Стальной хват за горло опрокидывает навзничь, деревянный пол встречается с затылком, и от этого в ушах оглушительно бьют колокола, а перед глазами лопается икра огромных оранжевых рыб. Они плывут сверху, плеща плавниками по потолку, стенам, по содрогающимся телам. Боль занимает все остальное пространство: гудит голова, обжигающе саднит шея, бьются стянутые жилы, даже привычная к прихотливым вывертам спина едва не хрустит, изогнувшись; внутренности сворачиваются узлами. Флавио вбивают в дно баржи. И сверху, рычанием и глухими французскими проклятьями, наконец льется ненависть: чистая, неприкрытая безразличием, густая, словно патока.

Жанна никогда не опровергает эти отдающие салом каламбуры и только клоуну доверяет зашнуровать себе сверкающий корсет. Помогает самому Вольфгангу надевать парик и костюм, осторожно наносит на лицо широкую алую улыбку. Когда Жанна не вернулась ночевать на баржу на стоянке в Пи-де-Луар, кто поднял всех на уши и погнал искать ее? Вольфганг. И оказалось – не напрасно! Когда прошлой осенью в Марселе Вольфганга разбил радикулит кто дважды в день втирал ему в спину приготовленную Яреком вонючую мазь? Жанна, кто же еще! В общем, живут они у себя в каморке дружно – дай бог нам всем.

Вольфганг был первым, кого Карлос взял в цирк. Ну, не считая совсем молоденького меня (в этот раз мне приятно занять место исключения). Тогда мы назывались чудовищно бессмысленно – “Амарант”: Карлос так долго думал над названием, что в итоге плюнув, взял первое попавшееся слово из словаря. В программе труппы было всего три номера. Карлос показывал фокусы с картами, мы с Вольфгангом играли в мяч, который то и дело проваливался в клоунские широченные штаны, что очень веселило публику. А в третьем номере я делал страдающему от головной боли Карлосу операцию, доставая из его головы цветные мячики, конфеты, шелковые ленты.

***

Осторожно, Панетта, осторожно! Но Панетта не слышит меня и не видит знаков, что я ей подаю с борта баржи.

Карлос немного знает польский, совсем чуть-чуть. Стороны света, приветствие, принесите пива, пожалуйста, спасибо, и пяток ругательств. Ругательствам научил его Ярек. Сейчас они вдвоем сидят на корме, в уединенном местечке, которых немного на “Травиесе”. Уголок закрыт от глаз цветными парусами сушащегося белья и дощатой стеной стойл. На выгоревших досках палубы расстелена газета. На ней – наломанный вчерашний хлеб, пара томатов, сверток с копченой рыбой и кофейник с чашками. В небе еще светятся последние звезды. Карлос выкладывает на руку щепотку табака, втягивает и смачно чихает. Ярек, усмехаясь, достает свои сигареты и закуривает.

Итальянец быстро обзаводится поклонниками и поклонницами в любом городе, и этот – не исключение. Флавио продает билеты и, кажется, нас ждет хорошая выручка: белозубая улыбка творит чудеса, а рука на перевязи добавляет к восхищению тонкую нотку сострадания. Люди готовы платить полную цену за вход даже при отсутствии акробатического дуэта, лишь бы кумир улыбнулся еще раз.

Когда мы возвращаемся на баржу, то видим у лазарета Рауля, который хмуро смотрит в мглистую речную даль, подпирая косяк двери. Ярек кивает ему:

– Спасибо. Очнулся?

Мальчик бежит по дороге, размахивая руками. За ним – небольшой грузовичок, за рулем – знакомое с Ансени лицо. Панетта торопится позвать Жозель. Как на зло, женщины задумали большую уборку, и потому на “Травиесе” куда мокрее и грязнее обычного. Мыльные пузыри летят в небеса, Трубачу достается ласковый подзатыльник, луковая трубочка падает за борт. Люди драят щетками все, до чего могут дотянуться. Панетта добирается до адресата через переливчатые лужи, Жозель ахает, но не успевает ни переодеться, ни сполоснуть руки, а подрядчик уже поднимается на борт. В честь уборки Жозель в штанах и заплатаной на локтях рабочей рубахе, а волосы небрежно заколоты у затылка. Мария встает рядом с побледневшей подругой, меряя нежданного гостя испытующим взглядом. Закари не шокирован, но смущен, и неловко комкает шляпу в руках.

– Хочешь меня?

– Из-за меня он ушел из дому, – продолжает исповедь Рауль. – Натаниэль сказал, что… Признался, что… что он влюблен в сына моего арендатора, – скороговоркой говорит бука и опускает взгляд. – Как гром среди ясного неба. Натаниэль должен был поступать в музыкальную академию, мы так им гордились! И тут это. Я не смог совладать с собой. И с того дня каждый миг вспоминаю каждое свое слово, каждое… все, что я… с ним сделал, своими руками. – Кто-то прерывисто втягивает воздух, я не оборачиваюсь, но думаю: это Флавио. – Я считал, что прав. Дурь надо выбивать, пока она свежая. Думал, Натаниэль образумится и вернется. Но шли дни. Недели. Я даже ездил к этому… – Рауль трясет головой, дергает чересчур тугой воротник. – Но и он не знал, где искать. Никто не знал. Жандармы разводили руками. Сказали, что, возможно, наш сын утонул, хотя в озере так и не нашли тела. Но течение подо льдом могло унести останки в реку. Марин не сумела вынести этой потери. Угасла за полгода. Я похоронил ее и ушел оттуда, потому что не мог… – Рауль поднимает лицо к небу. – Бродил по дорогам, наверное, стараясь убежать от чего-то. Не знал, что скажу, если вдруг увижу сына. Не знаю и теперь. Просить прощения – это слишком мало. Я убил его доверие к себе, как к отцу, когда он нуждался во мне. Я убил нашу семью. Убил мою Марин. Сейчас у Натаниэля есть еще большее право ненавидеть меня и то, во что я превратился. – Он бросает гневный взгляд на итальянца. – Я хотел… понять. – Рауль закрывает руками лицо.