя проглядывает.

Я осторожно поднимаю ногу, осматривая засохшую кровь и мокрую кровь, все еще текущую из внутреннего свода. Я ставлю пятку на его бедро, и он тянется включить кран, проверяя температуру воды. Когда она становится достаточно теплой, он подставляет под нее мочалку, прополаскивает ее, а затем, осторожно, начинает мыть мою ногу.

Я никогда не знала, что мой брат может быть таким осторожным. Я никогда не знала, что он может быть нежным, никогда.

Мы сидим в тишине, пока он работает, белая ткань становится красной. Он прополаскивает ее и начинает все сначала. Когда засохшая кровь убрана, он снова прополаскивает ее, а затем прижимает ткань к ране, осторожно надавливая, останавливая кровь.

Я скрещиваю руки на груди. Что-то тугое стоит у меня в горле, и я сглатываю, прежде чем заговорить.

— Зачем ты это делаешь? — наконец, мне удается спросить.

Он не поднимает глаз от моей ноги, ткань все еще прижата к ране.

— Я должен был лучше заботиться о тебе, — тихо говорит он.

Я застываю. Он замечает, и одной рукой, все еще держа тряпку, другой мягко рисует круги на моей лодыжке, затем проводит рукой по икре, массируя ее. Его рука возвращается вниз, затем снова вверх, и я медленно расслабляюсь от его прикосновений.

— Я должен был быть лучше, — продолжает он. — Я должен был найти тебя, когда мы были разлучены, — он, наконец, встречает мой взгляд. — Я прошел через ад, Сид. Но я даже не знаю, через что прошла ты. Куда ты пошла. Я пытался найти тебя, когда освободился. Когда я нашел свое место среди Несвятых.

Я смотрю, как он сглатывает, и думаю, насколько правдивы его предания. Убил ли он свою семью? Заперли ли они его в клетке? Впервые, насколько я помню, мое сердце болит за брата.

— Я долго искал тебя. Я знал, что ты каким-то образом добралась и до Северной Каролины, — он качает головой, вспоминая это чудо. Он вздыхает. — Я всегда помнил, что ты любила Хэллоуин, когда была ребенком.

Так и есть. Я умоляла нашу маму водить меня за костюмами каждый год, с тех пор как я научилась говорить. Она никогда этого не делала, но я находила по всему дому всякое дерьмо, чтобы быть ведьмой, или кошкой, или кем угодно, но только не собой.

— Когда я нашел тебя в психушке… — он выдохнул и покачал головой, наконец убрав тряпку с моей ноги. Кровотечение остановилось, но я не двигаюсь. Он продолжает держать меня за лодыжку. — Я не знал, что это ты, до этого. Если бы я знал… я бы никогда не отпустил тебя, Сид. Я бы никогда не позволил Люциферу заполучить тебя, — имя лидера Несвятых прозвучало как рык. — Люцифер был худшим из нас. И я был так зол. Так чертовски зол, что позволил тебе добраться до него. Что это заняло у меня так много времени.

Я прикусила губу, слезы наворачиваются на глаза. Я грубо провожу рукой по лицу, пытаясь сдержать их. Он выстрелил из пистолета прямо над моей головой, только прошлой ночью. Я ищу в этом подвох, потому что правда в том, что… я хочу, чтобы то, что он говорит, было правдой. Я хочу старшего брата. Настоящего. Который заботится. Который не позволит таким, как Кристоф, наложить на меня свои грязные руки.

— И я выместил все на тебе, — говорит он. — Я наказал тебя трупами и смертью, потому что я был в ужасе, что это будешь ты, если не будешь осторожна. Я боюсь, что они придут за тобой. Они никогда не прощают. И я собрал всю ту боль, которую я испытывал к тебе, все сожаления, которые я испытывал по отношению к тебе, и я просто выплеснул их. На тебя.

Его глаза блестят. Я никогда не видела, чтобы мой брат плакал. Я никогда не видела, чтобы он был близок к этому. Но его зеленые глаза блестят от слез. Он снова гладит мою лодыжку, зажав губы между зубами, прежде чем выпустить нетвердый вздох.

— Мне жаль, Сид. Я не хочу, чтобы все было так.

Я не могу говорить. Я не знаю, что сказать. Я понимаю, что мои руки дрожат, и сжимаю их в кулаки. Я просто смотрю на Джеремайю, пытаясь найти подвох. Неприятный сюрприз. Но его лицо открыто, беззащитно, возможно, единственный раз за всю его гребаную жизнь.

Он медленно опускает мою ногу, а затем встает, пересекая пространство в ванне между нами. Он опускается на колени передо мной, между моих ног, его руки лежат на моих бедрах. Он не знает этого, но его рука прикрывает жемчужно-белый шрам, который Люцифер подарил мне. Может быть, он знает об этом. Может быть, он не хочет об этом думать.

— Я люблю тебя, Сид. Я всегда любил тебя. И я скучал по тебе каждый день, когда мы были в разлуке, — его руки нежно сжимают мои бедра. — Я хочу, чтобы у нас все было по-другому.

Я качаю головой.

— Почему? — прохрипела я. — Почему сейчас?

— Прошлой ночью я направил пистолет на твою голову, чтобы преподать тебе урок. Чтобы показать тебе монстров, которые находятся за этими стенами. Но я был гребаным монстром прошлой ночью. Мне так жаль, Сид, — он протягивает руку, нежно кладет ее мне на шею и притягивает меня к себе. Я прижимаюсь лбом к его лбу, глядя на него сверху вниз.

Мой красивый, холодный брат. Плачет у моих ног.

Я киваю, мои губы дрожат.

— Хорошо, — удается мне сказать. — Хорошо. Давай сделаем это по-другому.

А потом я больше не могу сдерживать слезы, и впервые в жизни я плачу на плече брата.

Джеремайя сам позаботился о стекле на балконе. И именно с Джеремаей я стою рядом, когда он держит в руках пистолет, направленный совсем на другого человека, когда мы находимся в комнате для совещаний. Обычно я сюда не захожу. Джеремайя зовет меня после создания трупа. Перед этим он инструктирует здесь своих людей. Я в этом не участвую.

Но он позвал меня сюда сегодня утром, после того, как я приняла душ и перевязала ногу. Он позвал меня посмотреть, как он будет заботиться о ком-то.

Я не знала, чего ожидать, когда опустилась на свое место за столом напротив Николаса. Бруклин сидела во главе стола, скрестив одну ногу на другой, и выглядела скучающей. Но на самом деле она пожелала мне доброго утра, чего не случалось ни разу за те шесть месяцев, что мы живем под одной огромной крышей.

Я только наклонила голову в ответ, но это было что-то. Я не знала, какое прозрение было у Джеремайи прошлой ночью, или Николас что-то ему сказал, или он был под наркотиками. Мне это нравилось, но мне было не по себе. Я чувствовала, что хожу по яичным скорлупам. Как будто любой мой неверный поступок может разочаровать его и все это исчезнет.

И сейчас я как будто затаила дыхание.

Трое охранников, включая Трея, стоят вокруг комнаты, но Джеремайя направляет пистолет на своего лучшего охранника.

Кристофа.

Кристоф одет в костюм, его собственный пистолет у бедра, и он держит свои массивные руки поднятыми в знак покорности, качая головой, переводя взгляд то на меня, то на пистолет, спотыкаясь об оправдания.

— Мне жаль, — говорит он, — я не хотел причинить ей боль. Ты сказал мне… ты сказал мне, что она моя на эту ночь…

— Я не говорил тебе насиловать ее, — холодно отвечает Джеремайя. Его взгляд переходит на меня. — Посмотри на ее горло, — мурлычет он. — Скажи мне, что ты видишь.

Кристоф так и делает. Он, конечно, не удивлен. Даже в толстовке, которую я сейчас ношу поверх джинсовых шорт, синяки, к сожалению, видны. Я думала обмотать шею шарфом, но потом решила, что так будет лучше. Нет необходимости скрывать военные раны здесь, в этом особняке.

— Я вижу… — Кристоф замолчал, его плечи опустились, лицо исказилось, когда он оглянулся на моего брата. — Прости, Рейн, я не хотел…

Я закатываю глаза. Мы все знаем, что он, на самом деле, хотел. Мы все знаем, что он довел бы дело до конца, даже после того, как я ударила его ножом, если бы не вмешался мой брат. Но я не уверена, что Джеремайя будет делать дальше. Он убийца. Если он нажмет на курок, я не удивлюсь. Но делать это на глазах у всех вот так… это кажется опрометчивым.

Он вздыхает, но все равно направляет пистолет на Кристофа. Все в комнате, кажется, на взводе. Даже бедро Николаса подпрыгивает под столом. Единственная, кого это, кажется, не волнует, это Бруклин, которая смотрит на свои наманикюренные ногти, как будто не может дождаться, когда же, черт возьми, она пойдет на занятия по спин-классу, или на депиляцию, или подровняет свою стрижку пикси, или еще какую-нибудь хрень.

— Сид, что, по-твоему, я должен делать? — спрашивает меня Джеремайя, его глаза устремлены на Кристофа.

Я сдвинулась на своем месте. Какого хрена?

— Я не знаю, Джеремайя. Как считаешь нужным.

Его губы дергаются в улыбке, и я вижу, как Николас прикусывает губу.

— Но что ты считаешь лучшим?

Я обдумываю вопрос. Что я считаю лучшим? Очевидно, что Кристоф кусок дерьма. Но и каждый человек в этой комнате, по разным причинам, включая меня, тоже. Никто из нас не святой. Мы наоборот святые. Мы все несвятые, независимо от того, являемся ли мы отпрысками Общества шести или нет.

Я барабанила пальцами по столу.

— Пусть живёт, — наконец говорю я.

Николас выдыхает напротив меня и кивает в мою сторону, как будто я сделала правильный выбор. Думаю, даже у несвятых есть какой-то извращенный моральный кодекс.

— Правда? — спрашивает Джеремайя, звуча удивленно. Но он по-прежнему не смотрит на меня. Ему нравится смотреть, как Кристоф корчится. Я думаю, что оставление Кристофа в живых может стать проблемой для моего брата в будущем. Кристоф будет возмущен этим маленьким шоу. Он начнет ненавидеть Джеремайю, если уже не ненавидит. Это может не сулить моему брату ничего хорошего.

Но пока…

— Почему бы и нет? — спрашиваю я. — Пусть живет. Давайте пока двигаться дальше.

На долю секунды мне кажется, что Джеремайя все равно нажмет на курок. Его рот сжимается в тонкую линию, когда он смотрит на Кристофа, и Кристоф действительно хнычет, вздрагивая, словно готовясь умереть.

Но затем Джеремайя опускает пистолет.

— Пока, — соглашается он, убирая оружие. — Но если вы еще раз тронете мою сестру, — он обводит взглядом комнату, пока говорит, — если кто-нибудь из вас тронет мою сестру, я, блядь, снесу вам головы.

Тишина приветствует его слова.

Я улыбаюсь.

— Давайте начнем? — спрашиваю я, наклонив голову. Наверняка есть что-то еще, ради чего мы все сюда пришли.

Джеремайя кивает и улыбается мне. Затем он садится напротив Бруклин, на другом конце стола. Кристоф пытается вернуть самообладание, натягивает пиджак, занимая место у стены. Он смотрит вниз на свои ноги.

— Давайте начнем, — повторяет Джеремайя. Он смотрит на меня. — У меня есть еще одна работа для тебя, до твоей большой ночи Хэллоуина. Если ты хочешь.

Я перестаю барабанить пальцами, кладу ладони на стол.

— О? — спрашиваю я, пытаясь сохранить скучающее выражение лица. Незаинтересованным. Но что-то скручивается в моем нутре. Что-то предупреждает меня, что мне не понравится то, что мой брат скажет дальше.

Джеремайя кивает, потирая руки.

— Один из наших парней был убит сегодня утром, — он сообщает эту информацию без намека на эмоции.

— Какой парень? — спрашиваю я.

Он качает головой. Очевидно, кто-то, кого я не знаю.

— Неважно. Бегун.

Для наркотиков.

— И груз был украден, через границу.

Мексика. Я не так много знаю о работе Джеремайи, кроме той, результаты которой он мне показал, но я знаю, что означают эти слова. Они означают войну.

— Кто это сделал? — спрашиваю я.

Он улыбается мне.

— Люцифер. Несвятой.

Мое сердце замирает. Но я видела Люцифера прошлой ночью. И хотя ни Николас, ни мой брат не потрудились спросить меня, куда я пошла, когда улизнула, я уверена, что они могли бы догадаться.

— Сам Люцифер? — Я нажимаю. — Который из них?

Джеремайя качает головой.

— Один из дьяволов, — легко отвечает он. — Один из их людей.

Я сглатываю.

— Хорошо, — говорю я. — Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Джеремайя обменивается взглядом с Николасом.

— Найди его ребенка. Найти его девушку.

Я жду, затаив дыхание.

— Убей девчонку. Убей всех гребаных Несвятых, если найдешь их тоже.

Вот ублюдок. Неудивительно, что он разыграл карту старшего брата раньше. Неудивительно, что он приставил пистолет к голове Кристофа. Он хотел показать мне, что сделает для меня все, что угодно, а я, в свою очередь, должна быть готова сделать все для него. Но чего он не знает, чего, похоже, не понимает, так это того, что я такая же хреновая, как и он. Такая же безжалостная.

— Хорошо, — говорю я, поднимая одно плечо в ленивом пожатии. — Скажи мне, где они.

Тишина приветствует эти слова. Даже у Бруклин открывается рот, и я вижу ярко-розовую жвачку на ее языке. Но она не осмеливается произнести ни слова.

Джеремайя, со своей стороны, выглядит впечатленным. Он кивает, как бы подтверждая что-то для себя.

— Ты встретишься с Николасом около полудня, он даст тебе всю информацию.

— Мне тоже придется ждать Хэллоуина, чтобы сделать это? — спрашиваю я.

Джеремайя качает головой.

— Сезон открыт, — он встает, задвигает стул и прижимает кончики пальцев к столу, наклоняясь. — Ладно, поехали, — говорит он, глядя на Николаса. Он смотрит на Бруклин, затем прочищает горло.

Его взгляд переходит на меня.

— Прежде чем ты встретишься с Николасом… — он кивает в сторону Бруклина. — Ты пообедаешь с ней.

Я напряглась, мои глаза метались от Бруклин к брату и обратно.

— Зачем? — спрашиваю я, уставившись на нее.

Она смеется. Это фальшиво.

Я заставляю себя посмотреть брату в лицо. Он никогда не пытался сделать так, чтобы мы с Бруклин понравились друг другу, когда привез ее домой шесть месяцев назад. И не зря. Я не хотела дружить с его игрушками для траха. И до сих пор не хочу.

— Она собирается рассказать тебе все о Несвятых, сестренка.

Кажется, я могу упасть в обморок. Я засыпала его вопросами о них в первые несколько месяцев моего пребывания здесь. Николаса тоже. Они ни хрена мне не рассказали. Я знала, что Джеремайя всегда был на воле, Несвятых не волновало, что он не приехал в Рэйвен Шорз на Клятву Смерти. Они не ждали его. А Люцифер угрожал ему в парке, у карусели. Я также знала, что мой брат родился не здесь. Как он попал в банду, я до сих пор не знала. Никто ничего не мог мне ответить.

Откуда, черт возьми, Бруклин может знать?

Она одаривает его улыбкой, и я отмечаю, что она не выглядит фальшивой.

Она встает, ее платье с принтом гепарда обтягивает бедра, и направляется к двери, посылая воздушный поцелуй моему брату. Затем она смотрит на меня. Выжидающе.

Глаза Николаса и Джеремии тоже смотрят на меня, вместе с ее глазами.

Я не совсем верю в это, но я слишком жадная до информации, чтобы спорить с братом. Я встаю на шаткие ноги и пересекаю комнату. Бруклин толкает дверь и протягивает ее мне.

Я киваю ей, и мы выходим вместе, охранник, который не Кристоф, следует за нами.

Дверь закрывается.

— Хочешь выпить, пока не услышала это дерьмо? — спрашивает меня Бруклин. Наверное, это самое большое количество слов, которое она когда-либо говорила мне за один раз.

Я глотаю, открываю рот. Закрываю его.

Потом киваю.

— Я хочу больше, чем одну рюмку, — говорю я, и вместе мы направляемся к бару.

Настоящее

Я опрокидываю в себя вторую порцию виски.

Бруклин потягивает что-то ярко-фиолетовое и крутит бумажную соломинку в своем стакане. Мы сказали друг другу около трех слов с тех пор, как сидим здесь, и я жду, когда она перейдет к делу. Чтобы сказать мне то, что я хочу услышать, чтобы я могла уйти от нее. Это нечестно по отношению к ней, моя неловкость рядом с другими женщинами. Это нечестно по отношению к женщинам вообще. Но вот мы здесь.

Я прошу барменшу, Монику, налить еще одну рюмку. Моника качает головой, ее губы растягиваются в улыбке.

Она приносит рюмку на стол, ставит ее и складывает руки на груди.

— Вы, Рейны, одинаковые, — говорит она.

И я, и Бруклин смотрим на нее.

Я вздрагиваю от этих слов. Она заправляет за ухо прядь волос медового цвета, которая выпала из ее низкого хвоста. Она подталкивает рюмку ко мне. Ее руки лежат на столе, а я отбрасываю рюмку назад, наслаждаясь ожогом, зная, что и она, и Бруклин наблюдают за мной.

— Нет, не одинаковые, — отвечаю я ей, ставя рюмку на стол.

Она вскидывает бровь, складывает руки. Ей, наверное, около тридцати, если не больше. Я понятия не имею, как она оказалась на работе у Джеремайи. Я не знаю, как большинство его людей пришли к нему на работу, но, полагаю, у всех нас была одна общая черта: мы были бездомными. Он забрал нас с улиц и поместил в эту шикарную тюрьму.

— Посмотри вокруг, Сид, — говорит Моника, оглядывая пустой бар и ненадолго встречаясь взглядом с Бруклином. — Твой брат такой же. Пьет в самое неподходящее время.

— В неподходящее? — спрашиваю я, качая головой. — Такого не бывает.

— Согласна, — говорит Бруклин, рассматривая свои ногти и делая глоток из своего фиолетового напитка. У нее стрижка пикси для отбеленных блондинок, и она взъерошивает ее рукой, а голубые глаза возвращаются к Монике.

Моника улыбается, и ее глаза загораются от этой улыбки. Она могла бы стать чем-то большим, чем барменша моего брата, если бы захотела. Я знаю, что ей, как и всем остальным здесь, хорошо платят. Но все равно, она красивая. Она могла бы стать моделью. Актрисой.

Но, возможно, она вообще не хотела быть никем из этого.

— От своих демонов не убежишь в бутылке, Сид, — тихо говорит она. Она поворачивается к Бруклин. — Это касается и тебя.

Я хмурюсь.

— Кто сказал, что я бегу? — я кручу рюмку, наблюдая, как она отражает слабый свет бара.

— Только бегуны тонут.

Я вздыхаю.

— Разве ты никогда не слышала о Железном человеке? Эти люди, наверное, не согласятся.

Она закатывает глаза и шлепает тряпку для уборки, которая была у нее на плече, на стол между нами.

— Ты знаешь, что я имела в виду, — поддразнивает она.

Я пожимаю плечами.

— Может быть.

Она подмигивает мне и поворачивается, направляясь обратно к бару.

Три рюмки согрели меня. Я кладу руки на стол и наклоняюсь к Бруклин, которая потягивает свой напиток. Она только наполовину закончила. Ей нужно поторопиться.

— Расскажи мне, — требую я. — Расскажи мне о гребаных Несвятых, пока я не сошла с ума.

Она жует соломинку, облизывает свои пухлые губы, а затем откидывается на спинку стула. На ней огромные серебряные серьги-обручи, и сейчас она возится с одной из них. Она красива, что неудивительно. У моего брата такой типаж.

Наконец она вздыхает и скрещивает руки.

— Несвятые действительно владеют Александрией, — говорит она, повторяя слова Риа, сказанные год назад. Я ничего не говорю. Я хочу услышать все это. Она смотрит в окно, на ухоженную лужайку позади особняка Рейн. — Дети из Общества шести, — она пожимает плечами, по-прежнему не глядя на меня. — Общество состоит из разного рода богатых задниц. Председатель инвестиционного конгломерата, руководители компаний с миллиардными оборотами, наследники состояний, которые поставили бы вас на колени, — она качает головой. — Неважно, на самом деле. Дети хуже родителей.

Я взбалтываю остатки в своей рюмке. Там нет ничего, кроме нескольких капель виски, но у меня возникает желание слизать все это. Я сопротивляюсь.

— Откуда ты все это знаешь? — спрашиваю я Бруклин. Очевидно, есть вещи, которых я не знаю о своем брате, но я не могу представить, что он мог рассказать ей что-то из этого.

Она встречает мой взгляд.

— Я сестра Мейхема.

Я перестаю возиться со своим бокалом.

— Что? — спрашиваю я, уверенная, что неправильно ее расслышала.

Она вздыхает, постукивает своими идеально наманикюренными ногтями по столу.

— Мейхем — один из Несвятых…

— Я знаю, кто он, — говорю я, отмахиваясь от ее объяснений. Она кажется удивленной тем, что я знаю, но ничего не говорит. Интересно, что мой брат рассказал ей о том, как он нашел меня? — Но ты… тогда какого хрена ты здесь?

Она хмурится.

— Мы с Мейхемом любим друг друга гораздо меньше, чем Джеремайя и ты.

Что означает, что они должны очень, очень ненавидеть друг друга.

Я вскидываю бровь, ожидая, что она продолжит.

— Он мой старший брат. Я всегда пыталась следовать за ним на церемонии Несвятых. Однажды ночью я пошла на Смерть любовника, когда мне было пятнадцать, а ему семнадцать. Я улизнула, пошла за ним в парк, — она замолчала, проведя губами между зубами. Интересно, ее история такая же хреновая, как и моя. — Я попала к Атласу, дала Клятву Смерти. Но я надела маску, закрыла все лицо. Атлас не знал, что это была я, сестра его кровного брата, — она качает головой и вздыхает, глядя в потолок. Я удивляюсь тому, как много мой брат передал ей.

А потом я понимаю, почему мой брат держит ее рядом. Возможно, она — источник информации.

— Когда Атлас узнал, после того, как он, гм, сбил с меня маску, он сразу же рассказал Мейхему, — она закрывает глаза. — Мейхем вышел из себя, — шепчет она. — Избил Атласа на карусели в парке Рэйвен. Его кровь была повсюду. Потом Мейхем рассказал моему отцу. Мой отец… он выгнал меня.

Я чувствую ярость во мне от ее имени. Я думаю об истории Риа, о карусели. Оказывается, это была чертова правда.

— Что? — спрашиваю я, хлопая ладонями по столу. — Почему?

— Девочек не пускают к Несвятым. Они как… масоны, понимаешь? — спрашивает она, снова глядя на меня. Она подносит свой напиток к губам, но не делает ни глотка. — И чтобы я была запятнана одним из них…

— Запятнана? — выплевываю я, снова и снова злясь. — Какого хрена?

Я вижу, как Моника смотрит на нас из-за барной стойки, где она оттирает чистое место. Но что еще она должна делать? Это пустой бар. И я точно не собираюсь понижать голос.

— Слушай, Сид, я знаю, что ты была… эскортницей… — она говорит это так, будто это грязное слово. — Но моя семья, Асторы, мы не… это просто не принято для девушек. Они старой закалки.

Я сглатываю гневный ответ, который у меня на это есть, и пытаюсь сопереживать. И обнаруживаю, что не могу.

— Но разве это не было бы хорошо, если бы ты трахнула одного из Несвятых? Это ведь суперсекретный клуб для непослушных богатых мальчиков. Твой брат был в нем. В чем проблема?

— Проблема в том, что там никто не трахает ничью семью без разрешения. Я заставила Атласа нарушить его собственную клятву Мейхему.

Я вижу, как в ее глазах блестят слезы. Это дерьмо — полный пиздец. Это бессмысленно. Но я проглатываю все это. От того, что я скажу это сейчас, не будет никакого толку. Либо Бруклин поймет, либо нет. Но бесполезно спорить с ней о том, что ее семья сделала с ней какое-то дерьмо.

— А где в этой картине фигурирует мой брат? — тихо спрашиваю я. Это то, что я действительно хочу знать. Я понимаю, что Несвятые в жопе. Я знаю, что они любят клятвы на крови. Я знаю, что они женоненавистники. Я просто хочу знать, как Джеремайя Рейн оказался с ними, хотя родился на другом конце страны. — Я имею в виду, что все они — семьи старой школы из Александрии, верно?

Она кивает, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Да, — фыркает она, делая глоток своего напитка, затем опускает его, вертя стакан. — Да, это так. Но последняя приемная семья твоего брата была отсюда. Они были богаче всех остальных, кроме семьи Люцифера.

Ее глаза переходят на мои при упоминании его имени. Я не комментирую. Конечно, Люцифер был бы самым богатым среди них.

— Он действительно убил их? — спрашиваю я. Потому что если мой брат убил такую богатую семью, я понятия не имею, как он, блядь, еще не в тюрьме.

Шокированная до глубины души, она кивает.

— Он убил их. И кровных детей.

Мой рот открывается.

— Что?

Это не совсем вопрос.

— Когда ему было семнадцать. Они оставили его под замком на две недели, — объясняет она, и моя кровь холодеет. — Но не их дети. Он им просто не нравился. Может быть, потому что у него всегда были неприятности в школе. Плохое отношение, — она немного смеется над этим, и я тоже. Я даже не знаю, почему. Это не смешно. Мое сердце болит за брата, но я все равно не могу остановить смех.

— Одна из девушек — кстати, обе они были старше его, девятнадцатилетняя и двадцатилетняя — выпустила его, а он схватил пистолет из спальни приемного отца и застрелил их всех, — она пожимает плечами. — Согласно завещанию, деньги достались ему, потому что семья была чертовски глупа и никогда не обновляла завещание. Оно просто досталось остальным детям, включая его, поровну. Он был единственным, кто остался. Он нанял хорошего адвоката. Самооборона. Дело даже не дошло до суда. Потому что вот что могут сделать такие деньги.

— И после этого Несвятые просто впустили его?

Она смеется.

— Ты шутишь? Они бы убили, чтобы заполучить его. Я тогда уже была на улице…

— На гребаных улицах? — спрашиваю я, недоумевая. Я знала, что она сказала, что отец выгнал ее, но…

Она кивает, губы снова дрожат. Это явно больное место для нее. Я не могу ее винить.

— Да, — говорит она, — они выписали меня из завещания и дали мне несколько тысяч на гостиницу, вот и все.

Я затаила дыхание.

— Ничего себе, — говорю я, потрясенная. — Продолжай.

Она хмурится, но продолжает.

— Он был нужен Несвятым. Они все более или менее ненавидят своих родителей. Они думали, что то, что он делал, было круто. Но, очевидно, он всегда был на виду. И хотя к тому моменту, как ты появилась, он уже несколько лет был внутри, он все еще не был полностью одним из них. Эти ребята выросли вместе. Они основали Несвятых, когда были еще детьми, и их родители поддерживали это. Даже поощряли. Так что Джеремайя не совсем вписывался. А ты… ну… когда он увидел, что Люцифер сделал с тобой… — она понижает голос, как будто это уберет чертову дыру в моем сердце. — Он не мог больше оставаться с ними. Он ушел, после той ночи. Он не имел с ними ничего общего. У него уже было это место, у него уже были свои люди, которые были преданы ему, а не Несвятым. Он стал Орденом Дождя, и, — она пожимает плечами, — вот мы здесь.

Я сижу в тишине, давая всему этому перевариться.

Это не имеет смысла.

Есть вещи, которые я до сих пор не понимаю.

— Почему они пришли за ним? За тобой? — спрашиваю я, жестом указывая на нее. Узнав, что Мейхем — ее брат, я просто с ума сошла. Это делает поджог ее дома еще хуже.

— Я удивлена, что они так долго тянули. Но ты не можешь просто так уйти из такой банды и выжить, чтобы рассказать об этом, Сид. Они пришли за мной как предупреждение. Я встретила Джеремайю в одном из его клубов. У них были глаза и уши по всему городу. У них есть глаза и уши по всему городу. Я мертва для Мейхема. Он бы не потерял сон после того, как сжег мой дом.

Мне нужна еще одна рюмка, но я на мгновение потеряла дар речи. Культ богатых придурков, которые верны друг другу до дури, но бросают свою настоящую семью из-за чего-то столь нелепого, как секс и выдуманные клятвы в ночь Хэллоуина.

Я барабаню пальцами по столу, не глядя ни на что конкретное.

— Сид? — шепчет Бруклин.

Я наклоняю голову в ее сторону, гадая, какая новая волна информации придет.

— Если ты обидишь Джули…

— Я не собираюсь причинять вред Джули, — мои глаза переходят на Бруклин. — Я собираюсь убить ее.

Бруклин заметно отшатывается. Она может быть отчужденной сестрой Несвятого и нынешней игрушкой моего брата, но она явно не подходит для этой жизни, даже после того, что сделала с ней ее собственная семья.

— Если ты это сделаешь, Люцифер и остальные придут за тобой.

Я улыбаюсь ей.

— Надеюсь, что так и будет.

Хэллоуин, год назад

Первое, что я чувствую, это боль.

Голова кружится, во рту сухо, язык прилипает к нёбу. И ноги болят. Я пытаюсь открыть глаза, но они такие невероятно тяжелые, что это требует от меня чудовищных усилий.

Когда мне наконец удается их открыть, я тут же закрываю их снова.

Свет слишком яркий.

Я осознаю, что лежу на лесной подстилке. И все события прошедшей ночи нахлынули на меня болезненными волнами.

Пистолет на моем бедре, теперь его нет. Прогулка от моей квартиры. Мой план, который был разорван на куски. Люцифер. Его рот. Его язык. Нож. Его голос. Его запах.

Несвятые.

Беременная девушка.

Риа.

Огонь.

Ром.

Психушка.

Клятва смерти.

О Боже.

Я снова пытаюсь открыть глаза, но тут чувствую, как что-то впивается мне в бок.

— Доброе утро, спящая красавица.

Я узнаю голос, и страх проникает в меня. Мне нужно двигаться. Мне нужно встать. Но я не могу. Все болит. Я стиснула зубы и перевернулась на спину, чтобы хотя бы видеть.

Надо мной стоит человек.

Это не Люцифер.

— Люцифер, — все равно шепчу я, надеясь, что он выйдет из-за деревьев. Конечно, он все еще здесь. Он обещал мне, что будет здесь.

Я сглатываю, преодолевая сухой комок в горле, и чувствую вкус крови. Интересно, это моя собственная или его.

Небо надо мной розово-голубое, и я дрожу. Только потом, когда ветерок обдувает мою грудь, я понимаю, что на мне ничего нет. Мой комбинезон в клочья валяется на земле рядом со мной, и даже ботинки порваны. Я не чувствую тяжести рогов на голове, и моя рука летит к лицу, но я не знаю, что я проверяю.

Синяки? Порезы?

Человек, стоящий надо мной, улыбается. Это леденит мою кровь.

Я знаю его.

Джеремайя.

Тот, кто следил за мной прошлой ночью. Тот, у кого Люцифер забрал меня.

— Ты цела, — пропел он. — Но едва ли, — он одет в балахон, но капюшон уже снят с его лица. Я смотрю на него, прищурившись, пытаясь думать. Пытаюсь собрать воедино кусочки того, что произошло прошлой ночью.

Но единственное, что я помнила после обещаний Люциферу, это… потеря сознания. Я потеряла сознание. Я не знаю, знал ли он об этом, я знаю, что иногда люди не могут сказать. Это не то же самое, что потерять сознание. Я понятия не имею, что произошло после этого. Но я голая. Я чувствую себя грязной.

Мужчина, стоящий надо мной, кажется, чувствует мое замешательство. Он приседает рядом со мной и берет меня за руку. Я позволяю ему держать ее, но не сжимаю в ответ.

— Ты помнишь меня? — спрашивает он.

Я пытаюсь покачать головой, отдернуть руку. Чтобы прикрыться. Но потом я вижу его глаза.

Бледно-зеленые, как самый светлый нефрит. Как травинка новой травы. И его волосы, темные и густые. Тяжелые брови, идеально изогнутые, как мои собственные.

Я сдерживаю вздох.

— Джейми? — шепчу я. У меня болит горло от его имени, но мне нужно, чтобы он сказал мне, что это правда. Мне нужно знать.

Рука брата на моей руке крепко сжимается. Но тень пересекает его лицо.

— Да, Сид. Да.

Он вынес меня из психушки на руках. Сначала ему пришлось тащить меня. Я пыталась остаться, искать Люцифера. Чтобы бороться. Но с ним были только Джейми и два охранника, у последнего из которых, к счастью, нашлась одежда для меня. Я охотно надела толстовку и треники, глядя на обрывки, оставшиеся от моего комбинезона на полу леса.

Но мне не хотелось уходить.

В пятнах травы и грязи на земле осталась кровь. Я не знаю, моя ли она, или Люцифера, или Джейми. Мой брат ничего мне не говорит. Я ударилась о его спину, когда он перекинул меня через плечо, как будто я была пустым местом. Я искала пистолет. Вход в психушку. Хоть что-нибудь, что могло бы сказать мне, что прошлая ночь была реальной. Что это был не сон. Галлюцинация. Но я ничего не видела. Мы были глубоко в лесу. Не было ничего, что подтверждало бы, что прошлой ночью вообще что-то произошло, кроме того, что кто-то срезал с меня комбинезон.

Я помню, как это сделал Люцифер. Я помню, как он лежал на мне. И я видела порез на своем бедре, по которому текла кровь.

Это было реально.

Но что еще? Что еще произошло? Как Джейми нашел меня? Спустя столько времени… четырнадцать лет. Более десяти лет, целая страна была между нами.

Джейми ничего не говорит.

А прошлой ночью они назвали его Джеремаей. Я также слышала, как один из охранников назвал его так.

Он ничего не говорит. Он не предлагает никаких объяснений. Вместо этого он ведет меня в отель, кладет в ванну, сам снимает мою новую одежду и моет меня. Я кричу на него. Я закрываю грудь руками. Но он действует клинически, методично, натирая меня мочалкой. Он не произносит ни слова, но уже почти содрал с меня кожу. К тому времени, как он со мной закончил, я уже розовая.

Его взгляд задерживается на порезе на моем бедре, но он не спрашивает об этом.

Он поднимает меня на ноги, насухо вытирает полотенцем и одевает в белый халат. Затем он усаживает меня на кожаное кресло в гостиничном номере и начинает расхаживать передо мной.

Входит один из его охранников и предлагает мне стакан воды. Я хочу швырнуть его обратно ему в лицо. Я хочу закричать во всю мощь своих легких. Но вместо этого я беру воду и выливаю ее, затем ставлю стакан на журнальный столик.

Охранник смотрит на Джейми, тот отрывисто кивает ему, а потом уходит.

Джейми останавливается.

Он повзрослел. Когда нас разлучили, он был мальчиком. Восемь лет. Теперь он мужчина. Широкоплечий, мускулистый, все еще одетый в толстовку и темные джинсы. Его челюсть выгнулась, шея покрыта мускулами.

— Как ты меня нашел? — спрашиваю я его. Я хочу закричать на него, но у меня нет сил. Я не могу подняться на ноги. Унижение накатывает на меня волнами. Начиная с того, как он нашел меня, и заканчивая тем, как он вымыл меня, словно я была нечиста. До того, что Люцифер оставил меня. Он сломал меня, а потом бросил.

Джейми наклоняет голову и смотрит на потолок. Отель должен быть пятизвездочным. Я видела его раньше, за холмом, мимо моей квартиры. Но я никогда не интересовалась им. Я встречалась с клиентами у себя дома или у них, но я не занималась отелями. Мне нужна была прибыль. Они были мне нужны. Кроме того, большинство моих клиентов не могли позволить себе ни гостиницу, ни мои услуги. Им приходилось выбирать что-то одно, что меня вполне устраивало.

Что я не понимаю в этом месте, так это то, что… Джейми, похоже, владеет им.

— Я искал тебя, — наконец говорит он, его грудь вздымается, когда он смотрит на меня. — Я искал тебя долгое, долгое время, Сид. Где ты, блядь, была?

И это поднимает меня на ноги. Я прыгаю на него, мой палец тычет ему в грудь.

— Где ты, блядь, был? — рычу я, гнев пылает в моих венах. — Где ты был, Джейми? Ты должен был присматривать за мной! Ты был моим старшим братом! Где ты, блядь, был? Как ты меня нашел?

Он ловит мое запястье в свою руку и опускает ее между нами.

— Не делай этого.

— Не делай что? — шиплю я.

Мне уже девятнадцать, а ему двадцать три. Но в тот момент я снова почувствовала себя его младшей сестрой, которой было пять лет и которая выкрикивала его имя, когда социальные службы разлучали нас. Мы никогда не возвращались друг к другу.

До сих пор.

— Не вини меня, — говорит он, качая головой. Он все еще держит мое запястье в своей руке. — Не делай этого, — его выражение лица кажется… страдальческим. Часть гнева в моей груди тает. Она превращается в печаль. — Где ты была, Сид? Все это время?

Я закрываю глаза. Он притягивает меня ближе к себе, и когда я снова встречаю его взгляд, мы оказываемся достаточно близко, чтобы дышать вместе.

— Меня перевезли сюда, сразу после того, как мы… сразу после того, как нас разлучили. Тогда я… — я сглатываю, думая, как, черт побери, подвести итог четырнадцати жестоких лет в одном предложении. — Я просто болталась вокруг. В прошлом году, когда мне исполнилось восемнадцать, я бросила школу и переехала. У меня есть своя квартира.

Его глаза потемнели.

— Я искал тебя, — тихо говорит он.

— Я была здесь, — отвечаю я ему. Это не совсем правда. Я переехала из Роли в Александрию, когда съехала из дома моих последних приемных родителей. Дом, в котором я прожила всего шесть месяцев, прежде чем бросила школу. Им нужны были дополнительные деньги, которые они получали от правительства за то, что они предоставили мне комнату размером с чулан. Я едва помню их имена. — Как ты меня нашел? — спрашиваю я снова.

Но это не то, что я действительно хочу знать. На самом деле я хочу знать нечто более глубокое. Где Люцифер? Что случилось со мной ночью? Когда мы уходили, от вечеринки не осталось и следа, но по дороге из парка я видела кострище, которое, к удивлению, сгорело дотла. Это был не сон. Порез на ноге…

Но все тело до сих пор болит, как будто меня переехал грузовик. По всему телу синяки.

— Мне нужно знать, что произошло прошлой ночью, — наконец шепчу я. — Что со мной случилось? — я сглатываю комок в горле. — Почему ты был с ними?

Он отпускает мое запястье, и я думаю, что он собирается отвернуться от меня. Я думаю, что он снова меня бросит. Но вместо этого он обхватывает меня руками и притягивает к своей твердой груди.

Сначала я сопротивляюсь, напрягаясь под его прикосновениями. Я не прижимаюсь к нему головой. Не в первый раз. Его запах витает вокруг меня, свежее белье и одеколон, но и что-то еще. Что-то похожее на дым. Дым костра. С прошлой ночи.

Когда он узнал, что это я? Как долго он наблюдал за мной, пока я была без сознания?

Всхлип пробирается в мое горло, и я сдаюсь, упираюсь в его плечо, позволяя ему прижать меня к себе.

— Что со мной случилось? — спрашиваю я снова. — Что со мной случилось, Джейми?

Он крепче прижимает меня к себе, притягивая ближе, пытаясь не дать мне рассыпаться.

— Мне так жаль, — говорит он мне в волосы. — Мне так жаль, что я не нашел тебя раньше.

Я знаю, что что бы ни случилось, это будет трудно услышать. Может быть, я не хочу знать. Я не уверена, что когда-нибудь захочу узнать.

Настоящее

Обед с Николасом начинается с напитков. Я уже навеселе, когда опускаюсь в кресло напротив него в одном из ресторанов отеля. Это место действительно похоже на собственную деревню для больных, извращенцев и страждущих.

Но у Николаса есть напиток, который ждет меня, похоже, ром с колой, и я готова принять этот недуг в любой день. У него также есть ледяная вода, и я киваю ему в знак благодарности за то и другое, прежде чем потянуться за алкоголем.

— Тебе лучше притормозить, малышка, — предупреждает он меня. Я хочу сказать ему, что я не гребаный ребенок, но вместо этого я просто пью.

Он закатывает глаза и опирается предплечьем на стол. Никто еще не пришел принять наш заказ, и я рада этому. Я хочу сначала разобраться с этим. Тогда я буду знать, смогу ли я есть без рвоты.

Николас одет в белую рубашку, рукава закатаны у предплечий. Он криво улыбается мне, когда я допиваю свой напиток и тянусь за водой, но улыбка не совсем соответствует его глазам.

— Что происходит между тобой и Джеремаей? — спрашивает он меня.

Вопрос застает меня врасплох. Я позволяю ледяной воде пройти по моему горлу, охлаждая жжение от рома.

— Почему ты не спросил его об этом?

Его глаза сужаются в щелки.

— Я спросил. Но теперь я спрашиваю тебя.

Я откидываюсь назад, беру со стола полотняную салфетку и разворачиваю ее, натягивая на колени, чтобы было чем заняться, несмотря на то, что еды пока нет.

Я сжимаю руки на коленях.

— Что он сказал?

Николас проводит рукой по лицу.

— Вы двое похожи больше, чем ты думаешь, — сказал он, застонав. — Вы определенно брат и сестра. Стопроцентный Рейн и стопроцентные засранцы.

Я громко смеюсь.

— Мы не похожи, — возражаю я.

Я не хочу, чтобы мы были похожи. Мы не можем быть похожи. Я не думаю, что я святая, по крайней мере, по воображению. Но Джеремайя хуже самого сатаны.

— Он бы застрелил Кристофа ради тебя, сегодня утром, — говорит Николас, внезапно посерьезнев, глядя на меня сквозь светлые ресницы. — Он убил бы его в той комнате для совещаний и попросил бы кого-нибудь сжечь тело. Ты это знаешь?

Я отмахиваюсь от его предположения, что каким-то образом Джеремайя действительно изменил свое отношение ко мне. Я хочу, чтобы это было правдой. Но он только притворялся, чтобы заставить меня согласиться избавиться от Джули и Несвятых. И Люцифера, напоминаю я себе.

— Неважно. Он нацелил пистолет мне в голову только прошлой ночью и нажал на гребаный курок. Или ты забыл об этом?

Выражение лица Николаса серьезное.

— Нет, — говорит он, его голос звучит резко. — Я не забыл. И не забуду, — он наклоняется вперед, опираясь локтями на стол. — Но я не думаю, что Джеремайя тоже забудет. Я думаю, он сожалеет об этом.

— Это то, что он сказал? — спрашиваю я, зная, что это не так.

Николас не отводит от меня взгляда.

— Нет, — правдиво отвечает он. — Но я знаю его. Больше, чем ты. Больше, чем кого бы то ни было. Он сожалеет об этом. И он сожалеет, что поставил тебя в такое положение, чтобы сделать что-то, что, как он знает, причинит тебе боль…

— Воу, — перебиваю я, качая головой. — Кто сказал, что это причинит мне боль?

Николас откинулся назад и прочистил горло.

— Джеремайя знает о Люцифере. Это он нашел тебя, помнишь? Или ты забыла?

— Он не знает, что произошло до того, как он нашел меня.

Я даже не знаю, что произошло до того, как он нашел меня. Я помню, как узнала, что моего брата больше не зовут Джейми. Что он превратился в Джеремайю. Я помню, как проснулась в парке, глубоко в лесу, далеко от психушки. Мои глаза горели от этого воспоминания. Но я не знала, что произошло на самом деле.

Никто не знал.

Никто, кроме Люцифера.

И он сбежал, как и обещал.

Я отодвигаю это воспоминание в сторону. Сейчас у меня нет времени думать об этом дерьме. Слишком поздно для сожалений, как с моей стороны, так и со стороны Джеремайи.

— Если ему так чертовски плохо от этого, — огрызаюсь я, пытаясь проветрить голову, — тогда почему он заставляет меня это делать?

Николас поднимает брови.

— Ты действительно не знаешь?

Я качаю головой, моя вспыльчивость нарастает.

— Нет, блядь, я действительно не знаю.

Он вздыхает и показывает на бар, чтобы принесли еще один напиток. Я замечаю, что у него есть только вода, но мне все равно. Я могу выйти из-под контроля. Джеремайя может поднять меня на ноги или позволить мне умереть. Меня устроит и то, и другое, лишь бы я смогла выбраться из своей чертовой головы.

Бармен, человек, которого я едва знаю, ставит напиток на стол. Обычно я сюда не хожу. Это место Джеремайи и Николаса. Обычно это место предназначено для мужчин.

Я беру напиток, не глядя на мужчину, который уходит.

— Потому что он хочет позволить тебе отомстить.

Мне требуется все мое самообладание, которого и так не хватает, чтобы не швырнуть стакан в стену.

— К черту это, — прорычала я. Я делаю глоток, ставлю его на место, скрещиваю руки на столе. — К черту это. Мы с тобой оба знаем, что он делает это не для этого. Он делает это, чтобы наказать меня. Потому что он почему-то думает, что между мной и Люцифером что-то было. Но он ни хрена не знает. Ничего. Между нами ничего не было. Так что я сделаю эту работу, — я сгребла челку с глаз, — и убью того, кого он, блядь, хочет, чтобы я убила. Но не смей, блядь, притворяться, что это для меня.

Николас наблюдает за мной из-под капюшона. Я учащенно дышу, гнев словно живет в моей крови. Я не злюсь на Николаса, не совсем. Но если он действительно думает, что мой брат — коварный, манипулирующий, чертовски сумасшедший — предлагает мне эти убийства в качестве мести, то он, черт возьми, сошел с ума. Он слишком долго пил этот коктейль.

Чем дольше он наблюдает за мной, тем больше я злюсь. Пока я не готова встать на ноги и уйти. Но он, должно быть, чувствует это, потому что наконец открывает рот, чтобы ответить мне.

— Ты так легко забываешь, — он проводит языком по зубам и смотрит мимо меня, как будто вспоминает.

Как будто я забыла. Как будто я могу забыть. Боже, я хочу. Я хочу забыть все это. Больше, чем собрать кусочки воедино, больше, чем вспомнить дыры той ночи, я хочу забыть все это.

— Ты забыла, что Люцифер изнасиловал тебя.

Я вздрагиваю от этих слов.

— Ты забыла, что он оставил тебя голой в гребаной психушке. Ты забываешь, что ему было наплевать на тебя, на то, что с тобой случилось. Он использовал тебя как кусок гребаного мусора, Сид, и ты не хочешь заставить его заплатить за это? Потому что я, блядь, хочу.

Я насмехаюсь.

— Ты бы позволил Кристофу изнасиловать меня, — парирую я, сжимая руки в кулаки.

Николас качает головой.

— Я знал, что Джеремайя не позволит этому случиться, — говорит он твердо. Как будто он в это верит. Я точно не верю. — Он бы не стал, и если бы я так думал, я бы был там, чтобы остановить это.

Я смеюсь, громко и низко.

— Ты идиот.

Николас хлопает кулаком по столу.

— А ты чертова глупая девчонка, — рычит он на меня, наклоняясь через стол, чтобы заглянуть мне в лицо. — Он. Изнасиловал. Тебя. Твой брат спас тебя. Все, через что ты прошла, все, что тебе пришлось сделать, чтобы выжить, а ты все еще ведешь себя как ребенок.

Я пытаюсь успокоить свой характер. Я пытаюсь вдыхать через нос, выдыхать через рот. Я пытаюсь расслабиться.

— Если ты так переживаешь из-за этого, из-за защиты моей чести, почему бы тебе не убить их?

Кулак Николаса разжимается, и он сдвигается со своего места, не сводя с меня взгляда, прицеливаясь. Готовый пронзить мое сердце.

— Потому что тебе нужно повзрослеть, Сид. Джеремайя не всегда будет рядом, чтобы защитить тебя. Однажды ты возглавишь Орден Дождя. Однажды тебе придется иметь дело с тем дерьмом, через которое он проходит ежедневно. Однажды, — он обводит нас жестом, — это может стать твоим. И если ты собираешься руководить чем-то подобным, тебе нужно отрастить яйца.

— Мне не нужно это место, Николас. Ты что не понимаешь? Я была готова, блядь, умереть той ночью, пока мой брат не вытащил меня из психушки. И до сих пор готова! — я встаю на ноги, провожу рукой по столу, сбивая свой напиток на пол, звук бьющегося стекла пронзает тишину почти пустого ресторана. — Это он тебе сказал?

Николас так зол, что у него трясутся руки. Я знаю, что он, вероятно, хочет ударить меня по лицу. Я хочу сделать с ним то же самое. Мы никогда не дрались физически, с тех самых двух недель, которые я провела в камере, и ему приходилось каждый день насильно впихивать мне в горло еду и надевать на меня свежую одежду. Но сейчас я готова к этому.

— Ты говорила нам, — выплевывает он, вставая на ноги и глядя на меня через стол. — Ты, блядь, говорила нам. Ты кричала мне каждый гребаный день в той камере, что ты хотела умереть. Что ты пыталась умереть. Что Люцифер спас тебя, а ты не хотела быть спасенной.

Мое лицо горит от этого воспоминания. Я благополучно забыла об этом. Все после той ночи было как в тумане, в течение долгого, долгого времени.

— Люцифер наебал тебя, Сид. Во всех смыслах. Я знаю, что то, что Джеремайя попросил тебя сделать сегодня утром, нелегко, что бы ты ни говорила об обратном. Он также не ожидает, что ты выполнишь все это.

Мой рот открывается, часть гнева смывается.

— Что? — шиплю я.

Николас качает головой, стучит кулаком по столу.

— Очевидно, что я не должен говорить тебе это дерьмо. Но убить всех Несвятых? Ты, которая никогда в жизни никого не убивала? Нет, Сид, ты не возьмешь всех пятерых. Он знает это. Но он хочет, чтобы ты достала Джули до того, как достанешь Люцифера. Чтобы Люцифер запаниковал. Чтобы Люцифер получил ту месть, которую он заслуживает.

Несмотря на себя, я не могу скрыть улыбку по этому поводу.

— И кто поможет мне убить их всех?

Николас пожимает плечами.

— Мы.

Я прикусываю губу, сдерживая боль. Боль, о которой Николас даже не подозревает, что причиняет мне. Потому что я могу не помнить изнасилование, не помнить худшее из той ночи, но я помню наши обещания. Что Люцифер и Лилит поклялись друг другу во тьме.

Но он нарушил эти клятвы, как только дал их. Клятва Смерти ни хрена не значила для Несвятых.

Мне чертовски понравится нарушить и его.

— Скажи мне, что мне нужно знать, чтобы закончить это дерьмо.

Николас смотрит на меня мгновение, читая меня. Пытаясь оценить мое настроение. Но это невозможно сделать. Я даже не знаю, что я думаю в этот момент. Я просто знаю, чего я хочу. Что я собираюсь взять.

Чего я, блядь, заслуживаю.

Настоящее

Я должна отдать должное Люциферу. Он хорошо спрятал свою девушку и своего мальчика. Не в Александрии. И даже не в штате Северная Каролина. Нет, он отвез их на север, в Вирджинию. В маленький городок недалеко от Роанока под названием Кислотный город.

Вполне подходящее название.

До Кислотного города четыре часа езды, и это была его первая ошибка. Это не достаточно далеко. Особенно не для Дождя. Нигде не было бы достаточно далеко, но это только все упрощает.

Вторая его ошибка — остаться в том доме в Рэйвен Парке. Это значит, что мой брат может присматривать за ним, быть уверенным, что он не узнает ничего плохого. Я не знаю, что за война у них с братом, что значит для Несвятого дезертировать, но Люцифер хочет навредить Джеремайи так же сильно, как Джеремайя хочет навредить ему.

Это становится очевидным, когда один из клубов моего брата, Dead Weight, сгорает посреди дня, сразу после того, как мы с Николасом заканчиваем обед. К этой потере мой брат относится достаточно легко, у него более полудюжины клубов в городе и его окрестностях. Но сделать это так нагло, обойти камеры наблюдения… это дерзко.

Но это значит, что Люцифер все еще рядом.

И Джеремайя знает, что это должен быть он: он оставил маску скелета у входа на парковку. Ублюдок.

Когда наступает вторая половина дня, пока Джеремайя разбирается со страховкой, реставрацией и наладчиками, мы с Николасом уезжаем. Мы берем одну из запасных машин, черный внедорожник Porsche с затемненными окнами и колесами. Я думаю, что это само по себе может бросаться в глаза, но Николас напоминает мне, что это Александрия.

Часть этого города сделана из денег.

Что напоминает мне о Несвятых. Атлас, Кейн, Мейхем и Эзра. Интересно, они все с Люцифером в доме в Рэйвен парке? Интересно, настолько ли они глупы?

Трей спрятал ножи и пистолеты в наших черных сумках на молнии на заднем сиденье. Я заставляю Николаса забежать в автолавку за большим кофе со льдом, и мы едем.

Я включаю на телефоне песню Upperdrugs группы Highly Suspect и делаю погромче. Николас смотрит на меня из-за руля, когда мы выезжаем на шоссе.

— Знаешь, — говорит он, громко перекрывая музыку, — можно быть гангстером и сохранить слух.

Я смеюсь, качая головой в такт и подпевая вслух.

— Я так не думаю, — говорю я после того, как проходит моя любимая часть. — И кроме того, — добавляю я, — в чем смысл?

Николас смеется и опускает стекла. Я наслаждаюсь прохладным воздухом, проникающим сквозь мои волосы, челка заслоняет мне обзор. Сегодня днем солнечно, но наконец-то становится прохладно. Наконец-то смена сезона. Скоро Хэллоуин, и как только я сожгу тело Люцифера, я буду танцевать на его могиле.

Николас выключает мою музыку, когда песня заканчивается, и я уже собираюсь протестовать, когда он кладет руку на мою.

— Ты выглядишь взволнованной, — замечает он сквозь ветер, дующий в машине.

Я скрещиваю ноги на сиденье, а он смотрит на меня и смеется, качая головой.

— Хотел бы я это сделать, — пробормотал он.

— Ты за рулем, — замечаю я, сжимая его руку. — Тебе нужна нога на газе.

— Черт, Сид, даже если бы я не был за рулем, мои ноги никогда бы так не поместились на сиденье.

— Отруби их, — говорю я.

Он снова разражается смехом.

Я чувствую легкость. Несмотря на то, что я знаю, что у нас больше оружия, чем это возможно по закону. Несмотря на то, что я знаю, что мы собираемся сделать что-то очень незаконное, я чувствую себя легче, чем когда-либо давно. Я не собираюсь видеть остатки моего брата. Меня не заставят прикасаться к их трупам. Нет, на этот раз я сделаю свою работу.

Неважно, что я никогда не делала этого раньше. Моего гнева, кипевшего под моей кожей весь прошлый год, достаточно, чтобы выполнить работу. И для практических целей, Николас со мной.

Я только хотела, чтобы Люцифер был там и смотрел, как я притворяюсь, что обдумываю решение покончить с жизнью Джули.

Это будет весело, с ним или без него. Я даже могу принести голову Джули в мешке, чтобы бросить к его ногам.

Я не так много знаю о Люцифере. Но одно я знаю точно — он псих. И да, я тоже. И Джеремайя тоже. Может, и Николас тоже. Но Люцифер не психопат на моей стороне, и это делает его опасным. Он угроза для меня и этой грёбанной семьи, которую я построила за последний год. Может, Джеремайя манипулировал мной только сегодня утром, когда чистил мне ногу, но я поверила Николасу, когда он сказал, что мой брат убил бы Кристофа. Я вроде как поверила ему, когда он сказал, что Джеремайя не позволил бы Кристофу добраться до меня, в конце концов.

И он не позволил. В конце концов.

Мы с Джеремаей никогда не будем близки, мы никогда не будем как обычные братья и сестры. Но мы любим друг друга, по-своему, по-больному. И Люцифер увидит, на что похожа эта любовь. Возможно, Люцифер правил адом, но Лилит заставила его гореть. И сегодня он узнает, что это значит.

Я заснула в дороге, даже после кофе. Я откинулась на спинку сиденья, музыка снова была включена, руки засунуты в карманы толстовки, и Николас оставил меня наедине с моей музыкой и моими мыслями. Я задремала, а когда проснулась, на улице было совсем темно.

Мы едем по двухполосной дороге, вокруг только машины. Мой плейлист начался заново, играет The Old Me группы Memphis May Fire, и мне приходится сделать потише. Эту песню я люблю до ненависти, потому что она причиняет боль. Я устала от боли.

— Сколько еще? — спрашиваю я.

Николас барабанит руками по рулю.

— Ты говоришь как ребенок, — шутит он.

Я бросаю на него взгляд.

— Сейчас мы въезжаем в Кислотный город, — он смотрит вокруг, нахмурив брови. — Забавно. Я не вижу ничего хорошего, на чем можно было бы споткнуться.

Я насмехаюсь.

— Это была гребаная шутка про отца, если я когда-либо слышала такую.

— Что ты знаешь об отцах? — парирует он.

— Вау, — говорю я, преувеличивая это слово. — Просто вау. Ты мудак, тебе кто-нибудь говорил?

Он пожимает плечами. Я смотрю, как под черной хлопковой рубашкой в свете приборной панели напрягается его трицепс.

— Раз или два.

— Когда ты женишься, твоей жене лучше постоянно смеяться над тобой, или мне придется развести вас обоих. Кто-то должен напоминать тебе, что ты не дерьмо.

Он выдохнул.

— Хорошо, что я никогда не женюсь, Сид.

— Но разве тебе не нравится постоянный секс и все такое?

Он качает головой.

— Нууу, мы не будем вести этот разговор.

Но я знаю, что у него есть эта частная квартира. Но он прав. Я тоже не хочу этого разговора.

Я вытягиваю ноги, поворачиваю шею. Впереди я вижу огни. Когда мы поворачиваем за угол, там одинокая заправка с одной машиной у насоса.

— Нужно топливо? — спрашиваю я Николаса.

Он качает головой.

— Я заправился, пока ты была в отключке. Мы будем там через пять минут.

Я хмурюсь.

— В этом городе нет абсолютно ничего. Зачем Люциферу прятать свою семью так далеко от людей?

Николас пожимает плечами.

— Это облегчит нам задачу. Она не сможет позвать на помощь.

Я киваю.

— Верно.

Это хорошая мысль. Но обратная сторона в том, что если она позовет на помощь, полиция легко нас обнаружит. Этот город пустынен. А у нас, вместе с Несвятыми, возможно, есть полиция Александрии в кармане, но мы обычно не пересекаем границы штата для совершения самых страшных преступлений.

Я вожусь со шнурками своего капюшона, не сводя глаз с пустой, извилистой дороги. Я бы хотела, чтобы мы приехали сюда, чтобы пойти в поход. Устроить причудливый семейный отдых. Для веселья. Что-то, чего у меня не было слишком долго. Но каждый нерв в моем теле на взводе, кровь бурлит в венах. Это не развлечение. Это часть войны.

Уголком глаза я вижу, как Николас смотрит на меня.

— Ты в порядке?

Я хочу сказать что-нибудь грубое. Бросить его беспокойство обратно в него. Но правда в том, что по какой-то причине я не совсем в порядке. Я не знаю почему. Вернее, знаю. Но я должна быть более взволнована этим. Местью.

Дело даже не в ребенке.

Я не собираюсь трогать ребенка.

Просто что-то… не так.

— Нет, — честно отвечаю я Николасу. Его глаза снова смотрят на дорогу, как и мои, поэтому я продолжаю говорить. Говорить легче, когда я не смотрю на него. — У меня просто странное чувство.

Он замедляет ход Porsche, и я вижу справа от себя гравийную дорожку, ведущую далеко от дороги, густые деревья заслоняют нам видение того, что может быть впереди.

— Вы составили карту этой местности? — спрашиваю я, поворачиваясь к Николасу. Он ничего не сказал о моем странном чувстве. Вероятно, он отмахнулся бы от него, как только эти слова прозвучали из моих уст.

Но он смотрит на меня и не сворачивает на подъездную дорожку. Он выключает свет, и мы оказываемся на обочине главной дороги, но он не делает никакого движения, чтобы выйти.

— Почему у тебя странное чувство? — его глаза пристально смотрят на меня. Он воспринимает это слишком серьезно. Черт, я не должна воспринимать это так серьезно.

Я качаю головой, тянусь к ручке своей двери, но он запирает двери.

— Ничего страшного, Ники, — говорю я со смехом. — Пойдем. Ты хотел пройтись там?

— Чувства что-то значат, Сид. Я знаю, что твой брат хотел бы, чтобы ты верила в обратное, но это так.

Я знаю это. Я была секс-работницей целый год, и это не просто жонглирование сексуальными предпочтениями клиентов. Это было связано с множеством слишком многих чувств. Я держу руку на дверной ручке, которая все еще заперта, но поворачиваюсь назад, чтобы посмотреть на Николаса.

— Возможно, ничего страшного, — я выдохнула. — Честно. Что может пойти не так? Если мы не сможем войти сегодня по какой-то причине, мы уйдем и вернемся в другой день, — я поднимаю одно плечо, пожимая плечами. — Верно?

Николас проводит рукой по лицу, но, кажется, соглашается.

— Верно. Но мы подъезжаем, — он смотрит вниз по длинной подъездной дорожке. — Это жутко. Как в страшном кино. Я хочу, чтобы машина для побега была поближе, — он улыбается, но не смотрит в глаза.

Он не выключает свет, пока мы едем по ухабистой дороге, и я должна признать, что это жутко. Ничего, кроме темноты, деревьев и гравия, насколько мы можем видеть. Но год назад я бежала в лес посреди ночи, прямо в объятия человека, который явно хотел причинить мне вред. Это мать и ее ребенок. Насколько это может быть страшно?

Мы поворачиваем за угол, и вдалеке вырисовывается дом. Полный огней. Потому что это Люцифер, с которым мы имеем дело. Фонари отпугивают. Даже в этой чертовой глуши.

По крайней мере, они отпугивают большинство людей.

Но мы с Николасом… мы не большинство.

Я — Сид Рейн. Если мой брат чему-то и научил меня, так это тому, что нужно делать свою гребаную работу, чего бы это ни стоило.

Мы останавливаемся возле ряда деревьев на обширном переднем дворе, и Николас разворачивает внедорожник так, чтобы он стоял лицом к дороге. Сам дом умеренных размеров, длинное белое крыльцо с креслами-качалками. Двухэтажный. Рядом стоит сарай, к нему прислонена ручка красной телеги. И джип, припаркованный прямо у входа, двери машины почти вплотную примыкают к красной двери дома. Быстрое бегство.

Я знаю, что это не машина Люцифера. Никто из Несвятых не стал бы ездить на джипе, если они так богаты, как все говорят.

Шокирует то, что я не слышу и не вижу собак.

Я умоляла Джеремайю о собаках в отеле. Говорила, что они были бы отличными сторожевыми псами. Он сказал, что не хочет кормить еще один рот и что для этого нужно оружие. Охрана.

Похоже, он и Люцифер разделяют это мнение.

Мой взгляд задерживается на фургоне в боковом зеркале, пока мы с Николасом сидим и ждем. Чтобы посмотреть, не заметит ли нас кто-нибудь. Не шевельнутся ли занавески на окнах.

Мое нутро скручивается.

Джули.

Ребенок Люцифера.

Он не знал, он сказал. Хотя это вполне может быть чушью. Он не знал, но остался рядом. Тем временем он оставил меня голой в психушке, с синяками и постоянным шрамом.

Мои кулаки сжимаются, и я тянусь к черной сумке на молнии за своим сиденьем.

Николас ловит меня за руку.

Я пожимаю ему плечами, но не хватаю сумку, а сужаю на него глаза.

— Мы не можем сидеть здесь всю ночь.

Его брови взлетают вверх.

— Я знаю. Но что ты хочешь делать? После того, как Джули умрет?

Не знаю почему, но мне вдруг пришло в голову, что Люцифер не знает моего настоящего имени. Если оно у него и есть, то я его тоже не знаю. И это хорошо.

Я хочу остаться Лилит. Только так я смогу пройти через это.

— Что ты имеешь в виду, что я хочу сделать? — я огрызаюсь. — Я хочу убраться отсюда к чертовой матери и вернуться домой.

Но я снова вижу красный фургон. Я знаю, о чем он спрашивает. Я просто не хочу иметь с этим дело.

— Сид, послушай, я знаю, что ты ненавидишь этого парня. Так и есть. Он кусок дерьма за то, что он сделал с тобой. Все Несвятые — куски дерьма. Но это не меняет того факта, что внутри этого милого маленького белого домика есть ребенок, который крепко спит в кроватке или в крошечной кроватке, а мы собираемся убить его маму. Поэтому я спрошу тебя еще раз, — он держит руль в руке, я наблюдаю, как бледнеют костяшки его пальцев. — Что ты хочешь делать потом?

Я вскидываю руки.

— Вы с Джеремаей должны были подумать об этом раньше. Мы не можем похитить ребенка. Мы не переживем этого, не проведя время за решеткой.

Он фыркает. Я знаю, о чем он думает, но правда в том, что убийство легче сходит с рук. Для нас. Похищение ребенка… ни один полицейский участок в Америке не спустит это дерьмо на тормозах. И Джеремайя убьет нас, если мы вернем ребенка в отель.

Николас барабанит пальцами по рулю, смотрит на дом в зеркале заднего вида и думает. У меня нет ответа. Это надо было спланировать получше, но я так хотела отомстить Люциферу, утихомирить брата, доказать свою правоту, что мы поехали, не проработав все варианты.

Это была ошибка, а мы не можем позволить себе совершать ошибки. Я и так их наделала достаточно, по словам моего брата.

— Если ты не хочешь этого делать, — дразню я Николаса, — мы всегда можем вернуться домой и сказать Джеремайи, что мы выскочили из дома.

Николас хмурится.

— Я не боюсь твоего брата, малышка.

Я действительно верю ему, хотя он был бы единственным, не считая меня. Хотя в большинстве дней, если быть честным с самой собой, я тоже боюсь.

— Мы разберемся с мамой, потом позвоним 911 из дома, а потом поедем. С ребенком разберутся спасатели.

Он расстегивает ремень безопасности. Как будто это все решает. Как будто в этом есть смысл. Убийство ночью выгодно, потому что это даст нам гораздо больше времени, чтобы убраться подальше от дома жертвы. Звонить в полицию, пока мы еще внутри дома, кажется ужасной идеей. Но лучших у меня тоже нет.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Думаю, мы должны сделать то, что должны.

Я открываю дверь машины и тихо закрываю ее. С другой стороны внедорожника Николаса делает то же самое. Внезапно месть Люциферу, которую я себе представляла, оказывается намного сложнее, чем должна быть.

Я открываю заднюю дверь, Николас открывает противоположную.

— Какую? — спрашиваю я, глядя на черную сумку.

Николас пожимает плечами.

— Пистолет быстрее. Нож больнее, — его глаза переходят на мои. — Что ты хочешь, чтобы это было?

— Я хочу выбраться отсюда.

Николас кивает.

— Понял, — он расстегивает сумку, бросает мне пару перчаток. Когда мы оба их надели, он протягивает мне «Глок», и я беру его за рукоятку. Он берет то же самое, и мы выныриваем оттуда, прижавшись к закрытым дверям, чтобы избежать лишнего шума.

Мы на мгновение замираем в лучах света, осматривая дом, прежде чем войти внутрь.

— Сзади? — спрашивает он меня.

Как будто я знаю.

Но я киваю. Он дает мне возможность все обдумать. Позволяет мне чувствовать себя хозяином положения. Сзади есть фонари, и мы могли бы с таким же успехом войти через переднюю дверь. Но большинство домовладельцев принимают больше мер предосторожности с входными дверями. Как будто у преступников не хватит наглости пробраться через заднюю дверь.

У преступников хватает наглости делать почти все, что угодно, когда они уже планируют проникнуть в дом посреди ночи.

Мы обходим дом с противоположных сторон, держась подальше от луча света, пока нам не придется в него ступить. Я обхожу дом со стороны сарая. Я не хочу снова видеть этот чертов красный фургон.

Мы встречаемся на заднем дворе, оба киваем, что берег чист. За задним двором лес, бесконечный ландшафт деревьев, уходящий Бог знает куда. Заднее крыльцо меньше переднего, всего несколько ступенек, ведущих к двери с экраном. Там есть надземный бассейн, накрытый брезентом, и несколько игрушек, разбросанных по лужайке.

Вместе, оглядываясь по сторонам, с пистолетами наизготовку, мы с Николасом молча поднимаемся по ступенькам. Он дергает за дверь. Она не заперта. Я вижу, как на его губах мелькает улыбка. Меньше беспорядка.

Сама задняя дверь, конечно же, заперта.

Николас отдает мне свой пистолет, достает из кармана отмычку и приступает к работе. Я ни черта не смыслю во взломе домов. Я ни черта не знаю об убийствах, кроме трупов, которые оставляет после себя мой брат. Я совершенно не готова к этому. Но теперь уже слишком поздно отступать.

Замок щелкает, и Николас толкает дверь, убирая инструменты в карман. Он забирает пистолет, и мы ждем, там, на пороге двери. Ждем сигнала тревоги, собаки, кошки. Чего угодно. Мы ждем тридцать секунд. Затем мы заходим внутрь, и я осторожно закрываю дверь.

Мы стоим внутри кухни, окутанной темнотой.

Пахнет так, будто кто-то недавно что-то испек, печенье или что-то подобное. Пахнет вкусно, и мой желудок урчит. Николас бросает на меня взгляд, но я ничего не могу с этим поделать. Я пожимаю плечами в темноте.

Когда глаза адаптируются, я вижу бутылочки в раковине, детский стульчик вокруг сверкающего деревянного стола за кухней, в столовой. А сразу за кухней — лестница, ведущая наверх. Николас говорил мне, что спальни почти всегда находятся наверху.

Я дергаю головой в том направлении, почти затаив дыхание. Наверху слышен какой-то шум, как будто работает звуковая машина или вентилятор, но в остальном там тихо. Я слышу стук своего сердца в ушах.

Николас мелкими шажками проходит через кухню, проверяя пол. Он скрипучий, поэтому он распределяет свой вес почти комично, ползая по темному деревянному полу, как взломщик из мультфильма.

Это место — дом. Здесь нет мрамора. Нет блеска, как в отеле. Здесь действительно чувствуешь себя… уютно. Но я отбрасываю эту мысль в сторону.

Я следую за Николасом, оглядываясь по пути и осматривая коридор, как только мы оказываемся внизу лестницы. Я вижу входную дверь и гостиную прямо перед ней. Темнота. Тишина.

И все же это чувство не покидает меня. Странное. Я думала, это потому, что в этом доме есть ребенок. Но я чувствую укол в затылок, как будто за мной наблюдают. Пока Николас проверяет лестницу, к счастью, не очень скрипучую, я оглядываюсь назад, на дверь, через которую мы вошли.

Ничего.

Я параноик.

По правде говоря, я всегда параноик. Но сейчас это мне не поможет.

Я делаю вдох через нос и выдох через рот, пытаясь успокоить свое колотящееся сердце. Мы внутри. Это уже половина успеха. Теперь нам нужно сделать вторую половину, и тогда мы сможем выбраться.

Николас уже на полпути вверх по лестнице, когда я понимаю, что он смотрит на меня. Я не двигаюсь. Я сжимаю зубы, чтобы не дать извинениям на языке вырваться через губы. Я поднимаюсь вслед за ним, оглядывая стены впереди него, на лестничной площадке. Никаких фотографий, насколько я могу судить. Я надеюсь, что мне не придется видеть никаких фотографий улыбающегося лица Люцифера с Джули и этим ребенком.

Мы доходим до верха и снова ждем. Прислушиваемся. Звук — вентилятор, доносящийся из закрытой двери в конце коридора. Вероятно, это комната ребенка. Сразу за лестницей есть еще одна дверь, широко распахнутая. Сзади меня — маленькая ванная комната.

Николас кивает в сторону открытой двери, и он быстро подходит к ней, прижимаясь к стене, прежде чем просунуть голову внутрь, поворачиваясь, как это делают в фильмах про полицейских, когда они освобождают комнаты.

Он поворачивается обратно, и я вижу его лицо. Что-то не так. Он хмурится, его глаза расширены.

Я подхожу к нему ближе, становясь прямо перед ним, и делаю то же, что и он, заглядывая в комнату. Это спальня, и под голубым пледом лежит Джули — светлые пряди разметались по подушке, ее лицо обращено к нам — и ребенок, прижавшийся к ее груди, прядки волос торчат во все стороны, лицом к матери.

Я пытаюсь дышать, выбегая из комнаты и проскальзывая мимо Николаса, прижимаясь к стене. Мы не смотрим друг на друга. Недолго.

— Я сделаю это, — наконец говорит Николас, прижимая слова к моему уху, чтобы я могла его слышать.

Я сглатываю комок в горле. Это неправильно. Но я никогда не была правильной. Во мне нет ничего правильного.

Я зажмуриваю глаза. Джеремайя может разозлиться, что это делаю не я. Он хочет преподать мне урок во всем этом. Но я не могу. Я знаю, что не могу. Я только все испорчу.

Я киваю, и Николас кивает в сторону лестницы. Он хочет, чтобы я спустилась вниз до того, как он нажмет на курок.

Я хочу возразить, но сейчас действительно не время. Мы не можем говорить больше, чем уже говорили, и я не собираюсь портить ситуацию еще больше, чем она уже испорчена. Так хочется вернуть голову Джули, чтобы она дразнила Люцифера.

Пистолет все еще наготове, все еще в обеих руках, я спускаюсь по лестнице на цыпочках, глядя себе под ноги, осторожно, чтобы не споткнуться. Когда я оказываюсь внизу, я смотрю на Николаса, а он смотрит на меня. Я сдвигаю брови, смущаясь. Ему нужно двигаться. Нам нужно убираться отсюда. Чем дольше мы здесь остаемся, тем хуже становится наше плохое самочувствие.

Но когда он двигается, то не в комнату. А ко мне. Он открывает рот, собираясь что-то сказать, когда я чувствую, что мне закрывают рот рукой.

Я пытаюсь двигаться, повернуться к тому, кто это, но Николас говорит сам.

— У него пистолет. Не двигайся.

Он говорит это достаточно тихо, но я слышу громко и четко. Я замираю.

— Я говорил тебе, что ты не можешь бежать, Лилит.

Настоящее

Я никогда не думала, что кто-то может напугать меня так сильно, как Джеремайя. Мой брат безжалостный, холодный, не подверженный элементарным человеческим эмоциям. Временами я думала, что он психопат. Я думала, что в нем сочетаются худшие качества природы и воспитания. Брошенный матерью, которая никогда не заботилась о нем, отданный в семьи, которые хотели только использовать его. Но тьма была в нем с самого раннего возраста. Я боялась его еще до того, как нас разлучили.

Но я ошибалась.

Когда Люцифер вытаскивает меня на улицу, на задний двор, а Николас идёт за мной, я в ужасе.

Люцифер все еще прижимает меня к себе, обхватив рукой мою грудь. Но я вижу пистолет в его руке. Он направлен на Николаса, а Николас, со своей стороны, целится прямо в ответ, его взгляд устремлен на Люцифера.

Меня мало волнует, что Люцифер может сделать со мной, хотя я знаю, что это будет ужасно. В конце концов, я почти только что помогла убить его драгоценную Джулию. В той же кровати, в которой спал его ребенок. Но я не хочу, чтобы Николас умер.

Он — одно из единственных светлых пятен для меня в особняке Рейн.

— Отпусти её, — его голос спокоен, его руки тверды, когда он целится в Люцифера, но его челюсть дергается. Он не осмеливается посмотреть на меня.

Люцифер смеется, раскатисто и хрипло. Я чувствую его запах. Сигареты и хвоя. Я чувствую его тепло у себя за спиной, чувствую силу его руки, обхватившей мою грудь. Мой собственный пистолет безвольно висит у меня на боку. Я могу повернуть его. Как-то найти способ прицелиться в Люцифера позади меня.

Но я этого не делаю. Я не хочу провоцировать его. Я хочу, чтобы Николас жил.

— Ты приходишь в мой дом, планируешь убить мать и ребенка, и ты смеешь мне приказывать? — Люцифер не звучит сердито, когда произносит эти слова, что еще больше настораживает. Он говорит так, как будто мы обсуждаем погоду. Прохладно, легкий ветерок. Темное, чистое небо. Над головой видно много звезд.

— Отпусти ее, и мы уйдем. Мы можем считать это квитом.

Я знаю, что Николас этого не имел в виду, и Люцифер тоже это знает.

Он больше не смеется. Но он прижимается подбородком к моим волосам, и я вижу, как Николас глубоко вдыхает. Пытается успокоить свой гнев.

— Я не отпущу ее. Но ты уйдешь. Сейчас, — Люцифер сохраняет тот же разговорный тон, его подбородок все еще лежит на моих волосах.

Николас делает шаг вперед. Люцифер не двигается. Даже не напрягается. Николас замечает это и делает еще один шаг. Я не уверена, что он думает, будто приближение с пистолетом наизготовку поможет нам выбраться из этого дерьма, но я не могу придумать, что сказать. Находясь снова так близко к Люциферу, прижимаясь к его телу… я вообще не могу думать. Он делает меня глупой.

— Если ты не отпустишь ее, — говорит Николас сквозь стиснутые зубы, — я убью тебя. Потом я убью их, — он дергает головой в сторону дома, — и сделаю это медленно. Особенно для ребенка. Не знаю, сможет ли он еще говорить, но в любом случае, он будет, блядь, умолять меня о смерти.

Я знаю, что не будет. Николас не тронет ни одного волоска на голове этого ребенка. Но Люцифер этого не знает. Тем не менее, он не реагирует.

— Ты думаешь, они что-то значат для меня? — спрашивает он вместо этого. Он крепче прижимается ко мне, скользит рукой по моему плечу и упирается в шею. — Они не значат. Но это, — его пальцы обвиваются вокруг моего горла, и глаза Николаса сужаются. Я вижу, как пистолет дрожит в его руке, совсем чуть-чуть. — Это значит. Ты принимал в этом участие?

Сначала я не понимаю, что он имеет в виду. Я понятия не имею, к чему он клонит. Но потом я вспоминаю. Синяки. Он видел их в лесу. Но какое ему, блядь, дело? Он оставил меня в психушке, без сознания, и скоро я умру, если только он знает. Я знаю, что у него не выросло вдруг сердце. У него его никогда не было. Николас не клюет на эту приманку.

— Отпусти ее.

Люцифер вздыхает. Я чувствую, как его грудь прижимается к моим плечам. Затем пистолет убирается из моего поля зрения. И я чувствую его холодный ствол напротив своей головы. Я напрягаюсь. Возможно, сейчас самое время воспользоваться моим собственным оружием. Я немного сдвигаюсь в руках Люцифера, и он достаточно удивлен, чтобы позволить мне это сделать. Затем я прижимаю пистолет к его бедру у себя за спиной. Он смеется.

— Это будет больно, — признает он, — но это не убьет меня, — он втыкает ствол своего пистолета чуть глубже, сбоку от моей головы. — А вот это — убьет.

Николас полон едва сдерживаемой ярости. Но он не хуже меня знает, что Люцифер только что перевернул все карты. Нет никакой возможности, даже если мы с Николасом будем стрелять одновременно, свалить Люцифера до того, как он всадит пулю мне в мозг. А я не сомневаюсь, что он это сделает. Он уже однажды меня поимел. Впервые с начала этого противостояния мы с Николасом встречаемся взглядами. Я неловко прижимаю пистолет к бедру Люцифера, но говорю первой.

— Иди, — говорю я. — Иди и скажи Джеремайи. Он все поймет.

Люцифер мрачно смеется позади меня.

— Я сомневаюсь в этом, Лилит, — Николас качает головой. — Я не уйду без тебя.

— Ты уедешь, — говорю я, мой голос повышается, — и ты вернешься в Александрию, и ты расскажешь Джеремайе. Другого варианта нет.

Я ненавижу говорить это, особенно когда Люцифер снова хихикает, но это правда. Другого способа выбраться из этого нет. Я могу справиться сама. В конце концов, у меня все еще есть пистолет.

Слушай ее, — пропел Люцифер. — Или я пущу пулю в ее драгоценный маленький череп.

Я сглатываю комок в горле, мои глаза по-прежнему устремлены на Николаса. Он снова качает головой.

— Нет.

— Черт побери! — шиплю я, мой темперамент растет.

Я хочу убрать этот пистолет от своей головы. Когда-то, я думала, я хотела этого. Когда-то я планировала это сделать. В некоторые дни у меня были другие планы. Например, прыгнуть с балкона в отеле. Но сейчас я не хочу умирать. Не раньше, чем я убью Люцифера.

— Шшш, детка, — шепчет он мне на ухо. — Он сделает то, что ты скажешь.

Он отодвигает свое лицо от меня.

— Не так ли? — бросает он вызов Николасу.

— Джеремайя убьет меня, — говорит Николас.

Я знаю, что это не первая его забота. Но, тем не менее, это обоснованно. Я не знаю, что на это ответить. Может, и убьет, когда найдет меня. Но я буду бороться за Николаса. Так же, как я борюсь за него сейчас. Но Люцифер говорит прежде, чем я успеваю его утешить.

— Джеремайя может идти в жопу, — шипит он, в его тоне появляются первые признаки гнева. — Джеремайя бросил ее, когда она нуждалась в нем. Джеремайя сделал ей хуже, чем мог бы сделать даже я.

— О чем ты, блядь, говоришь? — спрашиваю я.

Это мои первые слова, сказанные ему с тех пор, как мы здесь оказались. Джеремайя — козел. Он чуть не убил меня. То, что говорит Люцифер, не совсем неправда. Но мой брат не изнасиловал меня в заброшенном здании и не бросил умирать. Люцифер смеется.

— Он знает.

Николас хмурится. Он качает головой.

— Пошел ты, — но он не отрицает этого. Он не отрицает, что ему что-то известно. Люцифер держит пистолет у моей головы, его рука нежно лежит на моем горле.

— Если ты не побежишь обратно к своему хозяину, я расскажу ей. А потом я убью её.

Я кручу головой. Меня больше не волнует пистолет. Я хочу увидеть Люцифера. Но он сильнее прижимает оружие к моему лицу, не позволяя мне увидеть его.

— О чем ты говоришь?

Слова звучат слишком тихо. Мне кажется, что мир вращается вокруг меня. Они оба знают что-то, чего не знаю я. О моем брате. Обо мне.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — огрызается Николас на Люцифера.

Но под этими словами что-то скрывается. Как будто он пытается убедить себя. И его глаза… они снова на мне. И в них почти сожаление. Люцифер вздыхает. Потом он свистит. Я хмурюсь, а Николас кружится, целясь куда попало. Мой пульс бьется, и я чувствую его повсюду. В моей груди. В запястьях. В голове. Затем я слышу его.

Из леса с тихим шелестом листьев выходят четыре человека. У них банданы скелетов, натянутые на нос и губы, видны только глаза. Но я знаю, кто они. Остальные Несвятые. Атлас. Кейн. Эзра. Мейхем. У всех у них оружие. Они ни в кого не целятся, но они медленно идут к нам, и я вижу краем глаза, как они смотрят на Николаса.

— Рад снова видеть тебя, Лилит, — говорит один с глубоким голосом. Эзра. По моей коже пробегают мурашки, и с губ срывается хныканье.

— Значит, ты не такая уж и глупая, да? — спрашивает другой. Я не уверена, кто это. Может, Мейхем. Может быть, Кейн. В темноте я не могу разглядеть их как следует. Рука Люцифера дергается у моего горла, из его глотки вырывается низкий рык. Несвятые молчат. Николас выглядит так, будто собирается закричать. Вместо этого он медленно опускает пистолет. Один из Несвятых усмехается. Николас вешает голову.

— Мне очень жаль, Сид.

— Сид? — Люцифер мурлычет. Я чувствую, как гнев застывает в моих венах, что теперь он знает это обо мне. Он знает мое имя. Не знаю, знаю ли я его.

— Мне так жаль, — снова говорит Николас, вздыхая. Он поднимает голову и встречает мой взгляд. — Я вернусь за тобой. Ты ведь знаешь это, правда? Я всегда буду возвращаться за тобой.

Люцифер застывает у меня за спиной.

— Иди, — жестко приказывает он.

Я опускаю свое оружие. Мое запястье болит от того, что я выкручиваю его, чтобы прицелиться в ногу Люцифера. Мои руки в перчатках вспотели.

— Иди, — повторяю я ему, кивая в сторону Николаса. — Я знаю, что ты вернешься. Я буду ждать тебя.

— Он будет ждать долго, очень долго, — рычит Люцифер. Еще одна усмешка от Несвятых рядом с нами. Николас смотрит на меня умоляющими глазами, но я снова киваю. И он уходит.

— Вот хороший мальчик, — шепчет один из Несвятых. Николас либо не слышит его, либо делает вид, что не слышит. Он продолжает идти, не оглядываясь.

И когда он достигает стороны дома, он переходит на бег. Мы видим со стороны дома, как он садится в «Порше», заводит его, на этот раз с включенными фарами. А потом он, блядь, летит по подъездной дорожке. Я надеюсь, что он не попадет в аварию до того, как сможет вернуться к моему брату. И я надеюсь, что мой брат не убьет его до того, как найдут меня. Но Люцифер шепчет мне на ухо, и я вспоминаю, что Богу на меня наплевать.

— С возвращением, Сид, — его слова горячи на моей коже. — Я ждал тебя долго

Настоящее

Мы не возвращаемся в дом. Вместо этого Люцифер толкает меня вперед, в сторону леса, после того как срывает с меня перчатки и бросает их куда-то, где я не могу видеть. Я не пытаюсь сопротивляться. Мальчики идут с нами, и я никак не могу отбиться от них всех. Один из них останавливает Люцифера, встав перед ним, массивная фигура в черной рубашке и джинсах, маска скелета все еще натянута на половину лица.

— Что, Кейн? — рычит на него Люцифер.

Кейн выхватывает пистолет из моей руки, затем кивает. Я позволяю ему сделать это. Я не хочу сопротивляться. Я понятия не имею, где я, блядь, нахожусь, куда мы, блядь, идем.

Никто не говорит, когда мы входим в лес, и я спотыкаюсь о ветки, когда Люцифер все еще держит меня за спину и толкает вперед. Интересно, Джули теперь его жена?

Интересно, как она может спать, когда все это дерьмо происходит в нескольких ярдах от ее собственного ребенка? Я знаю, что задаюсь неправильными, блядь, вопросами. Слышны только шаги парней, мое собственное дыхание и сердце, все еще бьющееся в груди. Я вижу впереди поляну и машины, черные и белые краски которых блестят под луной. Вот почему мы их не слышали. Интересно, сможет ли мой брат найти меня?

— Куда ты меня везешь? — наконец спрашиваю я.

Потому что мне нужно что-то спросить. Еще один мрачный смех от кого-то из Несвятых.

— Ты не можешь задавать вопросы, — бормочет Люцифер.

— Разве ты не собираешься убить меня в любом случае? — спрашиваю я.

Он резко останавливается, идя по краю поляны. Там стоит белый Range Rover и черная машина. Черный BMW M5, я вижу его сзади. Машины припаркованы под углом, задними частями друг к другу.

Несвятые кружат вокруг меня, их маски скелетов натянуты, и я вижу, что их оружие убрано. Возможно, в задней части их штанов. Я знаю Атласа, в шляпе задом наперед, прямо напротив меня. Я знаю и Эзру, потому что он ниже их ростом, а это не так уж и много. Они все как гиганты. Я узнаю и Мейхема, по его белой майке и черным штанам, татуировкам, покрывающим каждый дюйм его рук. Одна на лице.

Кейн одет в парадную рубашку, его голова выбрита с обеих сторон, а сверху длиннее.

Выражения их лиц невозможно прочесть, поскольку я не вижу большую часть их чертовых лиц.

Люцифер являлся мне в кошмарах. И в бодрствующем состоянии, и во сне. Но я не знаю его. Я не знаю и этих людей. В ту ночь на Хэллоуин я подумала, что, возможно, я влюбилась в него.

Я думала, что чудеса случаются. Я начала думать, прежде чем погрузиться в черноту, что он был своего рода темным ангелом, настоящим несвятым, посланным ко мне в ночи, чтобы удержать меня здесь.

Но потом я проснулась голый и одной, если не считать мучителя, которым является мой брат.

Люцифер не был ангелом. Даже не падшим. Он действительно, действительно был дьяволом.

Я смотрю вниз на лесную землю. Я не могу думать, пока смотрю на них, пока чувствую теплое тело Люцифера позади меня, прижимающее меня к нему.

— Я собираюсь убить их, — отвечает он мне. — Всех в Ордене гребаного Дождя. Но, вероятно, не по тем причинам, как ты думаешь.

Страх пробирает меня насквозь. Не за себя. За Николаса. Даже, хотя мне не хочется признавать это, за брата. Обычно я никогда не боялась за своего брата.

Никогда бы не подумала, что кто-то может добраться до него. Но у Люцифера есть я, и хотя Джеремайя может не любить меня в общепринятом смысле, он никогда не позволит никому другому заполучить меня. Особенно после того, что Люцифер сделал со мной. И не после того, как Джеремайя нашел меня. Мои глаза переместились на предплечье Люцифера, лежащее на моей талии, на изрезанные мышцы, на его длинные бледные пальцы, впивающиеся в мои бока.

— Объясни, — шепчу я.

Я стараюсь не чувствовать его тело вровень с моим. Стараюсь не чувствовать его запах. Я не хочу думать о том, как он встретил меня на том перекрестке, вложил свою руку в мою.

— Ты не хочешь знать правду, — он прижимается ко мне, и я понимаю, что он достал сигарету из заднего кармана, когда его рука поднимается с моей талии и он зажигает ее. Он делает затяжку и выдыхает дым через мое плечо. Я чувствую знакомый запах сигарет той марки, которую он курит. Мне это нравится, хотя я никогда и никому не признаюсь в этом вслух.

Я закрываю глаза. Я не хочу видеть, что все внимание Несвятых сосредоточено на мне. Они такие тихие, что это меня пугает. А Люцифер, похоже, не спешит садиться в одну из этих машин.

— Кто тебя обидел? — тихо спрашивает он меня.

Мои глаза открываются. Я почти громко смеюсь. Ты, — хочется крикнуть ему. Ты, блядь, сделал мне больно. Ты разрушил мою и без того хреновую жизнь. Ты бросил меня в руки чудовища.

Я сдерживаю эти слова. Я не хочу, чтобы он знал, как сильно он меня наебал. Я не отвечаю ему. Он не заслуживает ответа. Он вообще ничего не заслуживает.

— Я могу заставить ее говорить, — говорит Эзра, его глубокий голос разносится по лесу.

— Остынь, Эз, — говорит Атлас, закатывая свои темные глаза. — Ей придется говорить, так или иначе.

Люцифер толкает меня на землю. Я ловлю себя на ладони, лесная земля влажная. Я карабкаюсь по земле, сидя прямо, но мне некуда бежать. Они окружают меня. И с земли они выглядят такими чертовски большими. Они могут разорвать меня на части.

Но я обращаюсь к Люциферу.

И я не знаю почему, но это так. Я встречаюсь с его блестящими голубыми глазами. На нем черная приталенная футболка и рваные черные джинсы. Он вздыхает, выдыхая дым.

— Я не хочу спрашивать тебя снова, Сид, — усмехается он, как будто мое имя это ругательство. — Кто тебя обидел?

Я смеюсь. Он горький и надломленный, но это смех.

— Тебе было бы все равно, если бы у тебя было двое детей? — спрашиваю я его, рассчитывая на то, что Джули — единственная, кто у него есть. Черт, он мог бы стать отцом ребенка во всех пятидесяти штатах. Да хрен его знает. Я не знаю, чего я от него жду. И это неправда. Я приняла план Б, который принес Джеремайя. Но я хочу немного поиздеваться над ним, как он издевается надо мной.

— О чем она, блядь, говорит? — рычит Эзра.

Я не смотрю на него. Люцифер выглядит злее, чем я когда-либо видела его. Что, учитывая, что я не видела его много, не должно говорить о чем-то, но это так. Вена на его шее, кажется, пульсирует, и он так сильно сжимает сигарету между большим и указательным пальцами, что я думаю, он случайно потушил ее.

— Что?

Это не вопрос. Я встречаю его взгляд. Это его гребаная вина.

— Не делай вид, что удивлен, — рычу я. — Ты уже должен был понять, как это работает.

Его взгляд не ослабевает. Он бросает сигарету на землю и топчет ее.

— Ты была беременна.

Я хочу затянуть это. Я хочу трахнуть его так, чтобы было больно. Потому что кажется, что это может быть больно. Но я качаю головой.

— Нет, — плюю я на него. — Но я могла бы.

— Чертова психованная сука, — говорит кто-то позади меня. Я думаю, это Кейн. Люцифер переводит взгляд на него, и его губы кривятся. Кейн больше ничего не говорит.

— Ты, блядь, бросил меня, — шиплю я.

Я сглатываю, сдерживая слезы. Медленно встаю на ноги, прекрасно понимая, что сейчас вокруг меня кружат пять Несвятых, а я кричу на парня, который, похоже, является их лидером.

— Ты, блядь, бросил меня! — кричу я ему, перепрыгивая через пространство между нами, мои руки летят к его груди. Он просто стоит там, твердый как скала.

— Ты бросил меня посреди чертова леса, в чертовой психушке. Ты кусок гребаного дерьма! — я кричу во всю мощь своих легких, вся боль за последний год вырывается наружу. Мои руки дрожат на его груди, мои кулаки сжаты так сильно. Я заставляю себя разжать один, тычу пальцем ему в лицо.

— Ты изнасиловал меня…

Один из парней свистит. Люцифер тянется к моему запястью, обхватывая меня так крепко, что я чувствую, как кости трутся друг о друга. В его глазах сверкает гнев, он сжимает челюсти, его брови нахмурены.

— Кто такой Джеремайя? — спрашивает он меня.

Я втягиваю воздух и пытаюсь вырвать запястье из его хватки. Бесполезно. Он держит крепко.

— Ты чертов мудак. Ты не можешь этого вынести, да? — я усмехаюсь, гнев все еще накатывает волнами. Все еще изливается через мое разбитое сердце. — Тебе невыносимо слышать то, что ты сделал. Тебе невыносимо видеть меня. Видеть это.

— Кто. Такой. Джеремайя? — повторяет он. — Для тебя?

— Я говорил тебе, что нам не следовало доверять этому ублюдку, — говорит Атлас сквозь стиснутые зубы.

Я снова пытаюсь отдернуть запястье от Люцифера, и снова он держит крепко.

— Пошел ты.

Кто-то вздыхает.

— Если ты, блядь, не скажешь ей, братан, скажу я.

Кейн. Люцифер выглядит так, будто хочет что-то сказать Кейну, но он возвращает свой взгляд ко мне. Он кусает губу, и я вспоминаю, как кусала ее раньше. Я помню его кровь. Ее вкус на моем языке. Как я чувствовала себя с ним. Он отпускает меня, отталкивая от себя. Я спотыкаюсь и попадаю в чьи-то крепкие руки. Это Мейхем. Он похож по телосложению на Люцифера. Он прижимает меня к себе, и я вижу его покрытые чернилами руки.

— Ты хотела поиграть с нами, Лилит? — поддразнивает Мейхем.

Интересно, о чем они говорили с той ночи? Как много они смеялись над моей болью. Как много они знают обо мне. Недостаточно, видимо, если они не знают, что Джеремайя — мой брат.

— Ты можешь не выбраться отсюда живой, Ангел

— Мейхем, — огрызнулся Люцифер, голос холодный. — Посади её в гребаную машину, а потом убирайся отсюда.

Среди группы раздается ворчание, но никто не спорит. Это Несвятые за работой. Мейхем берет меня за локоть и тащит к M5, открывает дверь и запихивает меня на кожаное сиденье, пристегивая ремнем безопасности.

— Не беги, Ангел. Ты сделаешь только хуже, — его голубые глаза впиваются в мои, и когда Люцифер скользит на водительское сиденье, Мейхем захлопывает дверь и идет к Range Rover.

Настоящее

Люцифер едет по грунтовой дороге, окруженной деревьями, а парни в Range Rover едут позади нас. Мы делаем несколько поворотов, как только выезжаем на главную дорогу. Мы молчим. Он не курит. Я стараюсь не думать. Слезы, которые я чувствовала на глазах, высохли. Мне надоело плакать из-за него. С меня хватит. Я потратила год на то, чтобы ненавидеть его, но мне уже все равно.

Пусть они убьют меня. Пусть разрежут мое тело на куски.

К черту.

Проходят минуты, а потом он сворачивает на длинную подъездную дорожку, что, похоже, стало обычным делом в Кислотном городе или где бы мы ни находились. Я не видела никаких признаков цивилизации с тех пор, как мы покинули дом Джули.

Джули.

Ее имя звучит горько в моем мозгу.

Дом, перед которым мы останавливаемся, больше, чем дом Джули, большой кирпичный дом высотой в три этажа. Подъездная дорога здесь асфальтированная, а на небольшом расстоянии от дома есть гараж на три машины, расположенный на кирпичной дорожке. Люцифер не утруждает себя парковкой в одном из них. Вместо этого он останавливает машину перед крыльцом, выключает фары и двигатель. Range Rover паркуется рядом с нами.

— Ты знаешь, что Джеремайя придет за тобой.

Это не угроза, которую я шепчу ему в темноте. Это просто правда.

— Он придет за тобой и убьет тебя.

Между нами повисает долгое молчание. Мне интересно, выйдет ли он, вытащит меня за собой и не скажет ни слова. Интересно, что он планирует со мной сделать? Что он может сделать хуже того, что он уже сделал. Он проводит большим пальцем по губам.

— Надеюсь, он придет за мной, — наконец говорит он.

Затем он выходит, берет пистолет со стороны двери и захлопывает её за собой. Через несколько секунд он уже на моей стороне, открывает дверь и отстегивает ремень безопасности, прежде чем вытащить меня наружу, перекинув через плечо. Может, он и худой, самый худой среди Несвятых, но он чертовски силен. Я чувствую себя невесомой в его объятиях. Невесомой и незначительной.

— Я могу идти, — выдавливаю я из себя.

Несвятые выходят из машины и смеются над этими словами. Люцифер не удосуживается опустить меня на землю, поднимаясь по ступенькам на крыльцо, достает ключ из кармана той же рукой, в которой держит пистолет.

Он отпирает дверь и немного приседает, чтобы я вошла в дом, не ударившись головой о дверную раму. Остальные входят следом за ним, кто-то закрывает дверь, и я слышу щелчок замка. Затем Люцифер усаживает меня на пол. В фойе темно. Лестница пересекает вход, а за ней — гостиная открытого плана с кожаными диванами и телевизором, который выглядит так, будто его встроили в стену. Здесь не пахнет затхлым, как будто его долгое время держали закрытым. Вместо этого здесь пахнет сигаретами. Его сигаретами.

Но я не могу представить, что это его дом. Он не такой роскошный, как я себе представляла. Он стоит позади меня, и никто из нас не шелохнулся с тех пор, как мы вошли. Несвятые чувствуют себя здесь как дома, сидят на диване в гостиной, кроме Мейхема. Он стоит у меня за спиной, возле двери.

Я поворачиваюсь к Люциферу, скрещивая руки на груди.

— Что тебе от меня нужно?

Он улыбается, его ямочки вспыхивают. Я поражаюсь тому, какая гладкая у него бледная кожа. Единственный признак какого-либо несовершенства на его лице, симметрии его черт — это то, что его верхняя губа больше нижней. Но это только делает его еще красивее.

Он кладет пистолет на столик у двери, над которым висит зеркало. Мои глаза не отрываются от его. Затем он тянется ко мне, крутит меня и прижимает меня к стене рядом с дверью, Мейхем наблюдает за нами. Люцифер переводит руки с моей груди на обе стороны головы и смотрит на меня сверху вниз. Как будто он зол. Но у него нет на это никакого права. Конечно, может быть, я собираюсь убить его девушку. Может, я ворвалась в тот дом, чей бы он ни был. Может быть, я собираюсь отыметь его так же сильно, как он отымел меня. Но он начал эту цепь событий год назад. Он забрал мой шанс выбраться из этого ада, которым была моя жизнь, и толкнул меня в объятия монстра, который был почти так же плох, как и он.

Почти. Но не совсем.

— Я не боюсь тебя, — вздыхаю я, опустив руки по бокам, сжатые в кулаки. Это ложь. Я знаю, что он знает, что это ложь. Но мне все равно. Я не собираюсь признаваться в своем страхе. И Джеремайя действительно придет за мной. Возможно, я смогу рассчитывать на него только в плане боли, гнева и мести, но я могу на него рассчитывать. Это больше, чем я могу сказать о Люцифере.

Я не могу рассчитывать на него вообще ни в чем.

— Ты плохая лгунья, Лилит.

Мейхем тихонько смеется себе под нос. Трое парней в гостиной перешептываются между собой, тихонько бормоча. Я не могу разобрать, о чем они говорят. Я напрягаюсь при имени, которым меня назвал Люцифер. Я сейчас не Сид. Но он все еще Люцифер. Он всегда был Люцифером.

Его палец проводит по моей челюсти, останавливаясь на горле. Его взгляд скользит туда, к синякам. Я чувствую, как мое лицо горит от стыда.

— Кто это сделал? — тихо спрашивает он.

Я не отвечаю ему. Он проводит пальцем ниже, к краю моей толстовки. Он тянет за него, но не делает никакого движения, чтобы снять его. Под ней на мне черный спортивный бюстгальтер. Я не хочу раздеваться перед ним. Я даже не хочу быть рядом с ним. Но, несмотря на это, я не могу заставить себя двигаться. Сказать что-нибудь. Нахождение рядом с ним затуманивает мой рассудок. Этот человек воспользовался мной. Он бросил меня. Он лгал мне. Я пытаюсь повторять эти слова снова и снова в своем сознании. Как песнопение. Защита от других чувств, которые всплывают при его близости.

— Ты хотела этого? — снова пытается он, переведя взгляд на мое горло.

Я сглатываю.

Во мне вспыхивает гнев, но я полагаю, что это справедливый вопрос. Иногда я действительно хочу этого. Иногда хотела. Но эти следы не были сексуальными. Хотя он этого не знает. Я все еще ничего не говорю. Я не уверена, в каких грехах я могу признаться сегодня вечером, если скажу. Я не хочу отдавать ему больше своего. Я не хочу брать больше его. Я не могу. Его рука пробегает по моему телу, как и в ту ночь. Он останавливается на подоле моей толстовки и смотрит на меня. Затем он просовывает руку под неё, его пальцы скользят по моей коже. Его прикосновение похоже на огонь. Огонь, который я хочу, чтобы сжег меня.

Я пытаюсь отогнать эту мысль.

— Убери от меня руку, — рычу я. Его пальцы впиваются в мою кожу, одна рука все еще лежит на стене рядом с моей головой.

— Кто тебя обидел?

Я вздыхаю. Он не собирается отказываться от этого. Но как я могу сказать ему? И зачем мне это?

— Это не твое дело. Кто делает мне больно, кто доставляет мне удовольствие, кто трахает меня. Все это не твое дело. И никогда не было

— Люцифер, возьми свою девочку под контроль, — говорит Эзра с дивана у него за спиной. — У нас мало времени.

Глаза Люцифера сужаются, длинные ресницы почти достигают его темных бровей. Он прижимает свой лоб к моему.

— Лилит, — говорит он, и я замечаю, что в этом слове есть что-то похожее на мольбу. — Пожалуйста. Скажи мне.

Пожалуйста.

Он и мой брат похожи больше, чем они думают. Оба манипуляторы. Оба соблазнительны в своей темноте. Интересно, хорошо ли они ладили в те несколько лет, когда бегали вместе. Я удивляюсь тому, что они продержались так долго. Я также удивляюсь тому, что мой брат ушел от них. От этого. Из-за одной ночи. Он выбрал меня. Я прикусываю губу, и глаза Люцифера переходят на мой рот. Что-то вспыхивает в его взгляде, что-то помимо гнева. Холодность. Что-то теплое. Я отворачиваю от него голову, и его пальцы проникают чуть глубже в мой живот. Он не отрывает голову от моей. Я закрываю глаза, стараясь не чувствовать его. Пытаюсь отвлечься от этого момента.

— Это не имеет значения, — тихо говорю я, и борьба на мгновение прекращается. — Это не имеет значения, — его рука скользит дальше по моему торсу и ложится на сердце.

— Для меня это важно, — шепчет он. Я качаю головой.

— Тот, кто работает на Джеремайю. И… — я сглатываю, борясь с комком в горле. Я не знаю, почему я говорю ему. Но в любом случае, это ни для кого ничего не изменит. — Сам Джеремайя, — я выплюнула имя своего брата, как яд. В каком-то смысле он был для меня ядом. Но он также был моим противоядием. Люцифер издевался надо мной, лишил меня выбора умереть. Но Джеремайя изо всех сил старался вернуть меня к жизни, даже если его методы были нетрадиционными. Я чувствую, как рука Люцифера напрягается на моем сердце, над моей грудью. Прикосновение не сексуальное. Оно… странным образом успокаивает. Я закрываю глаза.

— Посмотри на меня, — приказывает он. Я не смотрю. Он вздыхает через нос, его брови все еще на моих.

— Лилит, — умоляет он. — Сид.

Впервые он произносит мое имя, мое настоящее имя, без презрения.

— Сид, посмотри на меня, — я открываю глаза, поворачиваюсь к нему лицом. Он немного отступает назад, чтобы полностью принять меня.

— Кто для тебя Джеремайя? — снова спрашивает он меня.

— Почему все вопросы задаешь ты! — слова срываются с моих губ с рычанием, но он даже не вздрагивает. Как будто он ожидал их. Как будто он привык к моей темноте, просто выжидал время, ждал, когда она выйдет и начнет играть.

— Почему ты вообще имеешь право что-то спрашивать? Что я вообще здесь делаю? Если тебе нужны деньги, ты их не получишь. Джеремайя не любит меня так сильно. Он убьет тебя, а меня заберёт обратно, и все, — он смеется, и моя грудь вздымается под его рукой под моей толстовкой.

— Мне не нужны его деньги. У меня и своих хватает.

— Это уж точно, — говорит один из парней. Атлас, я думаю. Я все время забываю, что они здесь. Хотелось бы, чтобы их не было. Хотелось бы, чтобы они не наблюдали за всем этим.

— Тогда что? — спрашиваю я, пожимая плечами. Я хочу, чтобы это дерьмо закончилось.

Я хочу забыть о существовании Люцифера. Меня даже не волнует, что я не смогу его убить. Если бы он просто отпустил меня, позволил нам жить отдельно. Хватит издеваться над моим братом.

— Почему ты сжёг дом Бруклин? И клуб? Убил бегуна? Что тебе от нас нужно?

— От нас? — шипит он. — Ты позволяешь ему трахаться с другими женщинами и все еще поддерживаешь с ним отношения?

Я одариваю его смертельной улыбкой. Он не знает. Я не хочу, чтобы он знал правду. Так веселее.

— Ты называл меня только по имени, — замечаю я. Он внимательно наблюдает за мной, как будто я бомба, которая может взорваться в любой момент. Клянусь, все в этом доме затаили дыхание, даже Мейхем рядом с нами. — Но моя фамилия… — я запнулась и облизнула губы, наслаждаясь его раздражением. — Моя фамилия Рейн.

Он долго смотрит на меня, а потом бьет кулаком по стене рядом с моей головой и вырывает руку из-под моей рубашки. Мне кажется, я знаю, о чем он думает. Я хочу, чтобы он так думал. Он думает, что я взяла фамилию Джеремайи. Он поворачивается, проводит руками по своим темным волосам. Я смотрю, как под рубашкой напрягаются мышцы его спины, как сужаются бедра, как хорошо сидят на нем джинсы.

Сатана.

Люцифер.

Проклятый дьявол.

Я прижимаюсь к стене, наслаждаясь этим моментом. Моментом, когда у меня есть что-то на него. По какой-то причине, даже если он ненавидит меня, он все равно хочет, чтобы я была его. Он хочет обладать мной. Владеть мной. Пока он не уничтожил меня полностью.

Парни встали в гостиной. Они делают шаги к нам.

Люцифер поворачивается ко мне лицом.

— Как ты могла? — спрашивает он, качая головой.

— Как ты мог? — его руки все еще лежат на голове, и я вижу линию под его бицепсом. Я заставляю себя посмотреть ему в лицо. — Я могу спросить тебя о том же. Ты бросил меня в том лесу. Ты, блядь, бросил меня и ты…

В стекле двери с моей стороны вспыхивает свет. Я замолкаю, мой рот захлопывается. Еще огни. Несколько машин.

Люцифер действует первым, беря пистолет со стола у двери. Остальные Несвятые толпятся вокруг нас, и Мейхем толкает меня за ними. Они смотрят через стекло, и Люцифер заносит руку над глазами, чтобы лучше видеть. Я жду с затаенным дыханием. Не может быть, чтобы Николас так быстро добрался до Джеремайи и обратно. Это было бы невозможно.

Я стою в стороне, и выражение лица Люцифера не поддается прочтению, когда я смотрю на его боковой профиль. Его прямой нос. Полные губы. Я хочу разбить его голову о стекло и разбить это прекрасное, мать его, лицо.

— Похоже, твои хозяева вернулись раньше времени, — бормочет Кейн, разглаживая рубашку, под которой бугрились мускулы. Я игнорирую это замечание и качаю головой.

— Александрия слишком далеко, — Люцифер смотрит на меня. — Джеремайя не хотел, чтобы ты слишком далеко от него уехала, не так ли?

Меня осенило. Мой брат последовал за нами сюда. Учитывая обстоятельства, я не могу винить его за это.

— Но все в порядке, — продолжает Люцифер своим гравийным голосом. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает холодок. — Я бы хотел, чтобы ты присутствовала при этом.

Я хмуро смотрю на него. Я вижу всех пятерых Несвятых, оружие в руках, выражения лиц напряженные, мышцы под одеждой напряжены. Они не позволят моему брату уйти отсюда живым. Он ушел от них. После того, как они впустили чужака в свой маленький культ за его злодеяния, он предал их. Возможно, они дали друг другу клятву хуже, чем клятва Смерти.

Не то чтобы Клятва Смерти что-то значила.

По крайней мере, не для Люцифера.

Как один, они все отступили от двери. Жутковато, как они двигаются вместе. Люцифер дергает меня за руку, пока я не оказываюсь перед ним. Мейхем протягивает руку, освобождает замок от двери, дергает ее и открывает, затем снова встает в строй. Люцифер стоит в центре со мной, двое парней стоят по обе стороны от нас.

Сначала я вижу Николаса, огибающего тротуар, потом моего брата у него за спиной, а за ним Кристофа и Трея. У всех у них пистолеты. У всех, кроме моего брата. Я закатываю глаза, но мое сердце подскакивает при виде их. Даже гребаный Кристоф. Я хочу выбраться отсюда.

Я хочу выбраться из этого дерьма. От моего прошлого. От того, что случилось. Я готова к тому, чтобы это закончилось. Они вчетвером входят в дверь по одному, и Трей пинком закрывает за собой дверь. Мы оказываемся в темноте, приглушенной только лампой, включенной в гостиной у нас за спиной.

— Мы можем сделать это легким путем, — говорит мой брат, — или трудным.

Люцифер отступает на шаг назад, и я слышу, как остальные Несвятые сдвигаются вместе с ним. Люцифер не направляет пистолет ни на меня, ни на них. Я уверена, что остальные тоже, но я не свожу глаз с Джеремайи, хотя он смотрит не на меня.

— Ты можешь отпустить её сейчас, и мы все уйдем от этого, или я разрежу твоего сына на куски и скормлю их тебе, один за другим.

Никто ничего не говорит. После слов моего брата наступает тишина. Никто не смотрит на меня, кроме Трея. Он выглядит почти извиняющимся. Но сейчас не время для этого.

— Ты кусок дерьма, — тишину нарушает грохочущий голос Эзры. Глаза моего брата переходят на его глаза.

— Ты ублюдок. Ты бросил нас, нарушил свою гребаную клятву и смеешь предъявлять нам требования? — Люцифер мрачно усмехается, и когда он говорит, я слышу улыбку в его словах.

— Ты продолжаешь принимать меня за человека, которому небезразличен этот ребенок. И Джули. Ты все это неправильно понял. Именно поэтому ты здесь, в этом положении.

Николас сплевывает на пол и работает челюстью.

— Неправильно? — спрашивает он, наклоняя голову, пистолет нацелен на Люцифера у меня за спиной. Кристоф и Трей тоже.

— Забавно, что для парня, которому все равно, ты ждал в тени дома ребенка. Ты вытащил Сид под дулом пистолета ради него. Привел своих дружков ради него. Не похоже это на человека, которому все равно, Люцифер.

Люцифер обхватывает меня одной рукой спереди и прижимает ее к груди.

— Прежде чем я рассмотрю твою просьбу, — говорит он спокойно, — что случилось с горлом Сид?

Взгляд Кристофа переходит на меня, и Люцифер замечает это. Этот чертов идиот только что выдал себя. Я чувствую, как Люцифер напрягается позади меня.

— Я собираюсь убить тебя, — тихо говорит он Кристофу.

— Отпусти меня, — это мой голос, присоединившийся к драке. Мне надоело, что меня используют как пешку.

— Отпусти меня, Люцифер. Ты не хочешь меня убивать. Конечно, ты можешь захотеть трахнуть меня снова. Использовать меня. Но ты не хочешь меня убивать, и они это знают.

— Осторожно, Лилит, — слова Атласа. — Я бы не стал говорить Люциферу, чего он хочет и чего не хочет.

— Пошел ты, — рычу я Атласу.

Это заслуживает неодобрительного щелчка языком от Кейна. Я поворачиваюсь в объятиях Люцифера, чтобы встретиться с темными глазами Атласа.

— Ты знал? — спрашиваю я его. — Ты знал, что он собирался изнасиловать меня той ночью?

Взгляд Атласа не отрывается от моего лица.

— Изнасиловать? — передразнивает он, улыбка кривится на его губах. — Мне показалось, что ты этого хотела, — я бросаюсь на него, но Люцифер крепко сжимает мою грудь.

— Я, блядь, вырежу твой язык и засуну его так глубоко в глотку, что ты подавишься им.

Это говорит мой брат. В кои-то веки мы на одной стороне. Но Атлас улыбается во весь рот, поворачиваясь к моему брату.

— Ты так и не сказал ей, да?

Это заставляет меня сделать паузу.

— Мне надоело, — начинает Люцифер, его голос звучит низко над моим ухом, но достаточно громко, чтобы все они слышали, — спрашивать тебя об одних и тех же вещах снова и снова, Сид. Кто он такой, — и я понимаю, что он имеет в виду Джеремайю, — для тебя? У вас одинаковые фамилии, но я знаю Джеремайю. Я знаю его, наверное, лучше, чем ты. Он гребаная грязь. Ты бы не вышла замуж за такое дерьмо, каким бы богатым он ни был. Кто он тебе, Лилит? И не надо мне врать.

От его дыхания на моей коже появляются мурашки на руках. По всему телу. Я встречаю взгляд Джеремайи в темноте. Его брови неровные, а лицо нахмурено. Он действительно выглядит обеспокоенным.

Я понятия не имею, почему.

Я понятия не имею, какое значение в данный момент имеет то, кем я являюсь для Джеремайи. То, что я его сестра.

По тому, сколько мускулов и оружия Джереми привез сюда, и по тому, что он последовал за мной сюда, ясно, что он готов убить за меня. Он может не заплатить выкуп, не уступить свою территорию или свой бизнес, но он выстрелит из пистолета в чей-то мозг ради меня.

Этого должно быть достаточно для Люцифера и Несвятых.

Но то, как Джеремайя смотрит на меня, и то, сколько раз Люцифер задавал этот вопрос… Я хочу знать. Я хочу знать, что это значит.

— Он мой брат, — шепчу я.

Настоящее

Никто не двигается, но вся атмосфера в комнате меняется. Как будто кто-то забрал воздух из дома, закрыл всем легкие. Душат нас всех. Напряжение тяжелое, но громкое, как дождь. И назревает буря, хотя после моего признания не было произнесено ни слова.

И вот на что это похоже.

Исповедь.

Я понятия не имею, почему.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть лицо Люцифера. И он позволяет мне. Его руки все еще обнимают меня, но он позволяет мне повернуться к нему, и я наклоняю голову, чтобы встретить его взгляд.

Шок. Вот что написано на его лице. Я ожидала триумфа, или радости, или холодного расчета, зная, кем я являюсь для Джеремайи. Зная, что мы одной крови. Он не знает, как глубоко течет эта кровь. Хотя он должен знать, что мы были разлучены, ведь он знал Джеремайю несколько лет. И все же я ожидала, что, зная нашу связь, он будет в восторге.

Но шок не переходит ни в какое подобие радости. Он быстро переходит в ужас, а затем в гнев. Он сжимает челюсти и смотрит в сторону от меня, на моего брата. Одной рукой он направляет пистолет на Джеремайю.

Атлас ругается под дых. Никто из людей моего брата не произносит ни слова.

Но первым движется Эзра.

Он проносится мимо всех нас, прямо на моего брата, ударяя его головой о дверь у себя за спиной. Он вскидывает пистолет, когда они оба оказываются на полу, и начинает хлестать Джеремайю пистолетом по лицу.

— Ты больной сын суки! — рычит он, каждое слово сопровождается ударом пистолета по лицу моего брата.

Я слышу каждый удар и чувствую его нутром, он сотрясает меня. Я пытаюсь бежать к ним, но Люцифер хватает меня за воротник, притягивая к себе. Я борюсь с ним изо всех сил, пихаюсь, бьюсь и бью. Он только крепче держит меня, а потом толкает в объятия Мейхема, который обхватывает меня так, что становится почти невозможно дышать.

Люцифер опускается на колени рядом с Эзрой, который все еще нападает на моего брата. Николас, Трей и Кристоф кричат на Эзру, приказывая ему опустить пистолет, и я боюсь, что они собираются застрелить одного из них, и я не знаю, почему меня волнует, что они могут застрелить Эзру, но это так. Даже когда лицо моего брата превращается в кровавую яму, я ужасаюсь и за Эзру. За человека, которого я даже не знаю. А теперь Люцифер вступил в схватку, схватившись за лицо Эзры.

— Остановись, — говорит он, его голос низкий, но Эзра продолжает, хотя он не видит, потому что Люцифер не отпускает его голову. — Остановись, — снова рычит Люцифер.

— Я тебе сейчас башку снесу! — рычит Кристоф, взводя пистолет. Я замираю, когда Кейн приставляет пистолет к моей голове, а руки Мейхема удерживают меня на месте.

— Нет, не собираешься, — говорит Кейн.

Люцифер смотрит вверх, его глаза темные. Но его, похоже, не волнует, что один из его Несвятых держит меня на мушке. С чего бы это? Черт, он сам только что держал меня на мушке.

Люцифер хватает Эзру за плечи и трясет его. Но Кристоф видит пистолет у моей головы, и он, а также Николас и Трей замолкают. Хотя никто не опускает оружие.

Никто, кроме Эзры.

Грудь Эзры вздымается, я вижу сзади него, его спина поднимается и опускается. Люцифер тащит его вверх, и Эзра, кажется, просто стоит, обмякнув в руках Люцифера. Люцифер тащит его назад, и пистолет Эзры болтается в его пальцах. Его лесные глаза не видят, когда он смотрит в пол, а мой взгляд переходят на лицо моего брата.

Трей и Николас приседают над ним, а Кристоф продолжает целиться из пистолета в сторону Несвятых. В мою сторону.

Люцифер стоит передо мной, лицом ко мне, Эзра теперь одной рукой держится за Атласа, который смотрит на него с беспокойством, но молчит. Грудь Эзры все еще вздымается.

— Скажи мне, почему я не должен убивать твоего брата, — говорит Люцифер.

— Оставь… ее… в покое, — голос моего брата хриплый.

Я удивлена, что он все еще говорит. Но что-то не так. Есть что-то, что знают все в этой комнате, но не знаю я. Кейн не опускает пистолет, но я замечаю, что его палец не лежит на спусковом крючке. Мейхем все еще держит меня в крепком захвате, Кристоф все еще целится в нас, а Трей и Николас пытаются помочь моему брату сесть. Люцифер стоит к ним спиной.

— Люцифер, — его имя прозвучало шепотом. Его глаза смягчаются, когда он слышит его.

Он качает головой.

— Сид, — умоляет он меня, — скажи мне, почему.

У него в руке пистолет. Он стучит о его бедро.

— Что происходит? — я не знаю, почему мой голос дрожит.

Ничего не изменилось с тех пор, как я рассказала ему правду. Вообще ничего. Джеремайя был моим братом до того, как я произнесла эти слова. Он мой брат и сейчас, после того, как я их произнесла. Но быстрый взгляд на Атласа, который на мгновение закрывает глаза, прежде чем взглянуть на меня, а затем снова на Эзру, стоящего рядом, говорит мне, что все изменилось.

Я помню, что отец Мейхема выгнал его сестру за то, что она трахалась с Атласом. Я помню, что это запутанная паутина. Есть вещи, которых я не знаю. Есть вещи, которые я не понимаю.

— Он издевается над тобой, Сид.

Но беспорядочные слова Джеремайи не звучат правдиво. Он лжет. Но о чём? Люцифер сглатывает. Я помню, в каком скелетном наряде я впервые увидела его. Я помню капюшон на его кудрях. Я помню его руки вокруг меня. Нож. Его зубы. Его рот. Наша кровь на губах, когда мы целовались.

Как он спас меня, возможно, даже не подозревая об этом.

Но я помню и другие вещи. Как он передавал мне напиток за напитком. Как он вливал её нам обоим в глотки, когда лежал на мне в подземном убежище. Я помню его последние слова, сказанные мне. Последние, которые я запомнила. Если ты будешь рядом со мной, мы разберемся в этом, Лилит.

Я также помню некоторые из своих последних слов, сказанных ему. С тобой я готова на все.

— Что случилось, Люцифер?

Люцифер сердитый. Он зол.

Но я не отворачиваюсь от него.

Кто-нибудь, блядь, скажет мне, из-за чего все девять этих мужчин затаили дыхание. Кто-то скажет мне то, что я должна знать.

Лицо Люцифера действительно сморщивается. Он хмурится, зажмуривает глаза и проводит свободной рукой по челюсти, затем прижимает ладонь к глазам.

— Я искал тебя, — шепчет он, опуская руку, но не встречаясь с моим взглядом. — Я искал тебя весь прошлый год. Я искал тебя везде, Сид.

Я наблюдаю за движением жилки на его шее, когда он сглатывает.

— Но я так и не узнал твоего имени. Я, блядь, так и не узнал его.

— Потому что ты меня бросил.

Атлас насмехается, а Мейхем рычит позади меня, но они ничего не говорят.

— Верно, — говорит мой брат с пола позади Люцифера. Он прислонился к двери, Николас и Трей все еще сгрудились вокруг него. Но его голос набирает силу. Раньше он казался нерешительным. Но теперь он снова командует.

— Он бросил тебя. Он поимел тебя. Я взял тебя к себе. Отойди, Сид. Иди к своему брату, чтобы я мог всадить пулю в мозг этому ублюдку.

Глаза Люцифера поднимаются к моим. Даже в темноте я замечаю, что вижу, как они блестят.

— Он лжёт, — выдохнул он.

Он качает головой, прикусывает губу. Я понимаю, что пистолет Кейна больше не прижимается к моей голове. Что бы Люцифер ни собирался сказать, он не хочет этого. Я чувствую, что могу потерять сознание.

— Он лжет. Я никогда не оставлял тебя, Сид. Я бы никогда, блядь, не бросил тебя. Той ночью, когда я увидел тебя на переходе, блядь. Я увидел пистолет на твоем бедре. Я знал, что он настоящий. Когда я говорил с тобой, я догадывался, что ты хотела сделать. И я не мог. Я не знал тебя. Ты не знала меня. Но я не мог позволить тебе сделать это. И я бы никогда не оставил тебя.

— Хватит нести чушь, — раздается голос Джеремайи в тихом доме. Он взбешен.

Он пытается встать, но Николас и Трей удерживают его. Атлас наставляет пистолет на моего брата, одна рука которого по-прежнему обхватывает Эзру.

— Если ты выстрелишь в меня, — спокойно говорит Джеремайя Атласу, — ты умрешь. Ты ведь понимаешь это, не так ли? Ты на самом деле не такой тупой, каким кажешься?

Атлас улыбается. Впервые я вижу в нем хладнокровного монстра. Того же, что и в Люцифере. В моем брате. Кристофе. Эзре. Мейхеме. Кейне. И мне.

— Понимаю, — соглашается Атлас. — Но ты тоже будешь мертв, придурок. Мне этого будет достаточно.

Мой взгляд устремлен на Люцифера. Мне плевать на перепалку между Джеремаей и Атласом. Меня не волнуют руки Мейхема вокруг меня. Мне действительно нужно, чтобы он был рядом, потому что я внезапно почувствовала себя слишком слабой.

— Я проснулась, — говорю я, мои губы дрожат. — Я проснулась, а тебя… тебя не было. Я была… — я подавила всхлип. Я делаю вдох через нос. Выдыхаю через рот. Я чувствую, что падаю. Я чувствую, что падаю, и никто меня не поймает. Не в этот раз. — Моя одежда…

Челюсть Люцифера снова сжимается. Как и хватка Мейхема, хотя в ней нет угрозы.

— Мне так жаль, Сид. Мне жаль, что я не смог спасти тебя. Мне чертовски жаль.

Люцифер почти выплакал слова.

— Что. Случилось?! — выкрикиваю я. Люцифер действительно вздрагивает. Никто не двигается. Кажется, что никто не дышит.

— Это ничего не изменит, — холодно говорит Джеремайя. — Это не улучшит ситуацию. Ты ведь понимаешь это, не так ли? Мы можем уладить это между нами. Но ты не заставишь ее полюбить тебя.

— Это был не я, Лилит.

Люцифер выглядит в равной степени страдающим и разгневанным. Мне нужно знать, что, черт возьми, произошло той ночью, прежде чем я решу, как я собираюсь это изменить.

— Это был не я. Это был он, — его глаза перебегают на Джеремайю, стоящего у него за спиной, сужаются в щели, когда он поворачивает голову. С усилием он отводит взгляд от него и снова фокусируется на мне.

— Он нашел тебя. На карусели.

Я помню.

— Но тогда он не знал, я думаю, кто ты. Он просто хотел тебя. Мы никогда не доверяли ему, но мы пытались. Боже, как мы старались. Он был единственным, кто мог бы трахнуть нас в Ночь Несвятых. Единственный, блядь, единственный.

На секунду он обхватывает голову руками. Потом поднимает глаза. Он прикусывает губу. Я вижу, как на ней блестит кровь, когда он снова начинает говорить.

— Он должен был убить меня. Боже мой, — он закрывает рот рукой, размазывая кровь. Затем он опускает ее.

— Он… он пытался причинить тебе боль, Сид, — он качает головой, и его голос дрожит. — Он вернулся. Он пытался причинить тебе боль, — последние слова прозвучали как рык. — Он заставил меня смотреть, как это происходит. Ты… ты была едва в сознании. Едва проснулась. Но ты думала, что он — это я. Ты позволила ему, потому что не знала. О Боже, ты не знала. Он заставил меня смотреть. Я не мог двигаться. Он накачал всех нас наркотиками.

Я вспоминаю стол с напитками в фойе обветшалой психушки.

— Потом он разбил бутылку о мою голову и привязал меня к чёртову бетонному столбу. Он ждал, пока я очнусь, — его грудь поднимается и опускается, все быстрее и быстрее. Он снова проводит по лицу, как будто может выкинуть воспоминания из головы.

— Он ждал. Я пытался добраться до тебя, — он поднимает рубашку, и я вижу шрамы вдоль его идеального пресса, толстые и серебристые. Форма чего-то, похожего на веревку. Он отпускает рубашку, и мои глаза возвращаются к его глазам.

— Я пытался добраться до тебя. Но он не… в какой-то момент он понял, кто ты. Он не дошел до конца, Сид. Хрен с ним, если это тебя утешит, но он не дошел. Должно быть, он узнал тебя, потому что остановился. Он остановился, снова ударил меня и утащил тебя. Но я думал, что смогу найти тебя. Я не знал, что он… Я не знал, что он твой брат. Мне так чертовски жаль, Сид. Мне так чертовски жаль.

Я не двигаюсь. Я едва держусь. Еле держусь. Моя голова кружится. Мой разум пытается спасти меня, пытается не думать о той ночи. И я не вспоминаю. Я не хочу вспоминать. Я не хочу думать об этом. Думать о Джеремайе. О его толстовке.

О нем, возвышающемся надо мной. Ждет, когда я приду в себя. О том, как он отвез меня в отель. Вымыл меня. Скрабировал мою кожу.

Я не хочу думать.

Я не смею смотреть на него. Никто не говорит. Мой брат ничего не говорит.

Я откидываю голову назад, к груди Мейхема. Он — каменная стена позади меня

— Убей меня на хрен, — приказываю я Люциферу. Я снова ударяюсь головой о Мейхема. Люцифер качает головой.

— Нет, Сид, — я смотрю, как он снова сглатывает, как он пытается взять себя в руки. — Нет, Сид. Нет. Не дай ему выиграть.

Я снова откидываю голову назад, врезаясь ею в Мейхема.

— Кто-нибудь, блядь, нажмите на курок. Ты же Люцифер, в конце концов. Отправь меня обратно в ад.

— Не дай ему выиграть, Лилит.

Что-то в этом имени заставляет меня огрызаться. Бросив последний взгляд на Люцифера, я вырываюсь из рук Мейхема. Он отпускает меня. Я обхожу Люцифера стороной, и глаза моего брата устремляются на меня. Его лицо белое. Призрачное.

По крайней мере, те его части, которые не залиты кровью и уже начали покрываться синяками. Он выглядит потерянным. Я понятия не имею, о чем он думает, но он не двигается, как и Николас, Кристоф или Трей, пока я пробираюсь к брату. Я поднимаю кулак, отвожу его назад и бью его по лицу так сильно, как только могу.

Его нос хрустит под моим кулаком, его голова откидывается назад. Когда он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, я вижу, что в его глазах стоят слезы, а из носа капает кровь. С его лица. Из его рта, где Эзра добрался до него. Я не знаю, почему Эзра сорвался, но у меня нет времени думать об этом. Я все еще держу кулак поднятым. Я снова сжимаю его.

— Сид, — голос Николаса. Я смотрю на него. Он все еще склонился рядом с моим братом.

— Ты знал? — тихо спрашиваю я его, не опуская руку.

Он отводит взгляд, на полсекунды. И я знаю.

Мой рот открывается. Я опускаю руку.

Он знал.

Я посмотрел на Кристофа, на Трея. Они тоже знали. Они должны были, блядь, знать. Они знали, что мой собственный брат чуть не изнасиловал меня, накачал наркотиками Несвятых, а потом солгал мне об этом, когда держал меня в плену в своем отеле.

— Сид, — я не могу смотреть на Джеремайю, когда он говорит. Вместо этого я смотрю на Николаса. Он знал. Он, блядь, знал все время, пока я была в этой камере.

Джеремайя продолжает говорить.

— Сид. Я не знал, что ты была без сознания. Ты была… ты была в отключке. Но я этого не делал. Это не зашло так далеко. Я видел… кем ты была… моей младшей сестрой.

Я снова бью его, но на этот раз он пригибает голову и хватает меня за запястье.

— Сид, я не знал…

Кровь повсюду. Но в этот момент я понимаю, что рычаги, которые были у Несвятых, исчезли. Теперь я в руках Джеремайи. Любой из его людей может нажать на курок и убить всех Несвятых.

Я расслабляюсь. Хватка Джеремайи на моем запястье ослабевает, но он еще не отпускает меня. Его бледно-зеленые глаза смотрят на меня. Он почти трахнул меня.

Желчь поднимается у меня в горле.

Меня сейчас стошнит.

Но я не могу. Пока не могу.

— Почему ты мне не сказал? — спрашиваю я. Потому что я должна это знать. — Почему ты заставил меня думать… — я закрываю глаза от воспоминаний. — Почему ты не признался? — я снова встречаю его взгляд. — И почему… почему ты хотел меня?

Я помню, как он смотрел на меня на вечеринке. Помню, как он последовал за мной на карусель. Ту самую, которую он использует сейчас, чтобы мучить меня. Чтобы сделать меня сильной.

Он опускает мою руку, но не отпускает. Пока не отпускает.

— Я не хотел, чтобы ты меня ненавидела, — шепчет он. В этот момент я верю ему. Но он не знает, что я уже ненавижу его. Даже до сегодняшнего вечера я ненавидела его. Даже если я любила его раньше, даже если я люблю его до сих пор, я так же его ненавижу.

Я киваю. Он отпускает мое запястье. Я пользуюсь моментом и бросаюсь прочь. Чьи-то руки обхватывают меня.

Люцифера.

Я могу думать только о том, что ему пришлось смотреть. О тех шрамах на его животе. О том, что он пытался сделать, чтобы спасти меня. О моем брате, разрушившем обе наши жизни за одну ночь. О предательстве этих парней.

— Уходите отсюда, — плюю я на четверых из Ордена Дождя, встречаясь с каждым из них взглядом. Они больны. Они ошибаются. Мы все небезупречны, но они — худшие из нас. — Убирайтесь отсюда и никогда не возвращайтесь. Я не хочу больше никогда видеть ни одного из ваших лиц.

Мой брат качает головой, с трудом поднимаясь на ноги. Он выглядит так, будто собирается потерять свой чертов разум. Он хватает себя за волосы и рычит под дых, его лицо покрыто кровью и синяками.

— Я не уйду без тебя, Сид. Ты моя сестра. Я слишком долго ждал, чтобы найти тебя.

— Ты не искал меня, — сплюнула я.

— Искал.

Николас.

— Искал. Он всегда искал. Сначала он не знал, что это ты, но принял тебя за кого-то знакомого.

— Я не хочу слушать, что ты говоришь, — рычу я на Николаса.

— Ты должна поверить в это, Сид. Даже если ты ненавидишь его. Ненавидишь меня. Он искал тебя с тех пор, как сбежал. Он хотел найти тебя. Чтобы уберечь тебя…

— Заткнись.

— Он не знал, кто ты. Не тогда, когда он впервые… впервые нашел тебя. Он не знал. Он сказал мне, что не знал. Он сказал мне, что ты не сопротивлялась…

— Потому что я была почти без сознания! — кричу я.

— Почти, — повторяет Николас. Он качает головой. — И кроме того, он этого не делал. Не делал. Он почти сделал, Сид, но не сделал.

— Ты скрывал это от меня, — я хочу похоронить все их тела. — Ты скрывал это от меня, а теперь ты, блядь, защищаешь его.

Джеремайя застонал.

— Я не хочу, чтобы меня защищали. То, что я сделал, было неправильно, Сид. Мне чертовски жаль. Это было неправильно. Это был пиздец. Но когда я понял, что ты моя родная сестра, я остановился, немедленно… — он прерывается и опускается на колени.

Мой брат.

На коленях.

В комнате, полной его людей и его врагов.

Все смотрят на него. Позади меня грудь Люцифера вздымается и опускается на мои плечи, и он обнимает меня обеими руками, направив пистолет в пол. Он молчит, предоставляя мне пока бороться с братом. Никто из Несвятых не говорит.

Джеремайя начинает ползти ко мне на коленях.

Он останавливается в нескольких дюймах от моих ног и садится на пятки. На нем костюм, не помятый, но заляпанный кровью. Я хочу, чтобы он утонул в ней.

— Пожалуйста, прости меня, Сид. Пожалуйста. Не ходи с ним. С ним ты не в безопасности. Ты не в безопасности ни с кем, кроме меня. Я обещаю тебе, Сид. Все изменится. Я стану лучше. Я буду лучше. Он сжег дом Бруклин…

— Её в нем не было, — рычит Мейхем рядом со мной. — Мы передавали тебе сообщение. И я верну ее тоже. Убирайся отсюда. Твоя сестра говорит тебе, что ты ей не нужен. Не возвращайся сюда. Если вернешься, я тебя сам, блядь, убью.

Это самые громкие слова, которые я когда-либо слышала от Мейхема.

Джеремайя выглядит так, будто хочет вскочить на ноги. Как будто он хочет отомстить. Но он сжимает челюсти и не делает этого. Он снова смотрит на меня, но в его глазах снова появился гнев. Это действительно то, чем является Джеремайя в своей основе.

Гнев.

Он полон такого гнева, что сжег весь мой мир дотла. За одну-единственную ночь он разрушил меня.

— Сид. Я не могу потерять тебя снова, — пытается он снова. — Я не могу. Помнишь, они убили одного из наших бегунов…

— Ты чертов идиот. Мы не беспокоимся о мелких деньгах, ублюдок. На хрена нам твои наркоманы? — рычит Эзра.

— Я тебе не нужна. Ты хочешь владеть мной, Джейми, — я выкрикиваю его настоящее имя. То, с которым он родился. — А я не твоя собственность.

Я ненавижу то, что маленькая частичка моего разбитого сердца хочет пойти с ним. Маленькая частичка меня помнит, как он ухаживал за моей ногой в ванной. Говорил мне, что все будет лучше. Что он любит меня. Я хочу заключить его в свои объятия. Потому что он меня наебал. Но и его тоже поимели. Наша боль была слишком глубока между нами, из-за нашей матери. Из-за нашего отсутствующего отца.

Отца, которого мы никогда не знали.

Любовь, которую мы никогда не знали.

Его больные, богатые приемные родители, братья и сестры.

Но я не могу вернуться к нему. Я никогда не смогу вернуться к нему. Я даже не знаю, смогу ли я снова смотреть на него после сегодняшней ночи.

У меня так много вопросов. Я не знаю, что делает Люцифер. Чем занимаются Несвятые. Работают ли они в том же бизнесе, что и мой брат, или в другом. Я не знаю, что я выбираю, оставаясь здесь, на их стороне, но я не могу пойти с братом.

И это больно.

Потому что я также знаю, что когда я теряю сознание, другим людям трудно это понять. Я веду себя так, как будто я в сознании. Часть меня знает, что Джеремайя говорит правду, когда говорит, что я позволила ему. Когда я не сопротивлялась и казалась бодрствующей. Я знаю, что это правда.

Но это ничего не меняет между нами. Потому что в какой бы стадии сознания я ни находилась, он знал, что я пьяна. Он хотел наказать Несвятых. Напугать их. Унизить их, забрав меня.

Я подавилась желчью, подступившей к горлу.

— Сид…

— Если ты не встанешь и не уйдешь отсюда, я сама тебя пристрелю.

Джеремайя качает головой.

— Ты бы не стала. Не своего собственного брата.

Я протягиваю руку ладонью вверх. Не колеблясь, Люцифер обходит меня и кладет пистолет, обхватывая пальцами рукоятку. Я нацеливаю его на Джеремайю. Его люди напрягаются и направляют оружие, пусть и неохотно, на меня. Он поворачивает голову и смотрит на них. Они опускают оружие.

Он снова встречает мой взгляд.

— Ты не сделаешь этого, Сид. Потому что ты знаешь, что я люблю тебя. Что мы оба темные и сломленные, и только я могу любить тебя. Ты всегда будешь возвращаться ко мне, потому что я твой брат. Я тот, кому ты принадлежишь, Сид.

Люцифер прижимает меня ближе к своему телу, и его дыхание учащается. Более поверхностным. Он собирается убить Джеремайю, если мой брат не уберется отсюда.

— Убирайся, — говорю я снова. — Если ты любил меня, если любишь до сих пор, убирайся отсюда, — я жестикулирую пистолетом, мои глаза сузились. — Сейчас же.

Джеремайя повесил голову. Но медленно поднимается на ноги. Затем он смотрит на Люцифера, на мою спину.

— Я вернусь за ней. И она пойдет со мной. Она никогда не выберет тебя вместо меня. Я — ее кровь. Ты — ничто.

Бросив на меня последний взгляд, он разворачивается. Кристоф первым следует за ним. Трей и Николас оба держат меня в поле зрения.

— Пойдем с нами, — шепчет Николас.

Я качаю головой.

— Я не хочу больше видеть ни одного из вас.

Николас прикусывает язык. Трей выглядит так, будто пытается броситься, схватить меня и вытащить за дверь. Но Николас поворачивается первым и кладет крепкую руку на плечо Трея. Вместе они уходят. Я смотрю, как они спускаются по лестнице, а потом Мейхем уходит первым, захлопывает дверь и закрывает её за ними.

Я отхожу от Люцифера, и он неохотно отпускает меня.

Я поворачиваюсь к нему лицом, пистолет все еще в моей руке. Мейхем стоит у меня за спиной. Эзра все еще прислонился к Атласу, а Кейн внимательно наблюдает за мной, сложив руки. Это Несвятые. А я не одна из них.

Я не знаю, кто я.

— Мне нужно уехать отсюда, — тихо говорю я.

Люцифер хмурится.

— Что? Нет. Сид. Нет.

Я беру со стола ключи от BMW.

— Мне нужно выбраться отсюда, и если ты хочешь увидеть меня снова, ты не последуешь за мной.

— Сид, — это Эзра. Он выходит из-под руки Атласа и встает прямо передо мной. Я вижу, как Люцифер напрягается у него за спиной.

Эзра делает еще один шаг ко мне, и я не отступаю. Он притягивает меня в свои объятия, и я позволяю ему прижать меня к своей груди. От него пахнет потом и кровью, и я не обнимаю его в ответ. Он держит меня на расстоянии вытянутой руки и прижимает поцелуй к моему лбу. Я слишком ошеломлена, чтобы реагировать.

Люцифер выглядит так, будто может наброситься на него.

Но Эзра говорит глубоким голосом: — Вернись, Лилит. У нас есть ад, чтобы отплатить.

— Нет, — говорит Мейхем сзади меня. Он обходит меня и скрещивает руки. Я вижу татуировку в виде перевернутого креста на боку его лица. Его голубые глаза смотрят на меня. Он высокий и худой, как Люцифер, но со светлыми волосами. Он выглядит сердитым. И немного испуганным.

— Нет, — повторяет он.

Эзра смотрит на него.

— Она вернётся.

Никто не произносит ни слова. Даже Люцифер.

И после того, как я дала Ордену Дождя фору, я ухожу.

Настоящее

Прошло слишком много времени с тех пор, как я водила машину. Мои приемные родители не купили мне машину, а я не удосужилась накопить достаточно денег, чтобы купить ее самой. Автобус в Александрии работал отлично. У меня даже прав нет.

Когда-то были. Одна из моих приемных семей дала мне хотя бы это, позволив попрактиковаться на их внедорожниках. Но все равно, за рулем BMW Люцифера, мои руки дрожат на руле.

Рационально я понимаю, что отчасти это связано с тем, что только что произошло.

Иррационально, я не хочу думать о том, что только что произошло.

Я еду по одинокой дороге и благодарна, что не вижу других машин. Я также ищу их. В кустах. В лесу. На гравийных дорожках. Даже на одинокой заправке, которую мы с Николасом проехали, прежде чем приехали к Джули.

Джули.

Интересно, проснулась ли она во время всей этой встречи? Интересно, вернутся ли Николас и Джеремайя, чтобы закончить работу? Интересно, причинят ли они вред мальчику?

Джеремайя. Джейми.

Мой брат.

Мой сломанный, отвратительный, ужасный брат.

Я не могу думать о нем без мурашек по коже. Я хочу разорвать его. Я хочу, чтобы меня вырвало. Меня сейчас вырвет.

Я сворачиваю на обочину дороги, по обе стороны которой нет ничего, кроме травянистых холмов под звездами. Я выпрыгиваю из BMW, оставив его заведенным, и бегу к кювету, задыхаясь. Все поднимается, о чем и говорить нечего. Мой желудок урчал в доме Джули, я не могу вспомнить, когда я ела в последний раз.

Но сейчас я благодарна за этот факт. Даже после того, как я выблевала все, что там было, я все еще сухо дышу, и слюна свисает с моих губ. Я благодарна, что здесь никого нет. Я благодарна, что я одна.

Благодарна и напугана.

Потому что кто остановит меня сейчас? У меня нет оружия, но я не удивлюсь, если у Люцифера есть что-то в машине. Он такой же грязный, как мой брат.

Но не совсем.

Мой брат…

Я снова задыхаюсь, руки на коленях, когда наклоняюсь над канавой.

Мой гребаный брат.

Он был настолько ослеплен ненавистью, тем, что Несвятые не сделали его желанным, что не подумал о том, кого он использовал, чтобы их поиметь. И дело было не только в этом. Дело было не только в неправильности того, что произошло между нами. Грех. Отвратительная вещь, которую мы почти сделали вместе.

Потому что он остановился.

Я должна отдать ему должное.

Но это ложь. Чушь.

О Боже.

Меня снова тошнит, желчь поднимается вверх, желудок сводит судорогой, когда мой разум отказывается думать о том, что он должен был чувствовать, когда поняла это.

А потом он солгал, чтобы замести следы. Он убедил меня, что Люциферу на меня наплевать. Но я была не единственной жертвой той ночи. Люцифера заставили смотреть. У него есть шрамы, доказывающие, что он пытался помочь мне. Пытался остановить это.

Но Джеремайя использовал меня. У него не было намерения спасти меня той ночью, он просто хотел добраться до Несвятых.

Каким чудовищем был мой брат?

Я опускаюсь на колени в канаву, в нескольких дюймах от собственной блювотины.

Я обхватываю голову руками, беззвучные рыдания сотрясают мое тело. С моих губ не срывается ни звука, из глаз не текут слезы. Только безмолвное горе, поглощающее меня.

Я запрокидываю голову назад, наклоняю подбородок вверх, мои глаза закрыты.

И я кричу.

Я кричу так громко и так долго, как только могу. Мне плевать, что кто-то может услышать. Мне даже наплевать, что Джеремайя может меня услышать. Что Николас может услышать. Кристоф. Трей. Надеюсь, они услышат. Надеюсь, они думают, что меня разрывает на части дикий зверь. Надеюсь, они думают, что я умираю.

Я чувствую, что умираю.

Крик отдается эхом в бескрайних, диких полях вокруг меня, и я кричу до тех пор, пока горло не начинает болеть, и все, что выходит, это еще один задушенный всхлип.

Постепенно я начинаю приходить в себя. Если Джеремайя найдет меня здесь, он не уйдет без меня. Мы оба можем погибнуть друг от друга. Только не снова.

Я встаю на ноги. Ноги дрожат, но я добираюсь до водительской стороны машины, забираюсь на сиденье, закрываю и запираю двери.

Я отдыхаю. Одну минуту. Я считаю до шестидесяти, откинув голову на сиденье. Глаза закрыты. Я даю себе еще одну минуту, чтобы собраться с мыслями. Когда я открываю глаза, застегиваю ремень безопасности и завожу BMW, все уже сделано.

Шрамы, которые оставил Джеремайя, эти эмоциональные, изматывающие раны… Я знаю, что они никогда не исчезнут. Но жалость к себе должна уйти. Потому что Джеремайя должен выучить этот гребаный урок.

Как бы я ни ненавидела Николаса, я была рада, что между нами была эта маленькая игра. Игра «Да/Нет» была полезной, но не в том, чтобы узнать что-нибудь о Люцифере, Джули или ребенке. Но в том, чтобы узнать о моем брате. Его чувства к Бруклин. Сестре Мейхема. Он обнажил себе перед Николасом. Он сделал это и перед другими людьми, чтобы Люцифер знал, что поджог дома Бруклин приведёт к моему брату.

Теперь и я знаю.

Теперь я доберусь до своего брата.

Я собираюсь отплатить ему за то, что он сделал со мной, и заставить его почувствовать то же, что и я. Как будто я жалела, что не родилась на свет. Как будто мне было неуютно в собственной шкуре.

Он хотел, чтобы я убила Люцифера в ночь Хэллоуина. Он хотел, чтобы Люцифер и Несвятые страдали, и он хотел, чтобы я покончила с ним, чтобы он не смог рассказать мне правду о той ночи. Но Люцифер все это время искал меня.

Теперь он нашел меня.

И теперь он собирался помочь мне расправиться с Джеремаей и Орденом Дождя.

Настоящее

На следующее утро я проснулась с чувством похмелья, хотя накануне вечером не притронулась ни к одной рюмке. Мысль о том, чтобы снова употребить алкоголь, о том, чтобы попасть туда, где я была в ту ночь, когда Джеремайя нашел меня в Рэйвен парке… мне становится плохо.

Но мне от всего становится плохо.

Когда я смотрю на потолок над головой в старом доме на окраине Рэйвен парка, мне становится плохо. Когда я переворачиваюсь на двухспальной кровати, чтобы выглянуть в окно, в трещину света, пробивающуюся сквозь край занавесок, мне становится плохо.

Скоро мне захочется выпить. Какая разница, когда мне плохо — трезвому или пьяному? По крайней мере, напившись, я смогу забыться. Может быть, мне не будет сниться, что Джеремайя лежит на мне. О Люцифере, выкрикивающем моё имя, пока он смотрит.

Несколько минут я пытаюсь не думать. Вообще ни о чем. О черноте. Что я могу испытать, когда умру. Что я могу почувствовать. Невесомость. Именно поэтому я планировала убить себя в ту ночь, когда встретила Люцифера. Потому что быть в бесконечном небытии гораздо лучше, чем чувствовать.

В дверь моей комнаты тихонько постучали.

Я сажусь, подтягивая бледно-кремовые простыни к груди. На мне лифчик и шорты, та же одежда, что была на мне накануне вечером, за исключением толстовки, которая валяется на полу этой старинной комнаты. Древесина потертая и расшатанная, обои с каким-то отвратительным цветочным принтом. Но мне приятно быть здесь, прятаться на виду. Мой брат знает об этом доме. Он знает, что Люцифер останавливался здесь. Но он не хочет приходить. Он хочет дать мне пространство сейчас. Он думает, что скоро все закончится. Что я приползу к нему, потребую прощения, и тогда братья и сестры Рейн будут жить дальше вместе.

Он всегда недооценивает меня.

— Входи, — зову я, хотя дверь открывается без моих слов.

Люцифер стоит в дверном проеме, без рубашки.

Мой взгляд находит его рельефные мышцы, вены на предплечьях, внушительный пресс. И шрамы вокруг его торса, от веревки, которой мой брат обвязал его. Его тренировочные штаны низко висят на бедрах, но я заставляю себя поднять взгляд к нему, не обращая внимания на глубокий V-образный вырез чуть выше пояса его штанов.

Его глаза под капюшоном, полуночно-синие и полные усталости. У него круги под ними, тени, которые, вероятно, совпадают с моими собственными. Я плохо спала. Он, вероятно, тоже плохо спал. Его руки в карманах, он наблюдает за мной, как будто не уверен, как я могу себя повести. Как будто я дикий зверь.

Я вроде как чувствую себя таковой.

— Ты хочешь поговорить? — спрашивает он таким хрипловатым голосом, от которого у меня подгибаются пальцы на ногах, даже против моей воли.

Я качаю головой.

Он кивает. Я смотрю, как он сглатывает, и мой взгляд привлекает красивая жилка на его шее. Он смотрит в пол, ресницы почти распушили его щеки. Даже когда он был накрашен как скелет, даже когда он маскировался под Люцифера из ада, я знала, что он красив. Когда он взял меня за руку при нашей первой встрече, на том перекрестке, который я планировала пройти в последний раз, я знала его красоту.

Я думала, что это то, что заманило меня к нему, то, что привело меня в тот беспорядок, в котором я очнулась после Хэллоуина. Я проклинала себя за это, за то, что поддалась его обаянию. Особенно когда я видела предупреждающие знаки: как его друзья говорили о нем. Как он говорил о своих друзьях. Джули. Беременности. О Несвятых, которые сейчас находятся в этом доме. Или, по крайней мере, были прошлой ночью.

Но меня не приняли. Я видела его. Таким, каким он был в ту ночь. Шрамы на его торсе показывают мне это сейчас. Он был тем, что мне было нужно той ночью. Но у меня нет времени, чтобы обдумать это. После Хэллоуина я уеду. Я никогда не вернусь в Александрию. Я никогда больше не увижу своего брата. Если он не переживет ночь Хэллоуина, еще лучше.

Я также никогда больше не увижу Люцифера и Несвятых.

Эта мысль еще больше пронзает мое разбитое сердце. Но я справлюсь с этим. Если я могу справиться с моим братом, я могу справиться и с этим.

— О чем ты думаешь? — тихо спрашивает Люцифер, все еще глядя в пол. Он двигает ногой, обутой в черный носок, взад-вперед по дереву, как будто не может стоять на месте.

Я смеюсь. Это звучит фальшиво даже для моих собственных ушей. Он и есть фальшивый. Полный злобы, гнева и боли.

— Я думаю о том, каково это — выбраться отсюда и никогда не возвращаться.

Глаза Люцифера поднимаются к моим.

— Откуда? — спросил он, нахмурившись.

Я снова смотрю в окно, на тот клочок света, который я могу видеть. Я подтягиваю колени к груди, одеяла все еще натянуты на меня.

— Из этого города.

Могу поклясться, что слышу его выдох. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него, наклонив голову в немом вопросе.

— Я думал, ты имела в виду… — он проводит рукой по своим черным кудрям. — Я думал, ты имела в виду, что ты можешь… как тогда, когда мы впервые встретились… что ты уедешь отсюда.

Самоубийство.

Он не хочет этого говорить.

— Как ты узнал? — спрашиваю я его. Мой голос звучит отстраненно. Я стараюсь, чтобы так и было. Я прочищаю горло. — Как ты узнал, когда встретил меня?

Он слегка улыбается, ямочка вспыхивает, но искра не появляется в его глазах.

— Я видел пистолет, — говорит он, как и накануне вечером. — Я знаю, как выглядит настоящий пистолет. И этот воздух был вокруг тебя…

— Депрессии? — спрашиваю я, изогнув бровь.

Он смеется, сладкий раскатистый звук, от которого у меня в груди все сжалось.

— Нет, нет. У тебя не было депрессии. Не тогда. Ты была… взволнована. Я знал, что это знак. Это всегда так, в конце.

Я нахмурилась.

— Откуда ты это знаешь? — я была взволнована. Я знала, что меня ждет следующее приключение. Что эта жизнь закончится. Что я смогу начать новую в другом месте. Или в темноте.

Он пожимает плечами.

— Моя мачеха едва терпела меня большую часть времени, когда я жил с ней. Я получил свои деньги и уехал от семьи, когда закончил университет несколько месяцев назад, — он выдохнул, оглядывая комнату. Ему удается рассмеяться. — Клянусь Богом, мой дом лучше, чем это дерьмо.

Я хмурюсь.

— Твоя мачеха? — спрашиваю я его.

Он кивает.

— Ты многого обо мне не знаешь. О Несвятых. Общество шести. Но то, что случилось с тобой, Сид… — он прочищает горло, лезет в карман и достает сигарету и зажигалку. Но он просто держит их в руке, сжимая в кулак. — Я не могу себе представить, — наконец говорит он. — Но моя мачеха… когда она не кричала на меня… она… любила меня.

Воздух в моих легких выходит.

Я не хочу это слышать. Я закрываю глаза, прислоняюсь головой к изголовью кровати. Я не могу это слышать. Не могу думать о боли, через которую прошел Люцифер до того, как встретил меня.

— В любом случае, — продолжает он, торопясь, — я знал это волнение, потому что сам испытывал его раньше. Я знал, потому что думал об этом раньше.

Я открываю глаза.

— Что тебя остановило?

Он подносит сигарету к губам, прикуривает и делает длинную затяжку. Он кладет черную зажигалку обратно в карман и выдыхает облако дыма. Когда оно рассеивается, он наконец отвечает мне.

— Пистолет не был заряжен, — он смеется, качая головой. Как будто это все шутка. Так оно и есть, наша жизнь. Одна ужасная, ужасная развязка за другой. — Я нажал на курок, не зная многого об оружии тогда, когда я был еще ребенком. Он щелкнул, и я вздрогнул, — он делает еще одну затяжку, выдыхая ее. Высыпает пепел прямо на пол. Он смотрит в окно. — Когда я вздрогнул, я понял. Я еще не был готов к этому.

Я вздыхаю.

— Знаешь, Люцифер, — говорю я, произнося его имя.

Он смотрит на меня, как будто чего-то ждет. Отчаянно надеясь, что то, что я скажу дальше, исправит это. Исправит нас.

— Ты был моей дрожью, — говорю я ему, и я серьезно. — Когда ты просунул свою руку в мою… — я улыбаюсь, проводя рукой по своим коротким волосам. — Ты был моей дрожью.

Джеремайя не приходит. Он не пришел ни в тот день, ни на следующий. Ни через неделю. Я каждый день бегаю трусцой в парке Рэйвен, покупаю одежду, но в остальном никуда не уезжаю. Мне это не нужно. Я знаю все места, где прячется мой брат, вернее, я знаю их достаточно, чтобы ударить его по больному месту. Я знаю Бруклин. Я знаю ее расписание. Я также знаю, что если я вернусь в особняк Рейн, меня впустят.

На это я и рассчитываю.

Мой план прост. Обманчиво прост.

Но придется подождать.

Несвятые приносят еду в дом, где мы остановились. Они даже готовят. Другие люди, которых я не знаю, тоже приходят. Мужчины с оружием. Мужчины, которые, как я знаю, охранники. Но они никогда не остаются на ночь. Люцифер увольняет их на закате каждый божий день.

Он сказал мне, что этот дом принадлежит ему. Не парк, потому что город не продал бы его ему, а дом. Тот, в который он и меня привел. Где я узнала правду об Джеремайи. И дом, в котором живет Джули с ребенком.

Мы сидим на заднем крыльце старого дома, на ступеньках, смотрим на реку Рэйвен в нескольких футах от нас. Тихий звук журчащего в темноте ручья по-своему успокаивает. Люцифер курит, и я наслаждаюсь его ароматом. Мне как-то… комфортно.

Мы не прикасались друг к другу с тех пор, как пришли сюда. Эзра обходил меня стороной, что странно, учитывая, что он первым напал на моего брата. Атлас несколько раз хлопал меня по спине, а Мейхем все время смотрит на меня. Кейн ведет себя тихо и большую часть дня сидит в своей комнате. Интересно, что они упускают? Они не приводят сюда девушек. Интересно, поддерживают ли они связь с Рией или с кем-нибудь из девушек из Ночи Несвятых? Интересно, что случилось со всеми теми, кто был отравлен.

Люцифер знает, что я планирую сделать. Вернее, он знает, что я планирую что-то сделать. Он не спрашивает меня, что именно. Он больше не упоминал Джеремайю, хотя я слышала, как он говорил о нем со своими охранниками в тишине, когда думал, что я не слышу.

Я слышала, как Атлас проклинал моего брата даже больше, чем я сама в своих мыслях. Я не могу их винить. Они знали его много лет. Он предал их и меня.

Но я не говорила об этом с Люцифером. Я не хотела.

— Расскажи мне о Джули, — говорю я, глядя в ночь. Я не уверена, что хочу услышать. Я знаю, что она все еще жива, что мой брат еще не закончил эту работу. Надеюсь, он не настолько одурел после нашей последней встречи, что облажался так сильно, что кто-то другой убьет его до того, как я до него доберусь.

Люцифер молчит, выпуская колечко дыма. Я начинаю думать, что он может просто игнорировать меня. Я начинаю думать, что это может быть к лучшему.

— Джули… она была чем-то вроде подруги. Когда я учился в старшей школе.

Я сглатываю. Несмотря на то, что мы с Люцифером не прикасались друг к другу, я хочу этого. Но каждый

вечер он желал мне спокойной ночи после молчаливых, угрюмых ужинов с Несвятыми. Он укладывал меня в постель, не делая этого буквально. В большинстве случаев у него на бедре висел пистолет, а его комната находилась рядом с моей. Ночью я слышала, как он ворочался, как и я. Я знала, что он заботится обо мне. И дает мне пространство.

Интересно, думает ли он, что я теперь испорчена?

Я не хочу его спрашивать.

— Однажды мы переспали, — продолжает он.

Ни хрена себе, думаю я, но ничего не говорю.

— Она забеременела, — он снова затягивается сигаретой. Я хочу сломать ее пополам или потушить о собственные глаза. — Она сказала, что он мой, — краем глаза я вижу, как он пожимает плечами. — Это была ошибка, секс. Мы были пьяны. Молоды. И глупые.

Ему был двадцать один, когда мы познакомились. Сейчас ему двадцать два. Не такой уж молодой.

Но это не то, что меня волнует. Я не хочу знать ничего из этого. Я хочу знать результат. Что было дальше. Что происходит сейчас.

Он гасит сигарету на крыльце, перемалывая ее в ноль, с чуть большим усилием, чем это, вероятно, необходимо. Он оставляет ее там, между нами, и сжимает руки вместе, повесив голову.

— Я поверил ей, понимаешь? — спрашивает он. Он поворачивает голову и смотрит на меня, руки все еще сцеплены. — Черт, она, наверное, тоже поверила.

Я ничего не говорю. Я задерживаю дыхание.

— Я верил, что она моя. Но после той ночи мы ссорились, как кошка с собакой. Она, казалось, ненавидела меня за то, что я не хотел быть с ней. Быть семьей.

Последнее слово он произносит с усмешкой. Зная, через что он прошел со своей собственной семьей, или то немногое, что я о ней знала, я не могу его винить.

Зная свою собственную семью, я не могу винить его. Я уже даже не уверена, что это слово должно означать. Семья.

— Она обращалась со мной как с дерьмом. Я позволил ей. Это была моя ошибка, как и её.

Мой пульс учащается. Мне нужно знать. Я хочу крикнуть ему, чтобы он сказал мне, ответил на самый важный вопрос. Но я не могу. Не могу. Он заслужил это время. Мое молчание. Чтобы он мог сказать мне. Я целый год ненавидела его за то, чего он не делал. Ненавидела его из-за Джули. Думала, что это часть его гребаной злой личности.

Теперь я знаю лучше.

Так что я жду.

— Как бы то ни было, — он проводит рукой по лицу. — Ребенок родился. Она назвала его Финн, — он смеется, качая головой, как будто ему не нравится это имя. — Хорошо, что так. Потому что его отец, Финли, не собирался иметь с ним ничего общего. По крайней мере, ребенка назвали в его честь.

Я моргаю, пытаясь осмыслить его слова. Эти слова означают… что ребенок не его. Ребенок Джули не его. Она не была беременна его ребенком.

Но я что-то упускаю. История не закончена.

— Я не веду себя как отец ребенка. Скорее как дядя или крестный отец, — он снова встречает мой взгляд. Он выглядит так, будто задает мне вопрос, судя по тому, как нахмурены его брови. Но он продолжает говорить. — Я заплатил за дом, в котором они живут. Я не прячу их там. Джули хотела жить там, подальше от этого места. Подальше от Финли. Я заплатил за него, и я помогаю ей с расходами. Потому что, хотя это не мой ребенок… ну, он мог бы им быть, верно? И мы с Джули не особенно любим друг друга, но он мог бы быть моим так же легко, как и Финли. Финли не имеет никакого отношения к своему сыну, хотя он подписывает чеки на алименты, что, я думаю, лучше, чем ничего. Но не намного лучше.

Он снова повесил голову.

Я выдыхаю, переводя взгляд на реку, на темную воду, проносящуюся мимо нас, в нескольких футах от того места, где я сижу. Мне кажется, что в прошлом году меня захлестнуло более быстрое течение, чем это, и я просто ждала, когда утону. Но сейчас… мне кажется, что кто-то бросил мне спасательный круг. Я все еще в воде, все еще плыву по течению, но, может быть, теперь я не утону.

— Я знал, что Джеремайя знал, что я не был уверен, — тихо продолжает он. — Но я понял, что он придет за ними. Вот почему я был там, когда ты была там. Я не ожидал увидеть тебя там. Я не был уверен, почему ты ненавидишь меня, но когда я встретил тебя здесь, после того, как я искал твои следы все это время… я понял, что ты не знаешь. Ты не могла знать.

Он потирает руки, как бы пытаясь согреться. На нем серые баскетбольные шорты и черная майка. Я хочу придвинуться к нему ближе. Но я не делаю этого. Какой в этом смысл?

— Я знал, что Джеремайя узнал тебя, — тихо продолжает он. — Той ночью. Но я не знал, кем ты была. Потерянная любовь? — он кашляет. — И я знал, что ты была эскортницей, — он одаривает меня небольшой улыбкой, белые зубы почти сверкают в темноте.

— Я не был уверен, пока мы не встретились здесь, в лесу. Я не был уверен, что ты не любишь его или что-то в этом роде. Но потом, когда я понял, что ты ненавидишь меня… все встало на свои места. И я понял, что ты бы не была с ним, если бы знала. Я не так много знаю о секс-работе, — признается он. — Но я знаю, что согласие — это чертовски важно. И ты не была похожа на девушку, которая была бы согласна с тем, что произошло той ночью. И твоя злость на меня, она все расставила по своим местам, — он щелкает пальцами, подчеркивая свою точку зрения.

— Но я понятия не имел, что он был твоим… — он не может произнести это слово. Я не хочу, чтобы он говорил. — Мейхем сжег дом Бруклин, чтобы отплатить ему за то, что он сделал с нами, и предупредить ее. И его клуб тоже. Но я хотел найти тебя. Мне просто нужно было знать, что ты жива и в порядке, — он вздыхает. — Он никогда не упоминал о сестре. Я знал, как он поступил со своей приемной семьей. Я думал, что это доказывает его преданность, что он сделает все, что потребуется, несмотря ни на что, — он проводит рукой по лицу. — Это так, я думаю. Но его преданность — это ты.

Я слегка смеюсь, чувствуя, как сжимается мое горло. Я провожу рукой по шее.

— Раньше это бы не сработало, ты знаешь, — говорю я, мой голос тихий. Но он смотрит на меня. Он смотрит так, будто цепляется за каждое слово. — Я бы не оставила Джеремайю. Он бы не перестал меня искать. Он и сейчас не перестает. Я уверена, он знает, что я здесь, — я сглатываю, но заставляю себя продолжать. — Это никогда не было бы выбором для нас. Узы, которые связывают, и все такое.

Даже когда я произношу эти слова, мое сердце разрывается на две части.

На мгновение между нами воцаряется тишина.

— Это чудовищные узы, — наконец говорит Люцифер, его слова звучат тяжело. Я смотрю, как он сглатывает. И мне хочется придвинуться к нему. Обнять его за шею. Притянуть его жилистое, худое тело к себе. Понять, что может произойти между нами.

Но я не могу. От этого будет только больнее. Для нас обоих. Неважно, что ребенок Джули не его. Это не является решающим фактором. И никогда не было.

Это, как он сказал, эти чудовищные узы. Это запятнанная история. Люцифер спас мне жизнь в ту ночь на Хэллоуин. Но я сломала её. Мой брат сломал нас обоих. Он предал Несвятых, и я не могла жить напоминанием об этом предательстве для них, даже если я была всего лишь отчужденной сестрой.

Этого не может быть.

Я хочу спросить его, как далеко это зашло. Я хочу спросить, что именно он видел, за чем наблюдал. Но я также не хочу знать.

Поэтому вместо того, чтобы подойти к нему, вместо того, чтобы прикоснуться к нему, я встаю и начинаю идти внутрь. И даже когда он шепчет мое имя, как отчаянную мольбу, я не оглядываюсь.

Вместо этого я наткнулась прямо на Атласа, за мной захлопнулась дверь.

Атлас берет мои руки в свои мозолистые ладони и ухмыляется. Глуповато.

— Убери этот гребаный хмурый взгляд со своего лица, — говорит он негромко. — Завтра вечером у нас будет чертова вечеринка.

Настоящее

Я протестую. Я жалуюсь. Я стону. Но оказывается, что Несвятым наплевать на мои чувства, потому что на следующий день, когда солнце начинает опускаться за реку, маленький домик в парке набивается до отказа.

Я набираюсь смелости и спрашиваю Мейхема, придет ли Риа. Он одет в черные рваные джинсы, и его голубые глаза сужаются на меня.

— Нет, — отвечает он, затем делает затяжку сигареты, спускается по ступенькам крыльца и уходит.

Ну, что ж.

Это официально означает, что я никого здесь не знаю. Кроме Несвятых.

Я беру напиток у Атласа, который сует мне в руку черный пластиковый стаканчик. Все это напоминает мне ту ночь, но мы не пойдем в психушку, Люцифер обещал мне. Он сказал, что это для ночи Несвятых. А до Хэллоуина еще два дня.

Я выпиваю всю водку с содовой, которую дал мне Атлас, пока он наблюдает.

Он подмигивает мне, девушка свисает с его руки, ухмыляясь мне суженными зрачками. Интересно, какой наркотик она принимает, и можно ли мне попробовать.

— Ты просто… — Атлас прерывается, его темные глаза переходят с пустого стакана в моей руке на мое лицо. — Ты просто залила её в себя.

Я киваю.

— Разве ты не ходил в университет? Это то, что делают дети, верно?

Он насмехается.

— Мы старше тебя.

Очевидно, так и есть. На несколько лет, но кто считает? Мне плевать.

Я протягиваю ему свою чашку, слегка встряхиваю ее.

— Еще? — умоляю я.

Он ухмыляется и берет чашку.

— Моя девочка, — он поворачивается, отстраняясь от девушки на своей руке. Он шлепает ее по попке и подмигивает. — Сейчас вернусь, — он смотрит на меня. — О, Сид, это Натали, Нат, Сид.

Она хмурится на него, и он снова шлепает ее по попке. Она хихикает, а затем, спотыкаясь, идет ко мне на крыльцо. Люди разбрелись по лужайке, разговаривают и пьют, а под руками Эзры разгорается костер, что неудивительно. Я уверена, что именно он развел его той ночью. Кто-то — один из Несвятых — принес сюда полдюжины бочонков, а посреди парка стоит чертов дворецкий в белых чертовых перчатках и раздает напитки.

Не говоря уже о людях с оружием. Потому что это все еще общественный парк.

Но это же Несвятые. Они все это финансируют.

Я не видела Люцифера с тех пор, как оставила его вчера на крыльце, и не искала его. Надеюсь, ему весело. Без меня.

— Откуда ты знаешь Атласа? — спрашивает Натали, немного задыхаясь. Я действительно хочу знать, что у нее есть, и как я могу получить немного. Она берет меня за руку и тянет к ступенькам крыльца. Я опускаюсь рядом с ней, чувствуя головокружение от водки.

Откуда я знаю Атласа?

Тогда я понимаю, что не знаю, что знают люди в этом городе. Знают ли они точно, что такое Несвятые. Общество шести.

Я не спрашиваю. Я не хочу быть в списке подозреваемых за то, что рассказала всем. То есть, не секрет, что у них есть Смерть Любовника, Клятва Смерти и Ночь Несвятых, но неужели люди думают, что это какая-то странная выходка студентов?

Я пожимаю плечами.

— Познакомилась с ним через Люцифера.

Ее карие глаза расширяются. Ее темные волосы собраны на голове в замысловатый пучок. На ней желтое платье с длинными рукавами-колокольчиками и коричневые сапоги. В ней чувствуется богемная атмосфера, которая, похоже, подходит Атласу. По крайней мере, на сегодняшний вечер.

— Люцифер? — шепчет она, прикрывая рукой накрашенный рот.

Сначала я думаю, что она думает, что я имею в виду Сатану. Я начинаю объяснять, но она прерывает меня, качая головой.

— Девочка, я знаю, что ты имеешь в виду, — она смеется. — Ты не ходила в АU?

— Нет.

Ответ отрывистый. Это напоминает мне о вопросе Рии, заданном годом ранее. Он напоминает мне о том, как много я не знаю.

Натали вздыхает, кладет руку на мою руку. Я позволяю ей, хотя мне хочется ее сбросить.

— Люцифер возглавляет Несвятых, — шепчет она мне на ухо. Как будто я ни хрена не знаю. — Ты знаешь, что это такое?

Но какого черта? Я знаю, что это такое. Это группа богатых мудаков, которые слишком задумчивы для своего собственного блага.

— Нет, — вру я, готовая выслушать ее версию об этих ребятах. Хотя, когда я смотрю на Мейхема, наблюдающего за нами из небольшой группы людей, с напитком в руке и определенно смотрящего на меня, мне приходится напомнить себе, что они не дети. Насколько я знаю, все они уже закончили университет. Они должны что-то делать в своей жизни. Возглавлять компании своих отцов или поступать на юридический факультет. Но они здесь.

Натали практически визжит мне в ухо от волнения, рассказывая о том, что такое Несвятые. Она наклоняется ко мне, так что между нами остается ровно ноль пространства, и я начинаю чувствовать себя неловко. Я напрягаюсь, но она не замечает.

— Они как масоны, но как дети масонов.

Второй раз кто-то сравнивает их с этим. Я киваю, поощряя ее продолжать, хотя не думаю, что она нуждается в поощрении. В моем понимании, они как Орден Дождя. Но мой брат просто выдумал это дерьмо. Там нет сложных ритуалов, нет Ночи Несвятых. Нет кровопускания, кроме тех, кого он убивает для своего «бизнеса».

— Дети из Общества 6.

Я смеюсь.

— И что это?

Она откидывается назад, но ее рука все еще на моей руке.

— Они действительно масоны. Но более богатые.

— Поняла, — говорю я, выдергивая свою руку из ее руки. Я узнала хренову тучу всего. Ничего удивительного.

Она пялится на меня с открытыми карими глазами, а потом запускает руку в платье, и на секунду я думаю, что она покажет мне. Вместо этого она достает две белые продолговатые таблетки.

Она протягивает их мне.

— Лучше всего, если ты их нюхнешь, — шепчет она, подмигивая.

Я качаю головой, поднимая руку, чтобы отказаться. Но тут я слышу, как кто-то вбегает в дверь у нас за спиной, и она сужает глаза.

— Возьми их! — шипит она, и я оглядываюсь через плечо и вижу, как Атлас кивает в знак приветствия парню, который только что назвал свое имя у костра. Я беру таблетки и сжимаю их в руке. Очевидно, Атлас не должен знать, что она их принимает. Как будто эти парни — святые или что-то в этом роде.

Атлас наклоняется к ней и протягивает мне мой напиток. Я неловко беру его левой рукой, так как таблетки у меня в правой, и Натали снова подмигивает.

Атлас занимает место рядом с ней, делая глоток из своего бокала.

— Вы двое быстро подружились? — Атлас тянет, темные глаза перебегают с одной на другую.

Натали смеется и наклоняется к нему, снимая с его головы кепку и надевая ее на свою. Под ней его светлые волосы в беспорядке, и он на секунду хмурится, но потом пожимает плечами и закатывает глаза.

— Ты не сказал мне, что это девушка Люцифера, — насмешливо шепчет она, сжимая его руку.

Он откидывает голову назад и смеется, но прежде чем он успевает что-то сказать, Мейхем прерывает нас.

— Это не так, — он идет от костра, скрестив руки на груди. На нем черная майка, а его голубые глаза сузились на меня. Я различаю шрифт на его трицепсе, скелет с открытым ртом и бабочку в одной глазнице. Это значит, что его рука не там, где татуировка Несвятых.

Я допиваю половину своего напитка и прекрасно понимаю, что таблетки в моей потной руке растворятся, если я, блядь, не пошевелюсь.

— Но ты сказал, что ты здесь из-за… — Натали начинает протестовать. Но краем глаза я вижу, как Атлас захватывает ее рот своим, и она втягивается в шумный поцелуй.

Это мой сигнал встать на ноги. Я так и делаю. Мейхем все еще смотрит на меня. Скорее, пялится на меня.

— Мне нужно в туалет, — объявляю я, и он хмурится. Я поворачиваюсь и иду в дом, оставив свой напиток на крыльце. Я чувствую на себе взгляд Мейхема, когда захожу внутрь.

Когда я оказываюсь внутри, я вижу, как какая-то девушка прижимается к Кейну на потертом диване в гостиной, а его глаза лениво переходят на мои, но он не говорит и никак не признает меня. Он без рубашки, а она в юбке. Я не задерживаюсь, чтобы посмотреть, что еще происходит.

Я поднимаюсь по лестнице, направляясь в туалет наверху. Снаружи звучит громкая музыка — Bow Down, I Prevail — и я вижу через окно спальни напротив лестницы, что огонь становится все больше.

Я спотыкаюсь в ванной, понимая, что нахожусь на грани того, чтобы опьянение перешло в пьянство, закрываю и запираю за собой дверь. Я прислоняюсь к ней, сползая на белый кафель.

Здесь шокирующе чисто, и я задаюсь вопросом, не поручил ли кто-нибудь из Несвятых прибраться здесь. Меня бы это не удивило. Большую часть времени я проводила в своей комнате.

Я раскрываю ладонь и рассматриваю таблетки. Я мало что знаю о наркотиках, кроме травки и алкоголя, но я знаю, что до Хэллоуина осталось два дня, и я бы хотела погрузиться в мирное забвение до этого времени. Или сделать счастливое лицо, как у Натали.

Я встаю, кладу таблетки на край фарфоровой раковины. Я сжимаю руку в кулак, делаю вдох и раздавливаю их. Я наклоняюсь, чувствуя себя немного нелепо, и закрываю одну ноздрю, пока нюхаю небольшое количество порошка в другую. Я даже не знаю, разумно ли это делать. Я понятия не имею, поможет это или навредит. Я просто знаю, что не хочу быть на этой вечеринке, но я также не хочу испортить ее для всех Несвятых. Мы не друзья, и я уверена, что некоторые из них ненавидят меня, потому что Джеремайя — мой брат. Я точно знаю, что они здесь только ради Люцифера, но все равно…

В дверь громко стучат, едва не срывая ее с петель. Я подпрыгиваю от неожиданности, но кричу: — Минутку!

Я вытираю нос тыльной стороной ладони и смотрю на свое отражение, смахивая челку с серебристых глаз. В них залегли тени, а после водки, которую я только что выпила, или, может быть, от недосыпания, они еще и покраснели.

И прежде чем я успеваю повернуться, чтобы открыть дверь для того, кто находится по ту сторону, она рывком распахивается, и Мейхем стоит там, хмуро глядя на меня.

Его взгляд переходит на мою руку, на мой нос и снова на мое тело. На мне джинсы-скинни, которые я купила на редкой пробежке в парке, и свободная черная футболка. Другими словами, пялиться не на что. Я опускаю взгляд на свою обувь.

Ботинки.

Но Мейхем не выглядит так, будто я ему интересна. Он выглядит так, будто ненавидит меня.

— Все твое, — бормочу я и проталкиваюсь мимо него. Но он преграждает мне путь, его грудь касается моего плеча.

Я отступаю назад, смущенная. Он все еще смотрит на меня. Он не сказал мне ни слова с тех пор, как я приехала. Я почти ничего о нем не знаю, кроме того, что у него татуировка на лице и он водит McLaren. Я знаю это, потому что он упомянул о поездке на дрэг-стрип один раз в компании Несвятых до того, как я вошла в комнату, и он замолчал.

— Могу я тебе помочь? — спрашиваю я, раздражаясь. Я еще ничего не чувствую от таблеток, но почему-то мне кажется, что он знает, что я их приняла.

Он скрещивает руки и снова прислоняется к дверному проему. Я не вижу за ним никого.

— Ты видела мою сестру, — говорит он.

Ах. Так вот в чем дело. Бруклин.

Я вскидываю руки.

— Да. Я видела ее. И, честно говоря, она справлялась гораздо лучше меня, — я хмурюсь, как будто размышляю. Я знаю, что не должна этого говорить, но все равно говорю. — И, вероятно, намного лучше, чем она была, когда твой отец выгнал ее из дома, когда она была еще ребенком.

Он не реагирует ни на секунду. Ничего. Даже не моргает.

Затем он хватает меня за локоть и вытаскивает из ванной в коридор. Я слишком ошеломлена, чтобы сопротивляться, пока мы не оказываемся в том, что, как я предполагаю, является его временной спальней в этом месте, и он захлопывает дверь, запирая ее.

Он забрасывает меня внутрь, и я кручусь на месте, мозг снова работает.

— Я убью тебя на хрен, — выплевываю я на него в ярости. Его штора закрыта, кровать застелена белыми простынями, как в чертовом отеле.

Он ничуть не выглядит запуганным моей угрозой.

— Ты ни черта не знаешь обо мне. Или о ней. Или Люцифере. Или о нас.

Я закатываю глаза и качаю головой.

— Многое из того, о чем я не хочу знать.

— Твой брат предал нас. Мы должны взять тебя в качестве платы.

— Плата? Вы не банда, если ты не знаешь. Вы кучка испорченных придурков, которые… — он хватает меня за горло, прежде чем я успеваю закончить, и швыряет меня на кровать.

Я прижимаюсь спиной к стене, наблюдая за ним. Жду.

Он подходит к занавеске и отдергивает ее.

— Хочешь знать, как сильно Люциферу на тебя насрать? — он показывает в окно на что-то, что я не могу разобрать, но мой желудок вздрагивает.

А потом я чувствую это. В самый неподходящий момент я чувствую таблетки, которые я только что вынюхала. Они заставляют меня чувствовать себя… легкой. Может, это мое воображение. Я ни черта не смыслю в таблетках, но не может быть, чтобы они действовали так быстро, и все же… Улыбка расползается по моему лицу, но я борюсь с ней.

— Он жалеет тебя. Вот и все, — говорит Мейхем, все еще указывая на окно.

Я сопротивляюсь странному желанию улыбнуться и ползу к краю кровати, соскальзываю с нее и встаю рядом с ним у окна. Я чувствую жар его тела, запах марихуаны, одеколона и кожи.

Я следую за его пальцем.

Я вижу толпу, собравшуюся вокруг костра, и вижу, как Атлас подхватывает Натали, обхватывая ее ногами. Я вижу Эзру, все еще ухаживающего за костром. Я не вижу Кейна и помню, что он внизу. И на мгновение я не вижу Люцифера.

Пока не вижу.

Я перестаю дышать.

Он обнимает симпатичную фигуристую девушку с длинными светлыми волосами, собранными в высокий хвост. Я не узнаю ее, но он прислоняется к ней, а она прижимается к нему, а потом он шепчет ей на ухо, и она откидывает голову назад и смеется. На ней обрезанные шорты, а куртка повязана на талии.

— Тебе здесь не место, — говорит Мейхем рядом со мной.

Я поворачиваюсь к нему лицом, сглатывая гнев, прежде чем позволить себе действительно почувствовать его. Вместо этого я принимаю таблетки. Я заставляю себя улыбнуться. Его глаза — щели, он смотрит на меня, но не двигается.

— Тогда заставь меня уйти, — шепчу я, наклоняясь к нему ближе.

На мгновение он ничего не говорит. Только смотрит на меня, скрестив руки. Я рассматриваю его бицепсы, татуировки на них, перевернутый крест на его лице, его длинные ресницы. А потом он толкает меня обратно на кровать.

Я смеюсь.

— Это не дверь, — дразню я его. Он стягивает рубашку через голову, расстегивает ремень. На его груди еще больше татуировок, спускающихся к прессу.

Но прежде чем подойти ко мне, он наклоняет голову и встречает мой взгляд.

— Ты хочешь этого? — спрашивает он меня.

Я прикусываю губу, и его глаза находят мой рот. Затем я произношу задыхающееся «Да», и он делает шаг ближе.

Расстегнув молнию на джинсах, он спускает штаны, и я вижу его твердый член под черными трусами-боксерами.

Он вылезает из штанов и делает еще один шаг ко мне.

— Я знаю, что ты брала таблетки у Натали, — говорит он низким голосом. — Я видел, как ты это делала.

Еще один шаг. Я прижимаюсь спиной к стене, подтягиваю колени к груди.

— Я большая девочка, — бормочу я.

Уголок его рта дергается в улыбке, но его взгляд не игривый.

— Ты уверена, что хочешь этого? Потому что Люцифер может быть грубым, — смеется он, — но я чертовски беспечен.

Я делаю вдох и смотрю в окно. Но с того места, где я сижу на одолженной у Мейхема кровати, я ничего не вижу. Я просто киваю. К черту Люцифера. К черту Несвятых. Какая теперь разница? Я уйду отсюда, когда все закончится. Я уйду и никогда не вернусь. Я больше никогда их не увижу.

— Да, — отвечаю я ему.

И тут он наваливается на меня.

Он стягивает с меня рубашку, стягивает джинсы и бросает их на пол. Сквозь туманную дымку алкоголя и таблеток я понимаю, что на мне серые хлопковые трусики, но я также понимаю, что здесь довольно темно, и мне все равно.

Мейхема, похоже, это не волнует. Он буквально разрывает их на две части, и я пытаюсь протестовать, но он пихает меня головой в кровать, и, черт возьми, мне это нравится. Он проводит рукой по моей заднице и под ней, к моей щели.

Я стону, а его другая рука еще сильнее вжимает мое лицо в кровать. Он наклоняется надо мной, упираясь прессом в мою спину.

— Не шуми, Ангел, — шепчет он мне в шею.

Я смеюсь, но он обхватывает рукой мое горло, и я замолкаю.

— Я же говорил тебе, я беспечен. Особенно с вещами, которые я хочу сломать.

И тут рука над моей киской двигается, и он прижимает кончик своего толстого члена к моему входу.

— Не кричи, — приказывает он, а затем вводит в меня свой толстый член.

Его рука на моем горле заглушает любой звук, но я сжимаюсь вокруг него, задыхаясь.

Он делает один, два раза, сильно, а затем находит ритм, толкаясь все сильнее и глубже. Он отпускает мое горло, и я задыхаюсь, ударяясь головой о стену на краю его кровати. Но, черт возьми, мне все равно. Мне все равно, потому что он чувствует себя чертовски хорошо. Я стараюсь не думать о том, что может чувствовать Люцифер. Что он может сделать, если увидит это.

Мейхем делает паузу, а затем петля его ремня накидывается на мое горло, и он рывком поднимает меня вертикально, прижимая спиной к себе.

— Сними лифчик, Ангел, — шепчет он мне на ухо. Я поворачиваюсь и смотрю на него. Его член во мне, я едва могу дышать из-за этого ремня, но он хочет, чтобы я сняла свой гребаный лифчик?

Он затягивает ремень вокруг моего горла.

— Сейчас, — рычит он.

Я тянусь сзади, мои пальцы касаются его груди, и я расстегиваю лифчик. Он спускает бретельки одной рукой и бросает его на пол. Затем он отпускает ремень и ласкает мои груди, затем сильно щиплет каждый сосок. Он трахает меня так, мы прижимаемся друг к другу, пальцы дергают мои соски. Его зубы находят мое плечо, и он прикусывает его. Я вскрикиваю, и его рука переходит от моей груди к моей киске, проталкивая палец внутрь меня рядом с его членом.

— Тебе нравится, когда тебя наполняют, не так ли, Ангел? — мурлычет он.

Я киваю, и он запускает другую руку в мои волосы, откидывая мою голову назад.

— Ты такая чертовски тугая, — простонал он мне в ухо. — Скажи мое имя, Ангел.

Он снова делает толчок, прижимая меня обратно к кровати, моя голова опущена, задница поднята, пока он погружается в меня и крутит мой клитор большим пальцем.

— Мейхем, — задыхаюсь я, одна его рука все еще в моих волосах. — Майхем, — задыхаюсь я снова.

Он стонет, наклоняясь надо мной, его грудь прижимается к моей спине, а затем он толкает меня в плоскую поверхность, вытаскивая. Я чувствую, как он проливается на мою задницу, теплый и влажный. А потом мы просто лежим так на мгновение, переводя дыхание.

Он отстраняется от меня.

— Теперь, если Люцифер не поймет, что он должен найти способ удержать тебя, что ж, тебе чертовски не повезло.

Я замираю.

Он проводит горячим языком по моему позвоночнику. Я дрожу под ним, и он грубо переворачивает меня, его взгляд пожирает меня с головы до ног.

Я скрещиваю руки на груди. Я не паникую из-за того, что было в этих чертовых таблетках от Натали, но я слегка напугана его словами.

Он ухмыляется, натягивая одежду. Я мельком замечаю татуировку Несвятого на его спине. Она огромная. Когда он продевает ремень через джинсы, он пожимает плечами.

— Мы ничего не скрываем друг от друга, Ангел.

Я сажусь, беру с пола свою одежду, вытирая его сперму с себя на его простынях.

— Ты не можешь ему сказать.

Он идет к двери, пока я одеваюсь.

— Я могу. И скажу. Прямо сейчас.

И затем он уходит.

Я лечу за ним по коридору, но он поворачивается ко мне на лестнице и качает головой.

— Нет, Ангел. Ты не захочешь этого видеть, — он дергает головой в сторону двери, из которой мы только что вышли. — Это было весело, но ты, наверное, еще не закончила на сегодня.

Мое лицо пылает от этих слов, и я хочу спихнуть его с лестницы. Но потом я вспоминаю, что вся гребаная причина, по которой я чувствовала себя оправданной, занимаясь с ним сексом, заключается в том, что Люцифер обнимает другую девушку у костра. Кроме этого, мы ничего не значим друг для друга, Люцифер и я. Просто два человека, которые разделили одну ужасную ночь.

— К черту, — говорю я, проталкиваясь мимо Мейхема и спускаясь по лестнице. — Я сама ему скажу.

Мейхем стонет позади меня и начинает бежать вниз по лестнице, пока я преодолеваю последние две.

— Ты чертовски сумасшедшая, — говорит он. Он протягивает свою руку через мою. — К черту. Мы оба ему расскажем, — он качает головой и смотрит на меня, когда я выхожу через парадную дверь. — Он убьет нас обоих.

— Он может попытаться.

Когда я с Мейхемом иду к костру, я вижу Люцифера, и он все еще держит свою руку вокруг той девушки. Но почему-то у него хватает наглости сузить глаза на нас с Мейхемом, когда мы подходим к нему. Чертова наглость.

Я наклеиваю на лицо улыбку, которая на самом деле не такая уж и фальшивая, благодаря Натали и ее наркотикам.

Девушка со светлым хвостиком и обрезанными шортами тоже улыбается мне. По-настоящему. Я наклоняю голову в ее сторону, но, похоже, толпа вокруг костра затихла, пока Люцифер молча оценивал нас.

— Хорошая явка, да? — спрашивает Мейхем, и я слышу ухмылку в его голосе. Интересно, знает ли он, что будет дальше? Потому что я точно не знаю. Когда я вижу полуночные голубые глаза Люцифера, его стиснутую челюсть, мне не хочется ему говорить.

Я не жалею об этом, потому что он точно не выглядит так, будто сожалеет о том, что обнял эту девушку. Но я чувствую что-то похожее на вину. Я пытаюсь сказать себе, что это глупо. Потому что так оно и есть. Мы с Люцифером не вместе.

Его взгляд переходит на Мейхема, который, со своей стороны, выглядит совершенно невозмутимым.

— Я Офелия, — говорит девушка, протягивая руку. — Большинство людей зовут меня О.

Я смотрю на ее руку и думаю о том, чтобы не брать ее. Но дело не в ней. Дело в том, что Люцифер — дерьмо, а я — мелочная. Я тепло пожимаю ей руку.

— Я Сид, — отвечаю я. — Большинство людей… — я прервалась и пожала плечами, опуская ее руку. — Не зовут меня, — принужденно смеюсь, и Мейхем смеется рядом со мной.

Офелия улыбается. Люцифер — нет. Он не сказал ни слова.

Мейхем подтаскивает нас обоих ближе к Люциферу и подталкивает его. Я оглядываю всех и вижу, что они все еще разговаривают между собой, но также бросают взгляды на нас. Даже Атлас вернул Натали на землю, и, обхватив ее за талию, он наблюдает за нами, его рот сжался в тонкую линию. Я чувствую гребаное напряжение в этом месте, а здесь несколько десятков человек. Почему настроение Люцифера должно диктовать все?

— Ты в порядке, брат? — спрашивает Мейхем.

Я думаю, это было слишком. Он явно не в порядке. Он убирает руку от Офелии, которая, в свою очередь, втягивается в разговор с хихикающей девушкой, стоявшей позади нее.

Люцифер стоит напротив меня и Мейхема. Они одинакового роста, и хотя Люцифер немного стройнее, он выглядит немного злее. Особенно сейчас.

Я смотрю на Мейхема. Этот ублюдок на самом деле улыбается.

— Почему вы двое вышли из дома вместе? — спрашивает Люцифер. Первое, блядь, что он сказал мне на этой вечеринке. Первое, блядь, что он сказал мне со вчерашнего дня.

Я громко смеюсь, и его глаза сужаются еще больше.

— Мы оба там живем, — указываю я. — Пока что.

Чертов официант, которого наняли Несвятые, подходит к нам и встает рядом с подносом в белых перчатках, на котором стоят напитки в черных пластиковых стаканчиках. Я беру один из них с подноса, и он улыбается мне. Ему, вероятно, около сорока. Он кивает головой в сторону Люцифера, но Люцифер его игнорирует. Где эти дети находят таких людей?

Я пригубила свой напиток, Мейхем тоже берет один, и официант уходит.

— Вы не разговаривали друг с другом с тех пор, как мы здесь живем, — говорит Люцифер, скрещивая руки. Его глаза переходят на мои, на руки Мейхема и снова на лицо Мейхема. — Отвали от нее.

Мейхем не двигается. Он пьет из своего стаканчика, я — из своего, а потом, когда он заканчивает, причмокивая губами, вздыхает.

— Если это… — он на секунду поднял наши соединенные руки, — это то, о чем ты беспокоишься, что ж, брат, ты будешь очень зол, когда я расскажу тебе, где я только что…

Он не успевает закончить предложение.

Люцифер выхватывает у него из рук стаканчик и выплескивает остатки напитка ему в лицо, а затем валит его на землю. Мейхем вырывает свою руку из моей как раз вовремя, чтобы не дать повалить и меня.

Кулаки Люцифера начинают лететь в лицо Мейхема, а Мейхем лежит и терпит. Атлас подбегает, Натали бежит за ним, ее глаза расширены, как блюдца, и вскоре вокруг мальчиков образовался огромный круг. Люди скандируют «Несвятые!», и я каким-то образом оказываюсь в центре круга, что означает, что люди смотрят на меня и на них.

Офелия имеет наглость встать рядом со мной. Она подталкивает меня.

— Что за черт? — спрашивает она в шоке.

Интересно, как часто ссорятся Несвятые? Может, никогда?

Я пожимаю плечами. Мейхем начал сопротивляться. Он переворачивает Люцифера, его рука обхватывает его горло. Люцифер тянется к глазам Мейхема, и я вздрагиваю.

Мейхем смеется, поворачивает голову.

Затем в круг входит Эзра.

Он спокойно подходит к Мейхему, оттаскивает его от Люцифера и поднимает на ноги. Но Люцифер поднимается с земли и хватает Мейхема за воротник. Эзра пытается вырвать его пальцы, но я думаю, что им действительно нужен Кейн, самый большой из всех, чтобы положить конец этому дерьму. Атлас не присоединился к драке, но он все еще наблюдает.

— Назад, блядь! — говорит Эзра, его глубокий голос звучит как рык. Его глаза находят толпу, собравшуюся вокруг, и он машет рукой, не держащей Мейхема, в их сторону. — И, блядь, найдите что-нибудь другое, чтобы пялиться, или можете убираться отсюда

Люди слушаются.

Они разбегаются, как будто он физически оттолкнул их.

Но мы с Офелией остаемся на месте. Люцифер все еще держит в кулаке воротник Мейхема и орет ему в лицо.

— Что ты, блядь, сделал? Что ты, блядь, сделал?

Мейхем вытирает нос, из которого идет кровь, а Эзра кладет руку на грудь Люцифера, заставляя его отстраниться.

Глаза Мейхема находят мои, и он ухмыляется. Люцифер смотрит между нами, как будто собирается бросить нас обоих в гребаный огонь и наблюдать, как наши тела распадаются.

— Спроси свою девочку, — напевает Мейхем.

Кулаки Люцифера, покрытые кровью, сжимаются, но Эзра бросает на него предупреждающий взгляд, все еще держа Мейхема за рубашку.

Я чувствую на себе взгляд Офелии.

— Ты с Люцифером… — она прерывается, позволяя вопросу повиснуть между нами.

Я встречаюсь с ее зелеными глазами, моя бровь нахмурилась.

— Я собиралась спросить тебя о том же.

На это она разражается смехом, качая головой. Я чувствую, как мои щеки становятся теплыми, но улыбка пробирается на мое лицо. А сейчас не время для улыбок. Проклятая Натали.

— Нет, нет, — говорит Офелия, снова качая головой, ее хвост развевается. — Нет, мы выросли на одной улице.

Я вижу ее белые зубы, гладкую кожу, нарощенные ресницы, аэрозольный загар. Я имею в виду, она выглядит так, как будто у нее есть деньги, но по сравнению со мной, большинство людей здесь так и выглядит.

Мой рот открывается.

Я смотрю на Мейхема. Он подмигивает мне.

Этот ублюдок знал.

Люцифер проходит мимо меня и дергает меня за руку.

— Нам нужно поговорить, — говорит он сквозь стиснутые зубы. Я смотрю на Мейхема, пока Люцифер тащит меня вверх по крыльцу и в дом, захлопывая за нами дверь.

Кейн трахает девушку, с которой я видела его раньше.

— Не обращай на нас внимания, — ворчит он.

Мы и не обращаем.

Вместо этого Люцифер тянет меня вверх по лестнице. Он заталкивает меня в мою комнату, включает свет и закрывает дверь. Затем он начинает шагать, скрестив руки. Он смотрит в пол. Я опускаюсь на кровать, скрещиваю ноги и провожу рукой по волосам.

— Что случилось с Мейхемом? — спрашивает он меня, его голос низкий.

— Н-ничего, — заикаюсь я. Я не боюсь рассказать ему. Я просто не хочу этого говорить. У него кровь на уголке верхней губы, и мне хочется слизать ее, но я заставляю себя опустить глаза на стеганое покрывало под собой. Я сжимаю руки вместе, ожидая.

— Не лги мне, — он все еще не смотрит на меня. Он все еще смотрит вниз.

— Мы не вместе, — задыхаюсь я.

Он не перестает вышагивать.

— Ни хрена подобного.

— Так почему же…

Он прекращает вышагивать и опускается передо мной на колени, его руки лежат на моих ногах, сильно сжимая их.

— Это не имеет никакого значения, Сид! — он качает головой и вздыхает. — Это не имеет никакого значения. Ты права. Это вообще не имеет значения, — он отпускает одну ногу и дико жестикулирует позади себя. — Неважно, если я трахну каждую девушку здесь, не так ли? Совсем не важно.

Теперь моя очередь злиться. Я знаю, что не должна. Это несправедливо. Это бессмысленно.

— Нет, — заставляю я себя сказать, встречая его взгляд.

Он пожевал губу и встал на ноги, глядя на меня сверху вниз.

— Между нами ничего нет, не так ли?

Я качаю головой. Внезапно я пожалела, что у меня нет больше таблеток Натали.

— Ничто не помешает чтобы О отсосала у меня член, не так ли?

Я сжимаю кулаки так сильно, что понимаю, что у меня пошла кровь.

— Милости прошу.

Его голубые глаза вспыхивают от удовольствия, и мой желудок сводит судорогой. Я на секунду задумываюсь, не собирается ли он выйти за дверь и пойти сделать именно это.

Интересно, почувствую ли я себя лучше, если он это сделает.

Но он этого не делает.

Он встает на ноги, качает головой, проводит рукой по своим темным кудрям.

— Знаешь, я провел этот последний год в поисках тебя. Пытался вернуться к тебе, — он рассеянно проводит рукой по своей черной рубашке, и я думаю о шрамах на его животе. — Я думал, что как только я найду твою красивую задницу, все будет кончено. С этим дерьмом между нами, — его рука падает на бок, когда он встречает мой взгляд. — Но все только начинается, не так ли? — он качает головой. — Ты никогда не собиралась быть моей, не так ли? Та ночь была всего лишь фантазией.

— Часть твоей Смерти Любовника, верно? — я подталкиваю.

Он закатывает глаза.

— Смерть Любовника дает нам иллюзию контроля. Обычно мы не влюбляемся в своих любовников, — он смеется. — И ты не была исключением.

Он поворачивается, и его рука направляется к двери.

— Подожди, — зову я, мой голос дрожит.

Он кладет руку на дверную ручку, но не смотрит на меня.

— Подожди, — говорю я снова. Я встаю на ноги и делаю шаг к нему. Он по-прежнему не смотрит на меня.

— Мне очень жаль, — начинаю я, хотя я даже не уверена, за что именно я прошу прощения. Я вижу, как напрягаются его плечи. — Прости, Люцифер, я… я думала о тебе каждый гребаный день с той ночи. Думала, что ты меня наебал, — я делаю глубокий вдох, прогоняя туман от водки и таблеток. — Но ты этого не сделал. И я не знаю, что теперь делать, — я запускаю руку в волосы. — Я, блядь, не знаю, что делать.

На мгновение он все еще не смотрит на меня, и я думаю, не посмотрит ли он. Если он все равно просто выйдет за дверь. Найдет Офелию или кого-нибудь еще.

Если он так поступит, я ничего не смогу с этим поделать.

Но вместо этого он поворачивается ко мне, и я не вижу ярости в его глазах. Вместо этого я вижу печаль.

Он закрывает пространство между нами и обхватывает меня руками, прижимаясь своим лбом к моему.

— Лилит, — говорит он, и я закрываю глаза, вдыхая его. — Я уже говорил тебе… мы разберемся с этим. Что бы это ни было… мы разберемся.

Я киваю, глаза все еще закрыты.

— Но Мейхем…

У него перехватывает дыхание.

— К черту Мейхема, — рычит он. — Что сделано, то сделано. Но ради Бога, пожалуйста, не делай этого дерьма снова. Я бы не хотел сломать ему шею.

Настоящее

Ночь Хэллоуина наступает медленно. Небо начинает медленно темнеть. Я медленно одеваюсь, натягивая черные брюки из искусственной кожи. Черная рубашка с длинными рукавами, поверх нее черная толстовка на молнии. Я медленно делаю макияж: белая и черная краска для скелета, черный нос, как у кошки, для смеха. Я преувеличиваю свой скелетный рот, зубы внутри. Я натягиваю капюшон на голову, заправляю каштановые волосы за уши, откидываю челку с серых глаз.

Когда я смотрю в треснувшее зеркало, висящее над раковиной в старом доме, я улыбаюсь.

Это красиво и страшно.

Надеюсь, Джеремайя готов к воссоединению.

Я не потрудилась взять с собой пистолет. Вместо него у меня в заднем кармане лежит лезвие. Оружие — для быстрой смерти. Ножи — для боли. А мне нужно, чтобы Джеремайя почувствовал хоть унцию той боли, которую я испытываю от того, что он сделал с нами.

Когда я открываю дверь и вижу через окно, как солнце только начинает опускаться за деревья парка Рэйвен, в дверном проеме стоит Люцифер.

И он — Люцифер.

Он одет почти так же, как и я, с таким же макияжем, его призрачные голубые глаза контрастируют с белым и черным гримом на лице. Он скрестил руки и внимательно наблюдает за мной.

На мгновение мы просто смотрим друг на друга.

— Что ты делаешь? — наконец спрашиваю я, пытаясь успокоить бабочек, которые кружатся в моем животе так, словно их закрутил торнадо.

Люцифер улыбается.

— Я иду с тобой, Лилит.

Я качаю головой, мое нутро скручивается. Я засунула руки в карманы.

— Нет, — говорю я с силой.

Когда я закончу с этим, я уеду. Я купила билет на автобус до Нью-Йорка. На это ушел каждый пенни из тех денег, с которыми Джеремайя позволил мне играть, и я знаю, что он сможет отследить и это. Но мне все равно. Мне нужно убираться отсюда. И может быть, я остановлюсь где-нибудь по пути. Начну новую жизнь там, где никто не знает моего имени. Мое лицо. Мою жизнь.

Но я не могу сделать это с Люцифером. Мы разговаривали после той ночи на вечеринке. Мы поцеловались, но не более того. Мейхем снова стал игнорировать меня, Атлас был единственным, кто удосужился поговорить со мной, кроме Люцифера. Люцифер и Мейхем держались на холодном расстоянии, но я знаю, что они это переживут.

Но это ничего не изменило. Люцифер сказал, что мы справимся со всем. Но единственный способ сделать это — друг без друга. У него есть наследие здесь. У меня есть жизнь в другом месте. Или я собираюсь.

— Ты не можешь, — говорю я ему.

Он подходит ко мне ближе, переступает порог ванной. Я думаю о шрамах на наших ногах, о тех, что, должно быть, все еще на его. Я думаю о его татуировке Несвятого. Я думаю о его крови на моем языке. О его вкусе. О том, как жажду его. А на следующее утро я возненавидела его, поверив в ложь моего брата. Поверить, что Люцифер оставил Лилит, хотя обещал, что не оставит.

Я думаю о том, что он мог быть дьяволом, но он был и моим спасителем. В ту единственную ночь.

У меня слабеют ноги. Я хочу сказать ему, чтобы он перестал приближаться ко мне. Чтобы он оставил меня в покое. Чтобы он забыл мое лицо. Смириться с тем, что он больше никогда меня не увидит. Я хочу сказать все это, но он смотрит на меня, наклонив подбородок, с таким голодом в голубых глазах, что я не могу говорить.

Мое тело предает мой разум. Опять. Я хочу остановить это. Но, как и в ту ночь год назад, я бессильна против этого красивого, сломленного мальчика.

Он делает еще один шаг. Мы почти соприкасаемся. Мы достаточно близки. Но ни один из нас не тянется к другому. Я чувствую его запах, до сих пор. Сигаретами и хвоей. Запах, который я никогда не могла представить, что он почти разорвет мое сердце.

Но мы никогда не почувствуем того, что почувствовали тогда. Год назад. Оптимизм. Безрассудное вожделение. Дикую надежду.

Мы никогда не почувствуем этого снова… и все же… когда он закрывает то небольшое пространство между нами и тянется ко мне, его руки обхватывают мою спину, я знаю, что все еще чувствую.

Я все еще чувствую это.

Во всех моих страданиях, во всем этом отвращении, которое я испытываю к собственному телу, я чувствую его. Когда он прикасается ко мне, я загораюсь. Я хочу раствориться в нем. Я хочу гореть вместе с ним. Мы можем сжечь весь мир, если захотим. Мы можем сжечь ад, если придется. Мы можем уничтожить все, к чему прикоснемся, и мы можем сделать это вместе, не сжигая друг друга.

С моих губ срывается небольшой звук, что-то среднее между стоном и хныканьем, и его пальцы впиваются в мою спину, притягивая меня ближе к себе. Его голова наклонена вниз, его глаза смотрят на мой рот, но он ждет. Он ждет, пока я не прильну к нему.

И я прихожу.

Наши рты смыкаются, как и в ту первую ночь год назад. Мы — клубок гнева, отчаяния и сокрушения. Наш поцелуй — собственнический, срочный, отчаянный. Его зубы впиваются в мои губы, и я стону ему в рот. Он притягивает меня еще ближе, прижимая мое тело к своему. И когда он прикусывает мою губу, я кусаю в ответ. Мы втягиваем кровь друг друга, и я наслаждаюсь ее железным вкусом на языке. Железо, табак и мята. Я хочу все это. Грязь. Несовершенство.

Я хочу этого.

Я толкаю его, и мы, спотыкаясь, выходим из ванной. Я прижимаю его к стене прямо над лестницей, мои руки на его груди. Он почти задыхается, я чувствую вдохи и выдохи под моими руками. Я не слышу больше никого в этом доме, хотя знаю, что парни здесь.

Его глаза ищут мои. Как будто он ждёт, что я отпряну. Как будто он ждёт, что я не хочу этого.

Я хочу этого.

Я задираю его толстовку, и он снимает ее одним движением. Он расстегивает молнию на моей, и она тоже падает на пол. Я провожу руками по его бицепсам, его руки обнажены. Под толстовкой ничего нет. Скелетная краска заканчивается у его горла, и я наклоняюсь, облизывая линию от его груди, вверх по вене на шее, до того места, где начинается краска.

Черт бы побрал эту гребаную краску.

Мы все равно все испортим.

Он задирает мою майку, и я покорно поднимаю руки, позволяя ему стянуть ее с меня, рассыпая челку по глазам. Он смеется и убирает ее назад, а затем тянется к застежке моего лифчика.

Но он не расстегивает его.

Вместо этого он смотрит на меня сверху вниз, ожидая.

Разрешения.

Мои руки скользят по его бокам, к облегающим брюкам для бега. Я киваю, и он расстегивает лифчик, смахивая бретельки с моих плеч. Он падает на пол, и я тянусь к поясу его брюк.

Его глаза задерживаются на моей шее.

На мгновение я забываю, почему.

Потом вспоминаю. Синяки. Возможно, есть еще и от Мейхема. Его рука ложится на мое горло, и он нежно поглаживает круги на моей шее.

— Я собираюсь убить его, — шепчет он, наклоняясь и прижимаясь своим лбом к моему.

Я не знаю, о ком именно он говорит, но я тонко улыбаюсь ему, часть похоти покидает мои кости. И часть борьбы тоже. Но я не хочу думать об этом. Я не хочу заканчивать это. Не сейчас. Позже, может быть, когда я буду ехать в поезде на север, я пожалею об этом. Может быть, тогда я буду проклинать себя за то, что была такоц глупой. Но не сейчас. Сейчас я хочу его. Я хочу этот момент.

— Не волнуйся, Люцифер, — говорю я, улыбаясь. — Сегодня я твоя.

При этом его руки нежно прижимаются к моему горлу, и он рычит мне на ухо, эта настоятельная потребность возвращается в его руки, его рот, его зубы. Она вернулась и в мои.

Вот где мы преуспеваем.

В раздражении. В хаосе. Токсичность. Это наши собственные чудовищные узы. Узы, которые должны быть разорваны, должны быть отрезаны, как конечность. Но пока что мне все равно. Я быстро падаю, и ничто не остановит меня от удара о землю.

Когда мы оба обнажены, он подхватывает меня на руки, прижимая к груди, и несет к своей кровати, аккуратно укладывая меня. Я смотрю на него сверху, на то немногое, что еще осталось на небе, что проникает через открытое окно.

Каждый его сантиметр прекрасен. Каждый сантиметр, не покрытый краской, гладкий и бледный, за исключением татуировки на бедре и шрамов на нем. Даже шрамы на его торсе прекрасны. Особенно эти шрамы. А черно-белый цвет Люцифера делает его голубые глаза еще более разрушительными.

Он тоже готов. Для меня.

Я смотрю на его член, оценивая, насколько он велик, с широко раскрытыми глазами и небольшой улыбкой.

Он ухмыляется, его взгляд пробегает по всему моему телу, от ступней до бедер, до маленького шрама, который он сделал, между ног, вверх по животу, блуждая по моей груди. Наконец, он снова встречает мой взгляд.

Он прикусывает губу.

— Ты готова, Лилит? — мурлычет он.

Каждая косточка в моем теле готова. Каждый мускул напряжен.

Я киваю.

— Ты моя? — спрашивает он, уже тише, глаза все еще смотрят на меня.

Мое сердце немного замирает от этого вопроса.

Но все же я произношу слова, которые он хочет услышать. Слова, которые он должен услышать.

— Да. Я твоя, Люцифер.

Когда его имя звучит на моих губах, он набрасывается на меня, его тело становится теплым, успокаивающим и диким. Он откидывает челку с моего лица, прижимаясь ко мне.

Я задыхаюсь, и он прикусывает мою нижнюю губу.

— Ты такая чертовски красивая, — говорит он мне в губы, снова прижимаясь к моему бедру. — Ты чертовски красивая, Сид.

Я обхватываю его ногами, выгибаю бедра, пытаясь доставить его туда. Туда, где я хочу его.

— И так хочется, не так ли? — дразнит он меня, шепча слова мне в горло.

— Да, — шепчу я. — Да.

Мои руки тянутся к его мускулистой спине, и я впиваюсь ногтями в его кожу. Он стонет, затем тянется между нами, раздвигая рукой мои бедра.

Он обхватывает меня, осторожно вводит один палец, затем другой.

Я стону, прижимаясь к нему.

— Скажи мне еще раз, — говорит он мне в горло, одной рукой обхватывая мой затылок, другой входя в меня. — Скажи мне, кому ты принадлежишь.

— Тебе, — говорю я ему в шею. — Всегда. Это всегда будешь ты.

Ложь. Прекрасная ложь.

— Скажи это, детка, — призывает он меня. — Скажи мое имя.

Мне наплевать, что наш макияж размазывается, что наш план откладывается, что это будет наш последний раз. Мне не нужно думать об этом прямо сейчас.

— Люцифер, — стону я ему в ухо, и его пальцы проникают в меня еще глубже, а его член упирается в мое бедро. — Я твоя, Люцифер.

Он отстраняется от меня, забирая свои пальцы с собой и проводя ими по моему животу, по груди, соску, горлу. Он подносит их к моим губам.

— Открой рот, — его голос хриплый, и это посылает шок желания и потребности через меня.

Я делаю, как он просит, пробуя себя на вкус. Земляной, соленый и сладкий, и он встречает мой рот, его пальцы между нами.

Он стонет и снова прикусывает мою губу, свежая кровь просачивается на оба наших языка.

Он откидывается назад, неохотно, как будто не хочет разлучаться ни на секунду. Но его пальцы проходят по моим губам и возвращаются к горлу, и я двигаю бедрами под ним, подстраиваюсь, отсоединяя ноги от его спины, освобождая место для него.

Глядя вниз между нами, прикусив губу, он направляет себя в меня. Совсем немного за раз.

Я задыхаюсь, моя рука на его шее напрягается, другая обхватывает его бицепс, мои ногти впиваются в него. Он смотрит на меня, его брови нахмурены.

— Так нормально? — мягко спрашивает он меня.

Я киваю, с нетерпением ожидая его продолжения.

Он проталкивается в меня, и я наслаждаюсь его ощущением. Его полнотой. Я сжимаюсь вокруг него, и он стонет, шепча мое имя мне на ухо.

— Блядь, Сид, — стонет он.

Я задыхаюсь, снова обхватывая его ногами, чувствуя каждый дюйм его глубоко внутри себя. Это то, чего я так долго ждала. Целый год я думала, что упустила это. Я думала, что он отымел меня, и у меня даже не осталось воспоминаний о том, как мы были вместе. Я думала, что он навсегда запятнал это.

Но я не пропустила это. Это оно.

Это мы. Возможно, мы никогда больше не будем такими, возможно, мы никогда больше не соединимся таким образом до конца наших дней. Но я знаю, что никогда не забуду этого.

Сначала он двигается медленно, давая мне привыкнуть к нему. Но потом его движения становятся все быстрее и быстрее. Одной рукой он упирается в изголовье кровати, другой — под голову, обнимая меня. Он смотрит на меня сверху вниз, его глаза изучают каждый сантиметр моего лица.

Его собственный макияж искажен, деформирован от моих рук на нем. В уголке его губ запеклась кровь, и я наклоняю голову, прижимаясь губами к его губам, пока он двигается. Он снова стонет от моего вкуса, от вкуса нас на наших языках.

Он поднимает голову, разрывая поцелуй, и двигается быстрее, врезаясь в меня. Я крепко закрываю глаза, утопая в его ощущениях.

Изголовье кровати скрипит от его рук, но он не останавливается. Он вдавливается в меня еще сильнее, а затем его движения становятся отрывистыми.

— Открой глаза, — приказывает он. — Посмотри на меня.

Я открываю.

И я знаю, почему он это делает. Почему он не выходит. Мейхему на все наплевать, но он этого не делал.

Но Люцифер делает. И я знаю почему.

Я знаю, почему он опустошает себя в меня без спроса. Я знаю, что он хочет удержать меня здесь. Я знаю, что, даже если он не сделал того, о чем я думала, он все еще токсичен. Его чувства ко мне все еще на стольких уровнях неправильны. Я знаю, что он хочет владеть мной. Он хочет, чтобы я была его. Я знаю, что он думает, что если я рожу ему ребенка, то он сможет меня удержать.

Я знаю это, но ничего не говорю.

Вместо этого я целую его веки, пока он медленно входит в меня, пока я крепче сжимаю ноги вокруг него. Я провожу поцелуями по его носу, переходя на полные губы. Он открывает мне рот, и я беру его, мой язык проникает внутрь, когда он замирает. Мы неохотно отстраняемся друг от друга, и он прижимает голову к моей груди, тяжело дыша.

Я целую его волосы, провожу руками по его мягким черным кудрям.

Мы покрыты потом, и я покрыта им.

Мне все равно.

Это будет последний раз. У меня не будет его ребенка. Но мне все равно. Потому что я тоже хочу этого. Медленно он выходит из меня.

Он смотрит на меня сверху вниз, теперь он стоит на четвереньках надо мной, его взгляд скользит по моей груди. Он наклоняет голову и проводит языком по одному соску, затем по другому. Я выгибаю спину, прижимаясь к нему, хотя я знаю, что солнце уже село. Хотя я знаю, что снаружи сейчас только темнота.

Он проводит языком по моему животу, позволяя своим зубам скрести по мне. Я смотрю, как его голова опускается ниже, пока он не проводит языком по моему клитору.

Я задыхаюсь, тяжело дыша, мои руки путаются в его волосах.

Он двигается ниже, весь его рот на мне. Кажется, его не волнует, что он только что излил себя внутрь меня. Он все равно проводит языком внутрь, затем вверх по моей щели, снова щелкая мой клитор.

Он двигается так, взад и вперед, стонет от моего вкуса, пока я не чувствую его, этот оргазм, сжимающий мою сердцевину.

И когда я кончаю, тихонько выкрикивая его имя, мне кажется, что мир наконец-то отдает мне часть всего, что он мне когда-либо задолжал.

Я повторяю его имя снова и снова, Люцифер, как молитву. Как признание. Как секрет.

Когда я заканчиваю, мой оргазм все еще отдается эхом в моем теле, он поднимает голову и смотрит на меня, улыбаясь.

— Мне чертовски нравится, когда ты произносишь мое имя, — говорит он, а затем целует мою внутреннюю сторону бедра, втягивая кожу между зубами. Это оставит след. Как и тогда, когда он вошел в меня, он пытается поставить на мне клеймо.

Чтобы удержать меня.

Как будто он знает, что не может.

Он ползет вверх по моему телу, и его губы снова находят мои.

Мы целуем друг друга до тех пор, пока я не думаю, что на наших губах появятся синяки. Когда он наконец отстраняется, он проводит рукой по моему телу, как в ту первую ночь в лесу.

— Ты моя, — шепчет он мне на ухо.

Я улыбаюсь, позволяя себе поверить в эту ложь. Позволяю себе насладиться тем, как он произносит эти слова еще раз.

— Пойдем, сожжем мир, — пробормотала я ему в шею.

Ночь Хэллоуина: Настоящее

Мы не утруждаем себя исправлением макияжа. Так он выглядит более зловеще, размазанный по краям, наши зубы вытянуты в зазубренные клыки. Впадины моих глаз деформированы, а у Люцифера макияж стекает по его горлу и попадает в рукава толстовки, которую он снова натягивает.

Мы быстро одеваемся, Эзра зовет нас по имени внизу.

А потом мы спускаемся вниз, нож снова в моем заднем кармане.

Мейхем ухмыляется мне, когда мы спускаемся вниз, все четверо сидят вместе на диване в гостиной. Я замечаю, что у них тоже есть оружие.

— Повеселились там наверху? — спрашивает Мейхем, адресуя свой вопрос Люциферу.

Я чувствую, что мое лицо пылает, но направляюсь к двери.

— О, не убегай, Ангел, — зовет меня Мейхем. — Может быть, кто-то еще хочет…

В гостиной раздается гребаный выстрел, звук бьющегося стекла. Я кручу головой по сторонам, мое сердце скачет в груди. Люцифер держит свой пистолет, и он направлен на Мейхема. В окне над головами Несвятых — чертова дыра от пули.

— Какого хрена? — шиплю я.

Атлас откидывает голову назад и смеется, как будто это ебаная шутка.

Эзра закатывает глаза, Кейн вообще ничего не говорит, а у Мейхема глаза горят так, будто его только что вызвали на перестрелку.

— Рад видеть, что у тебя снова есть яйца, — говорит он.

Люцифер кладет пистолет обратно на бедро.

— Иди на хуй.

Ему действительно не стоило этого говорить.

— Мне не пришлось, брат. Твоя девчонка сделала это за меня.

Я стону, и они смотрят на меня, все, кроме Люцифера, который все еще смотрит на Мейхема, как будто он действительно может выстрелить в него на этот раз.

— Может, не будем? — огрызаюсь я.

— Знаешь что, брат, — говорит Люцифер, его губы дергаются в улыбке. — Я собираюсь увидеться с твоей сестрой сегодня вечером.

Мне кажется, я знаю, к чему это приведет, и я напрягаюсь. Улыбка Мейхема исчезла.

— И когда я это сделаю, я обязательно верну тебе все, что ты мне должен.

Мейхем кривит губы и встает на ноги.

— Какого хрена? — шиплю я.

Я имею в виду, я знаю, что все было кончено еще до того, как началось, но неужели он должен был сказать это прямо сейчас?

Люцифер смотрит на меня, и выражение его лица все еще сердитое.

— Если ты можешь развлекаться… — пожимает он плечами. — Я могу получить свое, верно?

Атлас хмыкает.

— В смысле, он прав, Сид…

Я качаю головой.

— Мы можем просто уйти?

Все Несвятые уже стоят. Я обвожу их взглядом и качаю головой.

— Нет, ребята, вы не можете пойти. Мой брат не пустит нас, если…

— Это и наша расплата, — тихо говорит Эзра.

Я на мгновение замолкаю, размышляя. Я не могу с этим спорить. Я не хочу с этим спорить. Я просто качаю головой, вскидываю руки и направляюсь к двери.

Мы молча идем к пустой парковке парка Рэйвен, и я забираюсь в M5 Люцифера. Мейхем садится в свой серый McLaren, а Эзра, Атлас и Кейн — в Range Rover.

Мы едем в особняк Рейна.

Я знаю, что мой брат захочет убить Несвятых, как только увидит их, но он этого не сделает, если я скажу ему не делать этого. Я также знаю, что он будет в особняке. Он знает, какая сегодня ночь. Надеюсь, он тонет в страданиях от собственных преступлений.

У ворот стоят охранники, когда подъезжают три машины с завышенной ценой. Мы выходим, и охранники моего брата направляют на нас свои пистолеты, но я подхожу к ним, сверкая глазами.

— Позвольте мне увидеть моего брата, — выплевываю я, хотя последнее слово звучит на языке как-то не так.

Охранник на моей стороне моргает, как будто он удивлен. Он бросает взгляд на Несвятых.

— Не с ними.

Атлас смеется, а Мейхем свистит.

Я подхожу ближе к охраннику, хотя он на полфута выше меня. Он действительно отступает. Атлас снова смеется.

— Сейчас же.

Охранник выглядит раздраженным. Но потом он кивает. Я вижу, как он говорит в микрофон на своем ошейнике, и ворота открываются.

Когда мы садимся в машины и едем по асфальтированной дорожке, я удивляюсь, что лужайка украшена. Среди кустов растут тыквы, на деревьях покачиваются белые бумажные призраки. Когда мы подъезжаем к фонтану с горгульями, я вижу, что кто-то надел на его лицо маску Джейсона.

Сегодня Джеремайя постарался. Но это только злит меня еще больше. Потому что он знает меня. Боже, он знает меня, даже если я этого не хочу. Даже если я ненавижу его за это. Даже если он знает слишком много. Больше, чем должен знать брат.

Люцифер ставит машину на стоянку.

Мы выходим, хлопая дверцами в унисон, и я встаю лицом к лицу с Несвятым, расправив плечи. Эта месть — моя. Я знаю, что их тоже предали, но это моя месть.

Люцифер кладет руку мне на плечо, прежде чем я успеваю это понять.

— Ты получишь шанс.

Остальные Несвятые, шокируя меня, кивают, хотя их челюсти сжаты, и они не выглядят так, будто без колебаний выпотрошат моего брата от задницы до рта.

Однако это самое большее, о чем я могу просить, это заявление Люцифера. Я наклоняю голову и поворачиваюсь. Мы проходим мимо фонтана с горгульями, охранники наготове у автоматических дверей. Но они не останавливают нас. Они даже не обыскивают нас. Они отходят в сторону и пропускают нас внутрь.

Я знаю, что это приказ моего брата.

Потому что мне не нужно знать его укрытия или привычки, чтобы знать, где он. Мне не нужно знать ничего из этого. Он ждет меня. И только сейчас, когда мы с Несвятым стоим бок о бок в фойе, мне приходит в голову, что, возможно, я иду в ловушку. Возможно, Джеремайя сожалеет о том, что сделал, но не настолько, чтобы позволить мне выместить свой гнев.

Но его нет в фойе.

Там Николас. И Бруклин.

Она стоит за ним.

Я слышу, как у Мейхема перехватывает дыхание, но он не двигается в ее сторону. Однако ее взгляд устремлен на брата.

И я потрясена тем, что мой брат оставил ее здесь, с одним лишь Николасом для защиты. Кроме охранников снаружи, за автоматическими дверями, здесь больше никого нет, насколько я могу судить.

Николас окидывает взглядом Несвятых, меня, ищет оружие. Я знаю, что он знает, что оно у нас есть, хотя и спрятано.

Я замечаю, что фойе тоже украшено к Хэллоуину. В одном из углов огромной комнаты стоит фальшивое оранжевое дерево, вокруг него висят пауки, черные кошки и белые призрачные гирлянды. Под ней нет подарков.

Нет.

Джеремайя — мой подарок, знает он об этом или нет. Ожидает он этого или нет.

Бруклин одета как котенок, в бледно-розовый топ и темно-серые штаны, на голове серо-розовые кошачьи ушки, нос с усиками искусно нарисован на ее испуганном лице. Она все еще наблюдает за Мейхемом, ее голубые глаза пристально смотрят на него.

Николас одет не для Хэллоуина. На нем черные джинсы и белая рубашка. Его руки скрещены, и он не пытается спрятать пистолет у бедра.

— Где мой брат? — я заговорила первой.

Рядом со мной, я знаю, Мейхем смотрит на свою сестру. Заставляет её понервничать. Кажется, это потихоньку получается. Она начинает переминаться с ноги на ногу, переставляя одну черную туфлю на каблуке на другую.

Николас разжимает руки, сцепляет ладони за спиной. Он смотрит вниз на сверкающий пол.

— Он ждет тебя.

Это меня удивляет.

— Где? — спрашиваю я Николаса, мой вопрос холоден. Я не покажу ему этого удивления.

Николас вскидывает подбородок и дергает головой в сторону Несвятых.

— Они не могут пойти с тобой.

— Тогда мой брат не может меня видеть.

Все действительно так просто. Возможно, сначала я не хотела, чтобы они приходили, но теперь, когда они здесь, я ни за что не оставлю их наедине с Николасом. Я знаю, что это глупо, думать, что они не могут позаботиться о себе, но я хочу, чтобы они были со мной. Или, по крайней мере, я хочу, чтобы Люцифер был со мной. Кроме того, что-то случилось. Бруклин все еще переминается с ноги на ногу, а Мейхем не перестает смотреть на нее. Я благодарна. Мне нужно, чтобы кто-то еще чувствовал себя неуютно в этой комнате.

И несмотря на то, что он сделал, несмотря на то, что лгал мне и покрывал моего брата, Николас выглядит совершенно не взволнованным.

Он вздыхает через нос.

— Послушай, Сид, ты должна понять, что твой брат сейчас не в лучшем положении…

Прежде чем я успеваю дать гневу сжаться вокруг меня, чтобы слова Николаса дошли до меня, Люцифер двигается. Он достает свой пистолет и стреляет прямо в ноги Николаса. Николас ревет, вскакивает, закрывая голову руками.

Выстрел звенит у меня в ушах.

Но Несвятые еще не закончили.

На этот раз стреляет Мейхем, еще одна пуля попадает в пол, и он делает выпад в сторону Николаса. Он переворачивает пистолет в руке, роняет его и наносит удар кулаком по лицу Николаса, прежде чем Николас успевает достать свой пистолет. Позади нас я слышу, как охранники из-за двери вбегают внутрь, крича Мейхему, чтобы он отступил. Но я кручусь на месте, широко раскинув руки, закрывая Мейхема своим телом.

Бруклин кричит, и я достаю нож из кармана, щелкая застежкой на лезвии, чтобы высвободить его.

— Если ты не заткнешь свой поганый рот, — рычу я Бруклин, не глядя на нее, — я перережу твою чертову глотку.

К счастью, она перестает кричать.

Охранники держат оружие наготове. Все они одеты в черное, на них, как я знаю, пуленепробиваемые жилеты.

— Бросьте оружие, — приказываю я им.

Они смотрят на меня, не двигаясь.

Позади меня Мейхем рычит на Николаса.

— Ты гребаный кусок дерьма, — шипит он, его голос звучит только в фойе. — Ты смеешь говорить ей, что Джеремайя проходит через многое? Этот кусок мрази поимел ее, а ты… Ничего. Не сделал.

С каждым словом я слышала, как его кулак ударяется о голову Николас. Николас что-то пробормотал, и я, не глядя назад, поняла, что он ошеломлен.

Люцифер не сказал ни слова. Но вдруг охранники напрягаются, и Бруклин хнычет.

Я оглядываюсь через плечо.

Люцифер держит нож у ее лица. Я даже не знала, что у него есть нож.

Я улыбаюсь ему. Он улыбается в ответ, но его блестящие голубые глаза холодны.

Мейхем смотрит на свою сестру, которую держат под прицелом ножа, но ничего не говорит. Он знает, что Люцифер не станет ее резать. Но никто другой этого не знают.

Я оглядываюсь на охранников.

— Бросьте оружие. Оставьте его здесь. Возвращайтесь на улицу. Или девчонка вашего босса получит по ее хорошенькому личику.

Медленно, они опускают оружие. Но они заставляют себя убрать его обратно в кобуры.

Я качаю головой, нож все еще в моей руке.

— Ну-у-у, — приказываю я им. — Я сказала, оставить их.

— Мейхем, — хнычет Бруклин.

Мейхем смеется.

— Не зови меня сейчас, — рычит он.

— Мы не можем оставить входные двери без охраны, — говорит мне охранник пониже ростом, игнорируя обмен мнениями между еще одними охреневшими братом и сестрой.

Я не знаю, о чем думал Джеремайя, оставляя ее здесь. Может быть, он хотел, чтобы она стала жертвой мира. Может быть, мы с Николасом оба ошибались. Может быть, Бруклин на самом деле не так уж много для него значила.

— Брось их или она умрет. Это последний шанс, который я даю тебе. И ей.

Они смотрят на меня еще мгновение, в их глазах горит ненависть. Они не хотят подчиняться приказам младшей сестры Джеремайи.

— Я бы на вашем месте послушал ее, — весело говорит Атлас.

Наконец они делают то, что им говорят, бросают оружие. Затем они медленно отступают, не поворачиваясь к нам спиной, пока не выйдут за двери. Они возвращаются на свои посты, не оглядываясь.

Я беру их оружие и поворачиваюсь, кивая Люциферу.

— Возьмите ее с нами.

Мейхем щелкает языком.

— Оставь ее здесь, — тихо говорит он, не сводя глаз с сестры. — Мы останемся здесь внизу и будем наблюдать за этими ублюдками, — он дергает головой в сторону охранников у входной двери. Он все еще стоит над трусящим Николасом.

Остальные Несвятые кивают, Люцифер в том числе. Он подталкивает Бруклин вперед, и мы с ним идем к лифту. Я нажимаю цифру восемь, и мы поднимаемся.

Николас неподвижно лежит на полу, лицом вниз.

Я не могу найти в себе силы заботиться об этом.

Ночь Хэллоуина: Настоящее

Мой брат не подходит к двери.

Это не имеет значения. Чертова штука не заперта. Трей стоит на страже, но когда он видит нас, то отходит в сторону, не говоря ни слова.

Я захожу в комнату брата.

Она такого же размера, как и моя. Я знаю, что он тоже иногда пользуется пентхаусом, но ему нравилось быть выше меня. Оказывается, ему нравилось быть выше меня не только в одном смысле, но я никогда раньше не понимала всей иронии этого до сих пор.

Люцифер захлопывает дверь, замок щелкает за нами. Я осматриваю прихожую, ища любые признаки того, в какой комнате может находиться мой брат.

Я чувствую запах спиртного и резкий привкус вина, как будто где-то в комнате разбились бутылки. Я кладу оружие у двери, оставляя себе только нож. Мне все равно, если Джеремайя возьмет в руки одно из оружий. Я знаю, что у него все равно будет свое.

Люцифер стоит рядом со мной.

— Джеремайя! — кричу я, пуская свой нож по коридору, вдоль стен. — Выйди и поиграй со своей сестрой! — я дразню, мой голос громкий, горло пересохло.

Ничего.

Тишина отвечает мне.

Я прохожу комнату за комнатой, пробираясь к задней части блока, и тут я вижу, что последняя дверь приоткрыта. Дверь его спальни.

Я нечасто бывала здесь в течение года, проведенного в особняке Рейна, но я знаю, что это его спальня. Запах алкоголя здесь более резкий, и я пинком открываю дверь до конца.

— Джеремайя? — зову я. — Ты готов играть?

Я вхожу внутрь, не дожидаясь ответа. Я бросаю взгляд на Люцифера через плечо, и он кивает, правильно поняв мой взгляд.

Я не хочу, чтобы он входил, пока Джеремайя не узнает, что я здесь.

Я включаю свет в комнате брата и даю глазам настроиться. Сразу же я вижу, что балконная дверь открыта. Его кровать заправлена, все простыни и пледы белые и красные. На полу, действительно, разбиты бутылки с алкоголем, реки розового шампанского и коричневой жидкости образуют отвратительную лужу у балконной двери. Я благодарна, что на мне мои боевые ботинки.

— Сид, — мягко зовет меня Люцифер. Он прислонился к дверному проему.

Я поднимаю бровь в нетерпении. Готовая добраться до своего брата.

— Будь осторожна. Я не буду долго ждать.

Я улыбаюсь ему.

— Я знаю, — шепчу я.

А затем я осторожно переступаю через пролитый ликер и разбитое стекло и пробираюсь на балкон, толкая дверь, чтобы она открылась шире.

Джеремайя сидит в кожаном кресле, перекинув лодыжку через колено.

У него на кончиках пальцев болтается стакан, наполненный чем-то прозрачным. Вероятно, водка.

Он смотрит на меня, его бледно-зеленые глаза расширяются, всего на долю секунды. На нем маска, маскарадная, полностью черная, закрывающая только глаза и переносицу. Он выглядит почти как Бэтмен.

Если бы Бэтмен был увлечен его сестрой и перевернул ее мир.

— Ты пришла, — шепчет он, почти как будто не верит, что я здесь. Как будто он думает, что я призрак.

Я крепче сжимаю нож в руке, но не поднимаю его.

Я недооценила, как больно будет снова увидеть его. После двухнедельной разлуки это будет похоже на удар ножом в грудь. И это больное чувство вернулось. Мне кажется, меня снова может стошнить.

Я спотыкаюсь о перила балкона, нож выпадает из моей руки на цементный пол, мои пальцы вьются по краю балкона, голова свисает набок.

В одно мгновение Джеремайя поднимается со своего места, и его рука мягко ложится мне на спину.

И на мгновение я не отпихиваю его. На секунду я представляю, что он снова мой старший брат. Я притворяюсь, что он тот самый парень, который вымыл мне ногу. Который сказал мне, что любит меня. Который искал меня четырнадцать лет. Кто спас меня от дьявола.

Но секунда проходит.

И момент тоже.

Потому что это все ложь.

Я кручусь на месте, отбивая его руку от своей. Он все еще держит свой стакан с водкой, и я вырываю его из его руки и бросаю в стену балкона, где он разбивается вдребезги. За ним я вижу Люцифера, который заходит в комнату моего брата, его голубые глаза расширены и безумны, пока не находят меня.

Я жалею, что бросила стакан.

Я еще не готова разделить страдания моего брата.

Но Джеремайя просто стоит и смотрит на меня. Моргает. В тусклом свете с балкона я замечаю, что белки его глаз покраснели.

— Что ты с нами сделал? — кричу я на него, нож все еще лежит на бетоне. Я отбрасываю его в сторону. Я не хочу использовать лезвие. Я хочу использовать свои голые руки.

Я набрасываюсь на него, ударяю его о стену, стекло под нашими ботинками.

— Что ты, блядь, наделал? — кричу я, снова ударяя его, мои руки летают по его груди, по его костюму, мои ногти впиваются в его шею, в его лицо. Я даю ему пощечины, снова, снова и снова, и он принимает их, не шевелясь, при этом его глаза остаются приклеенными к моим. Это другой вид пытки. Я хочу, чтобы он сопротивлялся. Я хочу, чтобы он тоже ударил меня. Я хочу, чтобы он сопротивлялся. Чтобы он спорил со мной, урезонивал меня, как раньше.

Я знаю, что он пьян.

Я чувствую запах водки на его дыхании. Он как будто утонул в ней. И глаза у него мутные. Он едва стоит на ногах, когда я нападаю на него, снова и снова, снова и снова. И он мог видеть Люцифера. Я знаю, что мог. Он мог бы взглянуть на него, прямо тогда. Но он этого не сделал. Я не знаю, действительно ли он его не видел, или ему просто уже все равно.

Я даю ему еще одну пощечину, звук звенит в ночи, его голова поворачивается набок.

Я опускаю руки, задыхаясь.

— Блядь, скажи что-нибудь! — кричу я на него. Слова вырываются со всхлипом. Я делаю шаг назад, стекло хрустит под моим ботинком.

Кто-то прочищает горло. Мы все трое одновременно оборачиваемся.

Моника.

Барменша. Конечно, у нее есть ключ. У нее в руках две бутылки водки, и она оглядывает всех нас, красное лицо Джеремайи, царапины на его шее. На его перекошенную маску, почти сорванную с его лица в результате моего нападения. На Люцифера.

— Я, эм… — она жестикулирует бутылками, ее глаза находят мои.

— Все в порядке, Моника, — говорю я, первые слова, которые я произнесла с тех пор, как приехала, и которые не были злыми. — Просто… — я пожимаю плечами. — Просто оставь их на кровати.

Она открывает рот, закрывает его снова, затем кивает. Ее глаза снова находят Люцифера, и ее взгляд задерживается на нем на секунду слишком долго. Ревность зажигает мое нутро.

— На кровать, Моника, — шиплю я резче, чем хотела.

Она снова кивает, отрывая взгляд от Люцифера, и возвращается в комнату. Я жду, пока не услышу, как за ней захлопывается входная дверь в блок Джеремайи.

Я оглядываюсь на брата.

Но, кажется, он впервые видит Люцифера. Его глаза сужаются. Он стряхивает маску со своего лица и делает шаг к нему.

Я толкаю его в грудь, прижимая к стене.

— Я собираюсь убить его, — говорит он мне, указывая в его сторону. — Я убью Люцифера, — его слова спотыкаются, звучат невнятно.

Я смеюсь.

— Люцифер — меньшая из твоих забот, — передразниваю я его. — Бруклин внизу с остальными Несвятыми. Она будет в безопасности, если ты послушаешь меня.

Он опускает руку и смотрит на меня, его глаза сияют.

— Мне плевать на Бруклин, — выплевывает он.

И в этот момент я понимаю, что он говорит правду. Это не блеф. Он просто использовал ее.

— Я забочусь о тебе, Сид, — он качает головой и прижимает ладонь к глазам. — Он собирается забрать тебя у меня, не так ли? — тихо спрашивает он. — Он всегда умел получать то, что хочет.

Я громко смеюсь.

— Ты гребаный идиот, — шиплю я. — Ты забрал меня у себя. Ты испортил меня, Джеремайя! — я снова бью его в грудь, ударяя по ней пяткой ладони. — Ты испортил мне жизнь! — я вешаю голову, и он прижимает свои руки к моей спине.

— Не трогай ее, блядь, — рычит Люцифер. Но я отмахиваюсь от него.

Я прижимаюсь головой к груди Джеремайи. Ничто не спасет нас. Ничто не исправит это. Но рыдания прорываются сквозь меня, и я не могу пошевелиться. Слезы ослепляют мое зрение, сжигая косметику возле глаз, а я все еще не могу пошевелиться.

Не могу думать.

— Боже мой, — говорит Джеремайя, прижимаясь к моим волосам. — Что, блядь, я наделал? — он притягивает меня ближе, и от ощущения его, моего тела, прижатого к его, я напрягаюсь.

Люцифер замечает.

Через секунду он оказывается между нами, оттаскивает меня от брата и направляет пистолет ему в грудь. Он обхватывает меня рукой.

— Мне не жаль, — говорит он мне. — Я не позволю тебе сделать это.

Я пытаюсь вырваться из его объятий. Я не знаю, что со мной было не так. Я знаю, что сделал Джеремайя. Что он лгал мне. Что он почти сделал самое худшее, что брат может сделать со своей младшей сестрой. Я знаю это, и все же я все еще хочу добраться до него. Чтобы обнять его в последний раз. Потому что это будет последний раз.

Я бьюсь о грудь Люцифера, но он как скала, не шевелится, пистолет в его руке непоколебим.

На лице Джеремайи ярость и скорбь. Он ненавидит Люцифера, это ясно, но он хочет добраться до меня, а я у Люцифера.

— Мне так жаль, Сид, — говорит он, сглатывая, слезы текут по его щекам, цепляясь за ресницы. — Мне чертовски жаль.

Я снова пытаюсь дотянуться до него, но Люцифер удерживает меня, его пальцы впиваются в мою руку.

— Отпусти ее, — умоляет мой брат, качая головой. — Отпусти ее, чувак.

Люцифер смеется.

— Нет, блядь, — рычит он. Он выхватывает пистолет. — Я никогда, блядь, не доверял тебе. Никто из нас тебе не доверял. Ты никогда не был одним из нас, — он позволяет этому глубоко зарыться. — Убирайся отсюда. Оставь это место ей. Оставь все это ей.

— Я не хочу… — начинаю говорить я, застывая в объятиях Люцифера.

Я не хочу это место. Это был ужас. Травма.

Я ожидала, что Джеремайя будет смеяться. Скажет Люциферу, чтобы он шел в ад, где ему самое место. Где место всем нам.

Вместо этого он улыбается.

— Я уже сделал это.

Тишина.

Я перестаю двигаться. Кажется, будто Люцифер перестал дышать. Слезы перестают падать из зелёных глаз моего брата.

— Это твоё, сестрёнка.

От этого слова мне снова становится плохо. Я не хочу снова подходить к нему, снова прикасаться к нему. Я не знаю, почему я делала это раньше.

— Это твоё. Всё. Орден Дождя — твой. Люди — твои. Персонал — твой. И на банковском счету достаточно денег, чтобы платить за это десятилетиями. Тебе больше не нужно делать грязную работу. Копы не придут за тобой, потому что теперь все остановлено, если ты не хочешь продолжать, — он вздыхает, его грудь вздымается. — Это твое, Сид.

— О чем ты, блядь, говоришь? — спрашивает его Люцифер. Я рада, что кто-то спрашивает. Я не могу вымолвить и слова.

Глаза Джеремайи сужаются на Люцифера.

— Пошёл ты и Несвятые. Это все ее. Я изменил название, деньги, счета. Все это, — он делает неопределенный жест одной рукой, — принадлежит Сид Рейн. У нее будет больше, чем у всех вас. Вы ей не нужны. И не смей даже думать о том, чтобы взять что-то из этого себе, иначе я, блядь, порежу тебя на мелкие кусочки…

Люцифер смеется, обрывая слова моего брата.

— Иди на хуй.

Я провожу рукой по лицу.

— Почему?

Джеремайя дарит мне маленькую, вымученную улыбку.

— Ты заслужила это. Я больше не хочу причинять тебе боль. Мне нужно уйти, Сид. Мне нужно уехать отсюда. От… от тебя. Потому что он… — он бросил взгляд на Люцифера, — собирается забрать тебя у меня. Ты будешь принадлежать Несвятым. Они владеют всеми, кого ловят. И я не могу смотреть, как это происходит.

Я хочу еще покричать на него. Я хочу сказать ему, что он забрал себя у меня. Что все это, весь этот ад, он поджег его.

Но я вообще ничего не говорю.

Джеремайя просто смотрит на меня.

— Позволь мне обнять тебя. В последний раз, Сид?

Хватка Люцифера на мне крепнет. Он больше не направляет пистолет на моего брата, но он рядом с ним.

— Нет, — отвечает Люцифер за меня.

Я смотрю на Люцифера, умоляя его. Я вижу его нерешительность. Его замешательство. Я тоже это чувствую. Почему я хочу, чтобы руки этого монстра снова были на мне, я не знаю. Но эта ночь — последняя. Для меня, для Джеремайи. Для Люцифера.

Люцифер кривит губы.

— Почему, Сид?

— Пожалуйста, — вздыхаю я.

Он вздыхает.

— Хорошо, — заставляет он себя сказать, морщась, как будто это слово причиняет ему физическую боль. Он убирает свою руку от меня. — Хорошо, — шепчет он снова.

Я прикасаюсь пальцами к его губам, его скелетная краска размазывается, а затем я поворачиваюсь к брату.

Но прежде чем мы успеваем пересечь пол балкона друг к другу, стекло и небольшую реку водки из того, что Джеремайя пил под нами, Люцифер отпихивает меня в сторону и бросается на моего брата, сжимая в кулаке рубашку Джеремайи.

— Она может не знать лучше. Она может быть разбита. Но я — нет. Я видел тебя таким, какой ты есть. Ты — кусок гребаной грязи. Ты не заслуживаешь жизни, — и он направляет пистолет в кишки моего брата. — Это не просто ее месть, ты знаешь. Ты предал нас. Никто не может сделать это и остаться в живых.

Я замираю.

Люцифер оглядывается на меня, Джеремайя обмяк, готовясь к тому, что Люцифер нажмет на курок.

— Нет, — удается мне сказать, качая головой. — Нет… пожалуйста, Люцифер, — я сглатываю, мое горло пересохло. Мой рот пересох. — Нет.

Глаза Люцифера закрываются, как будто он борется с самим собой. Борется с Люцифером. Борется с Лилит. Со мной. С Джеремаей.

Он хочет убить его. Я знаю, что хочет. Я понимаю, почему. Джеремайя наебал Несвятых. Он был одним из них, и он предал их.

Но я не могу позволить ему сделать это.

Если я это сделаю, я никогда не прощу себя.

И никогда не прощу его.

Люцифер опускает пистолет. Я вздыхаю с облегчением.

Но потом он отбрасывает кулак назад, и я слышу, как он ударяет Джеремайю в нос. Джеремайя отшатывается назад, к стене балкона.

Я зову Люцифера по имени, но он либо не слышит меня, либо ему все равно. Он обрушивает удары на все тело Джеремайи, но больше всего на его голову. Джеремайя даже не прикрывается. Он принимает удары. Он прижимается к стене, сползает вниз, в битое стекло, и позволяет Люциферу выбить из него все дерьмо.

Его голова мотается то в одну сторону, то в другую под кулаками Люцифера, а потом Люцифер тащит моего брата за ноги и снова бьет его. На мгновение они стоят там, лицо Джеремайи снова сочится кровью, они оба задыхаются.

Я застыла. Я хочу бежать к брату. Я хочу бежать к Люциферу.

Я остаюсь на месте.

И тут Люцифер тащит Джеремайю к перилам балкона. Страх разливается по мне, как ледяная вода. Люцифер приседает, поднимает моего брата за талию и держит его над балконом.

Восемь этажей под нами.

Он может выжить после падения. Но это будет некрасиво.

Я закрываю рот руками, но мне нужно взять себя в руки. Люцифер собирается убить моего брата. Мой брат, такой ужасный, сломленный и извращенный, как он есть, скоро умрет.

Его рука крепко сжимает руку Люцифера, и в его налитых кровью глазах появляется страх. Но он не произносит ни слова. Он смотрит только на меня.

— Люцифер, — шепчу я, не в силах пошевелиться. Я боюсь, что если подойду ближе, Люцифер опрокинет его, прежде чем он потеряет нервы. Интересно, планировали ли Несвятые все это с самого начала?

Люцифер смотрит на моего брата, в его глазах ненависть. Его челюсть сжата, и он все еще тяжело дышит. Кровь покрывает костяшки его пальцев. Кровь Джеремайи.

— Люцифер, — повторяю я, уперев руки в бока. Я пытаюсь сглотнуть. — Люцифер, пожалуйста, не надо.

Он все еще не смотрит на меня. Но Джеремайя смотрит. Его глаза, кажется, умоляют, но не о пощаде. Возможно, о прощении. Его окровавленное лицо полно скорби. Горе, которое я тоже чувствую, глубоко в своих костях. Мы никогда не вернемся к тому, чем мы были. И то, чем мы были, не было хорошим с самого начала. Мы были сломлены до неузнаваемости.

— Люцифер.

Я затаила дыхание, ожидая. В надежде, что я все еще могу до него дотянуться.

Медленно, милосердно, он поворачивается ко мне. Его голубые глаза такие холодные.

— Не надо, — тихо говорю я, качая головой. — Пожалуйста, не надо.

При этих словах что-то в его взгляде смягчается. Я вижу, как он ослабляет хватку на моем брате, и боюсь, что он уронит его, сам того не желая.

Но он не делает этого.

Он перетаскивает его обратно через борт и ставит на ноги. А потом отпускает его, отступая назад.

Джеремайя кладет руки на колени и смотрит на меня, в его взгляде — страх.

— Уходи, — приказывает ему Люцифер. — И никогда, блядь, не возвращайся.

На мгновение время замирает. Я не знаю, что произойдет дальше. Я уверена, что если Джеремайя не уйдет, Люцифер убьет его. Я уверена, что не смогу остановить его.

Но медленно мой брат выпрямляется. Его рот кривится, как будто он борется с самим собой, чтобы сказать мне что-то в последний раз.

— Узнай все, что сможешь, — мягко говорит он. — Найди Риа.

А потом он, прихрамывая, выходит через балконную дверь и уходит, не оглядываясь.

Я смотрю ему вслед.

Настоящее

Он уходит. Джеремайя уходит, и Несвятые, которые ждали его в фойе на главном этаже, позволяют ему уйти. Он не взял с собой ничего и никого, кроме своего черного «Мерседеса». Он уехал, ни с кем не попрощавшись, даже когда его люди смотрели, как он уходит. Они уже знали. Они знали, что теперь все принадлежит мне.

Что теперь они служат мне.

Они знали, но, как и раньше, когда они знали самый темный секрет Джеремайи, они не сказали мне.

Бруклин тоже ушла. Мейхем и она обменялись словами, но она ушла. Он позволил ей уйти отсюда. Я понятия не имею, куда она пошла. Я понятия не имею, сказала ли она брату, куда пошла. Она взяла такси с другой стороны ворот и уехала.

И я тоже ухожу.

Моего брата больше нет. Что бы он ни хотел сделать, передавая мне ключи от Ордена Дождя, я не намерена этого делать. Особняк Дождя может гореть, мне все равно.

На следующее утро я собираю вещи, после того как накануне спала в комнате брата, спиртное и стакан все еще на полу, когда заходит Люцифер.

Он спал в соседней комнате, в пустой.

Он пытался обнять меня, после того как мой брат ушел. Но я хотела побыть одна. Мне нужно было побыть одной. Потому что то, что будет дальше, возможно, будет больнее, чем все остальное. Но я не могу остаться. Я не могу быть с Люцифером. Или с Несвятыми, которые все еще в отеле.

Лилит и Люцифер хороши только в том, чтобы сжигать вещи, а не строить их заново.

Он стоит в дверях и смотрит на меня. На нем приталенные черные брюки для бега, но рубашки на нем нет. Я выдерживаю его взгляд, отказываясь смотреть на шрамы на его прессе, уродующие его идеальную кожу. Шрамы для меня. Я так долго ненавидела его, так долго ненавидела своего брата, но все равно доверяла ему, что мне становится стыдно, когда я вижу эти шрамы.

Они напоминают мне о том, что со мной произошло.

Что я была неправильной. Больной. Нелюбимой.

За тот год, что я работала в эскорте, я никогда не чувствовала этого. Секс был сделкой. Мое время было ценным. Мне платили за работу. Но то, что сделал мой брат, даже если он сам остановился, ложь после этого… это была сделка ненависти, мести, отвращения. Это была сделка, за которую он никогда не сможет мне отплатить. Никогда не сможет загладить свою вину. И я не хотела быть с тем, кто знал это. С тем, кто знал, что во мне есть тьма. Грязь.

Я застегиваю свою черную сумку и перекидываю ее через плечо. Я засовываю руки в карманы толстовки и выпрямляюсь лицом к Люциферу.

В горле у меня ком. Я понятия не имею, что сказать, но знаю, что должна что-то сказать. Если я не сделаю это прощание правильным, оно будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. Возможно, это произойдет независимо от того, что я сделаю или не скажу, но я должна что-то сказать.

— Все это время я хотел найти тебя… — шепчет Люцифер. Он прислоняется к двери, как будто не может устоять на ногах. — Чтобы узнать, выжила ли ты в ту ночь…

Я киваю, прикусив губу, глядя на грязный пол между нами.

— Мне так жаль, что тебе пришлось это увидеть.

Мне жаль. Даже если мне пришлось пройти через это, у меня нет воспоминаний об этом. Я не забуду, что Джеремайя сделал со мной, но, по крайней мере, мне не пришлось переживать это снова и снова. Я была уверена, что Люцифер не получил такой роскоши.

Он рассмеялся, пустой звук.

— Не извиняйся передо мной. Никогда не извиняйся передо мной за это.

Я все еще не могу встретиться с ним взглядом, но чувствую его глаза на себе. На мгновение я закрываю свои собственные. Когда я открываю их, я пытаюсь взять себя в руки. Выпрямить позвоночник, вернуть контроль над своей жизнью, которой у меня не было так долго.

— Я уезжаю.

Его глаза мерцают.

— Куда?

Я не знаю. Билет на поезд до Нью-Йорка. Я не знаю, буду ли я там останавливаться. Хотя у меня нет намерения оставаться в этом отеле и управлять компанией моего брата, я собираюсь использовать его деньги. Это меньшее из того, что он мне должен. С такими деньгами я могу поехать куда угодно. Я могу делать все, что захочу. Весь мир мой. И я могу выяснить, что он имел в виду, насчет Рии. Я свободна.

Но это не похоже на это. Я не чувствую свободы. Я не чувствую того восторга, который должна была бы испытывать, покидая это место. Я не чувствую ничего, кроме пустоты. Разбитость. Интересно, уйдет ли это чувство когда-нибудь, или, в конце концов, я закончу то, что начала в ту ночь, когда встретились Люцифер и Лилит?

— Я не знаю, — честно отвечаю я ему. Я поправляю лямку своей сумки на плечах. — Я еще не разобралась в этом.

— Позволь мне пойти с тобой, — сразу же говорит он, шагая дальше по комнате. Его руки в карманах, но я вижу, как напрягаются мышцы его предплечий, как будто он хочет дотянуться до меня, но сжимает кулаки, чтобы не дать себе этого сделать. — Мы поедем вместе. Между нами столько гребаных денег, что нам не нужно ни работать, ни волноваться, ни…

— Нет, — я прервала его, хотя это больно. Я должна оборвать его. — Нет, — говорю я снова, мой голос окреп. — Я не могу пойти с тобой. Ты не можешь пойти со мной. Мне нужно… — я закрываю глаза, сдерживая слезы, которые грозят пролиться.

Но я должна уйти.

— Я пойду одна. Возвращайся к своей жизни, Люцифер. Возвращайся к Несвятым. Теперь, когда мой брат не соперничает с тобой, — я насильно изображаю на лице улыбку, — ты можешь расширить свою империю.

Он не улыбается.

— Это не то, чем занимаются Несвятые. И правда, Сид, мы не можем позволить тебе уйти.

Я напрягаюсь, скрещиваю руки на груди.

— Я не спрашивала твоего разрешения.

Кажется, что-то меняется в воздухе между нами.

Его руки по-прежнему в карманах, и он не придвигается ближе, но что-то в его поведении меняется. Как будто он превращается из разбитого мальчика в того, кем на самом деле является Несвятой.

— Смерть Любовника — это лишь наименьшее из того, что мы делаем, — говорит он, и в его словах больше нет эмоций. — Это иллюзия. Это обряд. Но он действительно, действительно, ничего не значит. Но ты… ты знаешь кое-что. Джеремайя знал кое-что. И я позволил ему уйти отсюда, живым, ради тебя, — его глаза сузились.

— Я ни черта не знаю о тебе и твоих друзьях из секты, — говорю я, становясь еще злее. Я качаю головой и засовываю руки в карманы. — Что будет дальше с Джеремаей, меня не касается, — я пытаюсь пройти мимо него.

Он хватает меня за руку.

— Если у тебя будет мой ребенок, ты, возможно, выживешь, — он насмехается, качая головой. — Я дал тебе этот шанс, по крайней мере.

Я выдергиваю руку из его хватки.

— Ты такой же плохой, как и мой брат, — плюнула я на него.

— Ты понятия не имеешь, что ты делаешь, — он пожимает плечами. — Ты даже не представляешь, как сильно еще могут навредить тебе Несвятые.

Я подхожу к нему ближе, от ярости у меня трясутся руки.

— Ты угрожаешь мне? После того, через что мы прошли? Ты действительно хочешь сделать это прямо сейчас?

Он улыбается. Эта улыбка пустая. Он засовывает руки обратно в карманы и качает головой.

— Как я и говорил тебе, Лилит. Ты можешь убежать, но не можешь спрятаться.

Я закатываю глаза и обхожу его, направляясь к выходу из комнаты брата.

— Останься здесь на одну ночь, — говорит он мне в спину. — Еще одну ночь. Дай ему достаточно времени, чтобы уехать подальше от тебя. Потому что если я увижу его снова, Сид, я убью его. Ты не сможешь остановить меня, — его голос твердеет.

Это Люцифер. Несвятой.

Я откидываю челку с глаз, перебирая в памяти его слова. Его угрозы.

Я выпустила смерть.

— Хорошо, — наконец говорю я, не глядя на него. — Но если ты попытаешься остановить меня, когда я буду уходить, для тебя это тоже ничем хорошим не закончится, — я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него.

Его полные губы кривятся в небольшой полуулыбке, но он не смотрит в глаза.

Несмотря на то, что я сказала, несмотря на то, что я согласна с ним, его глаза по-прежнему холодны.

Настоящее

Николас пытается поговорить со мной. Трей пытается поговорить со мной.

Я не хочу иметь с ними ничего общего. Я не увольняю их и не отсылаю, потому что на следующий день я уеду. Но мне нечего им сказать. После того как я оставила Люцифера на восьмом этаже, я спустилась в свои собственные комнаты. Они чистые, и в них не пахнет Джеремаей. Они не похожи на Джеремайю. Но ванная… я не хочу туда заходить.

Он вымыл мне там ногу. Он говорил мне, что любит меня там.

И все это время он знал.

Кристоф не давал о себе знать. Я не знаю, где он, и мне все равно. Если бы он был умным, он бы уехал. Но, опять же, он никогда не был очень умным.

Я заставляю себя принять душ. Я одеваюсь в черные штаны для йоги, черную майку и натягиваю черные теннисные туфли. Я кладу пистолет в кобуру на бедре, взятый из собственного шкафа, и спускаюсь в спортзал.

Мне нужно двигаться, но я пока не хочу выходить на улицу. Я не хочу больше никого видеть в этом Богом забытом месте.

В спортзале пусто. Я планирую сделать так, чтобы он таким и оставался. Если кто-нибудь войдет, я пригрожу снести им головы. А если они не уйдут, что ж… я не уверена, что не нажму на курок.

Я начинаю движение по беговой дорожке, наслаждаясь звуком собственного дыхания. Я не взяла с собой телефон или что-нибудь, чтобы включить музыку. Я просто хочу утонуть в себе. Мое собственное горе в моей голове. Мне нужно, чтобы оно поглотило меня, тогда, возможно, оно прожжет меня насквозь.

Я смотрю на свое отражение в зеркале. Я бледная, тени под серыми глазами. Мои волосы еще влажные после душа, челка прикрывает брови. Я понимаю, что все эти тренировки и душ я делала в неправильном порядке. К черту. Все в моей жизни происходит не в том порядке.

Я думаю о Джеремайе.

Надеюсь, он умрет от этого, от чувства вины. Надеюсь, оно съест его заживо. Надеюсь, его убьет чувство вины.

Я так сосредоточена на мыслях о мести и на вспышках собственной вины, которые угрожают пробраться под мою ненависть, что не замечаю, что вошли два человека, пока они не оказываются прямо позади меня, глядя на меня в зеркало.

Я заканчиваю свой спринт, закрывая глаза Мейхему, и бросаю взгляд на Атласа. Только после того, как я закончила, я медленно останавливаюсь. Я вытираю запястьем лоб. Я тяжело дышу и потею еще сильнее. Я поворачиваюсь и смотрю на них, ожидая, что они заговорят. Чтобы сказать мне, какого хрена они здесь. Я знаю, что у них есть свои особняки. Они могут сразу съебаться. Но, может быть, Люцифер рассказал им о моих планах.

Черт, может, они пришли, чтобы убить меня.

На Атласе кепка задом наперед, темные джинсы, красная рубашка, которая заканчивается на локтях, демонстрируя его мускулистые предплечья. Мейхем одет в обтягивающую черную рубашку и черные джинсы. Его руки скрещены, он смотрит на меня.

Я благодарна, что все еще на беговой дорожке. Это не делает меня выше их, но, по крайней мере, мне не нужно смотреть вверх, чтобы встретиться с ними взглядом.

— Ты уходишь, — Мейхем не сформулировал это как вопрос, что является хорошим знаком. Но почему его это волнует, я не понимаю. Может, он пришел угрожать и мне тоже.

Я не пытаюсь ничего сказать. Я просто смотрю на него, ожидая, когда один из них перейдет к делу.

Он вздыхает, отворачивается от меня и садится на одну из силовых скамеек, снова лицом ко мне. Его локти лежат на коленях, ладони потираются друг о друга. Он смотрит в пол, темные брови нахмурены.

Я вопросительно смотрю на Атласа. Атлас смеется.

— Эй, это же Мейхем. Я здесь только для того, чтобы посмеяться и похихикать, — он наклоняется ко мне и заговорщически понижает голос. — И чтобы убедиться, что он не трахнет тебя снова.

Мейхем отталкивает его. Я закатываю глаза.

Больше никто не говорит.

Я жду.

— Знаешь ли ты, что Люцифер говорил о тебе каждый гребаный день в течение года подряд? — наконец спрашивает Мейхем. Его голос низкий, но он не ждет, пока я отвечу. — Каждый чёртов день. Я чувствовал вину, конечно, потому что он никогда не хотел видеть твоего брата в Несвятых. Я убедил его позволить этому случиться. Убедил его, что богатый ублюдок, который застрелил своих жестоких приемных родителей, должен быть с нами, — он снова встречает мой взгляд, но его голубые глаза закрыты капюшоном. Его выражение не поддается прочтению. — Твой брат никогда не умел принимать «нет» в качестве ответа, — он вздыхает. — Он так и не сделал татуировку. По крайней мере, я могу сказать, что это не зашло так далеко.

Мое нутро вздрагивает. Я хватаюсь за край беговой дорожки, думая, что меня может стошнить, если Мейхем продолжит говорить. Но я все равно ничего не говорю. Атлас уходит, поднимая и опуская гири разных размеров.

— Мы с Люцифером, — продолжает он, — знаем друг друга с детства. Мы росли в одном районе, но его жизнь была немного другой, чем моя, — он переплетает пальцы, двигая кулаками вверх-вниз.

Похоже, он размышляет об их совместной жизни. Я знаю, что Люцифер, вероятно, послал его сюда. Я знаю, что должна разозлиться и сказать ему, чтобы он отвалил от меня. Чтобы он перестал пытаться вызвать во мне чувство вины или напугать меня. Но я также представляю себе Люцифера ребенком. Я представляю жестокость его мачехи. Через что он должен был пройти, чтобы стать тем, кто он есть. Через что пришлось пройти им всем, даже если они были богаты и избалованы.

— Мой отец — козел, но Люцифера… он отсутствовал. И его мачеха… — он качает головой, и я смотрю, как он сглатывает. — Ну, она была не лучше твоего брата, — он снова встречает мой взгляд.

Я снова чувствую волну тошноты.

— Его отец занимается легальным бизнесом. Но он был не против бросить Люцифера на съедение волкам, впустить его в темную сторону бизнеса. Позволил ему пройти путь от тайного общества богатых детей до корпоративных преступлений по найму. До этого его отец ничего не сказал, когда Люцифер попытался рассказать ему, чем занимается его мачеха. Нет, — фыркнул Мейхем с отвращением. — Он сказал ему, что он лжец и ни одна его жена не захочет трахнуть его сына, так что он может прекратить попытки заставить ее это сделать, — он облизывает губы и смотрит на меня. — И поверь мне, Сид. У Общества 6 больше власти, чем у Несвятых. Его отец мог бы заставить мачеху исчезнуть, если бы захотел.

Я на секунду закрываю глаза, пытаясь побороть образы, которые слова Мейхема вызывают в моей голове.

— Его мама умерла, когда он был маленьким. Это она назвала его Люцифером, — я моргаю, но ничего не говорю. Он смеется. — Она была странной, я слышал. Хорошая странная. Он также был близок с ней, когда был ребенком. Она поклонялась ему, говорила моя мама. Но она погибла в автокатастрофе, и Люцифер потерял единственную женщину, которая когда-либо любила его, навсегда.

Мейхем улыбается.

— Очевидно, что женщины бросались на этого чувака. Я имею в виду… эти глаза, — он поднимает брови, смеясь. — Но он использовал их так же, как они использовали его. За деньги. Секс. Статус. А потом он встретил тебя, — его глаза сужаются на мне, и я чувствую, как в моем нутре что-то вспыхивает. Но это не похоже на тошноту. — Он встретил тебя, и истинная сущность Джеремайи вышла наружу. Он разрушил оба ваших мира.

Я наконец-то заговорила, слова сырые в моем горле.

— Я знаю, что произошло. Мне не нужно слышать это снова.

— А я думаю, что нужно, — возражает Мейхем. — Я думаю, ты не понимаешь, — я напрягаюсь, но ничего не говорю. — Ты думаешь, что Джеремайя обидел только тебя? — его голос холоден. — Нет, Ангел. Это не только твоя месть. Это все наше. Он слишком много знает, — он встает на ноги и идет ко мне. Он останавливается, секунду смотрит вниз, затем проводит большим пальцем по губам и снова встречает мой взгляд.

— Это все может быть твоим, — он смеется, качая головой, — но секреты, которые есть у твоего брата… — его глаза сужаются. — Они наши, — он дергает меня за руку, стаскивая с беговой дорожки, так что он смотрит на меня сверху вниз. — Люцифер всегда был слишком мягким. Но я? Я даже близко не подхожу. Ты можешь подумать, что Джеремайи все сошло с рук, но это не так. Он — обуза. И поскольку ты провела последний год, живя с ним, что ж, — пожимает он плечами, — ты тоже.

Атлас присвистывает, забавляясь, где-то за Мейхемом.

Мейхем холодно улыбается.

— Попрощайся с идиотами-охранниками своего брата перед отъездом, Ангел. Больше ты их не увидишь. А когда сядешь в поезд, покопайся в памяти. Фамилия Люцифера — Маликов, — он наклоняется и подходит ко мне так близко, что наше дыхание смешивается. — Видишь ли, нам нужно было, чтобы ты привела нас к Джеремайи. Джеремайя — чтобы привести нас к тебе. Но мы больше не нуждаемся ни в ком из вас. Поэтому я надеюсь, что куда бы ты ни пошла, ты всегда будешь оглядываться через плечо. Потому что мы всегда будем знать, где ты, Лилит.

Настоящее

Я уезжаю той ночью.

Но я не сажусь на поезд. Вместо этого я ищу Рию. Я уезжаю на одном из черных внедорожников моего брата, и охранники ничего не говорят, когда я проезжаю через ворота отеля. Я не ищу Люцифера, хотя какая-то часть меня хочет этого. Я ни слова не говорю никому из Несвятых о своем отъезде.

Я уже пыталась уйти, когда отвернулась от Люцифера той ночью год назад. Тогда я сказала: «К черту все» и ушла. Тогда я невольно попала прямо в объятия Джеремайи. Но больше не буду. Я не знаю, что случилось с Рией той ночью, черт, я даже не знаю, что случилось со мной, но я собираюсь найти ее.

И она заставит меня понять, что, черт возьми, происходит в этом городе.

Той ночью, когда я ворочаюсь в гостиничном номере на другом конце города, после бесплодных поисков всех Рий, живущих в этом городе (их сотни), я вижу дым за окном. На секунду я задумалась, нашли ли меня так быстро Несвятые. Если они последовали за мной сюда. Или это Джеремайя или один из его людей.

Я сбрасываю с себя одеяла и хватаю с тумбочки нож. Но я вздыхаю с облегчением, когда понимаю, что огонь далеко. Он за городом, на самом высоком холме Александрии.

Это особняк Рейн, который сгорает в огне.

Но это и нечто другое.

Это предупреждение.

Джеремайя

Настоящее

В ванне так много крови, что я не понимаю, как я еще жив. Вода стала ярко-красной, и хотя я не могу сидеть, хотя моя голова прислонена к прохладной плитке у меня за спиной, я все еще здесь.

Я все еще дышу.

Я не должен был дышать.

Я должен был умереть в ту ночь, когда нашел ее.

Когда я попытался встать несколько минут назад, мир закружился вокруг меня. Гостиничный номер сдвинулся с места, кровь, которой у меня было мало, слишком быстро вытекала из головы.

Мне пришлось сесть, но я не смог дотянуться до бритвы. Я выбросил ее за борт после того, как порезал руки.

Мой телефон где-то в реке Рэйвен, и никто не придет ко мне, даже если я позову их.

Мое сердце разрывается из-за нее. Даже сейчас, когда я делаю, как мне кажется, последние вдохи, я думаю о ней. Я хочу обнять ее. Умолять ее о прощении. Я бы пролез через стекло ради этого. Я бы проглотил стекло ради этого. Я бы сделал все, чтобы она простила меня. Чтобы она посмотрела на меня с той маленькой частичкой любви, которая росла с тех пор, как я нашел ее той ночью.

В ту ночь, когда я должен был умереть.

В ту ночь, когда месть превратила меня в монстра.

Но кого я, блядь, обманываю?

Джеремайя Рейн всегда был монстром.

Мне было пять лет, когда мама взяла ее к себе. Она была совсем малышкой, длинные каштановые волосы, странные серые глаза. Я обожал ее, даже тогда. Как моя мама смогла взять приемных детей, когда она даже не могла позаботиться обо мне, своем собственном, уму непостижимо. Я уже тогда знал, что буду воспитывать Сид.

И я так и сделал.

В течение трех лет я присматривала за ней. Пока власти, наконец, не опомнились, и тогда, поскольку мы не были кровными родственниками, нас разорвали. Я бы сжег весь мир, чтобы найти ее.

Я и нашел.

Я просто не знал, что сжег бы и ее.

Для меня никогда не имело значения, что на самом деле она не была моей сестрой. Потому что она была. Она все еще сестра, даже после того, через что я заставил ее пройти. Даже после того, как она выбрала его вместо меня. Их, а не меня. Святотатственный гребаный культ, к которому я никогда не принадлежал. Я никогда не был близок с Несвятыми. Они едва терпели мое присутствие. Они были только заинтригованы моей историей.

Но она все еще моя младшая сестра.

И если я не собираюсь умереть в этой ванне — а я не уверен, что усталость, навалившаяся на мои веки, не является стуком смерти — то я собираюсь защитить ее, нравится ей это или нет. Знает она об этом или нет.

Несвятые — мерзкие. Опасные. Темные. Она ни хрена не понимает. Она думает, что трупы, которые я заставил ее увидеть, были худшим из ее кошмаров?

Несвятые нанесут ей шрам.

Я закрываю глаза, довольный тем, что погружаюсь в забвение.

Утром я буду в аду.

Или я снова найду ее.

Люцифер — не единственный, кто знает, как сгореть ради нее.

Говорят, что Люцифер был падшим ангелом, изгнанным с небес, слишком чистых для его зла.

Но они ошибаются.

Люцифер был богом, который оттягивал время, пока не обрёл свое царство в аду.

Когда Сид Рейн оказывается на плохой стороне Несвятых, она узнает, насколько глубоки их связи и насколько темны их грехи.

Она также узнает, что Люцифер совсем не тот, за кого она его принимала.

Он еще хуже.

Пока она просматривает историю Александрии и извращенную связь со своим братом, она обнаруживает, что не все секреты предназначены для того, чтобы ими делиться, и что иногда бегство гораздо менее жестоко, чем сопротивление.

Молить о Шрамах

Сид

Я нахожу Рию, но совсем не там, где ожидала ее найти. И даже не в тот момент, когда я ее ищу. Что я и делала в течение двух недель после Хэллоуина. Мое расписание выглядело примерно так:

1. Занятия в AU (ну, технически, сегодня первый день, когда это произошло…)

2. Сменить отель

3. Оглянуться через плечо

4. Преследовать Рию в социальных сетях

5. Проверить некрологи (предупреждение о спойлере: Кристоф мертв. Его переехали. Обвинения не были предъявлены, потому что многочисленные свидетели видели, как он вынырнул перед черным «Мерседесом»).

Я пришла к выводу, что Риа просто не ведёт социальные сети, к тому времени, когда я погрузилась в свои занятия по краеведению без степени. Я не могу поступить на программу с дипломом, потому что у меня нет диплома. Но я заплатила за программы без степени, потому что с той суммой наличных, которую я снял со счета Джеремайи — моего — я могу это сделать.

Запас уже сокращается. В день я могу снять только столько, сколько нужно, и я знаю, что либо мой брат, либо Люцифер и его банда придурков будут отслеживать мои снятия.

Но я не прячусь. Нет.

Тем не менее, я не хочу быть совсем глупой.

Я достаю блокнот и ручку и откидываюсь на спинку кресла в последнем ряду. Здесь куча пожилых людей и несколько ребят моего возраста, всего нас, наверное, две дюжины. Входит профессор, одетый в твид и чертов галстук-бабочку, а за ним — Риа.

Я сижу прямо, сердце колотится в груди. Какого черта она здесь делает? То есть, я понимаю, почему она в Александрийском университете, потому что она была студенткой университета, когда я встретила ее год назад. Младшекурсницей, кажется, она сказала. Но похоже, что сейчас она собирается вести этот курс. У нее в руках папка, она одета в черные брюки и белую рубашку и возится с прядью своих длинных вьющихся волос. Они с профессором Твидом обмениваются несколькими невнятными словами, а затем она поворачивается лицом к классу. Нас здесь несколько десятков человек, но сразу же ее взгляд останавливается на мне.

На секунду я думаю, что она меня не узнает. Но затем ее смуглая кожа окрашивается в розовый цвет, и она прочищает горло. Я чувствую секундное смущение за нее, а также немного радости, потому что, очевидно, я собираюсь загнать ее в угол после занятий.

Я так и не села на поезд.

Я плохо сплю после Хэллоуина — да я никогда хорошо не спала, но сейчас стало только хуже — и слова моего брата продолжают преследовать меня: Найди Рию. Узнай все, что сможешь.

Часть меня думает, что Джеремайя может быть мертв. Часть меня не волнуется. Но небольшая часть меня… ну, небольшая часть меня волнуется. В Александрии трудно куда-то поехать, не услышав о частной гостинице, которая сгорела дотла, и я не могу не задаться вопросом, что думает об этом мой брат.

Я отвожу взгляд от Риа, и профессор Твид резко кашляет. Мерзость.

Поскольку это недипломный курс, когда я решила записаться, я пропустила только первый день, в понедельник. Сегодня среда, и никто еще не чувствует себя слишком комфортно друг с другом, так что можно сказать, что я пропустила не так уж много.

Еще один влажный кашель от Твида, и я понимаю, что пропустил не так уж много, и уже жалею об этом решении, хотя и рада, что Риа у меня на виду.

— Сегодня, — начинает она, ее голос звучит надтреснуто.

Она прочищает горло, и профессор Твид хмурит брови, но опускается в кресло в первом ряду, наблюдая за ней. Какой стресс.

— Сегодня, — снова начинает она, отводя взгляд от меня и глядя на заднюю стену класса, — мы собираемся… — она прерывается, и Твид наклоняется над партой. Я больше не вижу его лица, но уверена, что он раздражен.

Я откидываю челку с лица, и Риа ловит это движение. Я улыбаюсь ей. Она не отвечает, но кивает, как бы придавая себе сил, и начинает еще раз. Она ходит возле трибуны, постукивая по папкам, которые она там поставила, и выглядит задумчивой, пожевывая губу.

— Я планировала эссе о первых поселенцах и коренных американских племенах, которых они вытеснили, но, — пожимает она плечами, — вместо этого мы немного переместимся вперед, — она смотрит на Твида, как бы ожидая разрешения, но класс, кажется, нетерпелив, поэтому она продолжает. — Сегодня мы поговорим о знаменитых семьях Александрии, которые существуют и сейчас, — она смотрит на меня, когда произносит последние слова.

Я записалась на этот курс специально, чтобы получить информацию об Александрии. Это студенческий городок в предгорном районе Северной Каролины, и здесь явно есть секреты, которых я не понимаю. Дела на работе, связанные с Несвятыми и Обществом 6, которые вполне могут касаться меня, и, знаете, помочь остаться в живых.

Но я не ожидала, что Риа и эта лекция вот так просто попадут ко мне в руки. Неужели она делает это для меня? Я поднимаю ручку, готовая к ее следующим словам.

Она сцепила руки за спиной и медленно начала расхаживать по комнате, оглядывая всех нас.

— Сколько из вас знают о семье Маликовых? — спрашивает она, в ее голосе нет ничего, кроме легкого любопытства.

Я, однако, напрягаюсь, крепче сжимаю ручку в руке.

Руки по всей комнате взлетают вверх. Пожилая женщина качает головой и усмехается: — Я думаю, лучше спросить, кто не слышал о них? — добродушно спрашивает она.

Риа смотрит на меня. Я не поднимаю руку. Технически, я слышала о них. Две недели назад, когда один из Несвятых, Мейхем, сообщил мне, что это фамилия Люцифера.

Люцифер Маликов.

Идеальное имя для мальчика, который, прямо под моим братом, является причиной большинства моих более частых кошмаров.

Риа кивает женщине, которая высказалась, и все опускают руки. Она продолжает вышагивать, медленно, уверенно. Я предполагаю, что она здесь ведет этот урок, потому что хочет стать учителем. Я понимаю, что год назад, в Ночь Святых, я так и не расспросила ее о себе.

Но я дала себе поблажку. Это была ночь, когда я собиралась покончить с собой. Последующие ночи не стали намного лучше, я не стала добрее или менее самозабвенной, но все же. За ту ночь я получаю бесплатный пропуск.

Риа перестает вышагивать и стоит чуть в стороне от трибуны, руки по-прежнему сцеплены за спиной. Профессор Твид теперь барабанит руками по столу перед собой. Громко. Может, ему не слишком нравятся Маликовы. Если хоть часть того, что я о них знаю, правда, то и мне тоже.

Но мне нужно знать.

— Маликовы — одна из старейших семей в Александрии. Они иммигрировали из России, забрав с собой свое богатство. Их богатство, — Риа делает паузу и смотрит на меня, как будто хочет убедиться, что я слушаю, — и их организованную преступность. Братва, — говорит она, снова оглядывая класс. Она улыбается. — Теперь они отошли от преступной жизни и нашли успех в законном бизнесе, — она поднимает руку, отмечая на пальцах некоторые из этих так называемых бизнесов. — Банковское дело, охрана, водка, — смеется класс — и производство оружия для частного сектора.

Ничего удивительного. Твид перестал барабанить пальцами.

— Наш собственный научный корпус, — она делает неопределенный жест в сторону окон в боковой части комнаты, — назван в честь Маликовых, благодаря щедрому пожертвованию Лазаря Маликова, — она снова улыбается, глядя в мою сторону. — Отец одного из наших выпускников, Люцифера Маликова.

Профессор Твид прочищает горло. Риа не отводит от меня взгляда. Несколько человек шепчутся между собой при имени Люцифера, но я не понимаю, о чем они говорят.

— Люцифер с отличием окончил бизнес-школу в Александрии, а теперь…, — она пожимает плечами, все еще не сводя с меня пристального взгляда. — он щедро предложил восстановить прекрасный частный отель, который недавно сгорел на вершине Александрии.

Кто-то поднимает руку. Девушка, вероятно, не намного старше меня, в очках в розовой оправе. Риа кивает ей. Девушка опускает руку и поправляет очки.

— Кому принадлежал этот отель?

Клянусь, лучшего дня для того, чтобы пойти на занятия, я не могла и пожелать.

Риа вскидывает бровь, как бы размышляя.

— Я думаю, это был человек с фамилией Рейн.

Еще один взгляд в мою сторону. Это значит, что она знает. Каким-то образом она знает, что я сестра Джеремайи, хотя в тот вечер она этого не знала.

Парень через ряд от меня фыркнул.

— Разве у этого Рейна не должно быть достаточно денег, чтобы восстановить свой отель, если он был его владельцем? — он ссутулился на своем сиденье. — Я как-то пытался пробраться туда. У чувака была вооруженная охрана за воротами.

Мой взгляд возвращается к Риа. Профессор Твид ерзает на своем стуле.

Риа кивает.

— Можно подумать. Как бы то ни было, этого чувака так и не нашли.

Парень закатывает глаза.

— Может, он сам его поджег. Налоги или что-то в этом роде, — он смеется про себя.

Отель больше не оформлен на мое имя. Я позаботилась о том, чтобы Николас сделал для меня хотя бы эту вещь, хотя все остальное он испортил. Он снова записан на имя Джеремайи. Но, очевидно, Джеремайя исчез. Что меня вполне устраивает.

— Может быть, — неубедительно говорит Риа. — Вернемся к Маликовым, — она снова начинает вышагивать, глядя на свои каблуки. — Кто какие слышал слухи? — она поднимает взгляд. Руки поднимаются. Она ухмыляется. — Бросьте их в меня.

Я оглядываюсь вокруг, ожидая.

— Дьяволопоклонники, — выкрикивает кто-то. Несколько человек смеются.

— В смысле, чувак назвал своего сына Люцифером, в конце концов, — говорит парень в конце класса, голос полон практичности.

Риа кивает.

— Что-нибудь еще? — спрашивает она.

— Миллиардеры.

— Наверное, правда, — подтверждает Риа.

— Несвятые! — громко и четко кричит кто-то.

Я замираю.

Это была та же пожилая женщина, которая спрашивала, кто не слышал о Маликовых.

Риа останавливается на своем пути и кивает в сторону женщины.

— Это то, что я искала, — говорит она с небольшой улыбкой.

Твиду становится очень не по себе. Он снова начинает быстро барабанить руками по столу. Но Риа продолжает говорить, игнорируя язык его тела.

— Несвятые стали немного местной легендой в Александрии, — ее глаза на секунду встречаются с моими. — Сыновья некоторых старейших семей в городе, Люцифер Маликов — один из них. У них репутация красивых, развратных и, конечно же, грязно богатых.

Несколько смешков, а затем кто-то говорит: — Да, и не забудьте, убийцы.

Риа сужает глаза на того, кто это сказал.

— О? — спрашивает она, как будто не знает.

Я понимаю, что задерживаю дыхание. Твид снова прекратил барабанить, и мне интересно, задерживает ли он свое дыхание тоже.

— Я имею в виду, мы все знаем о Ночи Несвятых. Их маленькие оргии в лесу, — парень сцепляет руки на столе и наклоняется вперед, почти заговорщически. — И, — говорит он, понижая голос, — моя сестра сказала, что в этом году они ее пропустили, потому что в прошлом году кто-то их отравил. А потом они убили того, кто это сделал!

Мое сердце сжимается.

— Выбирайте выражения! — кричит Твид, крутясь на своем месте. Я вижу его лицо. Оно пятнистое и красное. Он сужает глаза на парня, который поднимает руки, как бы сдаваясь. Он снова поворачивается к Риа.

— Мисс Куэвас, я думаю, этого более чем достаточно. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать дикие слухи и беспочвенные домыслы. Это курс истории, а не театр, — он встает на ноги.

— Ну, — мягко говорит пожилая женщина, отвечавшая на вопросы Риа, глядя на свои ногти, — это не все слухи, профессор Мур.

Мур, все еще стоя, хмуро смотрит на нее, но ничего не говорит.

— Я не знаю обо всех, но Общество 6, их родители, хорошо известны в обществе, — она встречает взгляд Мура и пожимает плечами. — Тот мальчик Рейн, это он убил своих приемных родителей. Они были в «6». Мальчик Маликов предложил восстановить отель не по доброте душевной. Это потому, что Рейн тоже Несвятой.

Мур качает головой.

— Эти убийства были самообороной, — он подходит к трибуне и смотрит на Риа. — Спасибо, мисс Куэвас, за этот красочный вклад в мой класс сегодня, — он кивает на место, которое только что освободил, показывая, что она должна сесть.

Она качает головой.

— Вообще-то, профессор, я не очень хорошо себя чувствую, — шепчет она, но здесь не так много людей. Мы можем услышать ее. Она сжимает свой живот. — Я просто собираюсь…

Мур практически выпроваживает ее. Я захлопываю тетрадь и запихиваю ее вместе с ручкой в сумку, а затем спускаюсь по ступенькам, разделяющим лекционную аудиторию, и спешу за ней, открывая дверь как раз в тот момент, когда она ее закрывает. Я не предлагаю объяснений, даже когда Мур говорит «Извините!» вслед за мной.

Я захлопываю дверь и смотрю в коридор. Рию легко заметить. Кроме меня, она здесь единственная. Я мчусь за ней и хватаю ее за руку, разворачивая к себе.

Она выглядит рассерженной. Я бросаю ее руку.

— Что это было? — спрашиваю я ее. — Я везде тебя искала…

Она вскидывает руки.

— Да? Ну, я не очень хотела, чтобы ты меня нашла. Особенно после того, что твой брат сделал с нами.

— С нами? — спросила я, удивленно отпрянув назад.

Она закатывает глаза, скрещивает руки.

— Девочки, — выдавливает она из себя. — Мы… все мы… он подлил всем в напитки.

— Я знаю, — огрызаюсь я, качая головой. Она действительно обвиняет меня в том, что я имею к этому какое-то отношение? — И откуда ты знаешь, что он мой брат?

Она пожевала нижнюю губу.

— Я разговариваю с Мейхемом.

Я мгновенно чувствую себя виноватой за то, что подцепила его на вечеринке две недели назад, хотя и не знаю почему. Но потом я вижу темный синяк на ее шее, едва заметный за воротником рубашки, и задаюсь вопросом, может, они уже поцеловались и помирились?

Она проводит по нему рукой, поймав мой взгляд. Она смотрит вниз.

— Мне не следует с тобой разговаривать.

— Что? Почему? — я скрещиваю руки, поправляя рюкзак. — Я не имею никакого отношения к тем напиткам той ночью! Конечно, Мейхем тебе это сказал.

Она хмурится, ее золотые глаза опущены.

— Вообще-то я не могу с тобой разговаривать, — она встречает мой взгляд, и ее глаза сужаются. — После той ночи мне пришлось подписать гребаный NDA, Сид. Семья Мейхема пришла ко мне в общежитие рано утром, с гребаными пушками!

Я делаю жест позади себя.

— Тот парень в классе знал, что произошло. Какого черта ты должна подписывать NDA (соглашение о неразглашении)?

Она снова опускает взгляд.

— Не о напитках, — тихо говорит она. Она вздыхает, качая головой. — Я действительно не должна рассказывать тебе об этом. Ничего из этого. Мейхем буквально убьет меня, — она поднимает глаза.

Я горько смеюсь.

— Если ты думаешь, что он убьет тебя, — я указываю на ее шею, — может, тогда перестанешь трахаться с ним?

Она выглядит так, будто может дать мне пощечину. Может быть, я этого заслуживаю. Вместо этого она просто качает головой, прикусив губу.

— NDA было не о выпивке. Или Несвятых. Или… Смерти Любовника, — она делает вдох. — Дело было в тебе, — она поворачивается, чтобы уйти, а я слишком ошеломлена, чтобы двигаться.

Она оглядывается через плечо.

— Убирайся отсюда, Сид. Если только ты все еще не хочешь умереть.