…В дверь позвонили. Карл оторвался от бумаг. С той поры как жена уехала с больной дочуркой из Парижа к матери, он с особым рвением отдался работе, видя в ней единственный способ избавиться от тревожных мыслей о здоровье маленькой дочери, о безденежье, в котором он вдруг оказался после закрытия журнала. Помчаться бы сейчас к Женни, узнать, как она там, но обер-президиум в Кобленце разослал пограничным властям приказ арестовать Маркса, если он переступит франко-прусскую границу. И вот он вынужден сидеть здесь, в Париже, а Женни, возможно, сейчас, как никогда, нуждается в его помощи.

«Уж не почтальон ли звонит?» — подумал Карл, вставая из-за стола.

За дверью его ждал высокий молодой человек.

В руках он держал цилиндр и дорогую трость.

— Здравствуйте, доктор Маркс, — сказал молодой человек.

— Ах, Энгельс! — узнал его Маркс, делая шаг в сторону. — Входите, Энгельс. Входите же! Вы откуда?

— Я еду из Англии в Германию и вот завернул в Париж.

— Входите, входите. Ведь мы с вами старые знакомые, — улыбнулся приветливо Маркс. — Я помню, тогда в редакции «Рейнской газеты»… Впрочем, кто старое вспомянет, а?.. С той поры многое изменилось, не правда ли? Ваша статья о политической экономии, напечатанная в нашем журнале, еще недостаточно высоко оценена. Она дает пищу для глубоких размышлений и радикальных выводов. Вы обошли Прудона на целый круг…

— Вы льстите мне, доктор Маркс.

— Доктор Маркс, доктор Маркс, — засмеялся Карл. — Знаете что, Энгельс. Давайте-ка мы не будем отступать от добрых старых обычаев нашей родины и выпьем с вами за встречу… Присаживайтесь, прошу вас.

В ту первую очень короткую встречу в редакции «Рейнской газеты» в Кельне они не успели как следует приглядеться друг к другу. Да и расстались холодно: их точки зрения на задачи революционного движения не совпадали. Но прошло время. В нелегких поисках истины они оказались идущими по одной дороге. Последние статьи Энгельса были тому доказательством. Уже по письмам они почувствовали Друг в друге единомышленников.

— Ну? — сказал Карл. — Может быть, за дружбу?

— Согласен, — ответил Фридрих. Они подняли бокалы с вином.

Через несколько минут Карл расхаживал по комнате, раскуривая трубку.

— Пролетариат и богатство — это противоположности. Как таковые, они образуют некоторое единство. Они оба порождены миром частной собственности. Весь вопрос в том, какое определенное положение каждый из этих двух элементов занимает внутри противоположности. Ты не торопишься, Фред?

— Нет, Карл, — ответил Энгельс и мягко заметил: — Ты много куришь. Просто исчезаешь в дыму.

Карл подошел к окну и распахнул его. На несколько секунд задержался у окна, то ли вдыхая теплый вечерний воздух, то ли вслушиваясь в шелест листьев каштана. Потом с улыбкой повернулся к Фридриху.

— Моя жена, уезжая, просила, чтобы я курил как можно меньше. Но когда жены нет дома, мужчины превращаются в непослушных мальчишек… И все же, — он отложил трубку и сел к столу. — И все же… Знаешь, Фред, когда я не работаю, меня ни на минуту не оставляют мысли о Женни. Ты поймешь меня, когда познакомишься с ней.

— В Берлине мне говорили, что черный Карл похитил самую красивую невесту в Германии.

— Да, — Карл положил руку на руку Фреда. — Она понравится тебе. И еще я уверен в том, что мы с тобой будем настоящими друзьями. Многих друзей я потерял, — вздохнул он.

— Как и я, — заметил Фридрих.

— Но, может быть, потерял ради настоящей дружбы, в основе которой лежит, как сказал бы старик Гегель, единая субстанция? — Маркс улыбнулся и тут же, снова став серьезным, заговорил о том, чем был занят последнее время.

— Фред, я думаю, что, посвятив себя изучению экономики, ты нашел единственно верный путь. Он приведет тебя к очень важным открытиям: экономика и есть та основа, на которой держится наше гражданское общество. Не государство объединяет общество, а экономика. Тут Гегель был не прав. В экономике же источник всех будущих потрясений. Частная собственность, как частная собственность, как богатство, вынуждена сохранять свое собственное существование, а тем самым и существование своей собственной противоположности — пролетариата. Напротив, пролетариат вынужден упразднить себя самого, а тем самым и обусловливающую его противоположность — частную собственность, делающую его пролетариатом. Частный собственник представляет собой консервативную сторону, пролетариат — разрушительную. Он может и должен сам себя освободить. И он не напрасно проходит суровую, но закаляющую школу труда. Дело, конечно же, не в том, в чем в данный момент видит свою цель тот или иной пролетарий или даже весь пролетариат. Дело в том, Фред, что такое пролетариат на самом деле и что он исторически вынужден будет делать, — сам того не замечая, Карл снова стал набивать трубку. Энгельс улыбнулся.

— Тебе показалось, что я тебя поучаю? — спросил Маркс. — Конечно же, Фред, ты и сам во всем этом разбираешься прекрасно. Твоя последняя статья…

— Ты опять задымил, как пароход.

— Ах, это? А я было подумал… Впрочем, вот вывод из сказанного: нужно помочь пролетариату осознать свою историческую миссию и объединиться для практического действия.

— Если я тебя правильно понял, Карл, — сказал Энгельс, — именно к этой работе ты и решил приступить?

— Да, Фред. Вместе с тобой, а?

— Я согласен.

— В таком случае мы приступим к делу немедленно, — обрадовался Маркс. — Сейчас же!

— Я пробуду в Париже еще дней десять, — сказал Энгельс.

— Тем более! Ведь десять дней — это так мало. Надо начать сейчас же. Мы теперь же набросаем план. Это будет наша первая совместная работа, и, я надеюсь, не последняя, Фред?

Энгельс с живостью встал, подвинул чернильницу и перо ближе к хозяину.

— Послушай, Фред, — заговорил Маркс, резко поворачиваясь на стуле, — когда подрастет моя маленькая Женни, я расскажу ей сказку о том, как некий мудрец учил других людей повелевать зверями. «О несчастные! — говорил мудрец, обращаясь к дрожащим от страха людям. — Вот перед вами лев, который готов каждого из вас разорвать на части. Вот акула, которая может всех вас проглотить. Вот змея с ядовитым жалом. Вот бык, у которого рога так длинны, что он может проткнуть даже самого толстого из вас. Вот лошадь с тяжелыми копытами — не подходите, она может лягнуть! А вот, наконец, мопс, который готов броситься на вас в самую неподходящую минуту и полакомиться вашими пятками!»

— Остановись, Карл, — сказал Энгельс, пряча улыбку, — пощади!

— «Пощади нас! — молили мудреца люди. — Избавь от страха!» — весело продолжал Маркс. — «Научи нас, как победить зверей». — «Ладно, — ответил мудрец. — Это очень просто. Только следите за моей мыслью, несчастные! Вы видите перед собой шестерых зверей: льва, акулу, змею, быка, лошадь и мопса. Вы видите перед собой, повторяю, шестерых зверей потому, что не умеете абстрактно мыслить. Тот же, кто способен к абстрактному мышлению, способен представить себе единственного зверя — зверя вообще. И вот я представляю себе Зверя Вообще. Более того, я утверждаю, что все прочие звери есть лишь воплощение Зверя Вообще в его собственном последовательном развитии, да простит меня старик Гегель. Если в образе льва Зверь Вообще может разодрать меня на части, то в образе мопса он лишь лает на меня. Теперь смотрите и учитесь, несчастные! — воскликнул мудрец, беря в руку палку. — Я пойду к мопсу и с помощью вот этой палки одолею в его образе Зверя Вообще. Вы увидите не битву, а лишь видимость битвы. Я одолею Зверя в образе мопса и I тем самым одолею льва, да утвердит мой дух старик Гегель» — так сказал мудрец и двинулся на мопса. Но мопс не умел абстрактно мыслить. Он был злым от природы. И как только мудрец приблизился к нему, тут же бросился, желая укусить за нос, но успел укусить только за пятку. Люди же разбежались.

— Доктор Маркс! — засмеялся Энгельс. — Но ведь было время, когда мы почти верили, что мудрец одолеет зверя.

— Было, — кивнул Маркс. — Но смеяться, Фред, не грешно. Смех — повивальная бабка ума. Люди должны смеяться над заблуждениями. И все же мы, конечно, многим обязаны Гегелю. Старик был слишком гениален, чтобы ошибаться во всем. Идея развития, развития скачкообразного, революционного, противоречивого в своей основе, — вот что важно в учении Гегеля.

— Да, Карл. Мир постоянно обновляется. Для диалектической философии нет ничего раз навсегда установленного, безусловного, святого. На всем и во всем видит она печать неизбежного падения, и ничто не может устоять перед нею, кроме непрерывного процесса возникновения и уничтожения, бесконечного восхождения от низшего к высшему.

Они стояли рядом — высокий, по-английски подтянутый Энгельс и Маркс с горящими черными глазами на смуглом лице — и говорили, один подхватывал и продолжал мысль другого.

— Философия является лишь простым отражением этого процесса в мыслящем мозгу. Только тем и прекрасен мозг, только тем и силен. Ничего из себя он не творит, но, овладев истиной, движет людьми, ведет их к осознанной цели. Пролетариат начал осознавать свою историческую цель. Я мечтаю, Фред, помочь ему.

— Я мечтаю о том же, Карл.

— Работы хватит на всю жизнь?

— Пожалуй, — ответил Энгельс. — А может быть, и жизни не хватит.

— Да. И потому нам нельзя распыляться в своих исканиях. И не стоит изобретать вновь то, что уже изобретено. Мы возьмем диалектику Гегеля, вытряхнув из нее всю идеалистическую шелуху. Мы возьмем с собой Фейербаха и всех материалистов.

— Мы возьмем с собой французских социалистов и английских экономистов.

— Вот какая армия, Фред! Но нам надо пойти дальше. Не разум творит революцию, но революция нуждается в разуме. Революция не благое пожелание, но необходимость. Если человек черпает все свои знания из окружающего мира, как учили старые материалисты, то надо, стало быть, так устроить окружающий мир, чтобы человек познавал и усваивал в нем истинно человеческое, познавал себя как человека. Если нищета порождает зло, то, стало быть, надо уничтожить нищету. Если характер человека создается обстоятельствами, то надо, стало быть, сделать обстоятельства человечными. Если человек, как учат материалисты, по природе своей общественное существо, то он, стало быть, только в обществе может развивать свою истинную природу. Необходимо такое общество, в котором частный интерес отдельного человека совпадал бы с общечеловеческими интересами. И философия, следовательно, должна поставить себя на службу тому общественному классу, который обязан и может изменить мир, — пролетариату! Он победит…

— Значит, договорились, — сказал Маркс, прощаясь. — Семь разделов для нашей будущей книги ты напишешь здесь, в Париже.

— Хорошо, Карл. Непременно напишу, — ответил Энгельс.

На улице смеркалось…

Книга К. Маркса и Ф. Энгельса «Святое семейство, или Критика критической критики», написанная в те дни, была напечатана в феврале 1845 года. Двумя годами позже они написали «Немецкую идеологию».

Практически они трудились рука об руку всю жизнь, отдавая все силы ума одному великому делу — делу освобождения пролетариата.

«Святое семейство» — шуточное прозвище, которое Карл Маркс и Фридрих Энгельс дали братьям Бауэрам, Бруно и Эдгару, и их единомышленникам, выступавшим на страницах ежемесячника «Всеобщая Литературная газета», который издавался в Шарлотенбурге в 1843–1844 годах. Бауэры были последователями Гегеля. Суть их выступлений сводилась к тому, что творцами истории являются избранные личности, а народ — только материал, который эти избранные личности, или носители «духа», используют в своем «творчестве».

К. Маркс и Ф. Энгельс ко времени написания «Святого семейства» уже стояли на позициях исторического материализма, основная идея которого заключается в том, что решающая роль в развитии общества принадлежит способу производства и что творцом истории является народ. Они выступают в этой книге как последовательные коммунисты, научно доказывают неизбежность коммунизма, пролетарской революции. Вывод о неизбежности коммунизма, говорят Маркс и Энгельс, следует, во-первых, из всей предшествующей материалистической философии. А во-вторых, общество частной собственности само идет навстречу своей гибели. В соединении этих двух сил — передовой идеологии и практической деятельности рабочего класса, направленной на разрушение общества частной собственности, — залог победы будущей пролетарской революции.

В тот год, когда было написано «Святое семейство», Карлу Марксу исполнилось 26 лет, Фридриху Энгельсу — 24 года. Они были молоды, но каждый уже насчитывал годы упорных философских исканий.

В 23 года Маркс защитил докторскую диссертацию по философии «Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура», где основательно проштудировал произведения не только этих двух древнегреческих философов-материалистов. Маркс изучил труды Платона, Аристотеля, Джордано Бруно, Спинозы, Френсиса Бэкона, Лейбница, Локка, Декарта, Руссо, Дидро, Гельвеция, Гольбаха, Кондильяка, Вольтера, Канта, Гегеля — всех не перечесть.

К 24 годам Энгельс прошел тот же путь философских исканий, что и Карл Маркс. И когда Маркс и Энгельс принялись за первую совместную работу, у каждого из них уже была прочная система философских убеждений и привязанностей. Оба они уже сделали тот решающий шаг, который привел их от идеализма к материализму, от революционного демократизма к коммунизму.

В 1845 году Карл Маркс высказал свое отношение ко всей предшествующей философии в таких словах (это его знаменитый одиннадцатый тезис о Фейербахе): «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его».

Иные думают, что К. Маркс только осуждает своих философских предшественников. А между тем это не так. Прежде чем переделать мир, его все-таки следовало объяснить. Задача заключалась, правда, в том, чтобы объяснить мир научно (а не «различным образом») — и такое научное объяснение мира дала впервые во всей полноте марксистская философия, опирающаяся в своих выводах на истины, добытые философами прошлого.

Ближайшими предшественниками Маркса и Энгельса в философии были Гегель и Фейербах. Уже в 1844 году, когда Маркс и Энгельс работали над книгой «Святое семейство», они преодолели идеализм Гегеля и созерцательность Фейербаха. Но и много лет спустя они с благодарностью вспоминали о том огромном влиянии, которое оказали на их философское развитие Гегель и Фейербах. Через сорок лет, в 1888 году, в предисловии к книге «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» Энгельс сказал, что он нашел «своевременным изложить в сжатой систематической форме наше (с Марксом. — А. Д.) отношение к гегелевской философии, — как мы из нее исходили и как мы с ней порвали. Точно так же я считал, что за нами остается долг чести: полное признание того влияния, которое в наш период бури и натиска оказал на нас Фейербах в большей мере, чем какой-нибудь другой философ после Гегеля»[1].

Гегель и Фейербах, в свою очередь, говорили, что их философские взгляды являются результатом развития учений философов прошлого — и это действительно так.

В любой науке, в том числе и в философии, новые истины не появляются внезапно, из ничего. Они всегда итог развития научных знаний.

Владимир Ильич Ленин с особой настойчивостью подчеркнул эту мысль в своей работе «Три источника и три составных части марксизма»: «История философии и история социальной науки показывают с полной ясностью, что в марксизме нет ничего похожего на сектантство в смысле какого-то замкнутого, закостенелого учения, возникшего в стороне от столбовой дороги развития мировой цивилизации. Напротив, вся гениальность Маркса состоит именно в том, что он дал ответы на вопросы, которые передовая мысль человечества уже поставила. Его учение возникло как прямое и непосредственное продолжение учения величайших представителей философии, политической экономии и социализма»[2].

Шел суд…

Обвинение гласило: Демокрит преступил законы государства. Побуждаемый пагубной страстью к путешествиям, истратил все свое достояние, полученное в наследство от отца, нанес ущерб родному городу, его гражданам, употребив богатство не на благо им, но лишь на удовлетворение своей пустой страсти.

Демокрит был одним из трех сыновей Дамасиппа, очень богатого человека. Дамасипп оставил сыновьям огромное наследство, состоявшее из земель, кораблей, богатой утвари, драгоценностей и денег. Демокрит отказался от владения землей и кораблями, взял свою долю наследства деньгами, которые решил истратить на путешествия. Первым делом он отправился в Египет, где усердно изучал геометрию, египетскую религию и историю. Затем он посетил Эфиопию. Из Эфиопии отплыл в Финикию, а из Финикии отправился в Вавилон. Здесь он изучал астрономию, алгебру и клинопись. Из Вавилона путь Демокрита лежал в Персию, из Персии он возвратился на родину, в Абдеру. Все деньги были им истрачены. Впрочем, последнее мало угнетало его. У него не было денег, зато он с гордостью говорил: «Из всех моих современников никто не обошел столь много земель, производя столько исследований, наблюдая климат и природу, и никто не учился у столь многих мудрецов».

Брат Дамас поселил Демокрита в небольшом домике на окраине города. Увлеченный размышлениями и научными трудами, он забросил хозяйство: пропал без присмотра виноградник и сад, усадьба поросла диким кустарником и чертополохом, на ней бродил скот. По законам страны это считалось преступлением.

Виновник лишался всех политических и гражданских прав и изгонялся из государства. Непроизводительная растрата наследства также считалась серьезным преступлением, которое служило основанием для обвинения нерадивого наследника в безумии. К тому же Демокрит часто высмеивал нравы своих сограждан, чем возбудил среди них недовольство. А так как сикофантом, или обвинителем, в Абдере мог выступать любой гражданин, то Демокрит вскоре был вызван в суд.

— Этот человек, сын Дамасиппа, поступил как вор, — говорил обвинитель. — Он унес из дому все ценности своей семьи и истратил их не с согражданами, не с вами, абдериты, а с чужестранцами. И ровно настолько мы стали беднее, насколько богаче стали чужеземцы, быть может, наши враги. Так что не только подобно вору поступил этот человек, но и подобно предателю, перебежавшему в стан врага с оружием, которое вручил ему родной город. Вот в чем тяжкая вина его, абдериты, вот в чем вина твоя, Демокрит.

Обвинение было не из редких. И прежде не раз случалось, что суд разбирал подобные дела. Но то были преступления, совершенные торговцами, владельцами земель, кораблей. А этот, Демокрит, говорят, занимался философией. Поэтому абдеритов, желавших попасть в здание суда, было в тот день больше, чем мест в зале.

Все с нетерпением ждали защитительной речи Демокрита, прослывшего среди своих друзей мудрым и многознающим. И вот он встал, обвел спокойным взором присутствующих.

— Да, я истратил большую часть наследства, оставленного мне отцом, путешествуя по Египту, Эфиопии, Вавилонии, Персии. И в этом я виновен, граждане Абдеры, — сказал Демокрит.

Гул разочарования пронесся по залу. Не этих слов ждали от Демокрита его соотечественники. Так мог сказать кто угодно. Но разве пристало мудрецу сдаваться без боя? Да и мудрец ли он после этого? Тот, кто признал себя виновным, — виновен, кто признал себя немудрым, — всегда был им. Абдериты, оставшиеся за стенами суда, стали смеяться над ним, искушенные же в судебных делах — называть глупцом.

— Но можно уйти с дротиком в стан врага, абдериты, а вернуться с мечом! — громко сказал Демокрит. — Метнувший дротик остается безоружным, но кто крепко держит в руке меч, тот непобедим.

И тогда стало тихо.

— Как летящую стрелу не остановить ни заклинаниями, ни золотом всего мира, так же не остановить, не преградить дорогу истине, ведущей нас к цели. Стрела движется силою, которую дала ей тетива, истина — знанием. Стрела повергает к нашим ногам врагов, истина — весь мир, абдериты! Ради этих знаний не жаль ни серебра, ни золота. Бояться же, что враги используют их против нас, совсем неразумно. Мои богатства рассеяны среди огромного мира. Взамен их я привез бесценный клад знаний.

И если вы собираетесь судить меня по справедливости, абдериты, то теперь вам надо оценить то, что я истратил, и то, что я приобрел, сравнить то и другое, посмотреть, какая чаша весов перетянет: та ли, на которой истраченные деньги и, стало быть, моя вина, или та, на которую я брошу приобретенные путем поисков и размышлений знания и, стало быть, мою заслугу перед вами. Если первая — назначьте наказание, если вторая — определите награду, ибо я беден.

— Это всего лишь красивые слова, — стали шуметь абдериты. — Все мы умеем ценить знания, но где те, которые привез нам Демокрит?

— Он может ввести всех в заблуждение, изложив лишь взгляды своего учителя Левкиппа!

Никто из присутствующих в зале не имел права прерывать вопросом или репликой речь Демокрита. Но этот запрет не распространялся на стоящих за окнами. И хотя их оттеснили подальше на площадь, они продолжали шуметь.

— Вы слышали, он обещает нам счастье! Уж не то ли счастье, которое проповедует афинянин Сократ, призывая всех к нищете? Скажи, Демокрит!

— Нет, я нашел, что человек должен жить в удовольствии, согласуясь с собственной природой. Наши чувства — лучшие советчики. Те из чувств, которые доставляют нам наслаждение, должны служить критерием добра. А те, что вызывают страдания, — критерием зла. Но следует отказываться от всякого наслаждения, которое неполезно. И если перейдешь меру в наслаждениях, то самое приятное станет неприятным. Я нашел, абдериты, что те, кто наподобие червей, ползающих в грязи, проводят жизнь в удовольствиях и роскоши, суть люди свиноподобные. Цель жизни — хорошее расположение духа. Оно достигается умеренностью в наслаждениях, умением владеть собой так, чтобы за удовольствиями не следовали с неизбежностью страдания. Нужно уметь быть счастливыми, абдериты! Уметь предупредить страдания разумным размышлением, изгонять страдания души, если они уж постигли нас, разумом. Меру знают разумные!

— А что будет потом с душой, Демокрит? — крикнул кто-то за окном.

— С душой ничего не будет. Она хоть и вечна, потому что принадлежит всему и существует вместе со всем, есть не более как совокупность атомов огня. И то, чему принадлежит больше души, — более живое, а то, в чем содержится меньше атомов огня, этих круглых, гладких и мелких неделимых частиц, — то менее живое. Человек отчасти состоит из атомов, которые он получает из воздуха вместе с дыханием. Они равномерно распределены в нем. И когда движутся Стройно, гармонично — человек мыслит. Когда мы теряем большую часть этих атомов, перестаем дышать, наступает то, что мы называем смертью. Атомы же рассеиваются, становятся достоянием других людей и вещей и не несут в себе никакого воспоминания о том человеке, в котором пребывали прежде.

Люди без помощи богов, абдериты, без помощи героев, а лишь с помощью своих рук, ума и сообразительности добиваются того, чего хотят. Нужда — вот подлинная учительница жизни. Да еще умение подражать животным. У паука мы научились ткацкому ремеслу, у ласточки — умению строить жилище, у соловья — искусству пения. Мы ни перед кем не ответственны из высших, ибо боги, превосходящие нас лишь силой, красотой и продолжительностью жизни, хоть и даруют нам многое, но не казнят.

— А боги — тоже из атомов? — спросил кто-то.

— Все состоит из атомов, которые в пустоте мира несутся во всех направлениях, сталкиваются в вихре и дают начало всему. Великая пустота и атомы — это крайние сущности. Из них все: и зеркало, и храм, и голубь, и человек, и все, чему есть название. И вот истина — все состоит из атомов и пустоты. А кто пытается, подобно Сократу, следовать за химерами, ничего не находит. И нет чуда, абдериты! Только трудами, знаниями и находчивостью могуч народ. А те, что темны, лишь прозябают в ожидании чуда. Идол чуда, идол случайности выдуман людьми лишь для того, чтобы прикрыть им свое невежество. Да и все сверхъестественное — из страха перед непонятным. Я же утверждаю, что всему есть причина.

— И тому, что лекарю Феодору орел сбросил на лысину черепаху? — крикнул кто-то.

— И тому, что лекарю Феодору орел сбросил на лысину черепаху, — ответил Демокрит, знавший Феодора. — Ведь орлы имеют обыкновение разбивать черепах о гладкие камни. Лысина Феодора могла показаться орлу таким камнем. Но почему в том месте оказался Феодор? Он искал там травы для своих лекарств. Действиям орла есть причина. Есть причина и действиям Феодора. И эти две причины сошлись с необходимостью. Но жив ли Феодор? — спросил Демокрит.

— Жив.

— Я кончаю свою защитительную речь. Из слов моих вы могли убедиться, что знания, добытые мной, избавляют нас от страха перед случайностями и чудесами. Они избавляют нашу душу от мук незнания истинных причин и сущностей всего происходящего и зримого.

В доказательство того, что я принес вам эти знания, отдаю на ваш суд мое произведение — результат долгих поисков и исследований, проведенных мною в других странах и здесь, на досуге. Вы найдете в нем новые сведения из математики, медицины, астрономии, из учений о прекрасном, справедливом и необходимом для государства. Я назвал мое сочинение «Великий Мирострой». Положите его на чашу весов, когда будете решать мою участь…

Историки свидетельствуют, что Демокрит был оправдан судом благодаря тому, что прочел перед судьями свою книгу «Великий Мирострой». Судьи пришли к заключению, что растраченное философом богатство искупается тем богатством, которое он приобрел для себя и для своих сограждан, изучая науки в других государствах.

Горькая усмешка не сходила с губ старого философа. Он-то знал истинную причину ненависти, которую возбудил в Мелете, и Аните, и Ликоне, предъявивших ему обвинение. Мелет — один из тех, кто считает себя мудрым и хочет учить других. Он обиделся из-за поэтов, своих друзей, таких же недалеких, как и ок. Анит обиделся из-за ремесленников, возомнивших себя способными управлять делами государства, а Ликон — из-за ораторов. Афинами должны управлять не поэты, ремесленники и торговцы, а избранные…

Они были в зале; его друг и сверстник Критон с сыном Критобулом, его ученик Платон с племянником Адимантом, братья Аполлодор и Аэнтодор — аристократы, мудрецы, достойные служители истины. Такие, как они, должны управлять республикой…

До того, как Анит, Ликон и Мелет подали судебную жалобу на Сократа, его приблизительно в том же обвинил в своей комедии «Облака» Аристофан. Стрепсиада, рассказывается в комедии, честного афинского гражданина, едва не разорил сын, дурно воспитанный матерью и дядей. Желая избавиться от наседавших на него по вине сына кредиторов, Стрепсиад обращается за советом к Сократу. Сократ обучает его науке опровергать всякие доводы, чем успешно и пользуется затем Стрепсиад в борьбе с кредиторами. Видя, что наука Сократа принесла такие плоды, он посылает к философу своего непутевого сына. Тот усердно усваивает мудрость Сократа, но, возвратившись домой, избивает отца, действуя в соответствии с методом Сократа. Комедия заканчивается тем, что Стрепсиад проклинает Сократа и поджигает его дом.

По мнению Аристофана, Сократ виноват в том, что его метод определения добра и зла опирается всегда на совесть отдельного человека. Таким образом, злой человек всегда имеет возможность оправдать зло (что и делал сын Стрепсиада), как и добрый — добро. Личная совесть, считал Аристофан, — плохое основание для нравственности.

Прежде чем принять какое-то решение как в частной, так и в государственной жизни, афиняне обращались не к своей совести, а к богам. Богами, полагали греки, установлены их законы, богами же освящены и традиции. К богам можно было обращаться через оракулов. Ответственность за принятое решение, таким образом, ложилась на богов, а не на человека.

Сократ же, по существу, заявил, что бог — это душа человека, его разум и совесть. Следовательно, познаваемые афинянами законы становились если не ложными, то, во всяком случае, необязательными для исполнения. Человек взял на себя право принимать независимые от богов решения. Сократ не признавал тех богов, которым поклонялись афиняне, хотя в обычной жизни, как свидетельствует Ксенофонт, «никто никогда не видел, чтобы Сократ делал нечто безбожное или несвятое, и никто никогда не слышал, чтобы он говорил подобное…».

Конечно, афиняне допускали, что боги могут давать советы людям любыми способами, потому что боги всемогущи. Боги, очевидно, могут вещать и через Сократа, но почему они удостоили такой чести именно его? Ведь он обыкновенный гражданин, не более. Он верит только в собственного бога, но это не бог афинян. Значит, Сократ безбожник.

Сократ пытался опровергнуть на суде это обвинение с помощью такого умозаключения: Боги происходят только от богов.

Человек, признающий какого-либо одного бога, с неизбежностью должен признавать и других богов, от которых этот его бог произошел.

Он, Сократ, признавая одного бога, признает и тех богов, которых почитают афиняне.

Суд не нашел эти доводы убедительными.

Второй пункт обвинения гласил, что Сократ развращает молодежь. Этот пункт главным образом поддерживал Анит. У Анита был сын, одаренный юноша, которого отец хотел приучить к ремеслу кожевника. Сократ однажды посоветовал Аниту дать сыну воспитание, достойное свободного человека. Он сказал еще, что его сына одолеют дурные страсти, если Анит не найдет для него мудрого воспитателя. Последнее предсказание вскоре сбылось: сын Анита, не удовлетворенный своим положением кожевника, предался пьянству и стал дурным человеком.

Итак, Сократ выступал против двух незыблемых основ афинского государства: он ниспровергал его нравственные законы и религию, вводя нового бога и произвол в принятии решений.

Два сосуда стояли на возвышении перед присяжными. В один из них бросали камешки за обвинение, в другой — за оправдание. В первом сосуде камешков оказалось больше, чем во втором.

Мелет потребовал для Сократа смертной казни. Судьи ждали, что скажет философ. Им вменялось в обязанность выбрать между требованиями двух сторон.

Сократ сказал:

— Если я должен по справедливости оценить мои заслуги, то вот к чему я присуждаю себя — к обеду в Пританее.

Это было верхом дерзости и бесстыдства, верхом высокомерия. Никто еще не осмеливался сказать в суде такое. Публика, допущенная в зал, зашумела от возмущения: обед в Пританее за счет полиса? Вместе с государственными мужами, иностранными послами и почетными гражданами великих Афин?

Поистине он выжил из ума, этот босоногий старец, если перед угрозой смерти лишь дразнит судей. Судьи переглянулись, нахмурили брови.

— Не шумите, афиняне! Послушаем, что он скажет еще.

— Или обед в Пританее, — повторил Сократ, — или умереть и избавиться от хлопот.

Смертный приговор был вынесен большинством в восемьдесят голосов.

Гелиасты, афинские судьи, признав Сократа виновным, не нарушили законов. Сократ заслуживал наказания. Но какого? Обвиняемому согласно законам Афинского полиса предоставлялось право самому выбрать для себя наказание. Сократу предложено было выбрать одно из двух: либо изгнание, либо денежный штраф. Выбор наказания означал еще и то, что осужденный признавал себя виновным. Такое признание, как правило, влекло за собой смягчение наказания. Непризнание же себя виновным означало для осужденного смерть.

— Избегнуть смерти нетрудно, афиняне, — сказал Сократ, когда ему предоставили последнее слово, — гораздо труднее — избегнуть нравственной порчи: она настигает стремительней смерти. И меня, человека медлительного и старого, догнала та, что настигает не так стремительно, а моих обвинителей, людей сильных и проворных, та, что бежит быстрее, — нравственная порча. Я ухожу отсюда приговоренный вами к смерти, а они уходят уличенные правдою в злодействе и несправедливости. Итак, смерть. Она означает одно из двух: либо стать ничем, либо переселиться из здешних мест в другие. Если первое, то это все равно что сон, когда спишь так, что даже ничего не видишь во сне, и все время покажется не дольше одной ночи. Если второе, то нет ничего лучше. Ведь там, в Аиде, царстве умерших, пребывают вечно Орфей, Мусей, Гесиод, Гомер и еще множество великих мужей и жен. Беседовать с ними — несказанное блаженство. И уж там-то за мудрость не казнят. Там все бессмертны.

Пора уходить: мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить. А кто из нас идет на лучшее, это никому не ведомо, кроме бога и философов.

Да, кроме бога и истинных философов, которые, говорил Сократ, заняты, по сути, только одним — умиранием и смертью. Да, философы желают и заслуживают смерти, ибо душа соприкасается с истиной лишь тогда, когда ее ничего не тревожит. Тогда ей открывается прекрасное само по себе, справедливое само по себе — божественный и вечный мир идей, подлинное бытие, освобожденное от тленных и преходящих оболочек телесного, вещественного.

Об этом знает бог и он, Сократ. И потому он не боится смерти. Мужество дано ему высшим разумением.

…Когда это было? Давно, потому что осталось лишь предание о Tecee и Минотавре, которому афиняне должны ежегодно приносить в жертву семерых юношей и семерых девушек. Тесей убил Минотавра. С той поры афиняне ежегодно отправляют на Делос священное посольство — таков их обет богу Аполлону.

Закон требует, чтобы в то время, пока корабль находится в плавании, в Афинах ни один смертный приговор не приводился в исполнение. Жрец Аполлона возложил венок на корму корабля накануне суда над Сократом. Венок из ветвей и листьев лавра — дерева, посвященного Аполлону.

Волею богов, управляющих ветрами, корабль был в плавании тридцать дней.

Каждый день Сократа навещали друзья. Приходили Платон, Критон, Антисфен, Аполлодор, Симмий, Кебет, Эвклид, Аристипп. Эти встречи напоминали те, прежние, когда беседа текла часами и спор не умолкал среди веселья. Но теперь не было веселья, не было вина. Многие украдкой вытирали слезы, глядя на Сократа. Он один бывал весел, шутил, будто не знал, что скоро вернется с Делоса корабль…

Были ночи, когда он спокойно спал. Были ночи, когда не смыкал глаз. Был Сократ человек, не бог. Его терзали сомнения.

А вдруг душа, расставшись с телом, гибнет и уничтожается сама? Вот и Кебет его спрашивал об этом, и требовал доказательств бессмертия души. А Симмий говорил, что иные сравнивают душу со строем лиры: когда разрушается лира, разрушается и строй…

Погас светильник оттого, что иссякло масло. Свет и тьма противоположны, как жизнь и смерть. Огонь приносит свет, душа приносит жизнь. То, что приносит свет, не может быть тьмою. То, что приносит жизнь, не может умереть.

Критон подошел к тюрьме, едва начало светать. Сторож узнал его и открыл ворота. Критон протянул ему горсть монет. Сторож поклонился, прошептал: — Когда?

— Узнаешь. Молчи.

Критон прошел в камеру. Сократ спал. Критон не стал будить его. Присел на край ложа, наклонился и посмотрел в лицо спящего друга. Оно было спокойно. Прежде Сократ легко переносил всякие невзгоды. Недаром Платон говорит, что у Сократа счастливый характер. Вот он, кажется, даже улыбнулся во сне. Интересно, какие ему теперь видятся сны. А ведь и точно — улыбается. Быть может, ему снится пир у красавца Агафона. Аристодем утверждает, что в тот день он единственный раз в жизни видел Сократа в сандалиях и принаряженным. Быть может, он беседует сейчас с Алкивиадом, которого раненым вынес с поля боя при Потидее, прокладывая себе путь мечом. Многие в том походе восхищались его мужеством, а он говорил, что страх одолевает лишь тех, кто любит свое тело, или богатство, или почести. И из этих людей иные, конечно, мужественно встречают смерть, но только из страха перед еще большим злом, чем смерть: из страха перед позором и страданиями. Все, кроме философов, мужественны от боязни…

Сократ открыл глаза и очень удивился, увидев Критона.

— Ты что пришел в такое время? — спросил он. — Или уже не так рано?

— Очень рано, — ответил Критон. — Мне по-стариковски не спится, Сократ.

— И давно ты здесь?

— Давно. Не хотел будить тебя.

— С чем ты пришел?

— Сегодня вернется с Делоса корабль…

— Завтра, — возразил Сократ. — Мне снилось, что корабль придет завтра, — он улыбнулся. — Так что у нас еще есть время поговорить.

— Послушай, Сократ, — заговорил Критон, волнуясь. — Есть люди, которые помогут тебе бежать из тюрьмы, деньги, чтобы уплатить им… Все готово к побегу, мой друг. Нужно только одно — твое согласие. Послушай меня и не отказывайся от спасения. Я не могу лишиться тебя. Мне никогда и нигде больше не найти такого друга, Сократ. К тому же многим из тех, кто плохо знает нас с тобой, может показаться, что я не старался спасти тебя. А что может быть позорнее такой славы? — Критон прикрыл лицо плащом.

— Надо обсудить, следует ли это делать… Прости меня, Критон, и успокойся. Если окажется, что уйти из тюрьмы вопреки воле афинян справедливо, я уйду. Поверь мне. Но если нет, ты не станешь больше уговаривать меня, мой милый Критон, мой добрый друг. Ну, приступим к поиску истины…

Несправедливый поступок есть всегда зло.

Значит, нельзя поступать несправедливо ни в коем случае.

Нельзя отвечать несправедливостью на несправедливость.

Нельзя воздавать злом за зло.

Нет, милый друг Критон, ничего нельзя ставить выше справедливости: ни детей, ни жизни. Если ты станешь переубеждать меня, то будешь говорить напрасно. Впрочем, — улыбнулся Сократ, — если надеешься одолеть меня, говори.

— Мне никогда это не удавалось, — ответил Критон.

Солнце висело над горной грядой, и она притягивала его к своим зубцам, как притягивают железное кольцо магнесийские камни. Надвигался тихий и теплый вечер. И никто не молил великого Зевса о свершении чуда справедливости. Одна лишь Ксантиппа, жена Сократа, кричала и в отчаянии рвала волосы. Друзья, которые были с ним в этот час, не могли удержать слез.

Солнце уже коснулось краем зубчатой гряды, когда Сократ вышел из комнаты, в которой мылся, и велел женщинам уйти.

— Пусть принесут яд, если уже приготовили его, — сказал он тюремщику. — А если нет, пусть сотрут цикуту. — И стал смотреть в окно.

— Солнце еще не закатилось, Сократ, — сказал Критон. — Зачем ты торопишься? Иные принимали яд затемно, а до того ужинали, пили вволю… Время терпит.

— Смешно, Критон, цепляться за жизнь и дрожать над ее каплями. Пусть принесут яд, друг мой. Вели сделать это.

Критон помедлил, затем вздохнул и кивнул головой рабу, стоявшему у дверей. Раб удалился. Его не было довольно долго. Сократ все стоял у окна, и друзья, подходя по одному, молча обнимали его.

— Вот и нет солнца, — сказал Сократ, и в этот момент в дверях показались двое: раб и тюремщик с чашей в руках. Сократ взял чашу. — Объясни, что делать.

— Просто выпей. Выпей и ходи. Оно подействует само.

Сократ поднес чашу ко рту. Он оглядел друзей с улыбкой и спросил у тюремщика:

— Можно ли этим напитком сделать возлияние кому-нибудь из богов?

— Мы стерли ровно столько, Сократ, сколько надо выпить.

— Понимаю. Но молиться богам нужно, чтобы переселение из этого мира в иной было удачным. Я думаю, что тот, кто станет сопровождать мою душу в Аид, уже стоит у дверей. Не следует заставлять его ждать слишком долго. Да будет так, — Сократ медленно выпил яд. Потом стал ходить. А когда ноги отяжелели, подошел к кровати и лег на спину.

— Критон, подойди, — позвал он.

Критон приблизился и опустился на колени.

— Я слушаю тебя, Сократ. Говори, пока можешь.

— Критон, по нашим обычаям выздоравливающие приносят богу врачевания Асклепию петуха. Я думаю, мой друг, что смерть — это исцеление. Так отдайте же за меня петуха Асклепию, не забудьте!

Сократ прикрыл краем плаща лицо…

Платон — родоначальник объективного идеализма. По его утверждению, мир конкретных, реальных вещей представляет собой отражение, копию мира идей — вечных, совершенных и неизменных. Вещи разрушаются и гибнут, мы о них забываем, а идеи, понятия, которым соответствуют эти вещи, остаются. Поэтому любая конкретная вещь лишь несовершенная копия идеи, говорил Платон.

Эти утверждения, конечно, очень сильно преувеличивают роль понятий. Но все же в них верно схвачен один важный момент. Наши понятия, идеи действительно обладают известной самостоятельностью, независимостью от конкретных вещей, отражением которых они являются. Более того, понятия, отражая существенные стороны вещей и отвлекаясь от второстепенного, являются в этом смысле более «совершенными», чем сами вещи, которым, как правило, свойственно много случайного (в нашем понятии о лошади, например, не содержатся такие конкретные и случайные признаки, как масть, худоба, длина хвоста, цвет и густота гривы и т. п., а любой нарисованный на бумаге треугольник не так совершенен, как «идея треугольности» — наше мысленное представление об идеальном треугольнике, абсолютно во всем соответствующем своему понятию). Вещи действительно разрушаются и гибнут, одно поколение людей сменяется другим, а наши знания о мире, закрепленные в понятиях, идеях, теориях, продолжают сохранять свою силу.

Таким образом, Платон, хотя и с идеалистических позиций, первым подошел к решению очень важной философской проблемы — проблемы свойств и содержания наших понятий, их особой «жизни», отражении в них и через них всеобщих, универсальных, необходимых законов бытия.

Дионисий Младший, властелин Сиракуз и Сицилии, был еще достаточно молод, чтобы преуспеть в науке управления государством и особенно в философии, которая, как полагал его родственник Дион, столь же высоко парила над всеми прочими науками, сколь высоко стоял над всеми смертными тиран. Отец Дионисия мало заботился о воспитании сына. Дион же считал, что необразованный тиран мог принести своим соотечественникам много бед, и пригласил в учителя Дионисию знаменитого философа Платона, с которым был знаком раньше. Дион восхищался умом Платона и его обширными познаниями, как и все, кому довелось встречаться с философом. Необычайный ум и широкая известность Платона могли, надеялся Дион, заставить Дионисия прислушаться к мудрым наставлениям афинского философа.

Платон не без колебаний откликнулся на просьбу Диона: в его памяти еще живы были мрачные воспоминания о первой поездке на Сицилию. Тогда, больше двадцати лет назад, он тоже отправился в Сиракузы по приглашению Диона. И тоже должен был внушить мудрость тирану — им был в ту пору Дионисий Старший, отец нынешнего правителя. Та миссия кончилась трагически для Платона — Дионисий приказал продать его в рабство. Спасибо киренцу Анникериду, он купил его и тут же отпустил на свободу…

Но соблазн был велик, к тому же Платон остался неисправимым оптимистом. И вот, оставив свою Академию, он приплыл в Сиракузы. Ему было тогда немногим более шестидесяти лет. Старая честолюбивая мечта создать с помощью молодого тирана государство, основанное на новых принципах, казалась тогда Платону близкой к осуществлению.

— Говорят, Платон, что бог удостоил тебя высшей чести и открыл тебе то, что скрыто от многих. Правда ли это, Платон? — такими словами встретил Дионисий учителя. — Что сказал тебе бог о своей высшей тайне, о сотворении мира земли и мира звезд?

— Огонь ничего не теряет, Дионисий, когда от него зажигают другой огонь. У нас в Афинах наказывают тех, кто не позволяет от своего огня зажечь огонь другому человеку. Бог открывается нам, когда мы хотим познать его. Тем более что человека и бога разделяет нечто меньшее, чем человека и человека. Творец создал душу человека и позволил другим богам наделить душу телом. Платона и Дионисия разделяют тела, — улыбнулся Платон: он-то знал, что его и тирана разделяет нечто большее — чистота и возвышенность ума (тиран невежествен), изящество лица (тиран хоть и молод, но лицо его грубо, и нет на нем печати благородства), — но ничто не разделяет душу и творца, — продолжал Платон, — она ведь часть бога. Познавая свою душу, мы познаем творца — так открывается высшая тайна. Мысль есть движение души, причастной к высшему разуму.

— Огонь зажигается от огня. Это я могу понять, Платон. Волна — часть моря. И в то же время ее движение есть движение самой воды. Верна ли такая аналогия, Платон? Волна, помещенная в сосуд, который мы раскачиваем, порождает в себе волны по тем же законам, по которым они возникают в море.

— Да, Дионисий, — ответил Платон, — это хорошая аналогия. Твое рассуждение делает тебе честь.

— Благодарю, Платон. Но не лесть ли это? Впрочем, продолжай. Бог сотворил душу, он же сотворил и мир. Каким образом, Платон? Я слушаю тебя.

— Хорошо, Дионисий. Среди необозримых просторов мысли бог нашел нечто видимое, и это видимое не находилось в покое, а двигалось случайно и беспорядочно. Бог создал из хаоса порядок. Затем, рассудив, что в этом видимом непостижимое не может быть прекраснее разумного, а к разуму ничего не может быть причастно без души, бог, рассудив таким образом, вселил разум в душу, а душу — в тело и соединил их так, что вселенная стала одушевленным разумным существом. Так как мир должен был стать зримым и осязаемым, а без огня нельзя ничего видеть и без твердого, без земли, нельзя ничего осязать, то бог создал огонь и землю. Между огнем и землей бог поместил воздух и воду.

Бог сообщил миру наиболее соответствующее его норме движение. А Именно то, которое не есть движение вперед-назад, вверх-вниз, вправо-влево, а круговое. И Далее, Дионисий: душа — господствующее, царственное начало. И все телесное послушно ей. Бог видит в мире только самого себя, Дионисий, а душа человека видит бога. Бог есть начало и конец мира, его причина и его результат, его образ и его содержание. Только это и существенно, Дионисий.

— Только это? Последнее?

— Только это.

— Я поразмыслю об этом на досуге, Платон. Мне трудно поспевать за тобой. Мне кажется, что ты и сам иногда поднимаешься к таким высям, откуда ничего нельзя увидеть…

— Но все можно постичь, — ответил Платон. — Зримый образ есть пристань, где отдыхает душа в своем бесконечном плавании. Но, как только она оставляет пристань, там воцаряется тишина.

— Мне помнится, Платон, что нечто подобное ты говорил Диону. Вещи — лишь временные пристани идей. Идеи оставляют на причале свой след, но не оставляют сокровищ. И никогда больше не возвращаются к этим пристаням.

— Да, Дионисий. И поэтому бессмысленно поджидать истину на пристани, куда она не возвратится. Встреча возможна лишь в открытом море, а наш корабль — мысль. Но мы снова в плену образов. Сущность же заключается вот в чем: мир вещей есть мир бесконечного становления и разрушения. То, что преходяще, не может быть истиной. То, что разрушается посредством другого и существует посредством другого — а таков мир вещей, — недостойно внимания. Знание о преходящем есть преходящее знание. Умирающая истина есть ложь. Подлинной истинностью обладает только вечное и неизменное, к чему причастна наша душа и благодаря чему она бессмертна, — бог…

— Спасибо, Платон. Но теперь скажи мне, каждого ли ты готов учить тому, чему учишь меня? Впрочем, ты уже сказал: огонь ничего не теряет, когда от него зажигается другой огонь. Но ты же сказал и другое: философами становятся избранные. Стремление постигнуть подлинную суть мира, понять его как целое дало нам философию. Ты говорил: государством должны управлять философы. Но каждый ли философ должен управлять государством, Платон? Вот и мой родственник Дион, с которым ты беседуешь чаще, чем со мной, может возомнить себя философом. И если верно, что философы должны управлять государством, как ты говоришь, то значит ли это, что я должен разделить мою власть с Дионом?

— Ты прав, Дионисий, — ответил Платон. И подумал, что зря пытается просветить властолюбца и невежественного гордеца, возомнившего себя мудрецом и великим поэтом. — Хотя первой добродетелью, как я говорил, является мудрость, которая может принадлежать не всем, а четвертой — после мудрости, мужества и умеренности — справедливость, все же надо сказать, что мудрость, как и остальные добродетели, без справедливости мало что значит. Справедливость есть союз, но не высшего с низшим, не мудреца с ремесленником, как полагают в Афинах, но высшего с равным ему. Решение союза избранных в глазах подчиненных выше решения одного мудреца и потому обладает силой закона. Мудрость не есть всеведение, но всеведение исключает обвинение в несправедливости.

Союз философов — это самое высшее, Дионисий, и потому он огражден от посягательств толпы.

За философами, как я говорил, в разумном государстве должно следовать сословие воинов. Третье сословие — ремесленники и земледельцы.

— Я помню, Платон. Все эти сословия уже существуют.

— Люди сейчас разделены по богатству и происхождению, Дионисий. Ими движет частный интерес. А следует их разделить по умению, путем испытания и воспитания: мудрые — правители, мужественные — воины, умеренные — земледельцы и ремесленники. И кто к чему более пригоден, к тому его и определить.

— Ты говорил, что надо отнять детей у родителей, как это делается в Спарте.

— Да.

— И лишить всех богатства?

— Достоинством должно стать не богатство, Дионисий, но служение общему делу. Таков должен быть закон.

— Это суровый закон, Платон.

— Это священный закон, Дионисий. Следует внушить людям, что таков божественный закон.

— Но божественный ли он, Платон?

— Он лучший.

— У людей не будет личной жизни, богатства, у них отнимут детей, никто не будет иметь права перейти из сословия в сословие, мудрые будут управлять, мужественные сражаться, глупые работать. Ради чего все это, Платон? Каким высшим правом мы рассечем общество на касты, какой высшей целью мы объединим этот лишенный страдания и любящей души механизм? Даже тиран, Платон, жалеет свой народ. А ты философ…

— Народ будет лишен не всей души, Дионисий, но только той ее части, которая смертна, которой свойственно страдать, испытывать счастье, горе, радость, страх. Эта часть души помещена в сердце. Но есть вторая часть, бессмертная, долг которой — следовать истине, а не химерам. Мы, таким образом, будем действовать во имя истины, ради истины и от имени истины, Дионисий.

— Я не обнаруживаю этой истины в моей бессмертной душе, Платон. Ты открыл мне истину твоей души, но как мне найти ее в моей?

— Ищи, — сказал огорченный словами Дионисия Платон. — Я подожду. — И, уловив насмешливый взгляд тирана, добавил: — В Афинах подожду.

Платон уехал. Но лет через десять был вновь приглашен в Сиракузы. Приехал. И опять не нашел общего языка с тираном…

Гегель, считавший Платона своим предшественником в философии, так рассказывает о конфликте, возникшем между Платоном и Дионисием: «Дионисий так же мало мог переносить присутствие Платона, как и его отсутствие, а присутствие Платона, кроме того, стесняло его… Его интерес к философии был таким же поверхностным, как его многократные пробы своих сил в поэзии. И так как он желал быть всем — поэтом, философом и государственным человеком, — то он не мог выносить, чтобы другие им руководили. Между Платоном и Дионисием не установилась, таким образом, тесная связь, и они то сближались, то снова расходились, так что и третье пребывание Платона в Сицилии кончилось охлаждением между ними, и прежняя дружба не восстановилась».

— Ты знаешь, учитель, что мы скоро расстанемся, — сказал Александр. — Я полюбил тебя за эти годы, и мысль о предстоящем расставании повергает меня в печаль. И еще меня мучает вопрос: все ли я постиг из того, чему ты меня учил?

— Отныне твоим учителем будет сама жизнь, — ответил философ. — Нужно только, чтобы душа всегда оставалась мягкой, подобной теплому воску. Но разум твой должен быть твердым, как кристалл. Шлифуй его грани. Лишь многогранный и чистый кристалл способен отразить в себе весь блеск мудрости, Александр. Ты сын монарха и по логике вещей — будущий монарх. Но и став им, занимайся искусством, науками и в особенности философией. Все науки более необходимы в жизни, нежели философия, но лучше ее нет ни одной.

Аристотель умолк, глядя на блестящий медный шарик, который держал на ладони. Они сидели под деревом, в тени, но солнечные лучи пробивались сквозь колеблемую легким ветром листву и вспыхивали золотыми огоньками на поверхности шарика.

Александр склонился к плечу учителя так близко, что головы их касались друг друга. Александр невольно рассмеялся, увидев в шарике лицо учителя: нос его был непомерно широк, а губы растянулись в нелепейшей улыбке. Впрочем, и сам Александр выглядел не лучше. Аристотель сжал руку и опустил ее на колени.

— Мне пришла в голову одна мысль, учитель, когда я смотрел на твой шарик, — сказал Александр. — Если ты охватил весь мир своей мудростью, то я мог бы превратить его в мое владение.

— Ты быстроног, как Ахилл, — сказал Аристотель, — но мысль твоя опережает тебя. До сих пор за мыслью поспевал только разум. Никто не пробовал догнать ее на коне и удержать на острие меча.

— Ты сам говорил, учитель, что если куст не цветет, то это еще не доказывает, что он не расцветет никогда. Иные цветы появляются только раз в тысячу лет. И может быть, догнать мысль на коне суждено мне?

— Молодость только тем и удивительна, Александр, — ответил философ, теребя пальцами свою бороду, в которой уже начала пробиваться седина, — только тем и удивительна, что она таит в себе начало того, чего нельзя предсказать.

— Говорят, учитель, что в тот день, когда я родился, на крыше нашего дворца сидели два орла, глядя в разные стороны. Иные толкователи утверждают, что боги тем самым дали знак, будто мне будет принадлежать весь мир от восхода до заката. И еще говорят, что в тот момент, когда я впервые подал голос, в Эфесе загорелся храм Артемиды, величественный Артемисион. Толкователи объяснили это моему отцу Филиппу и матери Олимпиаде так, будто я выжгу пламенем весь Восток… Но мне хотелось бы только объединить весь род человеческий, весь мир. Не покорить, не выжечь, учитель, а объединить, придать ему единую и совершенную форму.

— Это мысль, достойная человека. Но знаешь ли ты, как велик мир?

— Но он один? Он один, учитель?

— Да, один, — ответил философ.

— Так пусть же он будет един! — воскликнул Александр и вскочил на ноги.

— Храм Артемиды Эфесской, — спокойно сказал Аристотель, — поджег безумец.

— Кто он? Тебе известно его имя? Расскажи, учитель. — Юноша снова опустился на траву.

— Все ионийские государства решили предать имя поджигателя забвению. Никто не должен произносить это мерзкое имя. Великие архитекторы и мастера возводили храм Артемиды более ста двадцати лет. Его начал строить Херсифрон из Кносса, затем строительство продолжил его сын Метаген. Однако и Метаген не завершил труд, начатый отцом. Строительство Артемисиона заканчивали Пеонит и Деметрий. Это было величественное здание. Его соорудили из белого мрамора, его окружили ста двадцатью семью колоннами. Лидийский царь Крез подарил храму коров, сделанных из чистого золота. Статуя Артемиды была покрыта золотом и драгоценными камнями. Ионийцы чтут Артемиду как богиню плодородия. Безумец поджег этот храм. Рухнула крыша, потрескались стены, с пеплом и камнями смешалось расплавленное золото. Жрецы предрекают, что гибель храма еще принесет гибель всем ионийским полисам, ныне цветущим и богатым. Тот, кто совершит подобное, Александр, сравнится своей славой со славой Герострата, разрушителя Артемисиона. Создать великое и уничтожить великое — не одно и то же. Я хочу, чтобы ты помнил об этом, Александр.

— Да, учитель. Я понял тебя.

— Пусть будет так, — сказал Аристотель и обнял Александра. Затем отстранился и протянул ему на ладони блестящий шарик. — Возьми, — сказал он. — В этом шарике заключено подобие едва ли не всех истин мира. Форму шара имеет наша Земля, по сферам движутся Луна, Солнце, планеты. И весь этот мир замкнут сферой, усеянной звездами, состоящими из эфира. Отсюда следует заключить, что сфера — самая всеобъемлющая и совершенная форма. В нашем мире вещи отличаются друг от друга только формой. И стало быть, форма составляет сущность вещей. Она создает из аморфной материи вещи и сообщает им бытие. Мы постигаем это бытие органами чувств и познаем его сущность. Так приобретаются знания.

— Да, учитель, — кивнул головой Александр. — Я помню. Пути к познанию открыты для каждого человека. Поэтому и раб, бегущий от незнания, может стать философом.

— Я не говорил так, но я мог бы сказать и это. Александр улыбнулся.

— Я верю, — сказал Аристотель, — что эти три года, которые ты посвятил беседам со мной, не пропадут даром. Но при этом помни: если твоему уму откроется новая истина, которая будет противоречить моим наставлениям и засверкает ярче моих слов, не бойся обидеть меня и не гони прочь эту истину. Двадцать лет я был учеником и другом. Платона. Платон умер, и вместе с ним умерли для меня многие его истины, потому что на смену им пришли более живые. Он учил, что душа бессмертна, но бессмертна только часть души — ум. Все остальное подлежит разрушению, как и тело. Не правы были Платон и Сократ, утверждавшие, что душа наша до того, как оказаться в теле, пребывает в высшем мире, где созревает истина. Потом, по их мнению, оказавшись в теле человека, душа слепнет, глохнет, опутывается страстями и, чтобы вспомнить то, что видела там, — Аристотель поднял руку, — душа должна созерцать только саму себя. К одним душам, говорил Платон, примешано божественное злато — и это философы. К другим душам серебро — и это воины. К третьим медь — и это ремесленники. Что к чьей душе примешано, тем тому и быть на земле — либо мудрецом, либо воином, либо ремесленником. Но ты хорошо сказал: даже раб, бегущий от незнания, может стать философом.

Для Платона, моего учителя и друга, мир вещей был всего лишь жалким и бледным отражением мира идей, их слабой копией. И поэтому он считал, что вещи полезны для нас лишь тем, что напоминают нашей душе об идеях, среди которых пребывала душа до вселения в тело. Он удвоил мир, разделив его на мир идей и мир вещей, бесконечно запутав и удалив от нас истину. Я утверждаю, что истина принадлежит самому миру вещей, который открывается нам через наши органы чувств. Действительно, существует два мира: один — вот он, зримый, а другой — в наших мыслях. Но эти мысли лишь отражают действительный мир. И этот мир имеет свое начало, свою первую причину, свою высшую цель — нус. Ты можешь назвать нус также разумом. Мир бессознательно стремится к высшей цели. И только человек идет к ней осознанно — к созерцанию самого себя, собственного разума. Но об этом говорил и Платон, и его учитель Сократ, и еще раньше древние оракулы: «Познай самого себя». И все же я прошу тебя, если тебе откроется новая истина, не отвергай ее. Я же, следуя этому правилу, говорю: хотя Платон мне дорог, однако священный долг велит мне отдать предпочтение истине. Живи, Александр, и познавай — все люди от природы стремятся к знанию. А я вернусь в Стагиру, на родину…

Беседу прервал гонец Филиппа.

— Торговцы привели коня, — сообщил он. — Велено и тебе взглянуть на него.

— Хороший конь? — встрепенулся Александр.

— Никто не может сесть на него. Он всех сбрасывает.

— Всех? — засмеялся Александр. — Это то, что нужно! Учитель, я побегу. Может быть, это как раз и есть тот конь, на котором я смогу догнать мысль? — Глаза его светились нетерпением.

— Беги, — улыбнулся Аристотель. — Может быть…

— Боги! — воскликнул Александр, когда отец сказал, что отказывается от покупки коня из-за того, что никто не может с ним совладать. — Какого коня теряют из-за трусости! Если ты позволишь, — Александр схватил отца за руку, — я с ним справлюсь.

Стоявшие рядом с царем засмеялись. У Александра задрожали губы. Он сильнее стиснул руку отца и побледнел.

— Отец!

— Позволяю, — ответил Филипп, ему тоже не понравился смех.

Александр подошел к коню, схватил за узду.

— Прочь! — крикнул он конюхам. Те отбежали к деревянной ограде загона. Александр повернул коня головой к солнцу, погладил гриву. Присутствующие настороженно затихли. Среди них был и Аристотель. Мельком взглянув на него, Александр увидел его ободряющую улыбку. В следующее мгновение он был в седле. Конь задрожал и рванулся вперед, перемахнул через ограду загона, едва не сбросил седока.

Несколько наездников помчались следом за Александром.

— Коня! — приказал Филипп. — И мне коня! Пока готовили коня для Филиппа, Александр повернул своего обратно. Конь мчался галопом, потом перешел на рысь. И вот Александр сделал круг по загону, натянул поводья, и конь остановился. Александр соскочил с него, похлопал по холке.

— Вот и все, — сказал он Филиппу. — Покупай коня. — И добавил, счастливо улыбаясь: — Для меня.

Подошел Аристотель, чтобы поздравить своего воспитанника с победой.

— Ну что? — обратился к нему Александр. — Догоню я на таком коне мысль?

Аристотель положил ему руку на плечо и сказал:

— Иные философы утверждают, что существует множество миров, Александр.

— В таком случае хотя бы один из этих миров должен принадлежать мне, учитель.

Аристотель был приглашен в воспитатели Александра Македонского таким письмом Филиппа: «Знай, что у меня родился сын, но я менее благодарен богам за то, что они мне его дали, чем за то, что они ему позволили родиться в твое время. Ибо я надеюсь, что твоя забота и твои поучения сделают его достойным его будущего государства».

Аристотель стал учителем Александра, когда тому было тринадцать лет.

Аристотель считал, что существуют три вида правильных государств — монархия, аристократия и умеренная демократия, и три вида плохих — тирания, олигархия и охлократия (господство черни). Тиран жаждет господства, царь — уважения; тирана охраняют наемные телохранители, царя — народ; тиран заботится о личном величии, царь — о величии государства, поэтому царь предпочтительнее тирана.

Война против диких государств, варварских народов, учил он Александра, справедливое дело. Только в результате войны можно определить, какой народ является высшим, а какой низшим. Высшим народом является народ-победитель. Но вместе с тем Аристотелю была чужда идея создания огромной империи, его идеалом был греческий полис — образец «золотой середины» в политике. Так что в этом отношении он едва ли мог согласиться со своим учеником.

Государство — это большая семья. Малая семья — основа государства. Равенства для всех в государстве не может быть, потому что равенство поставит рядом человека хорошего и плохого.

Цель государства — забота о благе всех, просвещение и воспитание благородных людей.

Едва Александр начал свой поход в Азию, Аристотель возвратился в Афины и основал философскую школу — Ликей. Аристотель и его ученики собирались в парке, где находился храм, посвященный Аполлону Ликейскому.

Плиний рассказывает, что, находясь в Азии, Александр приказал нескольким тысячам человек, занимавшимся охотой, ловлей рыбы и птиц, а также владельцам зоологических садов, птичников и прудов Персидского царства отовсюду доставлять Аристотелю все достопримечательное. Это дало возможность Аристотелю написать «Естественную историю» — пятьдесят книг, ни одна из которых до нас не дошла.

Аристотель прожил в Афинах около тридцати лет. После смерти Александра Македонского в Афинах пришли к власти противники Александра. Аристотель стал подвергаться их нападкам, был даже обвинен, как и Сократ, в неуважении к богам. Он бежал из Афин в Халкиду — город, расположенный на острове Евбее, чтобы, как он сказал об этом сам, не дать афинянам повода еще раз согрешить против философии. Через год после бегства из Афин Аристотель умер.

Была весна. Старый сад покрылся молодой листвой. Метродор и Мназей вынесли своего учителя, прикованного болезнью к креслу. Седые волосы философа падали на высокий бледный лоб, волнистая пышная борода блестела на солнце. Он улыбнулся ученикам. Так было всегда, когда он встречался с ними, своими единомышленниками и друзьями. Он любил их, и они любили его. Он улыбался, но темные глаза его были грустны. Он не боится богов. Он не боится смерти. Страх можно победить. И лучшее для этого средство — его философия. Разум помогает исцелить душевную боль. Но кто совладает с грустью, если настала пора навеки разлучиться с друзьями? В дом Эпикура стучится смерть.

— Друзья мои, — сказал Эпикур, — я вижу, что сегодня пришли все. Это радует меня. Видеть друзей — высшее счастье, которое доступно нам. Мне кажется, что старые корни этого миндаля, под которым я сижу, корни, которые из года в год все глубже уходят в холод и тьму, только потому и делают это, что на ветвях, питаемых ими, распускаются цветы. И так спокоен человек, уходящий в небытие, потому что вся мудрость, добытая им в течение жизни, отдана друзьям. Вы не забываете меня, и я постоянно думаю о вас. Но теперь пришла пора подумать и о тех друзьях, которых нет среди нас и которые никогда уже не будут со мной.

Вчера я составил завещание, в котором распределил между друзьями и дорогими мне людьми все, чем я владею. Это то, что дробится и исчезает. Но вот что еще осталось — оно не дробится, не исчезает, но достается каждому во всей полноте. Кто пожелает получить это наследство, тот его и получит. Вы знаете, в чем оно состоит, и уже владеете им. Те же, которых нет среди нас, лишены такой возможности, потому что ни книги, ни слова мои не дошли до них. Многие из них обращались ко мне с просьбой изложить для них мое учение в письмах, но я упустил то время, когда мог сделать это сам. Теперь же руки мои не слушаются меня. И вот я прошу вас, друзья мои, пусть каждый из вас сегодня станет моей правой рукой и запишет то, что я хочу сказать отсутствующим. — Эпикур снова улыбнулся, чтобы ободрить своих учеников, и, когда те приготовили все для письма, опустил голову на грудь и задумался. Легкий порыв ветра качнул ветви, зашелестел в листве…

— Мы готовы, учитель — сказал Метродор.

— Да, — Эпикур вздохнул и посмотрел на Метродора. — Тогда я с тебя и начну. Ты, Метродор, запиши: «Друг мой Менекей», а ты, Мназей, запиши: «Друг мой Аристоклес…», ты, Диоген, запиши: «Друг мой Дикеарх…» — так он перечислил всех отсутствующих друзей и продолжал: — Ни юноша не должен медлить философствовать, ни старцу философствование не должно казаться слишком трудным. Ибо никто ни слишком молод, ни слишком стар, чтобы заботиться о выздоровлении своей души. Итак, нужно заботиться о том, что доставляет нам счастливую жизнь. Вот элементы такой жизни, счастливой жизни. — Эпикур закрыл глаза и замолчал. Ученики долго ждали, когда он заговорит снова, но учитель заснул.

— Не будем его тревожить, — тихо сказал Метродор, отойдя от кресла учителя. — И чтобы попусту не тратить время, пусть каждый из нас допишет начатое письмо сам. Ведь мы знаем, что хотел сказать учитель.

…Кружась и сталкиваясь в пустоте, атомы образуют все, что видит человек. И самого человека. И то, что невидимо, тоже состоит из атомов: души, обитающие в людях, и боги, пребывающие в промежуточных пространствах мира. Богов следует почитать, ибо это прекрасные существа.

Мы должны желать сравниться с ними мудростью. Но не стоит бояться их, потому что они не вмешиваются в жизнь людей и жизнь природы, не следует также возлагать на них каких-либо надежд, ибо бог лишь идеал человека.

Люди должны оказывать почести богам не для того, чтобы получить от них какую-нибудь выгоду. Мудрый не испытывает страха перед богами и понимает, что смерть совершенно не касается нас. Ведь все хорошее и дурное лежит в ощущении, а смерть есть отсутствие всяких ощущений. Мысль, что смерть нас ничуть не касается, превращает жизнь в наслаждение, так как эта мысль не прибавляет бесконечного времени, а избавляет нас от надежды бессмертия. Поэтому ничто в жизни не страшно тому, кто познал, что вне жизни нет ничего страшного. Пока мы существуем, смерти нет, а когда существует смерть, тогда нас нет. Только вера в бессмертие души может породить страх перед смертью. Но душа состоит из атомов, они же рассеиваются после нашей смерти так, что ничего не помнят о прошлой жизни и ничего не могут ощущать.

Одни из наших влечений естественны, а другие суетны. И из естественных одни необходимы, а другие только естественны. Из необходимых же некоторые необходимы для счастья, другие — для здоровья тела, а третьи — для жизни вообще. Безошибочное знание помогает нам выбирать то, что нужно для здоровья тела и спокойствия души, и отвергать то, что служит им помехой. Мы совершаем все свои действия ради того, чтобы не страдать телесно и не испытывать душевного беспокойства. Как только мы достигаем этого, тотчас утихает всякая душевная буря. Но, хотя удовольствие есть первое и врожденное благо, мы все же выбираем не всякое удовольствие, но отказываемся от многих удовольствий, если они имеют своим следствием большие неприятности. Мы даже предпочитаем страдать, если из страданий возникает большее удовольствие. Довольство тем, что мы имеем, мы признаем благом не для того, чтобы при всех условиях пользоваться малым, как это делают киники, а для того, чтобы довольствоваться малым в том случае, если не имеем многого. Наибольшее удовольствие от роскоши получают те, которые не испытывали нужды в ней. Что естественно — достается легко, а что суетно — приобретается с трудом. Простые яства, когда они утоляют голод, доставляют такое же удовольствие, как и изысканные блюда. Разумность является началом всех вещей и величайшим благом. Из нее рождаются все добродетели…

Со стороны Акрополя надвигалась туча. Она клубилась и темнела. Подул ветер, поднимая уличную пыль. Захлопали окна и двери. Загромыхали по мостовым повозки — торговцы торопились увезти под навесы свои товары.

Эпикур открыл глаза, приподнял голову и обвел взглядом стоявших перед ним учеников.

— Мы внесем тебя в дом, учитель, — сказал ему Метродор. — Начинается гроза.

— Да, — сказал Эпикур. — Сделать это следует еще и по другой причине: внутренним холодом наполнилось мое тело — близится смерть… Перенесите меня в ванну и дайте стакан вина.

Желание его тут же было исполнено. Теплая вода и вино вернули ему силы, но ненадолго.

— Не забывайте то, чему я вас учил, — сказал он слабеющим голосом. — И не оплакивайте меня — я прожил счастливую жизнь, и этого достаточно…

— Мы дописали письма сами, — сказал Метродор.

— Я знаю. У того миндального дерева есть один корень, который вышел из земли, чтобы взглянуть на цветы…

После смерти Эпикура словом «эпикуреец» стали называть людей, неумеренно предающихся чувственным наслаждениям. Для христианских богословов, призывавших к умерщвлению плоти ради спасения души, слово «эпикуреец» стало синонимом слов «развратник» и «чревоугодник». Причина, по которой они питали ненависть к Эпикуру и стремились опорочить его учение, нам ясна: он был материалистом, отрицал бессмертие души и загробную жизнь, считал, что главная цель человека — жить счастливо, наслаждаясь всем тем, что доступно нашим чувствам, руководствуясь разумом.

23 мая 1592 года к венецианскому инквизитору Салюцци поступил донос молодого патриция, богатого купца Джованни Мочениго.

«Я, Джованни Мочениго, — читал инквизитор, — сын светлейшего Марка Антонио, доношу по долгу совести и приказанию духовника о том, что много раз слышал от Джордано Бруно Ноланца, когда беседовал с ним в своем доме, что когда католики говорят, будто хлеб пресуществляется в тело, то это великая нелепость; что он враг обедни, что ему не нравится никакая религия; что Христос был обманщиком и совращал народ, поэтому легко мог предвидеть, что будет повешен; что мир вечен и существуют бесконечные миры; что Христос совершал мнимые чудеса и был магом, как и апостолы; что Христос умирал не по доброй воле и, насколько мог, старался избежать смерти; что возмездия за грехи не существует; что души, сотворенные природой, переходят из одного живого существа в другое… Он говорил, что наша католическая вера преисполнена кощунствами против величия божия; что надо прекратить богословские препирательства и отнять доходы у монахов, ибо они позорят мир, что все они ослы; что у нас нет доказательств, имеет ли наша вера заслуги перед богом; что для добродетельной жизни совершенно достаточно не делать другим того, чего не желаешь себе самому…»

Инквизитор Салюцци приказал доставить к нему из тюрьмы святой службы арестованного Джордано Бруно Ноланца, о котором был много наслышан как о знаменитом философе, преподававшем в университетах Швейцарии, Франции, Англии и Германии. К нему привели человека небольшого роста, очень худого, с черной бородкой, большими глазами.

— Как ты думаешь, сын мой, что привело тебя в тюрьму святой службы? — спросил его инквизитор.

— Вам это лучше известно, — ответил Джордано Бруно.

— Я настаиваю, — сказал Салюцци.

— Хорошо, я отвечу. И пусть человек все запишет, что я скажу. — Он посмотрел на монаха, сидевшего в дальнем углу за столом. — В прошлом году, когда я находился во Франкфурте, — Бруно услышал, как заскрипело по бумаге перо монаха, — я получил два письма от синьора Джованни Мочениго. Он приглашал меня приехать в Венецию, желая, как он писал, чтобы я обучил его искусствам памяти и изобретения. Я приехал семь или восемь месяцев тому назад. Я обучал его этим двум наукам. Сперва я поселился не в его доме, а потом переехал в его собственный дом. Убедившись, что выполнил свои обязательства и достаточно обучил его всему, что он от меня требовал, я решил вернуться во Франкфурт. Узнав об этом, синьор Мочениго заподозрил, что я хочу покинуть его дом для того, чтобы обучать других лиц тем же искусствам, каким обучал его. Он стал угрожать мне, заявляя, что, если я не пожелаю остаться добровольно, он найдет способ задержать меня.

Бруно снова взглянул на монаха. Тот покачал головой, как бы говоря: «Такое объяснение не пройдет».

— Что же было дальше? — спросил инквизитор, поглаживая правой рукой левую, словно хотел разгладить на ней морщины.

— На следующий день — то была пятница — синьор Джованни, видя, что я не изменил решения уехать, ночью явился ко мне, когда я уже был в постели, под тем предлогом, будто желает поговорить со мною. Когда он вошел, с ним оказался его слуга по имени Бартоло вместе с пятью или шестью гондольерами, которые проживают по соседству. Он заставил меня подняться с постели и отвел на чердак. Там меня заперли. Я оставался на чердаке до следующего дня. Затем явился капитан с несколькими неизвестными мне людьми и велел им отвести меня вниз, в подземелье. Там меня продержали до ночи. После этого явился другой капитан и отвел меня в тюрьму святой службы. Я убежден, что меня подвергли заключению стараниями означенного Джованни, — Джордано задержал взгляд на лице инквизитора, но ничего не прочел на нем. — Он питал злобу по указанным выше причинам и, по-видимому, сделал на меня какой-то донос, — Джордано перевел взгляд на монаха. Тот едва заметно кивнул головой и опустил глаза.

После этого Джордано Бруно стали допрашивать почти ежедневно. А иногда и по два раза в день. Из вопросов, заданных ему инквизицией, он понял, в чем обвинил его Джованни Мочениго. На третьем допросе инквизитор спросил, обсуждал ли он публично или частным образом положения, враждебные католической вере и установлениям святой римской церкви.

«Непосредственно я не учил тому, что противоречит христианской религии, хотя косвенным образом выступал против…

В целом мои взгляды следующие. Существует бесконечная Вселенная, созданная бесконечным божественным могуществом. Ибо я считаю недостойным благости и могущества божества мнение, будто оно, обладая способностью создать кроме этого мира другой и другие бесконечные миры, создало конечный мир.

Итак, я провозглашаю существование бесчисленных отдельных миров, подобных миру этой Земли. Вместе с Пифагором я считаю ее светилом, подобным Луне, другим планетам, другим звездам, число которых бесконечно. Все эти небесные тела составляют бесчисленные миры. Они образуют бесконечную Вселенную в бесконечном пространстве…»

Джордано ссылался на свои произведения. В одном из них он писал; «…разумному и живому уму невозможно вообразить, чтобы все эти бесчисленные миры, которые столь же великолепны, как наш, или даже лучше его, были лишены обитателей, подобных нашим или даже лучших…»

Лучших? Возможно ли это? Возможно, ибо трудно себе представить, что и на других мирах скопища ослов безнаказанно предают мучениям невинных людей.

Восемь лет ему ежедневно то шепотом, то в полный голос, то с увещеванием, то с угрозой, то со страхом, то с ненавистью повторяли — «отрекись». Папа римский Климент VIII лично возглавил конгрегацию, в руки которой был отдан Джордано Бруно. Восемь лет судьи и кардиналы вели его дело, подвергая его жестоким пыткам. 21 октября 1599 года в отчете о заседании конгрегации записано: «Брат Джордано Бруно, сын покойного Джованни, Ноланец, священник ордена братьев-проповедников, рукоположенный из монахов, магистр святого богословия, заявил, что не должен и не желает отрекаться, не имеет, от чего отрекаться, не видит основания для отречения и не знает, от чего отрекаться».

И снова пытки…

Год 1600-й был для церкви особым годом — отмечался 16-вековой юбилей Иисуса Христа. Рим был объявлен открытым городом. Сюда стекались ревностные католики и те, кто откололся от римской церкви, но желал вернуться снова в ее лоно. Папа требовал от судей, чтобы те добились от Ноланца скорейшего отречения — это послужило бы примером для многих заблудших и упорствующих в заблуждениях еретиков.

21 декабря 1599 года Бруно вновь был выведен из тюрьмы, и конгрегация в полном составе в присутствии папы вновь подвергла его допросу. Ему обещали свободу и жизнь за несколько слов отречения. Он отказался. Он сказал, что жизнь дана человеку для того, чтобы он искал истину, и не для того человек постигает истину, чтобы торговать ею. В мире идет постоянная война между светом и тьмой, сказал он, между наукой и невежеством. Тьму способна разорвать лишь истина, за которую можно и умереть. Смерть за истину в одном веке дает нам жизнь во всех последующих веках…

20 января 1600 года палач вывел Джордано Бруно из тюрьмы и направился с ним к церкви святой Агнессы, на которой беспрерывно звонил колокол. Джордано был в монашеской рясе. В руках он держал горящую свечу. На груди его болтался конец веревки от петли, надетой на шею.

Фламиний Адриан — нотарий инквизиции, облаченный в фиолетовую мантию и окруженный солдатами папской гвардии, — стоял в распахнутых воротах церкви.

На балконе дворца кардинала Мадруцци, находящегося рядом с церковью святой Агнессы, собрались кардиналы — члены святой инквизиции. Толпился народ.

Палач приказал Бруно опуститься на колени. Нотарий принялся читать приговор.

…Называем, провозглашаем, осуждаем тебя, брата Джордано Бруно, нераскаявшимся, упорным и непреклонным еретиком. Посему ты подлежишь всем осуждениям и карам согласно святым законам и установлениям, как общим, так и частным, относящимся к подобным явным, нераскаянным и непреклонным еретикам. И как такового, мы тебя извергаем словесно из духовного сана и объявляем, чтобы ты и в действительности был согласно нашему приказанию и повелению лишен всякого великого и малого церковного сана, в каком бы ни находился доныне, согласно установлениям святых канонов. Ты должен быть отлучен от нашего церковного сонма и от нашей святой и непорочной церкви, милосердия которой ты оказался недостойным. Ты должен быть предан светскому суду, и мы предаем тебя суду монсеньера губернатора Рима, здесь присутствующего, дабы он тебя покарал подобающей казнью, причем усиленно молим, да будет ему угодно смягчить суровость законов, относящихся к казни над твоею личностью, и да будет она без опасности смерти и членовредительства…

Джордано усмехнулся при словах нотария «без опасности смерти и членовредительства». Они означали лишь то, что он не будет разорван на части, а сожжен, и тем самым получит шанс на воскресение из мертвых…

…Сверх того осуждаем, порицаем и запрещаем все вышеуказанные и иные книги твои и писания как еретические и ошибочные, заключающие в себе многочисленные ереси и заблуждения. Повелеваем, чтобы отныне все твои книги, какие находятся в святой службе и в будущем попадут в ее руки, были публично разрываемы и сжигаемы на площади Святого Петра перед ступенями и как таковые были внесены в список запрещенных книг, и да будет так, как мы повелели.

Сие провозглашаем мы, кардиналы, генеральные инквизиторы, поименованные ниже: кардинал Людовико Мадруцци, кардинал Джулио Антонио Сансеверина, кардинал Пьетро Деза, кардинал Доменико Пинелли, кардинал Джеронимо Аскулано, кардинал Лючио Сассо, кардинал Камилло Боргезе, кардинал Помпео Оригони, кардинал Роберто Беллармино…

Джордано поднялся с колен. Палач вырвал из его рук свечу и взмахом погасил ее. Это означало — жизнь осужденного окончилась.

Джордано поднял голову и посмотрел на балкон дворца Мадруцци, где стояли в молчании кардиналы.

— Вероятно, вы с большим страхом произносите приговор, чем я выслушиваю его! — крикнул Джордано Бруно. — Можно убить врага, но нельзя убить свободную мысль!

Папских стражников сменили стражники губернатора. Джордано снова был возвращен в тюрьму, в башню Нона близ замка Святого Ангела.

«Отрекись, Ноланец, во славу Христа-спасителя, ради мученической крови его…»

«Ради Христа? Ради этого шарлатана, висельника и обманщика? Не от рождения Христа исчисляется истинная человеческая история, а от рождения первой истины в голове человека. Христос же висельник и трус!»

В два часа ночи на башне «Братства усекновения главы Иоанна Крестителя» монотонно зазвонил колокол. «Братья» в высоких капюшонах с двумя прорезями для глаз собрались у церкви святой Урсулы и направились к башне Нона. Здесь в небольшой капелле они отслужили панихиду «за упокой души» еще живого Джордано Бруно и выстроились цепочкой попарно у входа в башню, откуда палачи вскоре вывели осужденного на смерть философа. Зимние предутренние сумерки едва начинали таять. Монахи с зажженными свечами в руках, с крестами и священными изображениями двинулись следом за Джордано к месту казни, к Кампо ди Фьоре. Они перешли мост и оказались на пустыре, где уже пылали факелы.

Священник, шедший рядом с Бруно, сказал:

— Еще не поздно, Ноланец. Ты еще можешь отречься и будешь спасен. Есть повеление самого папы оставить тебя в живых, если ты отречешься. Во славу римской католической церкви, Ноланец, которая дала тебе подлинные знания, а ты извратил их… Ты будешь прощен, как и многие заблудшие, пришедшие в Рим в этот великий год. Зачем осуждаешь душу свою на бессмысленные скитания?

— Ты болван, брат мой, — усмехнулся Джордано, — такой же, как и Христос, которому ты поклоняешься.

— Язык! — взвизгнул священник.

И когда палачи подошли к Джордано, чтобы вытянуть ему клещами язык и зажать его расщепленным куском дерева, священник снова спросил его:

— Ну?

— Ослы! — крикнул Ноланец.

Палачи обступили его и зажали язык в тиски. Тут же сорвали с него одежду и накинули на него «санбенито» — кусок мешковины, пропитанный серой и разрисованный языками пламени. Края «санбенито» едва доходили Джордано до колен. Его привязали к столбу железной цепью и мокрыми веревками, сложили у ног написанные им книги и подожгли. Книг было много. Иные были разорваны, и пламя быстро пожирало их листы. Другие, в плотных переплетах, упорно сопротивлялись. «О бесконечности, Вселенной и мирах», «Изгнание торжествующего зверя», «О причине, начале и едином», «О безмерном и неисчислимом»… Последнее название принадлежало поэме, посвященной Николаю Копернику, где были такие слова: Голос твой не будет затронут бесчестием темного века, Голос твой не заглушен ропотом шумных глупцов…

Рядом запылал еще один костер. Джордано повернул голову.

— Это Чиприано Кручиферо, — сказал палач, — священник-еретик, — затем придвинул к ногам философа горящие книги и подбросил хворосту, пламя перескочило на «санбенито»…

«В четверг утром на Кампо ди Фьоре, — сообщалось в „Аввизи“ спустя два дня, — сожжен преступник… Это упорнейший еретик, создавший по своему произволу различные догматы против нашей веры и, в частности, против пресвятой девы и святых. Он упорно желал умереть, оставаясь преступником, и утверждал, что умирает мучеником добровольно и знает, что душа его вознесется вместе с дымом в рай. Но теперь он увидит, говорил ли правду».

Через триста лет на Кампо ди Фьоре, где инквизиторы сожгли Джордано Бруно, был сооружен памятник на средства, собранные среди прогрессивных людей всего мира. На пьедестале высечены слова: «ДЖОРДАНО БРУНО — ОТ ВЕКА, КОТОРЫЙ ОН ПРЕДВИДЕЛ».

Во взглядах на природу Кампанелла идеалист. Внутренняя связь вещей природы осуществляется, по учению Кампанеллы, единой мировой душой, богом. В религии человек достигает единения с богом как высшим благом. Нравственная сила управляет жизнью людей и всей вселенной. Кампанелла верит в астрологию, в предсказание судьбы по расположению звезд.

Идеал государственного устройства Кампанелла видел в теократической республике, то есть в такой республике, где власть принадлежит священникам и философам. Труд, распределение продуктов и обучение в республике Кампанеллы организованы на коммунистических принципах.

Существует понятие — «парадокс Кампанеллы». Суть «парадокса» в том, что в Кампанелле, сыне своего времени, причудливо сочетались свободомыслие и крайняя религиозность.

Прижимаясь ухом к мокрой стене, он слышал отдаленный шум моря, едва уловимый гул разбивающихся о берег волн. Воображение уносило его из темной вонючей ямы туда, где светило солнце и ветер играл в синем небе белыми чайками. И под ногами была уже не липкая холодная грязь, а теплый песок. Как вольно, как светло, как легко… Нет больше тяжелых кандалов, которые впиваются в распухшие ноги, нет ржавой цепи, которой он прикован к стене, нет непроглядной тьмы и изнуряющей душу тишины. Потому что он слышит сквозь каменную толщу не удары волн, не шум воды, а лишь удары сердца и шум крови в ушах. Но и это немало. И свет, именуемый мыслью, еще не погас в его голове. Холод, тьма и тишина — это вокруг, но не в нем самом.

Он ощупал кольца цепи, к которым были привязаны тряпицы, оторванные им от рубашки. Три тряпицы. Это означало, что в карцер, прозванный узниками Кастель Нуово — «Крокодильей ямой», ему трижды приносили пищу. Но сидящих в карцере кормили не каждый день, и, стало быть, никак нельзя было определить, сколько времени он здесь находится — три дня, четыре, пять, семь? Иногда ему казалось, что он пробыл в яме лишь час или два, потому что нечем было измерить время, подобное смерти. Томмазо возвращался к прошлому и жил тогда другой жизнью…

Бог мой, какая непостижимо могучая сила кроется в человеке — воображение! И какой чудесный дар, позволяющий увидеть то, что было и что будет. И то, что могло быть…

Предателей надо уничтожать. Сколько невозвратимых мгновений упущено человечеством из-за предателей. Мгновений, которые могли обернуться для людей веками счастья, свершения самых сказочных замыслов, избавлением от грязи и тьмы. Самые презренные из предателей те, которые направляют удар в спину философов, мудрецов, пророков братства людей. Со смертью философов угасают целые миры.

Вот и его миру грозит гибель. Его Городу Солнца. Он видел этот необыкновенный город. Там, в родной Калабрии, с горы Стило он смотрел на залитую солнечным светом долину, видел улицы, полные красок, движения, звуков. Улицы огибали гору, а на ее плоской вершине сверкал, соперничая с солнцем, величественный храм, воздвигнутый с изумительным искусством. А в нем — мудрейшие из мудрейших — верховный божественный правитель Города Солнца и три его соправителя: Мощь, Мудрость и Любовь. Все должностные лица в Городе Солнца сменяются по воле соляриев. Но четверо высших несменяемы, если только сами не передадут своего достоинства другим, кого с уверенностью считают умнейшими и безупречнейшими…

Это была не только мечта. Все было рассчитано, продумано и подготовлено. Немногим более недели оставалось до прихода турецкой эскадры к берегам Калабрии. Предводитель эскадры предлагал калабрийцам свою полную поддержку. Он обещал высадить десант, уничтожить испанские гарнизоны и воспрепятствовать подходу испанских кораблей. И тогда воплотилась бы в жизнь дерзновенная мечта фра Томмазо. Навсегда утратили бы смысл такие гнусные слова, как «раб», «нищий», «богатый», «мое», «твое»…

Крайняя нужда делает людей негодяями, хитрыми, лукавыми, ворами, коварными, отверженными, лжецами, лжесвидетелями, предателями…

Восстание было предано ничтожеством, нищим капуцином за жалкое денежное вознаграждение.

И вот все друзья Томмазо и сам он арестованы и гибнут в застенках Кастель Нуово. И это не последние его муки, не последние пытки, если только он не умрет в этом холодном колодце…

Боже мой, боже мой, ведь эскадра тогда подошла к берегам в назначенную ночь, но никто не подал ей сигнала. Он сам видел из окна тюрьмы Кастельветере уходящие турецкие галеры. Никто на берегу не зажег огонь. Так была погублена не успевшая увидеть свет республика, его мечта…

Но, может быть, еще будет время, может быть, удастся выжить, бежать и вновь поднять калабрийцев на борьбу. И пожалуй, тогда самым трудным делом будет не изгнать испанцев, а внушить людям отвращение к рабству, собственности, сделать богатых настолько бедными, а бедных настолько богатыми, чтобы все стали братьями, — построить общину, где все были бы богатыми, потому что имели бы все, и одновременно бедными, потому что никто в отдельности не имел бы никакой собственности. Никто не служил бы вещам, но вещи служили бы всем.

…Он стоял на горе стило. Солнце клонилось к закату. Солярии, окончив работу, усаживались за общие столы, обильно уставленные яствами. Их обслуживали за столами те, кому пришла очередь, — здесь были и выдающиеся ученые, и мастера, и простые ремесленники, потому что в Городе Солнца никто не гнушался никакой работой, потому что солярии считают самым гнусным пороком надменность. И поэтому никто не считает для себя унизительным прислуживать за столом или на кухне, ухаживать за больным. Солярии сами обслуживают себя. У них для всего находится достаточно времени, ведь они работают не больше четырех часов в день. Но всего у них изобилие, потому что каждый стремится быть первым в работе, которая хоть и не велика, но плодотворна, а сами они очень способны.

Они жизнерадостны и веселы. После трапезы они слушают музыку, а иные танцуют под белыми колоннадами…

Загремела железом дверь, и на лестнице появился тюремщик с фонарем. Свет иглами вонзился в глаза, Томмазо спросил:

— Давно я здесь?

Бородатый детина молча поставил на последнюю ступеньку кружку с водой, прикрыл ее куском лепешки.

— Сейчас ночь или день? — крикнул Томмазо.

Тюремщик неторопливо повернулся и пошел вверх по лестнице. Томмазо успел взглянуть на свои йоги: из-под кандалов, смешиваясь с грязью, сочилась кровь. Снова загремела дверь.

Цепь позволяла ему приблизиться к лестнице и дотянуться рукой до нижней ступеньки. В четвертый раз принесли ему пищу. Значит, он находится в карцере не менее четырех суток. Сколько еще? Он с трудом глотал пищу — горло превратилось в сплошную рану. Пил горьковатую протухшую воду. Прислонился спиной к стене, чтобы не упасть, но тут же отскочил.

По стене лилась вода. Томмазо понял, что карцер заливает. Кастель Нуово стоит у самого берега, на море шторм, вода заполняет рвы и теперь просачивается сквозь стены в «Крокодилью яму».

Человек свободен в своих решениях, но мысли приходят помимо воли. Он подумал, что это конец. И страх, подобный холодной воде, стал просачиваться в его душу. Страх — это смерть, и вопль — тоже смерть. Он бросил в темноту кружку, надеясь попасть ею в дверь, но кружка ударилась о стену и плюхнулась в воду, которая поднялась уже выше щиколоток. Он кричал и гремел цепью, но никто не услышал его, словно он был замурован в гранитную гору.

Вода дошла до пояса. До груди, до плеч… Итак, ему суждено умереть в тридцать два года, утонуть в грязной жиже «Крокодильей ямы».

Счастлив тот, кто умирает в бою, кто видит небо и собственную кровь, зная, что она пролита не зря. А он ничего не сделал — не увидел битвы, которую готовил, не увидел, как сбывается его мечта, никому не оставил ее, мечту о человеческом счастье, которое возможно уже хотя бы потому, что мыслимо, желанно. Когда его мечта станет мечтою многих, в тот самый час люди воочию убедятся, что Город Солнца существует на земле, и войдут в него, как в собственный дом, для жизни долгой и прекрасной. Его мечта должна принадлежать людям, ей нужно дождаться своего часа… Жить! Жить! Не ради себя. Сохранить себя — небольшая заслуга. Но если смерть твоя обкрадывает несчастное человечество, тогда — жить. Во что бы то ни стало — жить!

Цепь мешала ему держаться на воде, тянула вниз. Тело цепенело от холода, руки и ноги сводила судорога. И не было уже сил, чтобы кричать. Он почувствовал, как разрываются легкие от хлынувшей в них воды.

Томмазо очнулся на каменном полу коридора.

— Приказано доставить тебя в застенок. Тебя будут пытать на «полледро», — сказал, ухмыляясь, тюремщик. — Вот тебе штаны и куртка. Оденься хоть ненадолго…

Он знал, что такое «полледро». Это деревянная рама с перекладинами, затесанными на угол, похожая на лестницу. Человека бросают на перекладины, вдевают руки и ноги в петли, скручивают концы веревок, и петли врезаются в тело до самой кости.

Он знал, что после пыток его ждет участь его друзей — смертная казнь, независимо от того, признает он или не признает себя виновным в организации заговора. Из окна камеры, в которой он находился до того, как оказался в карцере, видна была виселица и рядом с ней эшафот с плахой. Не казнят только сумасшедших, обрекая их на пожизненное заключение. Их казнят только после смерти — четвертуют или сжигают трупы на костре. Томмазо решил симулировать сумасшествие.

«Полледро» — не самая страшная пытка. Затем его пытали на «велье»: нагого подвесили на блоках над острым железным колом и продержали сорок часов, то опуская на кол, то приподнимая…

Когда его сняли, он увидел, что пол и орудие пыток залиты кровью.

— Целуйте меня! — закричал Томмазо. — Я святой! Я мертвый святой… Целуйте!

— Он безумен, — покачал головой нунций. Томмазо увидел в приоткрытом окне солнце и потерял сознание. К его ступням приложили раскаленное железо, но он, казалось, ничего не почувствовал. Врач сказал, что он умрет через несколько часов.

Два дня не приходил в себя Томмазо. А на третье утро открыл глаза и едва слышно сказал:

— Бумаги. Скорее принесите бумагу и чернила…

В камере при нем теперь находились его отец и брат. Оба они были неграмотны, а Томмазо не мог ни приподняться, ни пошевелить рукой. Но, когда принесли бумагу и чернила, Томмазо лежа, превозмогая боль, написал на первом листе слова: «Город Солнца…»

— Что ты хочешь написать, сын? — спросил отец.

— То, что пригодится людям больше, чем писания евангелиста Луки, отец. Держи крепче дощечку, — сказал он брату, который держал перед ним дощечку с листом бумаги. — Я расскажу людям о том, как они могут устроить свою жизнь. Нам этой жизни не увидеть, но дети должны жить лучше нас.

И он писал о детях, о женщинах, о стариках — прекрасных соляриях. Томмазо торопился. Он думал, что скоро умрет. Врач сказал, что появились признаки гангрены.

«Сами они никому не причиняют насилия, — рассказывал Томмазо о соляриях, — но по отношению к себе его не терпят и вступают в бой только, если на них нападают. Они утверждают, что весь мир придет к тому, что будет жить согласно их обычаям…

Солярии неоспоримо доказывают, что человек свободен, и говорят, что если в течение сорокачасовой жесточайшей пытки, какою мучили одного почитаемого ими философа враги, невозможно было добиться от него на допросе ни единого словечка признания в том, чего от него добивались, потому что он решил в душе молчать, то, следовательно, и звезды, которые воздействуют издалека и мягко, не могут заставить нас поступать против нашего решения!»

— Что ты написал? — спросил брат.

— Я написал, что все во власти человека, — ответил Томмазо.

До конца жизни он не переставал утверждать, что весь мир придет к тому, что будет жить согласно законам и обычаям Города Солнца.

Осенью 1634 года один из голландских друзей Декарта предоставил в его распоряжение на тридцать часов запрещенный католической церковью «Диалог о двух главнейших системах мира — птоломеевой и коперниковой», написанный итальянским ученым Галилео Галилеем. Прочтя «Диалог», Декарт в тот же день написал письмо своему другу Марсенну во Францию: «Без сомнения, Вы знаете, что Галилей недавно наказан инквизицией и его воззрения относительно движения Земли осуждены как еретические. Я же Вам скажу, что все то, что я изложил в моей книге, представляет одну цепь, в которой это воззрение о движении Земли составляет одно из звеньев, а это означает, что если в строе моей теории есть что-либо ложное, то тогда все доказательства неправильны…

Это меня настолько потрясло, что я чуть не решил сжечь все мои бумаги или, по крайней мере, не показывать их ни одному человеку…

Я ни за что не хочу издавать сочинение, в котором самое малейшее слово могло бы не понравиться церкви. Поэтому я лучше скрою его, чем выпущу в искаженном виде».

Над сочинением, о котором идет речь в письме, Декарт работал около четырех лет. Оно называлось «Трактат о мире».

«Я имел намерение, — писал об этом сочинении философ, — включить в мой трактат все, что считал до его написания известным мне о природе материальных вещей. Но совершенно подобно художникам, которые, не имея возможности одинаково хорошо представить на плоской картине все различные стороны телесного предмета, выбирают одну из главных сторон и одну лишь ее ставят на свет, а остальные затемняют и показывают лишь настолько, насколько их можно видеть, когда смотрят на предмет, — так и я, опасаясь, что не буду в состоянии изложить в моем трактате все, что имел в мысли, решил рассказать подробно лишь о том, что знал о свете. Затем по поводу его прибавить кое-что о Солнце и звездах, так как свет почти весь происходит из них; о небесных пространствах, так как они передают свет; о планетах и Земле, так как они отражают его, и, в частности, о всех телах, находящихся на Земле, так как они бывают или цветными, или прозрачными, или светящимися; и, наконец, о человеке, так как он является их зрителем».

Речь в трактате шла также о возникновении и развитии вселенной, о возникновении и развитии солнечной системы, об обращении планет вокруг Солнца и собственной оси.

Декарт принял решение: «Трактат о мире» не публиковать, никому не показывать, надежно спрятать, оговорив в завещании, что разрешает своим наследникам напечатать «Трактат» только через сто лет после смерти.

Что же испугало философа? Осуждение католической церкви, пытки инквизиции? Этого ему не приходилось опасаться: он жил не в католической стране, а в протестантской — Нидерландах. И вообще он был человеком не робкого десятка. Однажды, возвращаясь из Голландии во Францию на корабле — тогда он был еще офицером голландской армии, — он услышал, что матросы решили ограбить его и убить. Бандиты совещались открыто, ошибочно полагая, что француз не понимает их. Пустив в ход шпагу, Декарт заставил капитана причалить к берегу. И до и после этого случая ему не раз доводилось участвовать в дуэлях, в которых он неизменно оказывался победителем. Ах, это был Париж, время юности, модных романов, сердечных увлечений, концертов, спектаклей. Вот уже шесть лет, как он расстался со всем этим, стремясь к тишине, к уединенным размышлениям. И ничуть не жалеет об этом.

Для истинного философа существовать — значит мыслить, а мыслить — значит сомневаться. Лишь таким путем можно прийти к истине, философия одна только отличает нас от дикарей и варваров. Но, чтобы стать философом, необходимо хоть раз в жизни, насколько это возможно, поставить все под сомнение, даже собственное существование. De omnibus dubitandum — сомневайся во всем, и тогда ты поймешь, что по крайней мере одна истина сомнению не подлежит: нельзя сомневаться в том, что ты сомневаешься. Сомнение — деятельность мысли. Я сомневаюсь, следовательно, я мыслю. И вот истина первая, самоочевидная, неопровержимая, ясная: существует сомневающаяся мысль. Но раз я мыслю, я есть, я существую.

Потянем цепочку еще и увидим ее следующее звено: сомнение — признак несовершенства. Сомневающийся человек — существо несовершенное. Совершенным может быть только бог.

И дальше: совершенный бог не может нас обманывать. Стало быть, мир, сотворенный им, существует действительно.

Задача человека — проникнуть в сущность природы и стать ее господином. Помощник человека — разум, способный из самого себя извлекать ясные и отчетливые истины, инструмент для извлечения истин — логика, умозаключения, дедукция. А чувства, опыт? Чувства и опыт не очень надежны, они могут обманывать нас. Это знает каждый из собственной практики. Только разум может удостоверить истину.

Взор, обращенный в душу, находит там истины, которые рождены вместе с нами: из ничего не может произойти нечто; невозможно предположить, что одно и то же одновременно существует и не существует; сделанное не может быть несделанным; если к равным величинам прибавить равные, эти величины останутся равными… Нет нужды перечислять все истины. Мы вспоминаем о них всякий раз, как только начинаем думать о них. Они всегда с нами, они наше богатство. Как сказал один древний мудрец: Omnia mea mecum porto — все мое ношу с собой. С помощью дедукции мы можем вывести из самоочевидных, данных нам от рождения истин все необходимые знания. Не прибегая к мнению авторитетов, к штудированию их трактатов, которые чем толще, тем запутаннее и бесполезнее для истинной науки. Ясность и отчетливость наших понятий — вот единственный, непререкаемый авторитет. Наука должна пользоваться научным методом.

Итак, есть я, истинная и действительно существующая вещь. Вещь, которая мыслит, то есть сомневается, утверждает, отрицает, знает весьма немногое и многого не знает, ненавидит, желает, представляет и чувствует. Вещь несовершенная, мыслящая о совершенном — о боге.

Под словом «бог» я подразумеваю субстанцию независимую, всемогущую, создавшую и породившую меня и все остальные существующие вещи — мир.

Мир — беспредельная, протяженная, делимая и движущаяся различными способами материя.

Бог был нужен Декарту не только как первопричина всего существующего, давшая материальному миру бытие и движение. Декарт всю жизнь стремился быть добрым христианином, хотел сохранить дружеские отношения с богословами, руководителями ордена иезуитов, которые были его учителями в коллегии Ла Флеш — иезуитской школе для привилегированного дворянства, где Декарт в юности постигал основы математики, логики, физики и философии. Он пытался сохранить связи с Сорбонной, так как втайне надеялся, что его философия будет включена в курс преподавания. Он давно поставил себе за правило не вмешиваться в общественный порядок и верования. Он видел смысл своей жизни в том, чтобы в ничем не нарушаемой тишине и уединении заниматься наукой.

Проснувшись, Декарт два-три часа оставался в постели, предаваясь размышлениям. Затем вставал и до обеда занимался опытами и наблюдениями. Оставшееся время посвящал письмам, работал в саду и в огороде. Он придерживался овощной диеты. Иногда в шутку, а иногда всерьез он убеждал друзей, что проживет благодаря диете сто лет.

Декарт стремился избегать волнений, открытой борьбы. Мысль о том, что «Трактат о мире» все-таки увидит свет после его смерти, примиряла философа с положением, в котором он оказался добровольно. Он думал, что рукопись трактата надежно скрыта, что она без всякого сомнения переживет его…

Осенью 1649 года по приглашению королевы Швеции Христины Декарт приехал в Стокгольм, с трудом расставшись с уединенной жизнью. Королева решила стать ученицей знаменитого философа.

Путь из французского посольства в Стокгольме, где жил Декарт, до дворца королевы был долгий. Первые уроки он начал давать Христине зимой. Занятия начинались в 5 часов утра, поэтому Декарт вставал затемно, отказавшись от многолетней привычки валяться по утрам в постели. В лютый холод тащился по безлюдным улицам Стокгольма в посольской карете. В одну из таких поездок Декарт простудился. Несколько дней не звал к себе врача, надеясь, что болезнь пройдет сама собой. Но потом выяснилось, что это не просто недомогание, а воспаление легких в опасной форме.

Королева, узнав об этом, прислала к нему немецкого лекаря Вуллена. Декарт встретил его враждебно и, пока Вуллен осматривал его, издевался над его тупостью.

— Надо пустить кровь, герр Декарт, — сказал Вуллен.

— Нет уж, избавьте, герр Вуллен, — ответил Декарт. — Французскую кровь надо беречь.

Декарт умер в 1650 году на 54-м году жизни. Присутствовавшие при его кончине слышали, как он сказал: — Пора в путь, душа моя.

Его похоронили в Стокгольме. А в 1666 году его прах был перевезен в Париж.

Рукопись «Трактата о мире» после смерти Декарта не нашли, как ни искали. Этот труд философа оказался утраченным навсегда. Погиб целый мир мыслей.

Компромисс с церковью, на который пошел философ, не принес ему ничего хорошего ни при жизни, ни после смерти. Церковь всегда относилась к Декарту с неприязнью. Да и было за что. Бог Декарта — не тот бог, которому поклоняются христиане. Бог Декарта — это скорее только машина, с помощью которой материальному миру было сообщено движение.

«Мысль есть зло», — сказал Тертуллиан, «отец церкви».

«Я мыслю, следовательно, я существую», — сказал Декарт.

«К познанию истинного ведет вера», — утверждал Тертуллиан.

«К познанию истинного ведет мысль», — утверждал Декарт.

Римская католическая церковь после смерти Декарта внесла его сочинения в список запрещенных. Надо думать, за выводы, которые из них следовали. И в частности, за тот, который звучит приблизительно так: — Долой веру, да здравствует разум!

— Входи, Натан, входи и садись, — сказал Спиноза и встал из-за стола, за которым после смерти отца проводил большую часть времени. В левом ящике стола лежали деловые бумаги — квитанции, счета, реестры товаров. А в правом неизменно были книги по физике, химии, математике, естествознанию и, конечно, книги философов — Декарта, Френсиса Бэкона, Бруно, Гоббса. Каждую свободную от торговых дел минуту Спиноза отдавал им.

— Здравствуй, Натан, — он протянул школьному товарищу руку, но тот проговорил сквозь зубы: — Меня возмущает твое спокойствие, Барух. Ты находишься на краю гибели, а выглядишь именинником.

— Мудрый не подвержен душевным волнениям, Натан, — улыбнулся Спиноза. — Мудрецу следует поддерживать и услаждать себя умеренной и приятной пищей и питьем… Разве я не прав, Натан? Только мрачное и печальное суеверие мешает нам радоваться каждой минуте нашей жизни. Однако зачем ты пришел?

— Чтобы напомнить тебе об Уриэле д'Акосте. Тебя ждет его участь, Барух.

— Участь Уриэля д'Акосты, говоришь? Смерть д'Акосты — позор всей еврейской общины. Гибель вольнодумца и мыслителя Уриэля на совести раввинов, Натан. Этот позор никогда не смыть…

— Он вероотступник, Барух! Как ты можешь защищать его?!

— От прежней религии ничего не осталось, Натан, кроме внешнего культа. Да и он, кажется, соблюдается толпой более из страха, чем из благоговения. Нет веры, Натан. Есть лишь предрассудки. И какие предрассудки! Они превращают людей из разумных существ в скотов и окончательно гасят свет разума!

— Остановись! — поднял руки Натан. — Ты поплатишься за эти слова!

— Это не новость, Натан, что истина обходится дорого. Но клеветники не отдалят ее от меня. Ты зачем пришел? — Спиноза встал и подошел вплотную к Натану. — Кто тебя прислал? Старейшины синагоги?

— И моя совесть, — ответил Натан. — Ведь мы были друзьями.

— Мы никогда не были друзьями, Натан, — сказал Спиноза ровным голосом. — Твоя голова с детства набита бредом подавленной и робкой души. Ненависть никогда не может быть хороша, а ты весь ненависть. Зачем тебя прислали старейшины?

— Мы молоды, Барух, и поэтому заблуждения наши лишь метания несозревшей души.

— Не надо говорить «мы», Натан. И что ты знаешь о душе? Скажи лучше, зачем тебя прислали старейшины. Впрочем, я знаю. Они снова предлагают мне деньги за то, чтобы я ходил в синагогу и следовал шестистам тринадцати предписаниям книг закона. Так?

— Одумайся, Барух! Иначе тебя ждет великое отлучение и проклятие.

— Зачем я старейшинам, Натан?

— Ты мудр, Барух, ты знаешь Талмуд как никто другой, ты можешь стать раввином, великим богословом и философом…

— Между богословием и философией, Натан, нет никакого родства. Ведь цель философии — истина, а с помощью веры людей держат в повиновении и страхе. Я же считаю, что самое важное в жизни — свободное познание мира. В этом состоит высшее счастье и блаженство человека. Иди и скажи это старейшинам, Натан.

— Вспомни Уриэля!

— Я буду помнить его до конца своей жизни, а человечество не забудет его никогда.

— Ты будешь проклят! — побагровел Натан. — Ты умрешь от нищеты! Смерть стоит за твоей спиной!

— Свободный человек ни о чем так мало не думает, как о смерти. Мудрость состоит в том, чтобы думать о жизни. И это скажи им, Натан.

— Уриэль покаялся.

— Этого от меня старейшины не дождутся.

— Он покончил самоубийством!

— И этого вы не дождетесь! — Спиноза подошел к двери и толкнул ее ногой. — Уходи, раб!

Был июнь. По узкой пыльной улице сновали люди, брели нищие. Из окна дома, что стоял напротив, валил кухонный дым. Там кричал, надрываясь, ребенок.

Было Баруху 24 года. Все эти годы он провел здесь, в еврейском квартале, где нищета и ханжество подавляли в людях великое и разумное. Был он полон сил и дерзких надежд. В его душе не находилось места для страха, толкающего на унижения. В его сердце не было привязанности к обитателям этого квартала. Он жаждал перемен и поисков. Истина стоит дорого. Даже жизнь не самая высокая плата за нее.

Баруху было семь лет, когда покончил с собой Уриэль д'Акоста, мыслитель-бунтарь, автор трактата «О смертности души человеческой». Душа смертна, утверждал д'Акоста, она умирает вместе с телом. И стало быть, нет загробной жизни, нет воздаяния за грехи на том свете. Человек и его душа живут только здесь, на земле, и только разум может судить человека.

Уриэль д'Акоста писал, что в Ветхом завете нет ни слова в защиту бессмертия души. Да, это так. И написан Ветхий завет не так давно, как считают раввины. И конечно, он не является плодом божественного откровения. Не Моисей создал Пятикнижие, а кто-то другой, живший гораздо позже Моисея. Разные авторы писали Библию, и в ней собраны не дарованные богом истины, а «законы разных времен». И эти законы неприложимы к нынешней жизни, они чужды разуму нынешнего человека.

Натан стоял в толпе, с утра заполнившей синагогу. Возвышавшаяся посреди синагоги раскрытая скиния — хранилище Пятикнижия Моисея, огромные черные свечи в руках раввинов и почетных членов еврейской общины, напряженное ожидание необыкновенного зрелища — от всего этого захватывало дыхание, глухо и часто билось сердце. Огромные тени скользят по стенам, слышны сдерживаемые вздохи. Напряжение возрастает от минуты к минуте. Вот по толпе прошло движение. И вдруг резко и неожиданно затрубил рог, разорвал тишину. «Первый ангел вострубил и сделал град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю…»

Потом раздалось заунывное пение. Кантор стал читать текст великого отлучения от народа Израилева Баруха д'Эспинозы, поправшего законы Моисея и веру в единого господа бога.

Натан прижал кулаки к груди, ловил каждое слово.

— Господа старейшины синагоги доводят до вашего сведения, что, узнав с некоторых пор о дурном образе мыслей и действий Баруха д'Эспинозы, они старались совлечь его с дурных путей различными средствами и обещаниями. Но все это ни к чему не привело, а, напротив того, с каждым днем поступали все новые и новые сведения об ужасной ереси, исповедуемой и проповедуемой им, и об ужасных поступках, им совершаемых, и так как все это было удостоверено показаниями свидетелей, которые изложили и подтвердили все обвинения, то по обсуждении всего сказанного в присутствии господ хахамов[4] решено было с согласия последних, что означенный д'Эспиноза должен быть отлучен и отдален от народа Израилева, почему на него и налагается анафема в нижеследующей форме.

Кантор произносил слова проклятия, а Натан шевелил губами, и ему казалось, что это говорит он, что это его голосом навеки заклеймен возгордившийся лжемудрец.

— По произволению ангелов и приговору святых мы отлучаем, изгоняем и предаем осуждению и проклятию Баруха д'Эспинозу с согласия святого бога и всей святой общины перед священными книгами закона с шестьюстами тринадцатью предписаниями, в них написанными, — тому проклятию, которым Иисус Навин проклял Иерихон, которое Элиса изрек над отроками, и всеми теми проклятиями, которые написаны в книге законов.

— Да будет он проклят днем и ночью, — прошептал Натан.

— Да будет он проклят днем и ночью! — выкрикнул срывающимся голосом кантор, и, вторя ему, протрубил рог.

— Да будет он проклят, когда ложится и когда встает от сна, — продолжал кантор. — Да будет он проклят при входе и при выходе. Да не простит ему господь бог, да разразятся его гнев и его мщение над человеком сим и да тяготеют над ним все проклятия, написанные в книге законов. Да сотрет господь бог имя его под небом и да предаст его злу, отделив от всех колен Израилевых, со всеми небесными проклятиями, написанными в книге законов. Вы же, твердо держащиеся господа бога вашего, все вы ныне да здравствуйте!

Рог затрубил торжественно, вздох облегчения пронесся над толпой.

— Предупреждаю вас, что никто не должен говорить с ним ни устно, ни письменно, ни оказывать ему какую-либо услугу, ни проживать с ним под одной кровлей, ни стоять с ним ближе чем на четыре локтя, ни читать ничего им оставленного или написанного.

— И не слушать его, не слушать, — шептал Натан, — не слушать этого дьявола в человеческом облике, этого презренного отщепенца…

Жуткая тишина. Движутся свечи, огненное кольцо сжимается вокруг чаши, наполненной кровью. Руки раввинов дрожат. Воск капает в кровь. И вдруг зловещий, почти нечеловеческий крик:

— Анафема отступнику!

Свечи мгновенно гаснут, погруженные в сосуд с кровью. Тьма, тьма! Адская вечная тьма отступнику! Тьма!

— Аминь! — гудит толпа. — Аминь!

Барух уходил из дому, уходил из еврейского квартала Амстердама, прихватив с собой самое ценное — книги. Он направлялся к Ван ден Эндену — своему другу и учителю латинского языка. Встречные, не побывавшие в синагоге, еще здоровались с ним, заговаривали. Но очень скоро они станут обходить его при встрече словно прокаженного.

«Чего только не припишет себе глупость толпы, смешивающей решения людей с решениями бога, — думал Барух. — Но не огорчаться надо человеческим поступкам и не клясть их, не осмеивать, а понимать. В выражении похвалы и порицания толпа руководствуется не разумом, а страстью. Страсть темна…»

До слуха его донесся какой-то шум, топот ног. Барух оглянулся. Он не сразу узнал в бегущем человеке Натана — так искажено было его лицо.

— Беги, Барух! — испуганно крикнул кто-то. — Он с ножом!

Но Натан был уже рядом. По лицу его струился пот, заливая глаза. Он дышал со свистом.

— Ты проклят! — хрипло крикнул Натан. — Ты отщепенец!

Барух кивнул головой и улыбнулся:

— Значит, ты не смеешь подходить ко мне, Натан…

— Свечи опрокинуты в кровь… Ты проклят!

Натан ничего не слышал, кроме голоса ярости, кипевшей в нем. Он взмахнул ножом. Спиноза отшатнулся, и нож лишь порвал на нем одежду. Натан замахнулся снова, но Барух, схватив его руку, завернул ее за спину. Натан обжигал лицо Баруха горячим дыханием.

— Ты нарушаешь постановление синагоги, — сказал Барух, — ты стоишь вплотную ко мне, жалкое ничтожество! — Он оттолкнул Натана, и тот, споткнувшись, упал на пыльную мостовую.

Был жаркий июльский день. В листве деревьев шумели молодые птичьи выводки. У мясных лавок роились мухи. Барух оглянулся и увидел, что хозяин лавки, мимо которой он только что прошел, выплеснул на землю ведро воды — он смывал его следы.

Так Спиноза навсегда расстался с еврейской общиной, с синагогой, с богом Иеговой.

Спиноза посвятил свою жизнь поискам доказательств многих истин. Но одна из них — главная: существует лишь природа, единая и единственная, исключающая существование какого-либо другого начала и потому являющаяся причиной самой себя, действующая по своим собственным законам и без чьего-либо принуждения. Истина эта стоила того, чтобы жить в бедности и умереть молодым.

Природа никем не создана, никого нет ни над ней, ни вне ее. Она все. Понятия «природа», «субстанция», «бог» суть синонимы. Как видим, и Спиноза вслед за Бруно защищает материалистический пантеизм. «Вся природа составляет один индивидуум, части которого, то есть все тела, изменяются бесконечно многими способами без всякого изменения индивидуума в его целом». Природа вечна и бесконечна. Она сама творит из себя мир вещей. И этот мир постигается человеческим разумом.

Рассказывают, что в 1673 году принц Конде сообщил Спинозе о желании короля Франции назначить философу пожизненную пенсию, если тот посвятит королю какое-либо из своих сочинений. Спиноза ответил: «Я свои сочинения посвящаю только истине».

Средства к существованию Спиноза добывал тем, что шлифовал оптические стекла. Стекольная пыль, которую он при этом вдыхал, ускорила его смерть. Он умер 21 февраля 1677 года в Гааге от туберкулеза. Один из биографов Спинозы так описал его кончину: «Хозяин квартиры, в которой жил Спиноза, художник Ван дер Спик, видевший Спинозу утром и возвратившийся вечером из церкви, пожелал навестить его и застал его сидящим в кресле в глубокой задумчивости. Раскрытая книга валялась на полу. Не желая его беспокоить, хозяин удалился. Через полчаса он снова заглянул и увидел его в том же положении. Это показалось ему подозрительным. Приблизившись к Спинозе, Ван дер Спик заметил, что философ мертв».

«Его сердце не было запятнано ни одним из тех пороков, которые обесчещивают», — сказал о Спинозе Дени Дидро.

Джон Локк и Готфрид Вильгельм Лейбниц никогда не встречались, хотя были современниками.

В 1690 году в Лондоне вышел в свет основной философский труд Джона Локка, над которым он работал около двадцати лет, — «Опыт о человеческом разуме».

В 1704 году, в год смерти Локка, Лейбниц написал «Новые опыты о человеческом разуме» — сочинение, в котором он полемизирует с основными принципами теории познания Локка. Но… представим себе, каким мог бы быть их спор, если бы они встретились…

Исходные позиции философов в этой полемике могут быть выражены примерно так:

ЛОКК. Нет ничего в разуме, чего не было бы раньше в чувствах.

ЛЕЙБНИЦ. Нет ничего в разуме, чего не было бы раньше в чувствах, за исключением самого разума.

Разум и душа для Лейбница и Локка — понятия синонимы. Локк утверждает: душа человека до того самого момента, пока в нее через органы чувств не поступают ощущения, представляет собой как бы белый лист бумаги, или, как говорил еще в средние века философ и богослов Альберт Великий, является чистой доской, на которой еще ничего не написано. В душе нет врожденных принципов, идей, она пуста, бессодержательна, неопределима. Логичным, очевидно, был бы вывод, что ее вовсе не существует. Его высокопреподобие Эдуард, лорд епископ Вустерский, ознакомившись с «Опытом о человеческом разуме» Локка, именно к такому выводу и пришел, поставив в вину философу то, что на основании его принципов «нельзя доказать, что в нас существует духовная субстанция».

«На это позвольте мне почтительно заметить, — ответил епископу Локк, — я полагаю, что это можно доказать на основе моих принципов, и мне думается, я это сделал… Когда мы мыслим, мы имеем доказательство наличия в нас мыслящей субстанции, которая в моем понимании является духовной».

Обратите внимание на слова «в моем понимании». В Понимании другого человека эта мыслящая субстанция, вероятно, может быть и не духовной, а, скажем, материальной. Предвидя такое возражение, Локк писал епископу: «Однако это не Противоречит тому, что, если бог, этот бесконечный, всемогущий и совершенно нематериальный дух, пожелал бы дать нам систему, состоящую из очень тонкой материй, чувства и движения, ее можно было бы с полным основанием назвать духом, хотя материальность не была бы исключена из ее сложной идеи».

Короче: наличие мышления доказывает наличие души; я мыслю, стало быть, душа существует. А если я не мыслю? Тогда душа существует лишь как способность к мышлению. Способность чего? Духа. Но дух обнаруживается только в мышлении. Логичнее все-таки предположить, что эта способность принадлежит тому, что может существовать объективно, до осознания самого себя — материи. Локк, правда, такого вывода не сделал.

А что хотел сказать Лейбниц? Ничего нет в разуме, чего не было бы раньше в чувствах, за исключением самого разума. Стало быть, разум существовал как определенная система со своими принципами и законами и, вероятно, хотя бы с некоторыми знаниями еще до того, как в него хлынул поток ощущений? Приблизительно так. Мы рождаемся с каким-то минимумом готовых знаний — лучшего и желать невозможно. Подобную мысль до Лейбница высказал другой философ — Рене Декарт. Потом ее повторит Иммануил Кант. Да и до Декарта в принципе такой точки зрения придерживались некоторые философы, например Сократ и Платон (для Платона познание вообще было тождественно воспоминанию души о прежней жизни, жизни за пределами ее нынешнего временного обиталища). Может быть, Лейбниц не сказал ничего нового?

Лейбниц. Речь идет о том, действительно ли душа совершенно чиста, подобно доске, на которой ничего не написано, как думают Локк и некоторые другие, действительно ли все, что начертано на ней, приобретено с помощью чувств и опыта или же душа содержит изначально, от рождения, принципы различных понятий и теорий, как думаю я вместе с Платоном, многими схоластиками и со всеми теми, которые толкуют соответствующим образом известное место в послании Павла к римлянам, где он говорит, что закон божий написан в сердцах… Современные философы дают нам другие красивые названия, а Юлий Скалигер, в частности, называл врожденные принципы семенами вечности и искрами, как бы желая сказать, что это живые огни, вспышки света, которые скрыты внутри нас и обнаруживаются при столкновении с чувствами. Я сравнил бы разум с глыбой мрамора, на которой видны прожилки, а не с чистой доской. И как эти прожилки присущи мрамору, так идеи и истины присущи нам подобно склонностям, предрасположениям, привычкам или естественным потенциям. Локк же, по-видимому, убежден, что в нас нет ничего потенциального. Почему мы должны приобретать все с помощью восприятия внешних вещей и ничего не можем добыть в самих себе? И где мы найдем доску, которая была бы совершенно чиста? Никто никогда не видел однородной и однообразной плоскости. Почему же и мы не могли бы добыть себе какие-нибудь идеи и правила мышления из своего собственного существа?

Локк. В этом нет нужды. Все необходимые знания мы можем добыть, изучая предметы и явления внешнего мира. А мысль о наличии врожденных идей возникла, вероятно, по той причине, что существует несколько суждений, которые на первый взгляд не нуждаются ни в каких доказательствах. Вот одно из таких суждений: часть меньше целого. Может показаться, что мы всегда это знали, до всякого опыта. А между тем люди пришли к этому суждению опытным путем. Существование такого рода суждений или аксиом привело некоторых философов к мысли, что эти аксиомы можно считать врожденными.

Лейбниц. Хотя чувства необходимы для всех наших действительных знаний, так как служат поводом для пробуждения врожденных идей, они все же недостаточны для того, чтобы дать нам полные знания. Чувства доставляют нам только единичные факты. Но, как бы многочисленны ни были факты, подтверждающие какую-нибудь общую истину, их недостаточно, чтобы установить всеобщую необходимость этой истины. Ведь из того, что нечто произошло, не следует, что оно всегда будет происходить таким же образом… Животные — чистые эмпирики и руководствуются только примерами. Способность животных делать выводы есть нечто низшее по сравнению с человеческим разумом. Животные подобны эмпирикам, уверяющим, будто то, что произошло несколько раз, произойдет снова при тех же обстоятельствах, хотя они не могут судить, имеются ли налицо те же самые обстоятельства. Благодаря этому люди так легко ловят животных, а чистые эмпирики так легко впадают в ошибки. Только разум способен установить надежные правила.

Локк. Да, но мы выводим эти правила из чувственного опыта. Ощущения вводят в разум единичные сведения о внешнем мире. Но, по мере того как эти сведения накапливаются, мы находим в них то, что объединяет отдельные факты, — общие свойства, закономерности. Эти знания закрепляются в понятиях, суждениях. Оперируя понятиями и суждениями сообразно их содержанию, почерпнутому из опыта, мы приходим к всеобщим и необходимым правилам.

Лейбниц. Как образуются общие понятия?

Локк. Ими обозначаются общие свойства вещей.

Лейбниц. Как мы обнаруживаем общие свойства вещей?

Локк. Отвлекаясь от свойств частных.

Лейбниц. Где происходит это отвлечение?

Локк. В разуме.

Лейбниц. А в чувствах, в чувственном опыте?

Локк. Чувственный опыт дает нам сведения только о единичных явлениях.

Лейбниц. Как мы устанавливаем истинность общих суждений? Сопоставлять их с фактами чувственного опыта, очевидно, нельзя, так как неправомерно сравнивать общее с единичным.

Локк. По сходству суждений друг с другом.

Лейбниц. Но как установить, что каждое из сравниваемых суждений является истинным? Ведь мы можем сравнивать и ложные суждения, находя в них сходство.

Локк. Суждения должны быть правильно отвлечены.

Лейбниц. Кто устанавливает эти правила? Не разум ли? Откуда он их черпает? Законы разума ведь могут принадлежать самому разуму?

Каждая истина должна иметь свое подтверждение. Подтверждение одной идеи с помощью другой идеи не является достаточным, так как подтверждающая идея требует подтверждения — и так до бесконечности. Достаточное основание может находиться лишь вне этой бесконечной цепи подтверждений. Последнее и достаточное основание истин, относящихся к миру, мы находим в боге. Что же касается истин разума, то достаточным основанием для них является их тождество с первичными истинами самого разума.

Вы могли бы опровергнуть мои выводы, если бы сумели доказать, что в действительном мире вещей и явлений существуют общие и необходимые связи. Но это положение может быть доказано лишь в том случае, если, в свою очередь, удастся доказать, что в чувственном опыте нам открываются не единичные разрозненные факты, как вы правильно утверждаете, а нечто такое, что объединяет их, связывает, является общим для них. Тогда общие суждения можно было бы сравнивать с показаниями чувственного опыта, и это служило бы достаточным основанием их истинности.

Увы, я не вижу способа все это доказать. И вот я говорю: один только бог есть первичное единство и изначальная простая субстанция мира. Бог сотворил монады — простые духовные субстанции, составляющие первооснову всех предметов вселенной, их душу. Только благодаря этому во вселенной все связано таким образом, что если в одной формуле выразить хотя бы одно существенное для вселенной явление, то в ней можно будет прочесть будущие явления во всех частях вселенной и во все строго определенные времена.

Локк. Эти идеи разум тоже черпает из самого себя?

Лейбниц. Бог, сотворив нашу душу, наделил ее способностью мыслить о своем творце.

Локк. А если душа сотворена не богом, а самой природой?

Лейбниц. Вопрос, стало быть, заключается в том, может ли материя мыслить. Я утверждаю, что мышление не есть нечто естественное для материи. Бог либо присоединил к материи некоторую субстанцию, которой по природе свойственно мыслить, либо вложил мышление в материю каким-то другим чудесным образом.

Локк. Мы не в состоянии постигнуть, как материя может мыслить. Я допускаю это. Но делать из этого вывод, что бог не мог дать материи способность мышления, — значит утверждать, что могущество бога ограничено. Не так ли? Вы не можете постигнуть, каким образом материя может притягивать материю, следовательно, бог не может дать ей такую силу. Вы не в состоянии постигнуть, каким образом материя способна ощущать, двигаться, воздействовать на материальное существо или приводиться им в движение… Но это значит отрицать силу притяжения и обращения планет вокруг Солнца; превращать животных в простые машины, не признавать в человеке ни чувства, ни произвольного движения… Незнание не есть аргумент, не правда ли?

Д. Беркли родился на юге Ирландии, в Килкрине. Учился в Дублине в колледже Троицы. В двадцать четыре года написал «Трактат о началах человеческого познания», философскую апологию христианской религии. Упрочению христианства мечтал посвятить и свою практическую деятельность. С этой целью разработал проект создания колледжа для детей христианских миссионеров на Бермудских островах. Пробыл три года в Америке, ожидая обещанных английским правительством денег для постройки колледжа. Правительство в конце концов отказалось финансировать его проект, и Беркли верну лея в Лондон. В 1734 году был посвящен в сан епископа Клойнского (Клойн — небольшое местечко в Ирландии).

Умер Беркли в Оксфорде, куда приехал из Клойна за год до смерти. Он скончался за чашкой чаю от апоплексии на шестьдесят восьмом году жизни.

Основной принцип философии Беркли: «esse est percipi — существовать — значит быть воспринимаемым». Его первое слово — идея, его последнее слово — бог.

Схему философского учения Беркли легко смонтировать, если предварительно запастись соответствующими деталями. Эти детали всегда при нас, а точнее, в нас. Они суть слова и то, что мы ими называем. Впрочем, слова бывают разные. Есть пустые слова, утверждал Беркли, которые ничего не обозначают, которым ничего не соответствует в действительности. Таково, например, понятие материи. Это абстрактные, отвлеченные понятия. Представить себе нечто, что соответствовало бы им, мы не можем. Они пустой звук. Нужно пользоваться, говорит он, только теми понятиями, которые являются знаками, именами воспринимаемых нами вещей, или знаками, связывающими наши ощущения. (Таковы пространство, время, причинность.) Запомните: именами. А имя, как известно, лишь условное обозначение вещи, знак. Никакого содержания само по себе имя не заключает. Имя Беркли, например, Джордж. Узнав, что его звали Джорджем, мы, по существу, о нем ничего не узнали. Поэта Байрона тоже звали Джорджем, однако он ничем не походил на философа Джорджа Беркли. Кстати, Джордж Байрон сказал о Джордже Беркли: Епископ Беркли говорил когда-то: «Материя — пустой и праздный бред».

Беркли действительно писал: «Бог мне свидетель, что я был и по-прежнему остаюсь абсолютно убежденным в несуществовании материи».

Итак, материи нет. На каком основании можно это утверждать? На том основании, говорит Беркли, что нам неизвестно, существует ли что-нибудь за пределами наших ощущений. Мы испытываем боль, допустим. Боль мы ощущаем. Что является причиной боли? Огонь? Прекрасно! Огонь — это тоже только наше ощущение тепла и света. Итак, боль и ее причина — огонь — даны нам только в ощущениях. Как можно сказать, что они существуют за пределами наших ощущений, если мы не можем перешагнуть эту грань, выйти за пределы ощущений, если ощущения — это единственное, что связывает нас с внешним миром. Мы знаем только наши ощущения: холодное, теплое, сладкое, горькое, белое, черное, твердое, мягкое и т. д. и даем им соответствующие (когда пишем и говорим о них) имена. А вещей, которые бы существовали отдельно от нас, за нашими ощущениями, нет. Во всяком случае, мы об их существовании ничего не знаем. А раз не знаем, то и говорить о них не стоит, тем более о таких вещах, которые даже невозможно себе представить, о материи например.

Материалисты говорят, что материя является основой всех предметов и явлений окружающего нас мира. Это, по мнению Беркли, заблуждение: ни вещи, ни материя, ни, стало быть, материальный мир не существуют. Существование присуще лишь ощущениям, восприятиям. Существует только воспринимаемое. Источником наших восприятий не являются объективный мир, объективно существующие предметы. Более того: сами предметы есть лишь сумма, комплекс наших ощущений или идей, как иначе называет их Беркли. «Мы видим лошадь как таковую, церковь как таковую; это — идея, и ничего более. Лошадь как таковая, церковь как таковая — это идея, то есть объект, непосредственный объект мышления».

Мы могли бы сказать примерно так: «Вы полагаете, что видите корову? Что она там, на лугу, а вы здесь, возле церкви? Ничего подобного! Если корова и существует, то она существует только как ваше собственное ощущение. И это ощущение находится там же, где и вы сами, то есть возле церкви, которая, в свою очередь, тоже является только вашим ощущением».

Епископ Беркли — злейший противник материализма, но противник небездарный. Нельзя сказать, что все в его учении бред, чепуха. Беркли обратил внимание на существенный пробел в материалистической философии его времени. Этот пробел — психология процесса познания. Занимаясь ею, Беркли сделал ряд важных догадок (например, указал на решающую роль ощущений в связи человека с внешним миром), но использовал эти догадки против материализма, указав тем самым на шаткость некоторых его тогдашних позиций, на недостаточную научную и логическую обоснованность их. Его открытия послужили своеобразным толчком и материалом для развития подлинно научной материалистической психологии процесса познания.

Для Беркли понятия — «бытие» и «восприятие» — синонимы. Материя еще и потому не может быть источником наших ощущений, утверждает Беркли, что она, если бы даже ее существование было признано, является пассивной, бездеятельной. То, что бездеятельно, никак не может воздействовать на нас. Почему же он считал, что материя, существуй она, была бы пассивной? Да потому, говорит Беркли, что так считал Аристотель.

«Доказано, что не существует телесной или материальной субстанции, — подводит итог Беркли. — Остается, стало быть, признать, что источник идей есть бестелесная деятельная субстанция, или дух».

Почему же «стало быть»? А потому, что возбудителем идей, по мнению Беркли, может быть только родственное им и деятельное начало, то есть дух. Продолжая свою мысль, Беркли заключает: «Из сказанного очевидно, что нет иной субстанции, кроме духа…»

Но в данном случае Беркли непоследователен, он допускает логическую ошибку. Утверждая, что источником наших идей является дух, Беркли схватился за оружие, которое предварительно выбил из рук противника. В самом деле: что такое дух? Разве он воображаем, представляем, ощущаем? Не является ли слово «дух» таким же пустым, каким, по утверждению Беркли, является слово «материя»? Является. Но Беркли не хочет этого замечать. Дух — это бог. Беркли стремится спасти его по двум причинам: спасение бога — цель его философии, и только бог может спасти его философию от солипсизма, смертоносной для философии западни. Солипсизм — это сущность всякой субъективно-идеалистической философии, утверждающей, что существует достоверно только мыслящее «Я» (solus — единственный, ipse — сам). Все же прочее: объективный мир, другие люди, в том числе и бог, — лишь плод моего сознания, воображения. Солипсизм ликвидирует не только материю, но и бога — ничего не должно существовать вне меня. Такой вывод лишал Беркли возможности достичь той главной цели, которую он поставил перед своей философией. А возможность подобного вывода вытекала непосредственно из принципа esse est percipi.

Лорд Клейме, начитавшись Беркли, пришел к выводу: «Если я могу обладать сознанием только того, что происходит в моем собственном уме, если я не могу доверять своим чувствам, когда они свидетельствуют мне о внешнем и независимом существовании, то отсюда следует, что я единственное существо в мире; по крайней мере, мои чувства не могут убедить меня в каком-либо ином бытии, телесном или духовном».

Объективный идеализм не отвергает существования материи, он лишь утверждает, что дух первичен, а материя вторична, то есть является результатом творения духа. Епископа Беркли объективный идеализм не устраивал из-за того, что он признавал существование материи. Ему непременно хотелось изгнать материю из вселенной, уничтожить ее. Материя — краеугольный камень атеизма, злейший враг всякой религии. «Aut deus, aut materia», — писал Беркли: бог или материя.

Признание существования материи давало возможность философам и ученым построить мир без бога. Вот почему епископу Беркли нужно было во что бы то ни стало уничтожить материю. Ради этого не жаль было уничтожить вещи и даже людей. По-философски, разумеется, уничтожить. Ведь сам Беркли, хотел он этого или нет, жил среди вещей и людей. Вряд ли он, например, считал, что его дети суть лишь комплексы его ощущений. Не считал, но… «Мы видим не человека, если под словом „человек“ понимать то, что живет, движется, воспринимает и мыслит, как делаем мы, а только известную совокупность идей, которая побуждает нас думать, что есть отдельный от нас источник мысли и движения, подобный нам самим…»

Беркли признает существование других людей лишь по аналогии с самим собой: существуют какие-то совокупности идей, которые позволяют нам конструировать по своему образу и подобию других людей. Сложно и непоследовательно. Но Беркли не хотелось оставаться единственным существом на земле, которая на самом деле есть не земля, а лишь комплекс ощущений, дарованных высшим духом.

«…Акт творения заключается в том, что бог желает, чтобы те вещи, которые ранее были известны только ему, стали восприниматься и другими духами». Короче говоря: существует дух-отец, духи — дети божьи и то, с помощью чего они общаются, — идеи. Представить себе таким образом мир хоть и возможно, но жить в таком мире нельзя, потому что он напоминает замок с привидениями, увиденный во сне. Последовательный берклианец должен признать, что реально существуют химеры, миражи, галлюцинации. Ведь они воспринимаемы, а это, по Беркли, достаточный признак бытия.

Но Беркли сам не был последовательным берклианцем. В жизни он не был ни мистиком, ни духовидцем. Он жил как жили многие в его время. Он остерегался делать те крайние выводы, которые естественно вытекали из его философии, так как они могли разрушить ее основание. Он ратовал за «правильное понимание» его философии, веря, что его «доктрины, правильно понятые, сокрушают всю философию Эпикура, Гоббса, Спинозы и им подобных». Но к концу жизни он и сам стал не так последователен в своем субъективном идеализме и склонился к платонизму.

Философию Беркли можно «правильно понять». Но принять ее нельзя, как нельзя уничтожить материю. И потому остались несокрушимыми Эпикур, Гоббс, Спиноза и другие материалисты. Хотя поход против материализма, начатый Джорджем Беркли в XVIII веке, продолжается до наших дней.

Специальных философских трудов М. В. Ломоносов не писал, но все его конкретные естественнонаучные исследования основаны на материалистических философских принципах. Основные из этих принципов: материя первична, сознание вторично; материя несотворима и неуничтожимо; движение неотделимо от материи; в мире мы наблюдаем только естественные процессы; всякое явление имеет свою материальную причину. Им высказана догадка об эволюции природы.

Старый маркшейдер Гюнтер помнил тот день, когда русский царь Петер посетил Фрейберг. Это было давно, почти тридцать лет назад, в сентябре 1711 года. Тогда Гюнтер был простым рудокопом. Вместе с другими рудокопами он участвовал в ночном шествии, устроенном в честь русского императора, и пил вино из бочек, которые выкатили на площадь по приказанию Петра. А на следующий день император спустился в штольню и, взяв лом из рук Гюнтера, сам отколол несколько кусков руды.

— Он был сильный человек, — улыбался Гюнтер, — он мог бы стать хорошим рудокопом… в России все такие богатыри? — он взглянул на стоявшего перед ним великана — ученика гофрата Генкеля Ломоносова.

— Сама Россия — богатырь, — ответил Ломоносов.

— Да, да, — закивал головой Гюнтер, — этого достаточно. Я рад, если что-то из рассказанного мной понадобится вам там, в России. Счастливого пути вам и вашей стране.

Теперь, когда Фрейберг остался далеко позади, Ломоносов устыдился того, с каким ожесточением он рвал книги гофрата Генкеля. Рвать книги, даже бесполезные, не очень-то похвально. Но так случилось, что он не мог унять ярости никакими доводами рассудка. Хорошо еще, что он учинил разгром не в лаборатории Генкеля, а в своей комнате. Этот старый болван возомнил себя светилом научного мира, а между тем не знал даже самых простых вещей. Любой рудознатец понимал в химии больше, чем гофрат Генкель. И если Ломоносову удалось постичь многое из того, что составляло тайну руд, то обязан он этим был не Генкелю, а таким людям, как старик Гюнтер. Спеси же и жадности в Генкеле было столько, что хватило бы на многих. Он ни во что не ставил русских студентов, держал их в черном теле, вовремя не выплачивал присылаемые им Петербургской академией деньги, к тому же значительную часть этих денег присваивал. Плохой ученый и нечистоплотный делец — вот все, что мог сказать о нем Ломоносов. Но не только Генкель был причиной того, что Ломоносов покинул Фрейберг. Его неудержимо тянуло домой, в Россию. Он уже давно пришел к убеждению: все, что могла дать ему Германия, он взял. Пришла пора приниматься за основное дело — за «приращение наук российских».

Он вышел из Фрейберга без гроша в кармане, как некогда из Холмогор, полагаясь на случайные заработки. В то майское утро он не мог предположить, что его путь в Россию окажется столь долгим. Он добрался до Петербурга только через год. Весь этот год ушел на скитания по Германии и Голландии. Впоследствии он любил рассказывать о том, какие невероятные испытания ему пришлось тогда выдержать в пути, как одно из дорожных приключений едва не закончилось для него трагически. Рассказ об этом происшествии записал со слов Ломоносова академик Яков Яковлевич Штелин (1709–1785): «По дороге в Дюссельдорф зашел он на большой дороге в местечко, где хотел переночевать в гостинице. Там нашел он королевского прусского офицера, вербующего рекрутов, с солдатами и некоторыми новобранцами, которые весело пировали. Наш путешественник показался им прекрасной находкой. Офицер вежливо пригласил его без платы поужинать и попить в их компании. Они так напоили его, что на следующий день он ничего не мог себе припомнить, что происходило с ним в течение ночи. Проспавшись, увидел он только, что у него на шее красный галстук, который он тотчас же снял, и в кармане несколько прусских монет. Офицер же назвал его славным молодцом, которому, наверное, посчастливится в королевской прусской службе; солдаты называли его товарищем. „Я вам товарищ? — сказал Ломоносов. — Я про то ничего не знаю. Я русский, я никогда не был вашим товарищем“. — „Что? — возразил вахмистр. — Ты им не товарищ? Разве ты проспал или уже забыл, что ты вчера при нас принял королевскую прусскую службу, ударил по рукам с господином поручиком, взял задаток и пил с нами здоровье твоего и нашего полка? Ты красивый молодец и верхом будешь очень хорош на параде“».

Михаиле Ломоносов был человек нрава веселого. Даже поняв, что попал в беду — за дезертирство из прусской армии жестоко карали: прогоняли сквозь строй и бросали в тюрьму, — Ломоносов хохотал до слез и всячески прикидывался, будто рад случившемуся. Вахмистр не поверил ему и в течение дня не спускал с него глаз. К вечеру они пришли в крепость Везель, где расположились на ночлег. Когда все уснули, Ломоносов протиснулся сквозь узкое окно караульни, ползком добрался до рва, заполненного водой, переплыл его, перелез через частокол и пустился бежать со всех ног. Его вскоре хватились — в крепости грянул пушечный выстрел. Ломоносов увидел, что за ним мчатся прусские кавалеристы. Его спас лес. Весь остаток ночи и следующий день он просидел в лесу, сушил и чистил одежду и размышлял о превратностях судьбы. Но был час перед заходом солнца, когда его оставили вдруг все тревоги, забылась недавняя погоня, умолкли мысли о куске хлеба и бедах будущих скитаний.

Это был один из тех счастливейших часов, когда разум, отметая от себя все мелочное и скоротечное, предавался созерцанию великого и вечного. Все в мире, казалось, дышало взаимным согласием — simphonia panta. Не в такую ли минуту посетили Лейбница мысли о гармонии вселенной и души? Быть может, и славный Картезий[5] пришел к идее о творце мира, созерцая величие и красоту небес — непостижимое величие и безмерную красоту, открытую глазам человека, свободного от бренных чувствований. Никакие телесные и сердечные радости не могут сравниться с той, какую доставляет нам проникающий в высшую тайну разум. Simphonia panta — все согласуется! Все, черт возьми, согласуется! И там, где человеческий разум еще не обнаружил такого согласия, он обнаружит его — между звездами, между планетами, между людьми, между вещами, между мельчайшими крупицами вещества.

Он найдет это согласие, испытуя внутренние свойства всего, что доступно испытанию, и будут посрамлены те умники, которые на всякий вопрос дают один ответ: «Бог так сотворил».

«Почему свинец тяжелее железа?» — «Бог так сотворил».

«Почему улетучивается кипящая вода?» — «Бог так сотворил».

А перипатетики во всем ссылаются на своего учителя Аристотеля и твердят подобно попугаям: «Аутос эфа» («Он так сказал»), не обнаруживая и малейшего желания посмотреть на мир собственными глазами.

И за то должно благодарить Картезия, который сказал: «De omnibus dubitandum» — «все подвергай сомнению».

Летние сумерки коротки, но он не торопился выйти из леса до наступления темноты. Ночь обещала быть звездной и лунной. Он шагал по просеке, поросшей молодым подлеском. В мыслях уже не было прежней торжественности. Но они еще сдерживали натиск подступающей толпы беспокойных образов, становясь от этого жестче, острее, настойчивее. И как два друга перед расставанием торопятся решить затянувшийся спор, прося третьего рассудить их, так и мысли, споря одна с другой, обращались к третьей или рождали ее.

— Мы постигаем эту материю как вещь, совершенно отличную от бога и от нашего мышления, — это сказал Картезий.

— Все монады, составляющие души вещей и существ, рождаются из беспрерывных излучений божества, — это сказал Лейбниц.

— Все тела, составляющие вселенную, состоят из одной и той же материи, — сказал Картезий.

— Бог есть первичное единство или изначальная простая субстанция мира, — сказал Лейбниц.

Ломоносов скажет потом:

— Все доступные наблюдению тела состоят из корпускул, которые, в свою очередь, состоят из неделимых физических частиц. Древние называли их атомами.

— Невозможно существование каких-либо атомов, то есть частей материи, неделимых по своей природе, как это вообразили некоторые философы, — сказал Картезий.

— Монада — это простая неделимая субстанция, которая входит в состав сложных. Простая — значит не имеющая ни частей, ни протяжения, ни фигуры, — сказал Лейбниц.

Ломоносов скажет:

— Материя есть протяженное, непроницаемое, делимое на нечувствительные частицы. Частицы имеют неизменную фигуру.

— Каждая монада необходимо должна быть отлична от другой. Изменение монад исходит из внутреннего начала, — сказал Лейбниц.

— Все видоизменения материи зависят от движения ее частей, — сказал Картезий.

Ломоносов скажет:

— Непрерывные изменения в мире, образование и разрушение тел достаточно объясняются движением корпускул.

— Монады, порождаемые богом, суть истинные атомы природы, истинные элементы и души вещей. Изменения монад приводят к изменению вещей, — сказал Лейбниц.

— Бог сотворил материю и дал ей движение. В мире сохраняется одно и то же количество движения, — сказал Картезий.

Ломоносов скажет через восемь лет:

— Все встречающиеся в природе изменения происходят так, что если к чему-либо нечто прибавилось, то это нечто отнимется у чего-то другого. Так, сколько материи прибавляется к какому-либо телу, столько же теряется у другого… Так как это всеобщий закон природы, то он распространяется и на правила движения; тело, которое своим толчком возбуждает другое к движению, столько же теряет от своего движения, сколько сообщает другому, им двинутому.

Занимаясь вопросами химии, физики, металлургии, Ломоносов найдет экспериментальное подтверждение своим выводам и с удовлетворением повторит слова Гиппократа: «Все согласуется».

Если неживая материя способна включаться в цикл жизнедеятельности растений и животных, то, очевидно, можно предположить, что неживая природа породила живую.

Если человек из ограниченного количества природных материалов способен создавать сложные механизмы, то, очевидно, природа, располагая всеми своими материалами, в состоянии была создать человека.

Именно об этом идет разговор между Даламбером и Дидро.

Даламбер. Я признаю, что трудно допустить наличие существа, которое находится где-то и не соответствует ни одной точке пространства; существа непротяженного, которое, однако, занимает пространство и в полном своем составе пребывает в каждой части этого пространства; которое отличается от материи и вместе с ней связано; которое за ней следует и приводит ее в движение, само, однако, оставаясь неподвижным; которое на нее воздействует и подвержено всем ее сменам; наличие существа, обладающего столь противоречивой природой, о котором я не имею ни малейшего представления. Но тех, кто отрицает его, ждут новые затруднения: ведь если вы на его место ставите способность ощущать как общее и существенное свойство материи, то из этого следует, что и камень чувствует.

Дидро. А почему нет?

Даламбер. Мне было бы очень интересно, если бы вы сказали, в чем, по-вашему, заключается разница между человеком и статуей, между мрамором и телом?

Дидро. Разница небольшая. Мрамор делается из тела, тело — из мрамора. Движение имеется одинаково и в движущемся теле и в теле неподвижном.

Даламбер. Но какая связь между движением и способностью ощущать? Неужели вы признаете пассивную и активную способность к ощущению, подобно живой и мертвой силе? Живая сила обнаруживается в передвижении, мертвая сила проявляется в давлении. Так и активным ощущениям сопутствуют известные действия, которые мы замечаем у животного и, пожалуй, у растений, а в наличии пассивных ощущений мы убеждаемся при переходе к активным.

Дидро. Прекрасно. Теперь вы раскрыли эту связь.

Даламбер. Таким образом, статуя ощущает лишь пассивно; человек же, животное, быть может, даже растение одарены способностью к активным ощущениям.

Дидро. Несомненно, такова разница между глыбой мрамора и телесной тканью, но вы хорошо понимаете, что дело не сводится к одному этому.

Даламбер. Конечно. Каково бы ни было сходство между внешней формой человека и формой статуи, нет никакой связи в их внутренней организации… Я не вижу, каким образом тело из неживого может превратиться в живое.

Дидро. Это явление происходит всякий раз, когда вы едите.

Даламбер. Всякий раз, когда я ем?

Дидро. Разумеется: ведь в то время, как вы едите, что вы делаете? Вы устраняете препятствие, мешающее мертвой материи стать живой. Вы из мертвой материи создаете тело, вы ее одухотворяете, вы делаете ее живой. И то, что вы делаете с пищей, я могу сделать с мрамором, когда мне это вздумается.

Даламбер. Каким же образом?

Дидро. Я беру статуэтку, которую вы видите, кладу ее в ступку и сильными ударами разбиваю… Когда кусок мрамора превращен в порошок, я перемешиваю этот порошок с перегноем или черноземом, хорошо перемешиваю, поливаю месиво водой, затем даю ему гнить в продолжение года, двух лет, целого века — время для меня ничего не значит… Я сею горох, бобы, капусту и другие овощи. Овощи питаются землей, я питаюсь овощами. Итак, мертвый мрамор превращается в живую материю. И если я не решаю поставленной вами проблемы полностью, то, во всяком случае, близко подхожу к ее решению. Ведь вы признаете, что между куском мрамора и чувствующим существом разница гораздо больше, чем между чувствующим существом и существом мыслящим.

Даламбер. Согласен. При всем этом чувствующее существо еще не есть существо мыслящее. Искренне вам скажу, что вы меня премного обяжете, разрешив и этот вопрос.

Дидро. Могли бы вы мне сказать, в чем заключается бытие чувствующего существа в отношении к самому себе?

Даламбер. В том, что оно сознает самого себя. Дидро. А на что опирается это сознание? Даламбер. На память о своих действиях. Дидро. Превосходно… Таким образом, существо, чувствующее и обладающее организацией, пригодной для памяти, связывает впечатления, составляющие историю его жизни, и доходит до самосознания; тогда оно может отрицать, утверждать, умозаключать, мыслить… Представьте, что фортепиано обладает способностью ощущения и памятью. Разве оно не стало бы тогда само повторять те арии, которые были исполнены на нем? Мы инструменты, одаренные способностью ощущать и памятью. Наши чувства — клавиши…

Даламбер. Понимаю. Таким образом, если бы это ощущающее, одушевленное фортепиано было наделено способностью питания и воспроизведения, оно бы жило и порождало самостоятельно… маленькие, одаренные жизнью фортепиано?

Дидро. Без сомнения. Что же другое, по вашему мнению, представляет зяблик, соловей, музыкант, человек? Какое другое отличие установите вы между чижиком и ручным органчиком? Но возьмите куриное яйцо! Вот что ниспровергает все учения теологии и все храмы на земле. Что такое яйцо? Масса неощущающая, пока в него не проник зародыш, а когда зародыш проник, что это такое? Масса неощущающая, ибо этот зародыш, в свою очередь, есть инертная и грубая жидкость. Каким образом эта масса переходит к другой организации, к способности ощущать, к жизни? Посредством теплоты. А что производит теплоту? Движение. А каковы будут последовательные результаты движения? Сначала появится колеблющаяся точка, потом ниточка, которая растягивается и окрашивается, далее — формирующееся тело. Появляются клюв, концы крыльев, глаза, лапки, желтое вещество, которое разматывается и производит внутренности, — наконец, это животное! Оно двигается, волнуется, кричит. Я слышу его крики через скорлупу. Оно покрывается пухом, оно начинает видеть. И вот проломлена скорлупа. Животное выходит, двигается, летает, раздражается, убегает, приближается, жалуется, страдает, любит, желает, наслаждается… Оно обладает всеми вашими эмоциями, проделывает все ваши действия. Станете ли вы утверждать вместе с Декартом, что это животное только простая машина подражания? Да над вами расхохочутся малые дети. А философы ответят вам, что вы такая же машина. Если вы признаете, что между этим животным и вами разница только в организации, то вы обнаружите здравый смысл и рассудительность, вы будете правы. Отсюда же следует вывод — из инертной, организованной известным образом материи под действием другой инертной материи, затем теплоты и движения получается существо, способное ощущать, жить, имеющее память, сознание, эмоции, мышление.

Даламбер. Но что, если все перечисленные только что вами свойства несовместимы с материей по существу?

Дидро. А откуда вы знаете, что способность ощущения по существу несовместима с материей, раз вы не знаете сущности вещей вообще — ни сущности материи, ни сущности ощущения? Разве вы лучше понимаете природу движения, причину существования движения в каком-либо теле, способ передачи движения от одного тела к другому?

Даламбер. Не зная природы ни ощущения, ни материи, я все же уверен, что способность ощущать есть качество простое, единое, неделимое и, стало быть, несовместимое с телом, веществом, которое делимо.

Дидро. Метафизико-теологическая галиматья! Как? Неужели вы не видите, что все качества материи, все ее доступные нашему ощущению формы по существу своему неделимы? Не может быть большей или меньшей степени непроницаемости. Может быть половина круга, но не может быть половины круглости… Не может существовать полголовы, трети головы, четверти головы, или уха, или пальца, так же как не может быть половины мысли, трети или четверти мысли… Во вселенной есть только одна субстанция, и в человеке, и в животном. Чижик — из мяса, музыкант из мяса, иначе скроенного. Но и тот и другой одинакового происхождения, имеют одни и те же функции, одну и ту же цель…

Так рассказал 6 своем споре с Даламбером Дидро в диалоге «Разговор Даламбера и Дидро»[6].

Дидро и Даламбер были друзьями, хотя и придерживались различных точек зрения на вопрос о происхождении жизни, ощущений и мышления. Даламбер, как и Дидро, считал, что все знания мы получаем из чувственного опыта, что не существует врожденных идей, но что само мышление не является свойством материи, а душа имеет независимое от материи существование. Даламбер признавал бога как исходную субстанцию.

Дидро и Даламбер были соредакторами «Энциклопедии». Дидро отдал этой работе более двадцати лет жизни. После выхода двух первых томов «Энциклопедии» Королевский совет принял постановление, в котором говорилось: «Его величество признало, что в этих двух томах излагаются положения, стремящиеся уничтожить королевский авторитет, укрепить дух независимости и возмущения и своими темными и двусмысленными выражениями заложить основы заблуждений, порчи нравов и неверия».

Продажа «Энциклопедии» была запрещена. Даламбер отошел от работы в «Энциклопедии». Нужны были незаурядная смелость и упорство — качества, какими обладал Дидро, чтобы довести гигантский труд до конца.

Произведения Дидро принесли ему славу великого философа и просветителя. Эта слава перешагнула границы Франции. Екатерина II, желая прослыть в Европе «просвещенным монархом», писала Дидро письма и даже предлагала издать «Энциклопедию» в России. Дидро искренне поверил, что Екатерина, хозяйка отсталой и «варварской» страны, действительно стремится к тому, чтобы преобразовать свое государство в соответствии с передовыми идеями философов. Дидро отвечал на письма императрицы, давал советы, рассказывал о своем бедственном положении. Екатерина II купила у Дидро библиотеку и оставила ее в распоряжении Дидро до конца жизни («нельзя разлучать ученого с его книгами» — сказала она), назначила его библиотекарем в купленной библиотеке с солидным окладом, который выплатила философу за пятьдесят лет вперед. Так она спасла его от нищеты, а заодно приобрела славу покровительницы философов.

В сентябре 1773 года Дидро, обласканный Екатериной, приехал в Россию. Он надеялся, что сумеет убедить Екатерину ликвидировать хотя бы самые отвратительные факты, связанные с крепостным правом, и внести реформы в государственное управление. Екатерина охотно его выслушивала, с меньшей охотой отвечала на его расспросы о положении в России. 5 марта 1774 года Дидро, разочарованный в своих надеждах, вернулся на родину. В 1774 году он умер. Шести лет жизни не хватило ему для того, чтобы окончательно убедиться в истинном отношении Екатерины II к философам: в 1790 году в России был осужден на смертную казнь Александр Радищев, сосланный затем в Сибирь. Прочтя книгу Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», Екатерина написала: «Намерение сей книги на каждом листе видно. Сочинитель наполнен и заражен французским заблуждением, ищет всячески и выищивает все возможное к умалению почтения к власти и властям, к приведению народу в негодование противу начальников и начальству».

Но не такими ли намерениями руководствовался в своей жизни Дидро? Не то же самое разве сказал Королевский совет об «Энциклопедии»?

Дени Дидро принадлежат полные горечи слова: «Больше нет родины: от одного полюса до другого я вижу только тиранов и рабов».

Главная задача XVIII века?

— Уничтожение крепостного права в России. Идеал будущего общества?

— Республика.

Путь к новому обществу?

— Насилие, революция.

Ваш главный философский труд?

— «О человеке, его смертности и бессмертии». Учения каких философов вам известны?

— Демокрита, Платона, Аристотеля, Эпикура, Лукреция Кара, Бэкона, Гоббса, Спинозы, Декарта, Лейбница, Локка, Руссо, Гельвеция, Гольбаха, Пристли и других.

Где и когда написан вами философский трактат?

— В Илимске, во время сибирской ссылки. Утверждаете ли вы, что человек создан богом?

— Человек — венец сложений вещественных, брат всему на земле.

Чем отличается человек от прочих животных?

— Тем, что он не пресмыкается по земле, а смотрит за ее пределы и к силам умственным образован.

Что предшествует в мире человеку и его мыслям?

— Природа.

Существует ли что-либо за пределами природы?

— Догадки, фантазия. Кто управляет природой?

— Ее собственные законы. Законы движения. Кто сообщил ей движение?

— Движение ей сродно.

Что в человеке обладает способностью мыслить?

— Мозг.

Существуют ли в мозгу врожденные идеи? Правы Декарт и Лейбниц или Бэкон и Локк?

— Правы Бэкон и Локк — врожденных идей нет: все, что мы знаем, — результат опыта. Способен ли человек постичь истину?

— Чувства и мысли иногда вводят вас в заблуждение, но природа не обманывает нас. Человек имеет силу быть о вещах сведому.

Бессмертна ли человеческая душа?

— Учения о бессмертии души построены на догадках. В бессмертие можно верить, но доказать его нельзя.

Верите ли вы в бессмертие?

— Вера утешает, но бессмертие невозможно. Сенека сказал: «По смерти все ничто, и смерть сама ничто».

Ради чего человек должен жить?

— Ради славы Отечества. Ради чего не страшно умереть?

— Ради славы Отечества.

Никто, разумеется, не предлагал Александру Николаевичу Радищеву подобных вопросов ни устно, ни письменно. А если бы такая анкета и существовала, то он, пожалуй, нашел бы для ответов иные слова. Но «Путешествие из Петербурга в Москву» и трактат «О человеке, его смертности и бессмертии», в сущности, содержат подобные ответы.

Четыре вопроса были поставлены перед Радищевым по приказу Екатерины II палатой уголовного суда. Велено было узнать:

1. Он ли сочинитель книги?

2. В каком намерении сочинил ее?

3. Кто его сообщники?

4. Чувствует ли он важность своего преступления?

Речь шла о книге «Путешествие из Петербурга в Москву», которую Радищев напечатал в своей домашней типографии в мае 1790 года. В июне Радищев был арестован и заключен в Петропавловскую крепость, а 24 июля 1790 года палата петербургского уголовного суда вынесла ему смертный приговор на основании «Соборного уложения», составленного при царе Алексее Михайловиче в 1649 году. Примененный к Радищеву 1-й пункт 2-й главы «Соборного уложения» гласил: «Буде кто каким умышлении учнет мыслити на государское здоровье злое дело, и про то его злое умышление сыщется допряма, что он на царское величество злое дело мыслил и делать хотел, и такова по сыску казнити омертию».

Утверждая приговор палаты уголовного суда, Сенат на основании 2-го артикула воинского устава Петра I постановил «отсечь голову». В третий раз приговор (после постановления палаты уголовного суда и Сената) Радищеву объявили 19 августа. В этот день приговор был утвержден Государственным советом. 4 сентября Радищев узнал о «милости» Екатерины: смертная казнь была заменена ссылкой в Сибирь на десять лет.

Более года длился путь Радищева к месту ссылки, в Илимский острог. Вместе с двумя младшими детьми — восьмилетним Павлушей и девятилетней Катей (двое старших сыновей, Василий и Николай, были увезены братом Радищева Моисеем Николаевичем в Архангельск) и сестрой покойной жены Елизаветой Васильевной Рубановской он приехал в Илимский острог. Было начало января 1792 года. Стояли лютые морозы. Глубокий снег лежал на лесистых Илимских горах. Бревенчатые частоколы, которыми был обнесен острог, исчезли под сугробами. Рубленые сторожевые башни утопали в снежных ямах, к избам и конюшням вели прорезанные в глубоком снегу тропинки. Это была убогая застава на границе с безлюдьем и безмолвием. Страшно далекими казались отсюда Петербург и Москва. Надежда когда-либо вновь встретиться с друзьями и близкими, оставшимися на другом конце света, казалась зыбкой.

Почти две недели ушли на хлопоты по устройству жилья.

С грустью и восхищением смотрел Радищев на Елизавету Васильевну, которая с первого же дня взвалила на себя уйму забот. С грустью и сердечной болью — потому, что эта самоотверженная женщина добровольно последовала за ним в изгнание. С восхищением и нескрываемой радостью — потому, что ее присутствие, ее энергия вселяли в душу уверенность, что ссылка не погубит его.

В тот день еще с утра разыгрался буран. К ночи он не только не стих, но стал даже свирепее. Все окна были закрыты ставнями, двери плотно заперты. Стены, казалось, сотрясались от могучих порывов ветра. Где-то на крыше хлопала оторвавшаяся доска.

Елизавета Васильевна сидела в дальнем углу за печью, где лежали Павлуша и Катенька. Временами оттуда доносился шепот — это она успокаивала ребят, которым не давал, наверное, уснуть шум ветра. Радищев то прислушивался к их перешептываниям, то, задумавшись, глядел на слабый огонек над краешком жировой плошки.

Тьма и свет суть две противоборствующие силы. Тьма несет всему живому смерть. Свет есть источник жизни и сама жизнь. Что же сильнее, что вечно? Мильоны раз дано узреть человеческому глазу, что свет гаснет, что он держится только собственною силой. И сколько ни сжигал бы он тьмы, ее не убывает. Она возвращается столь же непроглядной и бесконечной, едва пропадает свет. Пропадает ли? Нет, никакая сила не может в природе пропасть, исчезнуть. Природа ничего не уничтожает. И небытие есть напрасное слово, пустая мысль. Безрассудный, безрассудный…

«Безрассудный! Когда зришь в превыспренняя и видишь обращение тел лучезарных, когда смотришь окрест себя и видишь жизнь, рассеянную в тысящу тысящей образах повсюду, ужели можешь сказать, что бездействие вещественности свойственно и движение ей несродно?.. Вещественность движется и живет… Движение ей сродно, а бездействие есть вещество твоего воспаленного мозга, есть мгла и тень. Сияет солнце, а ты хочешь, чтоб свойство его была тьма; огонь жжет, а ты велишь ему быть мразом…»

Он поднес кончик пера к пляшущему огоньку, и тот жадно потянулся к нему, лизнул его и опалил пушинки. Радищев хотел засмеяться, но только громко кашлянул, ощутив в груди ноющую боль, прислушался, не потревожил ли своим кашлем детей.

Человек зрит за пределы дней своих и видит там свою погибель и пустоту. Даже мыслью ужасно прикоснуться к тлению. Грешно ли, когда в изнемогающем сердце возникает надежда, что по смерти не все минется и душа не исчезнет? Разум дает человеку власть заглянуть в будущее, и бедное человеческое сердце вопрошает разум: что там?

«…Всякую мысль., всякую мечту мы тщимся поставить мер превыше. Где мы обретаем предел и ограду, так будто чувствуем плен и неволю, и мысль наша летит за пределы вселенныя, за пределы пространства, в царство неиспытанного. Даже телесность наша тщится вослед мысли и жаждет беспредельного. Таковые размышления побудили некогда сказать Архимеда: если бы возможно было иметь вне земли опору неподвижную, то бы он землю прекратил в ее течении. Дай мне вещество и движение, и мир созижду, вещал Декарт».

Как тут не возгордиться человеку в силе своей? Как не воспарить в мыслях в такие высоты, где лишь богу пребывать должно? Могуч человеческий разум, и вот сердце в надежде внимает ему и спрашивает: правда ли, что бессмертие — наш удел? Ответствуй, разум!

«Итак, исшел на свет совершеннейший из тварей, венец сложений вещественных, царь земли, но единоутробный сродственник, брат всему на земле живущему, не токмо зверю, птице, рыбе, насекомому, черепокожному, полипу, но растению, грибу, мху, плесне, металлу, стеклу, камню, земле. Ибо, сколь ни искусственно его сложение, начальные части его следуют одному закону с родящимися под землею. Если кристалл, металл или другой какой-либо камень образуется вследствие закона смежности, то и части, человека составляющие, тому следуют правилу».

Ко тела дробятся, разрушаются!

«Да… За смертию тела следует его разрушение. По разрушении же тела человеческого части, его составляющие, отходят к своим началам, а… действовать и страдать не перестанут, ибо не исчезнут… Следовательно, после бытия небытие существовать не может, и природа равно сама по себе не может ни дать бытия, ни в небытие обратить вещь, или ее уничтожить».

Что же из того? Какое в том утешение?

«Чувственность всегда является с мысленностию совокупна, а сия есть свойственна мозгу и в нем имеет свое пребывание. Без жизни и оне бы нам не были известны. Итак, возможно, что жизнь, чувствование и мысль суть действование единственного вещества, разбросанного в разнообразных сложениях, или же чувственность и мысль суть действие вещества отличного, в сложение которого однако же входит если не что другое, то сила электрическая или ей подобная… Давать телу человеческому душу, существа совсем от него отменного и непонятного, есть не только излишне, но и неосновательно совсем. То, что называют обыкновенно душою, то есть жизнь, чувственность и мысль, суть произведение вещества единого…»

Нельзя ли сказать и о душе, что по смерти тела она вступит в союз с другими стихиями, быть может, по свойству смежности, нам неизвестному, и произведет новое сложение, жизнь? Пусть я заблуждаюсь, но это дает мне надежду когда-нибудь соединиться с родными и близкими…

«Бедное, бедное сердце, ты уводишь меня в царство мечтаний…»

Порыв ветра был так силен, что, казалось, гром раскатился по небу. И память тут же воскресила картину из времени столь далекого и светлого, что сердце на миг замерло. С запада, с моря, надвигается, грохоча, туча, а он вместе с детьми бежит по зеленой мягкой траве к высоким темным соснам. И смех, смех!..

Он так резко опустил перо в чернильницу, что от взмаха его руки едва не погас огонек. Подождал, когда тот успокоится, и принялся писать: «Не с телом ли растет душа, не с ним ли мужает и крепится, не с ним ли вянет и тупеет? Не от чувства ли ты получаешь все свои понятия и мысли? Если ты мне не веришь, прочти Локка. Он удивит тебя, что все мысли твои, и самые отвлеченнейшие, в чувствах твоих имеют начало. Как же душа твоя без них может приобретать понятия, как мыслить? Почто бесплодно делать ее особым от чувственности веществом? Ты похож в сем случае на того, кто бы захотел дать душу носу твоему, дать душу уху, дать ее глазу, а в осязательности твоей было бы столько душ, сколько точек есть на поверхности твоего тела. Неужели на всякое деяние тела дадим ему душу?

…Скажи, о ты, желающий жить по смерти, скажи, размышлял ли ты, что оно не токмо невероятно, но и невозможно?

…Итак, о смертный! Оставь пустую мечту, что ты есть удел божества! Ты был нужное для земли явление вследствие законов предвечных. Кончина твоя приспела, нить дней твоих прервалася, скончалось для тебя время и настала вечность!»

Скончалось время? Настала вечность? И ветер лишь ощутимый бег более неподвластного мне, проносящегося мимо времени? О время, помедли, помедли на мгновение хоть едино! Впрочем, мчись, мчись! И если бы ты не разделяло меня с родными и близкими моими, ничто не смогло бы препятствовать моему свиданию с ними. Но если ты принесешь мне преждевременную погибель, то тогда, может быть, не здесь, но там?..

Он отложил перо и долго, подперев голову рукой, сидел с закрытыми глазами. То, что отвергала мысль, нашептывало сердце. Оно уводило его в царство мечты, чтобы заглушить душевную боль, рисовало перед его внутренним взором картины невозвратимые и несбыточные, звало в союзники разум. Тот пытался помочь сердцу, и не мог, потому что разум питает не надежда, но истина, не желаемое, но неизбежное.

«И верь, скажу, паки, верь, вечность не есть мечта» — это для утешения. Но вот истина: «Верь, по смерти все для тебя минуется, и душа твоя исчезнет».

«Жестокосердный! Ты лишаешь даже надежды претертую злосчастием душу, и луч сей единственный, освещавший ее во тьме печалей, ты погашаешь!»

Встала Елизавета Васильевна и подбросила в печь на тлеющие угли несколько поленьев.

— Уже утро, Александр, — сказала она, подойдя к нему и положив ему руки на плечи. — А ты еще не ложился… Я пойду открою ставень.

Когда Елизавета Васильевна, накинув на плечи шубу, вышла, он встал из-за стола и подошел к окну. Ставни снаружи со стуком распахнулись. Яркий солнечный свет ударил в лицо. За окном было тихо. Вьюга унялась. Радищев увидел заметенный снегом без единого следа двор.

— Смерть — это вот что, — сказал он себе, — это та ничтожная сумма, которую мы выплачиваем природе за жизнь, за право воплотиться навечно в мудрых мыслях и делах, достойных великого Отечества.

Попробуйте проделать такой эксперимент: призовите на помощь всю силу вашего воображения и хотя бы на долю секунды нарисуйте перед вашим умственным взором предмет, существующий вне пространства и времени. Говорят, что попытка не пытка. Но, едва предприняв такую попытку, вы тотчас обнаружите, что она сущая пытка для ума, потому что представить себе предмет вне пространства и времени невозможно. Предмет непременно где-то существует, то есть в каком-то месте, занимает это место в пространстве, и когда-то существует, то есть пребывает во времени, как бы ни ограничивали и пространство, и время. Сказать же, что предмет существует нигде и никогда, равносильно утверждению, что предмета нет, что он не существует. Требование представить себе нечто существующим вне пространства и времени равнозначно требованию представить себе существующим несуществующее. Ведь существовать — значит существовать в пространстве и времени.

Зачем же ставить такой эксперимент? Немецкий философ Иммануил Кант ответил бы, пожалуй, на этот вопрос так: — Затем, чтобы доказать вам, что вы глубоко заблуждаетесь, полагая, будто пришли к правильному выводу.

— Позвольте, но разве вывод о том, что вещи вне пространства и времени не существуют, не является очевидным?

— Нет, — ответил бы философ. — Ошибка состоит в том, что вы полагаете, будто знаете о вещах нечто такое, что находится за пределами ваших ощущений. Но в действительности мы знаем только то, что ощущаем. Вещи открываются нам только в ощущениях. Другого пути узнать что-либо о предметах у нас нет. Поэтому мы и связаны с миром вещей посредством ощущений и одновременно как бы отгорожены ими от него своеобразной стеной, через которую нельзя ни проникнуть, ни перелезть. Сравнивать наши ощущения мы можем только с ощущениями, а не с тем, что на самом деле свойственно вещам.

— Но вы убеждены, что вещи эти существуют?

— Да.

— В пространстве и времени?

— Вы повторяете прежнюю ошибку. Вещи нам представляются существующими в пространстве и времени. И поэтому мы действительно не в состоянии представить себе вещь вне пространства и времени. Я подчеркиваю: представить. Но утверждать, что они на самом деле существуют в пространстве и времени, мы не вправе. Мы не можем и никогда не сможем представить себе вещь вне пространства и времени, но это говорит только о нашей способности представлять, а не о свойствах самих вещей. Пространство и время — необходимые формы организации наших чувств, а не самих вещей. Эти формы даны нам до всякого опыта, априорно[7]. Песок, наполняющий сосуд, приобретает форму сосуда. И стало быть: наше представление о вещи и сама вещь — это разные вещи, простите за каламбур. И поскольку мы лишены всякой возможности когда-либо выйти за пределы наших представлений о вещах, то, следовательно, никогда не сможем сравнить эти представления с самими вещами. По этой же причине утверждение, что вещи представляются нам существующими в пространстве и времени, не является утверждением, что вещи существуют в пространстве и времени. Мы знаем вещи только такими, какими они нам являются, — я называю это «вещью для нас», и ничего не знаем и не узнаем о том, каковы вещи на самом деле. Вещь, находящуюся за пределами наших ощущений, я называю «вещь в себе».

— Значит ли это, что «вещь в себе» может существовать вне пространства и времени?

— Допущение возможно лишь в том случае, когда оно не противоречит принципам. В данном случае такое допущение противоречило бы принципу непознаваемости «вещей в себе» и невозможности приписывать «вещам в себе» такие свойства и особенности, которые принадлежат исключительно нашим органам чувств.

— Значит, я знаю лишь то, что я ничего не знаю?

— Я скажу иначе, — возразил бы философ, — а именно: я знаю, чего я не могу узнать, но знаю также и то, что могу знать. Я ставлю границы для наших органов чувств, рассудка и разума, с тем чтобы не переступать эти границы, за которыми все наши суждения гроша ломаного не стоят. Впрочем, для точности: не я лично ставлю эти границы. Я их лишь обнаруживаю, исследуя способности нашего познания. Действительные границы нашему познанию ставит наш разум. Мы ставим вопросы и пытаемся на них ответить. Где искать эти ответы? Нельзя утверждать, что в наших понятиях, в наших мыслях есть нечто такое, что свойственно действительным вещам. У нашего разума нет возможности проникнуть в сущность вещей, минуя чувственный опыт. Чувственные представления составляют содержание наших мыслей. И в то же время чувственные представления не обладают признаками необходимости и всеобщности, каковыми обладают наши суждения. Это заметил еще Лейбниц. Сколько бы чувства ни убеждали нас в том, что вода при комнатной температуре находится в жидком состоянии, мы не можем только на этом основании утверждать, что так будет всегда и с любой водой. Чувства говорят нам: вот это происходит только с этой вещью и только в данное время, и ничего больше. А суждению «вода при комнатной температуре находится в жидком состоянии» присущи необходимость и всеобщность. Короче говоря, в суждении мы обнаруживаем необходимую и всеобщую связь. И вот я утверждаю: умение устанавливать необходимые и всеобщие связи есть способность самого рассудка. Но осмыслить можно только то, что мы чувствуем, ощущаем. Только в этом случае мысль становится знанием. Конечно, мы можем осмыслить и то, чего никогда не видели, не слышали, не осязали. Но это ничего не прибавляет к нашим знаниям. Поэтому не могут быть объектами научного познания душа, бог и находящийся за пределами нашей чувственности мир. И по этой же причине не может быть «науки о душе», «науки о мире», «науки о боге». Существование понятий «душа», «бог», «мир как целое» не говорит о том, что этим понятиям что-то соответствует в действительности.

— Стало быть, доказательство существования бога Декартом ошибочно?

— Старания и труды, затраченные Декартом на доказательство бытия высшей сущности, потеряны даром. Все наши попытки выйти за пределы чувственного опыта напрасны. Но человеческий разум имеет естественную склонность переходить эту границу, чтобы обнаружить высшее и необходимое единство всей реальности. Эта идея задана нам природой нашего разума. Допущение божества в идее приводит все наши знания к систематическому единству.

— Странно. Итак, бог, подобно бабочке, влетел в открытое окошко на свет разума?

— Вы вольны выражать свои мысли в той форме, в какой находите нужным это делать, но я действительно ограничил знание, чтобы освободить место вере. Я преследовал этим две цели: во-первых, стремился уберечь действительное, опытное знание от умозрительных суждений, доказать, что источником научных знаний не могут быть божественные откровения и логические построения, которые не основаны на опытных данных; и во-вторых, стремился оставить бога как источник веры в высшее единство, в высший нравственный закон воли. Человек не может черпать эту веру и выводить ее из явлений чувственного мира, где все подчинено причинности и где человек, как явление этого мира, несвободен. Он должен черпать ее в мире внечувственном, свободном, самого себя причислять к этому миру и соблюдать его законы, относясь к ним с величайшим уважением. Он должен видеть свою высшую цель.

— Какова же эта цель?

— Цель человека в нем самом. Он сам для себя цель. Разум его диктует законы миру, но он дает также и высший закон, который поднимает человека над миром, делает его свободным: «Поступай так, чтобы максима твоего поступка могла стать всеобщим законом». Этот закон есть требование, есть долг и в то же время условие, выполняя которое человек сохраняет свое достоинство, является личностью, но он не панацея от всех бед и не принцип всеобщего счастья. Это всего лишь нравственный закон для оценки поступков.

— Максима поступка? А что это?

— Я утверждаю, что только тогда поступок является нравственным, когда он может стать законом для всех. Этот закон не может быть выведен из чувственного мира, как полагал Эпикур, и поэтому он не является законом всеобщего счастья. Счастье есть идеал не разума, а воображения. Желание такого счастья побуждает нас в той или иной мере пользоваться другим человеком как средством для достижения счастья и поэтому таит в себе источник зла и посягательств на человеческое достоинство, на личность. А не может быть ничего более ужасного, чем то, что действия человека должны быть подчинены воле другого. Человек, посягнувший на достоинство другого человека, теряет свое достоинство. И разве вам никогда не приходилось замечать, как мучительна и невосполнима эта потеря? Разве не случается в жизни так, что даже умеренно честный человек отказывается от вообще-то невинной лжи, благодаря которой он мог бы или сам выпутаться из трудного положения, или принести пользу другому, только потому, чтобы не стыдиться себя? Не поддерживает ли честного человека в огромном несчастье сознание, что он сохранил свое достоинство, отказавшись от лжи? И тут легко заметить: это результат уважения не к жизни, а к чему-то совершенно другому, в сравнении и сопоставлении с чем жизнь со всеми ее удовольствиями не имеет никакого значения. Человек, сохраняя достоинство, готов потерять все. Даже жизнь. И вот я говорю: человек живет и действует из чувства долга, а не потому, что находит какое-то удовольствие в жизни. Ни удовольствие, ни неудовольствие не могут быть критерием нравственности. Таким критерием может быть только то, что возвышает человека над самим собой, над чувственностью. Счастливый человек, пожалуй, не думает об этом. В счастливой душе разум дремлет на мягком ложе сладких и обманчивых грез. Но страдания преодолеваются только разумом…

Кант мог бы сослаться на то, как лишь единой волей умеряет невыносимые страдания, которые причиняет ему болезнь, как соблюдает строгую дисциплину во всем, что касается его труда и отдыха, всей жизни, не позволяя себе ни на секунду отклониться от разумных принципов и распорядка.

— А куда же девался бог? Если законы нравственности есть законы разума, возможно ли божественное вмешательство?

— Божественное вмешательство я отвергаю. Теоретически такое вмешательство объяснить невозможно. Желание обосновать божественное вмешательство в чувственно воспринимаемый мир есть безрассудная дерзость человека, основанная на самомнении. Бог есть сверхчувственное существо, и постичь его нам не дано, как и его действия и те способы, какими он их осуществляет. Он нужен лишь в моральном, практическом отношении. Вера в то, что бог хотя бы и непостижимыми для нас средствами восполняет недостаток нашей справедливости даже тогда, когда наши намерения совершенно чисты, — вот эта вера вполне уместна и даже необходима.

— Жаль. Можно обойтись и без этого. Согласно вашей «небулярной» теории возникновения и развития вселенной вселенная — величественное облако частиц материи, из которого по законам притяжения и отталкивания, без всякого божественного вмешательства образуются планеты, солнечная система, другие звездные миры… А теперь, на радость богословам, вы прибавили к доказательствам бытия бога еще одно.

— Я оградил науку от теологии и избавил ученых от бесплодных теоретических поисков внечувственных сущностей. Думаю, что ученые за это будут благодарны мне.

Кант пытался соединить несоединимое — знание и веру, разорвать единое — материю и дух, примирить непримиримое — науку и религию. Это была бесплодная попытка. Но ошибка, когда она обнаружена, сокращает путь к истине.

К тому же Кант не только ошибался. В его учении о познании есть правильные и очень важные суждения, фактически открывающие путь к пониманию творческой силы познающего разума, переводящие в новую плоскость старый спор Локка и Лейбница. Сохранили свою ценность и некоторые положения кантовской этики, хотя в целом, конечно, она для нас неприемлема — в силу своей идеалистичности и индивидуалистического характера.

Город Штутгарт, Эберхардштрассе, 53. Здесь 27 августа 1770 года в семье Георга Людвига Гегеля, секретаря казначейства и уважаемого бюргера, родился сын Георг Вильгельм Фридрих Гегель. Будущий мыслитель ничем себя не обнаруживал ни в детстве, ни в юности. Правда, учась в гимназии, Вильгельм при переходе из класса в класс неизменно получает награды. Он любит читать, дважды в неделю ходит в библиотеку и там в отличие от многих своих сверстников читает не романы, а книги ученых, и при этом непременно записывает что-то на отдельных листках. Его интересуют филология, эстетика, геометрия, арифметика, психология, история, богословие, философия. Время от времени он перечитывает свои выписки. Вот одна из них, к которой он обращался, возможно, чаще других:

«Как в делах, так и во взглядах людей великие революции никогда не происходят без подготовки. Их так никогда и не называли бы, если бы пригляделись к непрерывному ряду предшествующих изменений. Людям, которых величают изобретателями, нельзя отказать в таланте и гениальности, но вместе с тем ясно, что человек, знакомый с состоянием науки в момент изобретения, гораздо меньше удивляется последнему, чем тот, кто рассматривает изобретение как нечто неподготовленное. Светлые умы один за другим делают какое-нибудь небольшое открытие. Об этом обычно мало знают. Но вот приходит мыслитель и как бы подводит им итог. Он появляется в тот момент, когда движение мысли заканчивается в определенной точке, открывающей новые пути в новые сферы. Он делает, следовательно, только один шаг, но поскольку именно он достигает цели, то видят только его одного, не задумываясь над тем, как близко к цели он уже был, когда начинал. В человеке, в природе, в душе происходит непрерывный рост, развитие».[8]

В 1788 году Вильгельм Гегель поступает на богословский факультет Тюбингенского университета, который и оканчивает через пять лет. Выпускники этого университета становились либо священниками, либо учителями. Вильгельм стал домашним учителем в Берне. Выпускное университетское свидетельство Гегеля, написанное на латыни, гласит:

Последняя строчка в оригинале выглядела так: Philosophi nullam operam impendit. Именно выглядела, а не выглядит, потому что позднее вместо слова nullam (никаких) появилось другое — multam (многих). И стало быть, с тех пор последняя строка стала читаться так: «В философии много стараний проявил». Кто и когда сделал в свидетельстве Гегеля это исправление, неизвестно. Но, чтобы спасти честь Тюбингенского университета, такое исправление, очевидно, стоило сделать: ведь Гегеля уже при жизни называли не только выдающимся, но и гениальным мыслителем. Право читать лекции в университете Гегель получил в тот день, когда ему исполнился 31 год, то есть 27 августа 1801 года. В первый семестр к нему на лекции записалось всего одиннадцать человек. Впрочем, и в последующие семестры в его аудитории не собиралось больше тридцати студентов. Но те, кто приходил на лекции, любили его, считали чуть ли не полубогом, оракулом. Георг Габлер, один из его студентов, так описал Гегеля: «Суровые черты лица и сверкающий взгляд больших глаз внушали робость и если не отпугивали, то, во всяком случае, действовали сдерживающе. Но, с другой стороны, покоряла и приближала мягкая и дружелюбная манера говорить. У Гегеля была необычайная улыбка. Лишь у очень немногих людей я видел такую. Она была доброжелательной и одновременно резкой, жесткой или даже болезненной, иронической или саркастической. Я бы сравнил эту улыбку с лучом солнца, пробивающимся сквозь тяжелые тучи».

Что постоянная занятость своими мыслями подчас является причиной рассеянности — давно замечено.

Забавные случаи в жизни известных ученых происходили из-за их рассеянности, о чем сохранилось немало анекдотов. Один такой анекдот любили рассказывать ученики Гегеля. Однажды Гегель явился в университет на час раньше, чем следовало по расписанию. Он вошел в аудиторию и, не обращая никакого внимания на то, что в ней сидят не его студенты, поднялся на кафедру и принялся читать очередную лекцию. Кто-то из студентов пытался объяснить Гегелю ошибку, но он, погруженный в свои мысли, только махнул рукой. Профессор же, чья лекция значилась в расписании, услышав голос Гегеля, решил, что опоздал, и ушел. Через час, когда закончилась лекция, Гегелю все же объяснили, что его студенты только теперь собрались в аудитории. Гегель отнесся к этому совершенно невозмутимо и вернулся в аудиторию.

— Господа, — сказал Гегель, — когда сознание исследует самое себя, то в качестве первой истины, или, точнее, первой лжи, фигурирует чувственная достоверность. Прошлый раз мы остановились именно на этом, а час назад я получил лишнее подтверждение подобному обстоятельству.

Гегель никогда не заботился о том, чтобы язык его лекций был понятен всем. Его произведения также написаны сложным и труднодоступным языком. Именно за это его и прозвали «Деревянным Гегелем». Читать Гегеля — тяжелый, порой изнуряющий, но благодарный труд. Труд ради истины. А истина, как сказал сам Гегель, «есть великое слово и еще более великий предмет. Если дух и душа человека еще здоровы, то у него при звуках этого слова должна выше вздыматься грудь».

Каждая наука владеет суммой определенных ценностей. Но наибольшей ценностью является, пожалуй, метод отыскания истины. Метод — это инструмент, орудие, с помощью которого человек пробивается к скрытой сущности вещей.

Чтобы знать, насколько верно в наших мыслях запечатлен окружающий нас мир, нужно, очевидно, знать, каков этот мир на самом деле. В этом требовании на первый взгляд заключено совершенно неразрешимое противоречие. Ведь мы знаем о мире только то, что знаем. Как можно сравнить наши знания с тем, знанием чего они являются? Многих философов этот вопрос повергал в уныние. Не находя на него ответ, они утверждали, что мир непознаваем, что мы отгорожены от него нашими органами чувств и, стало быть, знаем только о показаниях наших чувств, а не стоящие за ними вещи и явления. Все наши понятия — лишь имена, которыми мы окрестили наши чувства. Поэтому, сколько мы ни старались бы выудить из понятий дополнительные сведения о вещах, мы только попусту потратим время. Вся философия — не более как болтовня, не стоящая ломаного гроша, — говорили другие. Истинно только то, что приносит практическую пользу.

В чувствах нам дано то, что существует теперь. В них нет ни прошлого, ни будущего. Есть только то, что есть. Моментальная фотография, на которой все застыло в неподвижности. И хорошо еще, что фотография, а то, может быть, только след, какой, скажем, остается от ноги человека на мокром песке. Многое ли нам может рассказать след о самом человеке? Увы, почти ничего. Мы не можем даже утверждать, что второй след принадлежит тому же человеку, — откуда нам знать, что у него две ноги? Есть только следы, один, два, три, четыре и т. д. Итак, мы видим на песке следы. И это истина?! Право же, не стоило ради такой истины трудиться. Иные философы так и говорили — не стоило.

Были и такие, которые утверждали, что наши знания — божье откровение, и поскольку нельзя допустить что бог — обманщик, то наши знания являются истинными. Мы получаем откровение через слово и потому, оперируя словами, извлекаем из их сочетаний истины.

Первым разрушил представление о пассивной роли сознания Кант. Он говорил о «деятельной стороне сознания». И действительно: человек соприкасается с вещами благодаря воздействию на них. В процессе этого воздействия вещи и познаются. Взаимодействуя с миром, человек преобразует его. Созерцание — это незаинтересованное отношение к миру. Оно менее всего свойственно человеку.

Идею Канта об активности человеческого сознания подхватил другой философ-идеалист — Иоганн Готлиб Фихте. Весь мир, утверждал Фихте, есть лишь результат деятельности человека, его сознания.

Гегель сказал, что законы разума суть законы самого мира, и потому, сделав предметом познания наш разум, мы тем самым познаем реальный мир. Нужно исследовать процесс самопознания мирового разума, духа, и тогда перед нашим взором предстанет процесс развития действительного мира.

«Ответ на вопросы, которые оставляет без ответа философия, — сказал он, — заключается в том, что эти вопросы должны быть иначе поставлены».

13 октября 1806 года в Иену вошла армия Наполеона. Французы не замедлили появиться и в доме, где снимал квартиру Гегель. Предусмотрительные хозяева, захватив с собой все ценности, какие можно было унести, покинули дом. Запыленные французы окружили философа.

— Я ученый, профессор здешнего университета, — сказал Гегель, — и все мои ценности — только вот эти бумаги.

— О профессор! Пардон, — ответил француз, на груди которого красовалась ленточка Почетного легиона. — Ученые — всегда нищие люди, не правда?

— И да, и нет, — усмехнулся Гегель, — но в данном случае вы почти правы, если под богатством понимаете только талеры, золото. И поэтому я надеюсь, что вы, как доблестный воин, будете достойным образом обходиться с простым немецким ученым.

— О да, — ответил польщенный француз. — Но я, как видите, не один. А все эти господа хотят есть и пить.

— Это легко устроить, — сказал Гегель. — Наполеон действует так стремительно, что даже из опрокинутой бутылки не успевает вылиться вино.

Солдаты захохотали.

— Надеюсь, что господин профессор произнесет тост в честь нашего императора, — сказал офицер, когда все уселись за стол.

— Да, — сказал Гегель. — Я желаю успеха французской армии и императору Наполеону, наследнику французской революции, реформатору, разрушающему старый порядок и открывающему перед Германией новые пути. Наполеон — это душа, которая обнимает весь мир и повелевает им. Да здравствует Наполеон!

Узнав о том, что хозяин дома философ, французский офицер спросил, чью философию он считает истинной.

— Так вопрос ставить нельзя, — ответил Гегель. — История развития философии есть история развития самой истины.

— Но, может быть, господину профессору в таком случае известна сама истина?

— Пожалуй. Истина заключается в том, что она есть не только результат, вернее, не столько результат, сколько процесс. Она есть абсолютное знание о самой себе.

На секунду-другую за столом воцарилось молчание.

Затем грянул дружный смех.

— Эти немцы не могут говорить просто, — вытирая выступившие от смеха слезы, просвещал своих солдат офицер. — Они не могут сказать: «Госпожа такая-то любит господина такого-то». Они непременно скажут, подражая своему философу Канту, что в силу внутренних, имманентных причин, побуждающих душу к поиску другой родственной души, дабы не блуждать в этом мире одинокой, госпожа такая-то… и т. д.

— В этом есть смысл, — заметил Гегель. — Каждому движению присущ внутренний импульс. Все противоречиво в самом себе, и это противоречие есть источник всякого движения…

Снова смех. На столе появились новые бутылки. Опять тосты в честь великого императора.

Император-то велик, поводырь зряч и дальнозорок, но толпа слепа. Она безмолвно служит своему императору, и этот героизм безмолвного служения рано или поздно превратится в героизм лести. Все в этом мире превращается в свою противоположность. Такова диалектика жизни. Все вещи и все дела предстают перед судом диалектики. В ней таится непреодолимая власть, перед которой ничто не может устоять, даже сама жизнь. Жизнь несет в себе зародыш смерти, как и все конечное. И сама человеческая душа есть лишь сон духа, который пробуждается вместе с деятельностью и засыпает, как только деятельность прекращается. Вечно только движение…

— Послушайте, профессор, — вновь обратился к Гегелю офицер. — Зенон утверждал, что Ахиллес не догонит черепаху, потому что, пока он добежит до нее, она хоть немного, но уйдет вперед. А вот мы настигли пруссаков, хотя они драпали, и скоро зададим им жару. Выходит, что Зенон был не прав? И наши пули, когда мы стреляли, летели и попадали в цель. Выходит, что логика жизни — это одно, а логика мыслей — совсем другое? В коллеже нам объяснили…

— Школьная логика, господин офицер, схватывает только внешние противоречия и не может с ними совладать. Но есть другая логика — диалектическая, признающая наличие противоречий в самой действительности. Само движение противоречиво. Когда мы пытаемся представить себе движение, мы представляем себе это так, что тело якобы сначала находится в одном месте, а затем перемещается в другое, из него — в третье… Мы говорим, что во время движения оно уже не находится в первом месте, но и не находится во втором. Потому что, как только скажешь, что тело находится вот тут, приходится соглашаться с тем, что оно находится в состоянии покоя.

— Да, но где же оно тогда?

— Двигаться — значит быть в этом месте и в то же время не быть. В этом состоит непрерывность времени и пространства, которая единственно только и делает возможным движение. Школьная логика учит: либо А, либо не А, третьего не дано. В действительности только благодаря третьему существует мир. Впрочем, извините, господа, я отлучусь на минутку.

Гегель собрал в своей комнате бумаги и вышел на улицу. Поить и кормить французов было уже нечем.

Сначала он укрылся в доме проректора университета Габлера, а затем перебрался в дом другого знакомого на рыночной площади. Здесь, сидя у окна, за которым полыхали костры и растекалось по небу зарево пожарищ, он привел в порядок свои бумаги. Это была последняя часть рукописи его первого большого философского труда, который он назвал «Феноменологией духа». Карл Маркс впоследствии сказал о «Феноменологии духа», что это «исток и тайна гегелевской философии». Сам Гегель спустя много лет назвал «Феноменологию» «путешествием за открытиями». В ней описан и метод познания истины.

Умер Гегель в Берлине во время холеры.

«Гегель, — писал В. И. Ленин, — гениально угадал диалектику вещей (явлений мира, природы), диалектике понятий». Эти слова В. И. Ленина взяты из конспекта, который он составил, штудируя основной труд Гегеля, его «Науку логики».

Разрабатывая положения диалектической логики, Гегель исследовал также систему ее категорий. Он считал, что система таких категорий, построенная по принципу соподчинения, является формой истины. Формой, в которой истина может быть полностью выражена.

Он видел в движении категорий не только логический путь познания, но и путь становления и развития самого мира. На самом же деле не взаимоотношения категорий определяют взаимоотношения вещей, а взаимоотношения вещей определяют взаимоотношения категорий. Поэтому В. И. Ленин и говорил, что Гегель в логике понятий уловил логику вещей, вернее, угадал ее. Не облака рождают ветер, но ветер гонит облака. Главное в философии Гегеля составляет то, что мы называем «рациональным зерном».

Что же является этим «рациональным зерном»? Диалектика, диалектический метод, учение о развитии, гениальные догадки философа о взаимосвязи, движении, развитии явлений, о противоречии, являющемся источником всякого движения, о природе мышления и логических форм.

Путь к познанию тайн философии Гегеля открыт для каждого. И для постижения этих тайн нужно только одно — страстное желание познать их. Энгельс говорил, что человек, глубоко проникший в «грандиозное здание» гегелевской философии, найдет там бесчисленные сокровища, сохранившие свою ценность до настоящего времени.

Брукберг — маленькое село. Все его жители давным-давно знают друг друга. Для тех, кто живет в деревенской глуши, знать все о соседе или о соседе соседа — всегда интересно. Маленький мир, но мир. И в нем все как в мире: любовь, вражда, рождение, смерть, бедность, богатство, доброта, жестокость, дела божеские и дела сатанинские. Есть господин пастор и есть господин Фейербах. Пастор и Фейербах изредка встречаются — как тут не встретишься, если Брукбepr так мал. Господин Фейербах сказал, что если бог — заблуждение, вера — ложь, то пастор — слуга лжи… Господин Фейербах очень ученый человек. Но господин пастор утверждает, что господин Фейербах — Люцифер, Антихрист. Таков, наверное, этот XIX век — все спуталось в головах людей, а сами люди стали нечестивыми. Должно быть, это последний век, отпущенный богом человечеству… Но как бы все это узнать поточнее? — не раз думал Клаус Эйсельт, старый мельник. Люди говорят, что седина в голову, а бес в ребро… И верно, что именно бес так и подталкивает Клауса пойти и спросить у господина Фейербаха: «Правда ли, господин Фейербах, будто вы пишете в своих книгах, что бога нет?» Бог, конечно, есть. Клаус даже мысли такой не допускает, что его, прости господи, может не оказаться. Но вот что интересно: как этот ученый господин доказывает, что его нет? Ведь все в мире создано богом, по его разумному установлению. Иначе откуда же это все взялось: земля, растения, животные, люди, которые служат друг другу? И куда тогда возносятся души умерших? И кто тогда утешит человека в печали, спасет в беде? Кто воздаст грешникам за грехи и наградит вечным блаженством праведников? Если нет воздаяния там, на небе, тогда все позволено человеку здесь, на земле: ложь, насилие, грабеж, убийство… Нет воздаяния за грехи, и, значит, некого бояться — все, что хочу, то и могу, что желаю, то и делаю… О, это не так просто сказать: бога нет. Но кабы не было бога, не было бы и дьявола. А кто, если не дьявол, возбуждает греховное любопытство? Э, тут дело нечистое…

Да и не станет с ним разговаривать господин Фейербах — не чета ему старый Клаус. Господа есть господа. Не научил их господь любви к ближнему. И много от этого в мире зла. Отчего бы такое? Дьявол ли силен? Бог ли не говорит более с человеком? Ах, и эта мысль греховна!

Был вечер. Такой теплый и тихий, словно сошла на землю божья благодать. Старый Клаус брел по лугу следом за стадом. Стадо всегда пахнет парным молоком, и над ним роится мошкара… Пастух Зигфрид — давний приятель Клауса. И вот он любит говорить: трава создана для коровы, корова — для человека, а человек, чтобы славить бога, ибо бог создал все.

Но зачем бог допустил в свой мир дьявола? На такой вопрос Зигфрид отвечал: бог пустил дьявола для того, чтобы он вредил людям всякий раз, когда они отступают в своих делах и помыслах от законов божьих…

Но зачем бог позволяет людям отступать от этих законов? На беду человека поделился он властью с дьяволом. Не испытывать надо детей своих, а ограждать их от горя и любить. Так относился Клаус к своим детям, но умерла его дочь, а сын покалечился. Вот уж и старуха его покоится на кладбище, а он все еще топчет землю, будто привязанный к дереву конь. И, кажется, не грешил. Всю жизнь трудился, добывал хлеб в поте лица своего… В одиночестве и пустоте пьет старый Клаус вино и бога славить не может — не дал ему бог ничего.

Так думал Клаус. А когда додумал все до конца, сказал себе: «Пойду я к господину Фейербаху и спрошу его, как оценил дьявол его службу. Потому что бог мою службу не оценил». Испугался Клаус этих слов и потому выпил вина перед тем, как идти к философу. Но и на улице все еще думал, не вернуться ли, не подаст ли ему бог к тому какой-нибудь знак. Земля не разверзлась перед ним, и голоса никакого свыше не было. Шел себе, шел он по пыльной улице, знакомым кланялся да и очутился у калитки, ведущей во двор господина Фейербаха. Его сразу же провели в дом.

И вот он сидит в мягком кресле и вертит головой, потому что вокруг него на полках в дорогих и красивых переплетах стоят книги. Столько книг он отродясь не видел. А хозяин молчит и улыбается, поглаживая рукой пышную бороду. На дьявола не похож. И пальцы без когтей, руки белые, как у пастора. Залысины, правда, будто рожки блестят, и брови лохматые. Да ведь и у самого Клауса брови на глаза налезают. Хотел Клаус спросить так, как думал, и не смог. Оттого еще хуже получилось, потому что сказал, кашлянув в кулак: — Говорят, будто бога нет…

— Кто говорит? — спросил хозяин.

— Да… — замялся Клаус. — Иные так говорят, когда дьявол их смущает.

— И заблуждаются, — ответил хозяин, подвигаясь вместе с креслом поближе к Клаусу. — Бог есть.

— Как?.. — опешил Клаус.

— Бог есть, — кивнул головой философ. — Вопрос лишь в том, что означает это слово — есть… Где он есть, каков он, почему есть? Как по-вашему?

— Где он есть? Должно быть, там, — Клаус поднял руку. — Какой он? Такой, как сказано в священном писании. А почему он есть, так про то один он знает. Видно, всегда был.

— Нет, не всегда, — возразил философ. — Было время, когда бога не было. Очень далекое и очень темное было то время. Люди о своем боге ничего не знали…

— А он был?

— И его не было.

— А потом? — спросил Клаус.

— А потом появился.

— Откуда?

— Из головы. Из человеческой головы, — улыбнулся хозяин. — Люди его придумали.

— Зачем? — недоверчиво спросил Клаус.

— Потому что не могли жить без него. Клаус крякнул, потер лоб ладонью.

— Господин Фейербах, я никаких наук не изучал, и меня легко сбить с толку словами, особенно такому человеку, как вы, господин Фейербах… Если вы говорите, что люди придумали бога потому, что не могли жить без него, то почему они не могли жить без него и как придумали… Взяли да и придумали?

— Чего вам не хватает для счастья, господин Эйсельт? — спросил Фейербах. — Вы мне ответьте, пожалуйста, а потом я отвечу на ваши вопросы.

— Для счастья? — усмехнулся мельник. — Для какого счастья? Да у меня его и вовсе нет…

— И все-таки, каковы ваши самые большие желания?

— Ну… Если только желания. Вот, скажем, хочу, чтобы моя дочь Ленхен была жива и нарожала мне внучат, чтобы стены в доме трещали от их криков и возни… А то ведь я, знаете, совсем один…

Фейербах кивнул головой.

— Хочу, чтоб мой сын Пауль вернулся домой не калекой, а здоровым работником и взял себе в жены дочь пастуха Зигфрида… Поймите, это только желания, господин Фейербах.

— Продолжайте, — попросил философ. — Я слушаю.

— Да… Чтоб моя старуха была при мне. И если уж умирать, то в один день, и чтоб потом наши души были вместе…

— Кто бы мог исполнить ваши желания, господин Эйсельт?

— Да кто… Известно, только бог и мог бы.

— А в то, что они могут исполниться без воли бога, вы не верите?

— Помилуйте, господин Фейербах. Такого, чтоб мертвые возвращались, а у безногих калек появлялись ноги… Такого не бывает, — вздохнул мельник.

— Не бывает, — тоже вздохнул Фейербах. — Увы, такого не бывает… А хочется, чтоб было?

— Да, очень. Что угодно отдал бы.

— Что угодно… Я понимаю вас, господин Эйсельт. Простите, если я разбередил ваши раны, которые не залечит никто: ни природа, ни люди… — он внимательно посмотрел на мельника. — Но, может быть, бог, господин Эйсельт? Неужели никто не может совершить чуда? Будь я так могуч, как мне хочется, я совершил бы.

— Спасибо за добрые слова, господин Фейербах. Я ответил вам, каковы мои желания. Теперь вы ответьте, как обещали…

— Охотно, господин Эйсельт. Тем более что вы сами почти ответили на ваш вопрос: почему люди выдумали бога. Но лучше будет, если вы ответите еще на несколько вопросов.

— Хорошо, — согласился старый Клаус. — Мне нравится, как мы разговариваем.

— Верно ли, господин Эйсельт, что бессильный человек хочет стать сильным?

— Так это и есть.

— Что страх перед судьбой порождает желание властвовать над своей судьбой?

— Да.

— Что смертный хочет стать бессмертным?

— Да, господин Фейербах.

— Что всякая зависимость нам противна?

— Тоже правильно.

— Итак, слабый, невежественный, смертный, беззащитный, одинокий желает стать всесильным, властвующим над всем, бессмертным, всемогущим, вездесущим… Так ли, господин Эйсельт?

— Так.

— Но человек не может стать таким?

— Увы, не может.

— Тогда, возможно, существует некто, кому все это присуще? И если этот некто возьмет человека под свою защиту, человек будет избавлен от бед и спасен? Иначе он погибнет?

— Погибнет.

— И это самое страшное? С этой мыслью нельзя жить?

— Нельзя.

— Значит, нужен этот некто, нужен бог?

— Нужен, господин Фейербах. Ох, как нужен…

— Ну вот мы и создали его.

— Как?! Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что именно так человек и создал бога. Силой своего воображения по причине страстного, жгучего желания избавиться от страха перед окружающим его миром, в котором он чувствовал себя слабым, беззащитным и зависимым. И вот я написал, — философ взял со стола книгу, раскрыл ее и прочел: — «В религии человек раздваивается в самом себе: бог — бесконечное, человек — конечное существо; бог совершенен, человек несовершенен; бог вечен, человек смертей; бог всемогущ, человек бессилен; бог свят, человек греховен». И дальше, — он перевернул несколько страниц. — «Бог есть то, в чем человек нуждается для своего существования… Бог человека таков, каковы мысли и намерения человека». Вы понимаете, господин Эйсельт?

— Да, понимаю…

— Бог есть плод нашей фантазии о человеке и природе, фантазии, создающей утешение и надежду. Бог — сказка, господин Эйсельт, но эта сказка отличается от прочих сказок тем, что мы верим, будто выдуманное существует на самом деле. Разум наш могуч и потому наделил бога своим могуществом, а воображение бедно, и потому бог предстает нам в образе человека, такого, как вы, старика, господин Эйсельт, ведь старики мудры… Бог — это человеческая тоска по лучшей доле. Он всего лишь человек в своем совершенстве и могуществе. Но, чтобы человек действительно стал таким, совершенным и могущественным, он не должен уповать на милость божью, смиренно сложив руки на груди и предоставив злу беспрепятственно существовать. Мы должны на место любви к богу поставить любовь к человеку как единственную истинную религию, на место веры в бога — веру человека в самого себя, в свои собственные силы, в то, что судьба человечества зависит не от существа, вне его или над ним стоящего, а от него самого. Ведь дьявол — это грубый, суеверный, своекорыстный, злой человек, но и бог тоже человек.

Так вот, господин Эйсельт, я считаю, что бога нет, то есть нет бога абстрактного, существующего вне природы и людей. Бог есть лишь в чувствах, в фантазии невежественного человека. И поэтому церковь, утверждая независимое от человека существование бога, удерживает человека в глубоком невежестве и творит зло, господин Эйсельт. Нет бога, нет того света. Я упраздняю лучшую жизнь на небесах, — Фейербах встал. — Я упраздняю бога и тот свет. Я говорю: надо построить лучшую жизнь на земле. А что касается бессмертия, господин Эйсельт, то вот что я обязан вам сказать: даже для наиболее мечтательных мудрецов древности оно представлялось чем-то весьма сомнительным. Смерть человека не означает, что он прекратил существование духовно, нет. Он продолжает жить в памяти, в сердцах живущих людей, если только достоин их памяти. Только так, господин Эйсельт…

Старый Клаус вернулся домой, зажег свечу, налил кружку вина и сел к столу. Не притронувшись к кружке, он просидел до рассвета. «Так вот что господин ученый получил взамен веры в бога, — думал он, — веру в человека…»

И еще он думал о том, что зерна, падая на мельничные жернова, превращаются в муку, из которой люди пекут хлеб.

Белинский писал: «Говорят, будто любящее сердце, ум, талант и всякое превосходство над людьми есть страшный дар природы, род проклятия, изрекаемого судьбою над человеком избранным… Говорят, будто несчастием и страданиями целой жизни избранник должен расплатиться за дерзкую привилегию быть выше других… О нет! Эта вражда жизни с природою отнюдь не есть закон разумной необходимости, но есть только результат несовершенства человеческих обществ. Избранный человек более, чем всякий другой, родится для жизни и наслаждения ею — и не жизнь, а общество виновато в том, что, едва родившись, он с бою должен брать даже самый воздух, чтобы ему можно было дышать…»

С бою брать даже самый воздух — вот судьба, какую мог себе избрать мыслитель и революционер в том обществе и в том веке, которому принадлежит Николай Гаврилович Чернышевский. У власти царь, крестьяне закрепощены, всякое вольнодумство жестоко преследуется. Нищета, мрак, невежество, всеобщее рабство.

Разбить оковы рабства, его нравственные, политические и экономические основы — вот какую задачу поставил перед собой Чернышевский в начале своей революционной деятельности. Он полагал, что может опереться на интеллигенцию, которая возглавит затем крестьянское восстание. Долой идеализм, долой религию, долой монархию, долой эксплуатацию человека человеком! Да здравствует истинная философия — материализм, истинная нравственность, основанная на естественных потребностях и свойствах человеческой натуры, демократия, свободный коллективный труд в крестьянской общине.

Чернышевский говорил своей невесте в 1853 году:

— У нас будет скоро бунт, а если он будет, я буду непременно участвовать в нем… Это непременно будет. Неудовольствие народа против правительства, налогов, чиновников, помещиков все растет. Нужно только одну искру, чтобы поджечь все это. Сомнение одно — когда это вспыхнет? Может быть, лет через десять, но я думаю, скорее.

«Чем важнее дело, задуманное человеком, — писал он в магистерской диссертации, — тем больше нужно условий, чтобы оно исполнилось именно так, как задумано; почти никогда все условия не встретятся так, как человек рассчитывал; и поэтому почти никогда важное дело не делается именно так, как предполагал человек». И далее, через две страницы: «Трагична или не трагична судьба великого человека, зависит от обстоятельств». И там же: «И не правда ли, что если приняты все нужные предосторожности, то почти всегда дело кончается счастливо?»

7 июля 1862 года Чернышевского заключили в крепость.

Сто тринадцать доносов было подано на Чернышевского к моменту его ареста. Ни один из доносов не давал достаточно фактов, чтобы привлечь Чернышевского к суду. Все они не могли изобличить его в каком-либо преступлении. Но Чернышевский был революционером. В этом и заключалась его вина. Судебное дело было составлено с помощью платного провокатора Костомарова. На месте Костомарова мог, конечно, оказаться другой агент — недостатка в платных доносчиках и провокаторах царская охранка не ощущала. Таким образом, трудно считать донос случайностью. Все это можно было если не предвидеть, то предполагать как возможное, и принять соответствующие меры предосторожности.

Чернышевский предвидел многое задолго до ареста. В 1853 году он говорил своей невесте:

— Я не уверен в том, долго ли я буду пользоваться жизнью и свободой. У меня такой образ мыслей, что я должен с минуты на минуту ждать, что вот явятся жандармы, отвезут меня в Петербург и посадят в крепость, бог знает, на какое время…

Он пробыл на каторге, в ссылке и на поселении 27 лет. А мог бы пробыть меньше. Для этого нужно было сделать только одно — подать прошение о помиловании. В 1875 году в Вилюйск приехал адъютант генерал-губернатора Восточной Сибири и сообщил Чернышевскому о том, что прошение на имя государя о помиловании может принести ему освобождение.

— Благодарю, — ответил Чернышевский. — Но видите ли, в чем я должен просить помилования?! Это вопрос… Мне кажется, что я сослан только потому, что моя голова и голова шефа жандармов Шувалова устроены на разный манер. А об этом разве можно просить помилования?! Благодарю вас за труды… От подачи прошения я положительно отказываюсь.

Двенадцатью годами раньше он писал жене из Петропавловской крепости: «Скажу тебе одно: наша с тобой жизнь принадлежит истории. Так надо же нам не уронить себя со стороны бодрости характера перед людьми…»

О Чернышевском знала не только Россия. Карл Маркс был знаком с произведениями Чернышевского. Он говорил, что «из всех современных экономистов Чернышевский представляет единственного оригинального мыслителя…». Фридрих Энгельс писал о Чернышевском как о человеке, «которому Россия бесконечно обязана столь многим и чье медленное убийство долголетней ссылкой среди сибирских якутов навеки останется позорным пятном на памяти Александра II „Освободителя“». Энгельсу же принадлежат слова: «Вера в чудодейственную силу крестьянской общины, из недр которой может и должно прийти социальное возрождение, вера, от которой не был совсем свободен, как мы видим, и Чернышевский, эта вера сделала свое дело, подняв воодушевление и энергию героических русских передовых борцов. Этих людей было каких-нибудь несколько сот человек, но своей самоотверженностью и отвагой они довели царский абсолютизм до того, что ему приходилось уже подумывать о возможности капитуляции и о ее условиях…»

Российское общество шестидесятых годов могла преобразовать только революция, но практически такая революция не могла быть осуществлена. Чернышевский, однако, надеялся на успех, на самостоятельное и одновременное восстание крестьян. Увы, это были ошибочные расчеты. Но предпосылки этих расчетов были верны: нельзя склонять голову перед исторической необходимостью и перед пагубными случайностями.

«Будущее, — писал Чернышевский, — светло и прекрасно… Стремитесь к нему, работайте для него, переносите в него из настоящего все, что можете перенести».