Если считать, что цель предисловия к книжке новелл еще не известного у нас зарубежного писателя состоит в том, чтобы завлечь читателя в ловушку, заставить его приобрести «кота в мешке», то надо сказать прямо, что «Паноптикум» венгерского сатирика Габора Годы в таком предисловии не нуждается.

Читатель — существо расчетливое и не легко тратит свои деньги.

Он, прежде чем купить книжку, долго перебирает и листает томики, закованные, словно рыцари в латы, в заманчиво-яркие переплеты, на которых проставлены имена и фамилии незнакомых иностранных авторов. Один томик, полистав, он сразу же возвращает на место, другой держит в руках подольше, но потом, с легким вздохом, тоже кладет на прилавок, а третий, перекинув в нем всего лишь несколько страниц, не теряя ни секунды, громогласно объявляет своей покупкой и спешит, спотыкаясь от нетерпения, к кассе.

«Паноптикум» Габора Годы именно такая книжка. Она не нуждается в ловушке предисловия потому, что у самого Годы буквально на каждой странице расставлены восхитительные «ловушки», в которые попадется, я уверен, самый недоверчивый, самый осторожный и самый хмурый читатель.

Вот рассказ «Детский спектакль» — первый рассказ сборника. Возьмите — наудачу! — хотя бы такую фразу: «Этот учебник (французского языка. — Л. Л.) и теперь еще кокетливо выглядывает с моей книжной полки, затесавшись между «Гулливером» и «Кандидом», и вечно напоминает мне о том, что нет на свете мудрости, рядом с которой не могла бы процветать людская глупость».

Вы оценили изящество иронии, заключенной в этой фразе и ее спиртовую едкость? Листаем дальше. Из рассказа «Бунтовщик», посвященного Чехову: «Его жена, пока была стройной и соблазнительной, изменяла ему с кларнетистом, а когда растолстела и шелковистый пушок над ее верхней губой превратился в колючие усы, привязалась к своему мужу с неистовой преданностью».

В рассказе «Смерть палача», действие которого происходит в XVII веке в выдуманном монархическом «государствочке», исполнитель судебных приговоров Томаш Шиндер жалуется в дружеском кругу на свою злосчастную судьбу палача, работающего сдельно, «с головы»:

«Неприбыльное это дело — ремесло палача! Скверное ремесло! Вы думаете, что так уж много у нас убийц и преступников? Лишь я, палач, знаю, насколько еще сравнительно добры и честны люди: если бы это было не так, то мне не пришлось бы давать моему сыну на обед и на ужин один черствый хлеб, а кредиторы не подтачивали бы мою счастливую семейную жизнь. Да какая там счастливая семейная жизнь! Временами я уже чувствую себя лежебокой, сущим тунеядцем, когда вспоминаю, что вот этими моими трудовыми руками за весь год повесил всего двух человек!»

Можно, произвольно выхватив из контекста, привести десятки примеров отличного, на мой взгляд, стиля Габора Годы, но пусть сам читатель найдет и оценит жемчужины мысли и слова, щедро разбросанные по всей этой книжке.

Габор Года родился в Будапеште в 1911 году. Из его кратко и чрезвычайно скупо написанной автобиографии известно, что отец его был писателем, переводчиком и журналистом и что своими художественными наклонностями он, Габор Года, «обязан влиянию хороших писателей и художников». До освобождения Венгрии Габор Года имел возможность печатать лишь немногие свои произведения — цензура сухопутного адмирала Хорти и частные издатели быстро поняли, что он за птица, и, по признанию Годы, он должен был «сам собирать у будущих подписчиков деньги», необходимые для издания его книг.

Многие его рукописи погибли во время войны. Тем не менее за двадцать пять лет своей литературной деятельности Габор Года создал немало. Сам он наиболее значительными своими произведениями считает романы «Порядочный человек» (1931), «Перед бурей» (1937) и изданные уже после освобождения Венгрии сборник сатирических рассказов «Паноптикум» (1956), «Семейный круг» (1959) и роман «Человек с планеты».

После освобождения Будапешта Габор Года в течение пяти лет работал в отделе культуры — с этим периодом жизни писателя связан острый рассказ «Великий Года, или О культе личности», включенный в сборник рассказов «Паноптикум». Был он и директором театра Венгерской Народной армии и «наблюдал таким образом жизнь, — пишет сам Года, — не только из-за своего письменного стола». Я не знаком с романами Годы, но я уверен, что и в них он остается сатириком «Паноптикума» — книги яркой, едкой и глубоко своеобразной.

В моем представлении Габор Года — сатирик всегда и везде. Это — сатирик чистой крови (pur sang, как говорят французы), сатирик до мозга костей, сатирик по самой своей «строчечной сути». И мне показалось, когда я прочитал его автобиографию и в особенности его послесловие к этой книжке (если это не так, пусть Габор Года меня извинит), что «Паноптикум», если уж не самое значительное, то, во всяком случае, самое любимое его детище.

В автобиографии он пишет: «Я старался найти новые пути, особенно в области сатирических произведений, никогда не забывая о великом наследии классиков мировой литературы и действительно великих сатириков».

Что же нового, своего внес Габор Года в сферу сатиры?

Иронический стиль, которым Габор Года владеет блестяще, свойствен сатире. Ирония — первый признак сатирического ума. Салтыков-Щедрин и Анатоль Франс — великие иронисты. Однако ирония иронии рознь. Многие писатели, в особенности на Западе, хорошо набили руку на ироническом стиле. Они способны обо всем на свете писать с позиций этакого изящного цинизма и кокетливого пустословия, прикрывающего нищенскую наготу их мысли. Такие книжки легко читаются, но забываются еще легче. В них, конечно, тоже есть ирония, но это та «ирония вообще», которая порой превращается в духовное белокровие, в своеобразный писательский костоед, разъедающий в конце концов и саму личность писателя.

О такой иронии хорошо сказал наш Некрасов:

«Ирония вообще» становится сатирой, то есть грозным и острым оружием, лишь тогда, когда она точно целенаправлена. У Годы ирония направлена точно. Созрев как писатель в условиях капиталистической Венгрии, Габор Года возненавидел хорошо познанный им мир собственников со всеми присущими ему язвами и пороками, возненавидел страстно, непримиримо, до отвращения.

У разных писателей такая социальная ненависть выражается по-разному.

У одного она взрывается многотомной бомбой эпического романа-исследования. У другого гремит пистолетными выстрелами публицистического памфлета. Габор Года во имя ее обнажил тонкую, хорошо отточенную шпагу художественной сатирической новеллы. Для того чтобы уколы были вернее, острие клинка он смочил ядом иронии и сарказма.

Мастерски владея своим оружием, Габор Года наносит меткие удары своему противнику. В грудь! В брюхо! Еще раз в брюхо! А когда противник визжа от боли, бежит — Года без всякого стеснения пронзает своей шпагой его жирную задницу. Для него ничего нет «святого» (святого — с точки зрения буржуазного ханжества)!

Не случайно действие многих рассказов Габора Годы происходит на кладбище и связано со смертью его героев. Умирает лавочник Ковач в рассказе «Цепь», и золотая цепь, которую он подарил своей супруге — семейная реликвия! — оказывается фальшивой. Умирает барабанщик Титанович в рассказе «Бунтовщик», посвященном Чехову. Сгорает в огне пожара, сфабрикованного им самим, лихой брандмайор Гузмичка — венгерская разновидность щедринского глуповца. Госпожа Шрамм, комичная и страшноватая владелица музея восковых фигур, из замечательного рассказа «Паноптикум», похоронив своего мужа, выставляет затем для всеобщего обозрения его статую, выполненную в натуральную величину из воска, с тростью в руке и сигарой в зубах. И этот смелый коммерческий ход приносит ее угасающему предприятию немалую прибыль. А потом безутешная вдова развлекается с любовником тут же в музее среди восковых фигур Гитлера, Муссолини и знаменитых убийц Америки и Европы. И ее любовник курит сигару, выдранную из восковых зубов господина Шрамма. О таинстве смерти в этих новеллах Габор Года говорит без малейшего почтения, с той же саркастической усмешкой, с какой рассказывает, например, и о непристойных шалостях «сына одного банкира» в смешном рассказе «Детский спектакль».

Констатируя с обстоятельностью врача смерть своих героев, Года показывает смерть общественного строя, породившего таких уродов, как Розалия Шрамм из его «Паноптикума».

Для миропонимания Габора Годы, для характера его сатиры особенно примечателен рассказ «Бунтовщик». Он посвящен Чехову. Однако в рассказе этом по существу Года не следует за Чеховым.

«Бунтовщик» Годы кончается почти так же, как и чеховский рассказ «Смерть чиновника».

«Придя домой, он (барабанщик. — Л. Л.) разделся, лег в постель, повернулся к стене и… умер».

У Чехова экзекутор Червяков сделал то же самое. Он тоже «лег на диван и… помер». Правда, он не «разделся», а помер, как был, в вицмундире. Но эта комическая деталь сути дела не меняет.

Тема в обоих рассказах одна: маленький человек, раздавленный общественным строем. У Чехова экзекутор Червяков нечаянно чихнул в театре на затылок генерала и от страха погиб. У Годы барабанщика в оркестре оперного театра Титановича, вечного неудачника, раньше срока перевели на пенсию, он решил протестовать против общественной несправедливости и ударил в знак протеста изо всех сил в барабан во время исполнения арии Тоски. Ударить-то ударил, но… никто не обратил на это внимания, и тогда Титанович, придя домой, «лег в постель, повернулся к стене и… умер».

Рассказ Чехова «Смерть чиновника» — смешной рассказ. И рассказ Габора Годы «Бунтовщик» — тоже смешной рассказ. Но рассказ Чехова вызывает у читателя не только смех, но и чувство щемящей жалости к смешному и жалкому человечку. Ему и фамилию-то Чехов придумал соответствующую: Червяков.

«Бунтовщика» Титановича (тоже, кстати, подходящая фамилия!) не жалко. Габор Года все делает для того, чтобы его нелепый протест вызывал у читателя лишь одну эмоцию — эмоцию брезгливого, холодного, саркастического смеха. Ирония Годы направлена не только против несправедливо устроенного общества: нет, тут осмеяны и «протестанты» типа Титановича. Те, кто протестует кукишем в кармане.

Именно в этом и заключается прогрессивная, революционная позиция талантливого венгерского сатирика. Впрочем, всякие параллели проводить здесь незачем. Чехов это Чехов, а Года это Года. И дело тут заключается не только в том, что Чехов в своих маленьких рассказах все же больше великий юморист, чем сатирик. Дело заключается в том, что общественно-политический писательский разум Годы, его мировоззрение порождены иными историческими условиями. Габор Года тоже ведь большой гуманист и человеколюбец, как и Чехов. Но Года — гуманист нового типа, знающий, что такое классовая борьба, и определивший ясно и точно свою позицию в этой борьбе.

Прочтите рассказы Габора Годы, написанные после освобождения Венгрии («Два ослика», «Великий Года, или О культе личности», «Вознесение» и особенно «Ореховая скорлупа»), и вы увидите, как последовательно и принципиально продолжает вести свою сатирическую борьбу Габор Года. Клинок его иронии разит все того же противника — жадного, изворотливого, готового на любую пакость мелкого собственника. Он, правда, выбит из своего социального седла, но приспособился к новой экономической обстановке, залез, как клоп, во все и всяческие щели и надежд не теряет. Сатира Годы показывает, на что он способен. А способен он, кстати сказать, на многие и значительно более серьезные и опасные пакости, чем те, которые описаны у Габора Годы. Свидетельство тому — печальные события 1956 года.

Нужно еще сказать о реализме Габора Годы. Габор Года, несомненно, реалист, но он ничего общего не имеет с тем «реалистом», у которого, говоря словами Маяковского, «морда, упершаяся вниз».

Года свободно владеет приемами сатирического гротеска. Некоторые его рассказы (тот же «Паноптикум» или прекрасная сатира, направленная против расизма и расистов, «Абриш стремится к мировому господству») населены сатирическими образами-символами, своеобразными фантомами, но везде Года сохраняет жизненную достоверность, и его удивительные герои, совершая поступки, странные и столь же удивительные, нигде не переступают, однако, границу психологической правды! А ведь эта граница и есть граница художественного преувеличения в сатире. В своем послесловии, напечатанном в конце книги, вы прочтете высказывание самого Годы о реализме его сатир. Он сказал об этом лучше, чем я.

Юмор Годы яркий, крепкий и ядовитый, как красный перец. Очень венгерский! Он — сатирик смешной. И это хорошо! Однако любители так называемого чистого юмора найдут в этой книжке пищу и для себя — отсылаю их к прелестному рассказу «Твое здоровье, корова!»

Я написал вначале, что книжка Габора Годы не нуждается в предисловии, но — увы! — кажется, я его написал, это самое предисловие. Уверяю вас, это не обычный прием, применяемый авторами таких статей: сначала сказать, что предисловия не будет, а потом сочинить его. Просто я сам увлекся рассказами Габора Годы и мне захотелось поделиться с советскими читателями своими впечатлениями от его талантливой и яркой книжки. Конечно, можно было бы сказать и о недостатках сатирика Габора Годы. Но где же это видано, чтобы человек, представляя людям другого человека, говорил: «Познакомьтесь с товарищем Эн. Это хороший товарищ, но у него есть такие-то и такие-то недостатки…»

Говорить о достоинствах и недостатках творчества Габора Годы — дело наших литературоведов и критиков. Я же принял на себя функцию лишь представить вам талантливого и оригинального венгерского сатирического писателя.

Я спешу закончить, чтобы поскорее оставить вас наедине с этим великолепным собеседником. Могу вас заверить, что скучать вы уж во всяком случае не будете.

Мой отец был талантливым человеком, если талантом можно считать то, что он не придерживался никакой догмы, никакого мировоззрения, которые могли бы поставить его в оппозицию к существующему общественному строю. Его верования и идеи были гибки, как тростник. До сорока пяти лет он неукоснительно продвигался вперед на служебном поприще. Все порядочные, по его мнению, люди считали в свою очередь и его порядочным человеком. Звезда отца взошла как раз тогда, когда другим приходилось туго, поэтому он был уверен, что избранный им путь вполне правильный, и твердо придерживался своих постоянно меняющихся воззрений. В бедности он усматривал лишь бездеятельность, а собственность считал самым живительным источником любви, красоты и разумной чести. Делами мирового масштаба интересовался он лишь постольку, поскольку о них писали утренние и вечерние газеты, нищим давал по два филлера, а на рождество и на пасху даже по двадцать. В остальном филантропическая деятельность была предоставлена моей матери. Она любила появляться в соответствующих ее положению туалетах на собраниях благотворительных обществ, где дамы уничтожали изрядное количество всяких лакомств со взбитыми сливками. У моей матери всегда находилось для бедных несколько добрых слов, но она — мои родители принадлежали к числу так называемых нуворишей — часто так увлекалась своей ролью, что Янош, наш волоокий слуга с бакенбардами, не осмеливаясь качать головой, все же косо на нее поглядывал.

Да, наша жизнь потекла по новому руслу. Сначала мой отец из директора стал генеральным директором и переменил пятикомнатную квартиру на виллу, расположенную на холме Роз, а такси и трамвай — на автомобиль «ланча» (шесть цилиндров и стройный шофер, русский офицер-эмигрант, постоянно информировавший моего отца о Советском Союзе). Затем отец стал изменять матери с актрисой (в конце концов это лишь высшая степень сексуального благополучия…), актриса, по моему, вполне обоснованному, подозрению, изменяла отцу с шофером, слуга изменял кухарке с горничной, вследствие чего кухарка заменила слугу садовником, а садовник внезапно оказался безработным, так как отец все же заметил, что тот распутничает с кухаркой, и выгнал его из дому.

Для того чтобы оградить мое воспитание от всяких превратностей, мне наняли гувернантку — немку из Пруссии — Кэт. Ее немецкая строгость и отрывистая речь являлись для моих родителей достаточной гарантией моей нравственности, хороших манер и чистоты моего бело-розового тела. Среди родственников Кэт, как по восходящей, так и по нисходящей линии (а она мне часто рассказывала о них по вечерам, сидя на краю моей постели), было очень много военных. Видимо, благодаря этому обстоятельству ко дню рождения я получил от нее в подарок саблю и кивер.

Когда мне исполнилось шесть лет, для меня, кроме Кэт, наняли молодую, но необычайно мрачную учительницу, которая с усердием, соответствующим низкой оплате ее труда, обучала меня высокой науке чтения и письма. Мы начали с очаровательного, так сказать основополагающего, предложения «господин пишет», и я, естественно, пришел к выводу, что пишут исключительно одни господа, а беднякам о подобных вещах и помышлять нечего.

Я так твердо уверовал в это, что в течение двух лет никто и не пытался разубедить меня. Не могла этого сделать и моя стареющая французская гувернантка мадам Адриенн: несмотря на шестидиоптрийное пенсне, черный шнурок от которого исчезал где-то в выемке ее необъятной груди, она вовсе не была расположена рассматривать мирские дела с должной точки зрения. Во всем остальном мадам Адриенн была дружелюбная особа и пользовалась у нас дома большим уважением, так как, по ее словам, она обучала музыкальному языку, на котором говорил господин Флобер, людей с «историческими именами». Что бы сказал, однако, вышеупомянутый господин Флобер при виде хрестоматии французского языка Мартонфи, изданной в 1883 году, — в том самом, когда, между прочим, умер Карл Маркс? Мадам Адриенн ни за что на свете не была склонна обучать французскому языку по какому-либо другому учебнику, кроме этого. С томным галльским прононсом она повторяла мне:

— Вы знаете, дорогой Кальман, по этой книге вы можете изучить не только язык, но и дух Франции.

Этот учебник и теперь еще кокетливо выглядывает с моей книжной полки, затесавшись между «Гулливером» и «Кандидом», и вечно напоминает мне о том, что нет на свете мудрости, рядом с которой не могла бы процветать людская глупость. Не откажу себе в удовольствии процитировать здесь несколько вопросов и ответов из этой книги. Привожу их по порядку и, поскольку это зависит от меня, без особых комментариев. Итак: 1. Сосед имеет послушных слуг и трудолюбивых рабочих. 2. Садовник имеет плохих детей. 3. Мы оплакиваем смерть господина графа, ибо он был благодетелем несчастных. 4. Зятья барона дают одежду бедным. (Значит, не только граф и барон, но и их зятья — хорошие люди!) 5. Преследуют ли богатые бедных? Нет, богатые никогда не преследуют бедных. 6. Правы ли слуги? Нет, слуги неправы. 7. Дал ли врач слуге лекарство? (Внимание!) Нет, слуга даже не был болен. (Конечно, слуга симулировал, потому что не хотел работать.) 8. Работают ли рабочие? Нет, они не работают! 9. Прилежные рабочие зарабатывают много денег. (Следует понимать: бедность — порождение лени.) 10. Вы желаете поговорить с господином? Вам до этого нет никакого дела, я до тех пор пробуду здесь, пока мне этого хочется; кроме того, я не обязан отвечать вам, так как вы всего лишь слуга, а не господин!

Как я уже упомянул, воспитание, полученное мною, было тщательно продумано.

Когда мне исполнилось шесть лет, моя мать, по совету мадам Адриенн, купила билеты на дневной спектакль в оперу, где давали сказку для детей «Королевна и пастушок».

Это было первого апреля. Стоял прекрасный теплый весенний день. С балкона нашей виллы я смотрел на оснащенных заплечными мешками и фляжками экскурсантов: они украшали шкурками колбасы и коробками из-под сардин нежные ветви кустов. До обеда ко мне пришел Фридьеш, плохой (я имел возможность узнать это из французской хрестоматии) сын садовника с соседней виллы, и мы устроили с ним состязание, кто кого переплюнет. Движущейся мишенью служили нам экскурсанты. Фридьеш плевался гораздо лучше меня, и я страшно ему завидовал. Немецкая гувернантка неодобрительно относилась к нашей дружбе, но мать Фридьеша была прусского происхождения, и в душе Кэт патриотические чувства взяли верх над классовой неприязнью. Лишь мой отец никак не мог примириться с этой дружбой. Он говорил: «Не понимаю, откуда в мальчике такое тяготение к низам — «Drang nach Unten?» Но, поскольку в это время актриса занимала его все больше и больше, он, стараясь смягчить добрыми делами преступную измену жене, терпел Фридьеша и даже купил ему билет на «Королевну и пастушка», хотя, конечно, не в первом ряду вместе с нами. «Надо во всем соблюдать меру!» — сказал отец.

Фридьеш неописуемо радовался билету, и его отец, рыжий садовник, который в данный момент за пятьдесят пенгё в месяц был послушным слугой барона (смотри хрестоматию: «Сосед имеет послушных слуг и трудолюбивых рабочих»), пришел к моему отцу в рваном праздничном платье (смотри хрестоматию: «Зятья барона дают одежду бедным») и вежливо поблагодарил его за билет. Позже, уже во время обеда, явилась к нам мать Фридьеша и сказала:

— Я вас тоже очень благодарю от имени моего сына за билет. Ведь такие люди, как мы, вечно только работают, а на развлечения у нас никогда не хватает денег.

Мой отец вытер усы, на которых тускло поблескивала капелька супа, и ответил:

— Прилежание, добрая женщина, в конце концов всегда приносит плоды. (Смотри хрестоматию: «Прилежные рабочие зарабатывают много денег».)

После обеда принялись за мой туалет. Прежде всего меня, невзирая на утреннее купанье, еще раз посадили в ванну. Кэт, молодая и хорошенькая, с фанатическим усердием принялась за мытье моего пупка, спины, ушей и шеи. Она выдумывала страшные гигиенические сказки о запущенных ногтях, о злокачественных прыщиках, о нечистых ушах и о грязи в носу. Она могла целый день говорить о столбняке, роже и заражении крови, приводя лично ей известные случаи каждого заболевания.

Вот так сидел я в ванне, а склонность к эпикурейству, проявлявшаяся во мне с самого раннего детства в рамках приличного распутства, от бесконечного трения и невольной щекотки принимала уже мужские и даже неприличные формы. Каждый раз при подобном купанье я решал скрывать такие изменения тела. Но в определенный момент Кэт ставила меня в ванне на ноги и без всякой причины шлепала пониже спины, что было совершенно недостойно ни ее женственности, ни моей мужественности. «Du, Schweinskerl»[2], — говорила она мне в таких случаях, оглядывая мое тело с головы до ног, причем ее взгляд задерживался именно на том месте, где мужское неприличие было наиболее заметным.

Неприличным поросенком называли меня еще и по вечерам, когда моя белая пухлая ручонка под воздействием известных биологических причин начинала блуждать под одеялом, причем без всякого намерения подорвать семейные устои, а скорее просто для моего личного удовольствия. В таких случаях Кэт так хлопала через ватное одеяло по моей затаившейся ручонке, как глупые люди бьют по сидящей на стекле мухе, и тут же докладывала моим родителям о случившемся: «Опять его рука была там!» Таким образом часть моего тела, обозначенная запретным обстоятельством места — невинным словечком «там», — стала опасным источником назревающих преступлений, грехов и свинства. Мистическое значение преступной бездны, скрывающейся под словечком «там», еще усиливалось тем обстоятельством, что гувернантка делала мне строжайший выговор каждый раз, когда я в присутствии родственников или знакомых заявлял о необходимости немедленного удаления из моего организма выделяемой почками жидкости. Все это окутывало туманом таинственности невинный орган, представление о котором в моем сознании стало неотделимо от понятия неприличия, невоспитанности и безнравственности. С помощью этих странных методов во мне старались убить представление о чистоте и красоте любви, заменив их понятиями свинства и скабрезности.

Много лет спустя, когда я хотел рассказать моей матери вполне пристойную историю об одной любовной связи, не успел я еще начать повествование, как она прервала меня:

— Сын мой, джентльмен не говорит о подобных вещах, как не упоминает о том, что он был в туалете.

После мытья в ванне меня начали наряжать. На ноги натянули короткие белые чулки, доходившие до колен, а чтобы они не сползли, их укрепили узенькими резиночками. Потом я надел лакированные черные туфли, на которых сверкали нарядные пряжки. Затем меня облекли в матроску, белый воротник и белые манжеты которой (по самой середине их шла тонкая вышивка) придавали мне вид чистокровного барчука. Трехлапый якорь, украшавший рукав матроски, сделал бы меня похожим на мирного капитана торгового флота, поэтому, чтобы я не выглядел слишком штатским, поверх якоря был нашит тоненький крученый золотой шнур, завуалированное военное значение которого с большим успехом могло пробудить в любом мальчике милитаристские наклонности, а они во мне и без того не дремали.

Меня вновь осмотрели со всех сторон, окончательно убедились в чистоте моих ушей и шеи, еще раз вычистили ногти, причесали колючей щеткой мои длинные белокурые локоны. Все это делалось с той характерной для вспыльчивых людей злобой, которая обычно просыпается в них, если скрипит дверь, слишком рано зажигают лампу, стряхивают на ковер пепел с сигареты или когда портится погода, пригорает суп, запаздывает обед, нарушается симметрия задвинутых под стол стульев и на самом верху буфета обнаруживается пыль, а в данном случае — при укрощении строптивой белокурой пряди. Я был уже почти совсем готов, когда в ванную вошел Фридьеш.

— Ну, вот видите! — воскликнула Кэт. Она схватила двумя пальцами Фридьеша за ухо, высокомерно приподняла его вверх и с великим знанием дела препротивно заглянула ему в самую ушную раковину.

— Даже он более приличный мальчик, чем ты! — сделала заключение Кэт.

Этим целенаправленным «даже он» она хотела подчеркнуть небольшую, но значительную разницу между сыном директора банка и сыном садовника, хотя бы последний в чем-либо превосходил первого.

А моя мать, которая присутствовала при этой церемонии, грустно вздохнув, сказала:

— Ну и послал мне бог сынка!

Это печальное изречение, в которое она вкладывала все смирение матери-великомученицы, по нескольку раз в день срывалось с ее накрашенных в форме цифры три губ вместе с таинственным вздохом, от которого мурашки шли по телу.

Мать и Кэт вышли из ванной комнаты. Фридьеш подошел к высокому зеркалу, я встал рядом с ним. Он был немного выше и крепче, что решительно выводило меня из себя, и я приподнялся на цыпочки. Тогда Фридьеш тоже стал на цыпочки. Убедившись в бесцельности такого соревнования, мы стали рассматривать себя в зеркало спокойно и доброжелательно. Мои пушистые пепельные волосы, причесанные на косой пробор, падали на высокий лоб. Две синие, отливающие розовым жилки тянулись вдоль висков к ушам, таким прозрачным, что они походили на пергаментный абажур лампы, освещенный снизу красноватым светом. Кончик носа тоже просвечивал и слишком тяготел к верхней губе, хотя сам нос был короткий и тонкий. Преждевременная зрелость придавала моему маленькому красивому рту несколько ироническую складку, от его нижних углов бежали вниз две морщинки, выделяя круглый подбородок с ямочкой посредине. Эта ямочка считалась в семье и среди всех наших знакомых и родственников самым верным признаком и источником детского очарования. Моя шея, бывшая «совершенно материнской шеей», высоко и изысканно поддерживала белокурую голову. Но весь смысл моего существа заключался в глазах, никогда не останавливающихся на одной определенной точке, всегда наполненных какой-то розовой влагой, мечтательных, отсутствующих, вечно блуждающих. По словам моих близких, они были «в точности как у дедушки».

А рядом со мной стоял физически хорошо развитый Фридьеш, сын рыжего мадьяра-садовника и матери с прусской кровью. У него были грубые красные руки и широкие скулы. Плохо скроенный синий костюмчик мешковато сидел на его мускулистой фигуре. Из верхней петли короткой курточки к верхнему кармашку тянулась толстая цепь, и оттуда выглядывали часы луковицей. Они были обязаны своим происхождением фирме «Дейтшес рейхс патент» и в карман к Фридьешу попали наследственным путем: их оставил ему по завещанию умерший в Потсдаме дядюшка, который, очевидно, был очень привязан к этому громко тикающему чудищу. В часы, кроме часовой, минутной и секундной стрелки, был еще вмонтирован механизм для боя и компасная стрелка, помещавшаяся в непосредственной близости от автоматического календаря. Рядом с часами, прусский тип которых был очень ярко выражен, торчали еще два конца цветного носового платка и необыкновенный перочинный нож, в котором было абсолютно все, начиная от зубочистки и кончая отверткой.

Тонкой барской рукой с голубыми прожилками, кожа которой от употребления кольдкрема стала атласной, как креп-сатин, я поправил черный репсовый бант на моей матроске.

— У тебя руки, как у барышни, — сказал Фридьеш таким тоном, как будто в слове «барышня» он сконцентрировал представление об изнеженности, безделье, лени и хороших манерах, которое через несколько лет он будет вкладывать и слово «господа».

Меня такое сравнение обидело, и я возмутился.

— А у тебя руки, — ответил я ему вспыльчиво, — как у мужика!

Для меня слово «мужик» было собирательным понятием всего того, что следовало презирать. Оно включало в себя дворника, который, когда еще мы жили на старой квартире, брал с нас двойную плату за уборку мусора; служанку, о которой я слышал, что она уже потолстела на пять килограммов с тех пор, как живет у нас; сюда входил и электромонтер, около которого надо было всегда стоять, когда он у нас работал, так как взрослые говорили: «Последи-ка, дорогой, чтобы дядя монтер не украл чего-нибудь!»

Затаивши обиду друг на друга, отошли мы с Фридьешем от зеркала. Очевидно, есть какая-то доля правды в том, что любил повторять мой отец: каждый человек обижается, если его причисляют к тому классу, к которому он в действительности принадлежит.

К садовой калитке виллы уже была подана наша стройная «ланча». Федор, шофер-эмигрант, с космополитической вежливостью распахнул перед нами черную лакированную дверцу. Первой села в машину мать, за ней отец, между ними втиснули меня, Кэт заняла место на откидном сиденье. Фридьеш хотел сесть на другой откидной стульчик, но отец наставительным тоном, которому имущественное и общественное положение придавали еще больше веса, крикнул:

— Ты, Фридьеш, сядешь рядом с шофером!

Фридьеш этому очень обрадовался, уважительно сел на свое место, вытащил из кармана компас и внимательно посмотрел на него. Установив, что здание оперы находится от нас в юго-западном направлении, он стал на перекрестках высовывать в окно машины свою мускулистую руку, показывая, куда должен был повернуть автомобиль, и делал это с большим профессиональным умением.

Разукрашенный зрительный зал оперы был уже полон. Мы вчетвером (а именно: моя мать, мой отец, Кэт и я) заняли места в первом ряду партера, непосредственно за спиной дирижера, так как места в ложах были уже все распроданы.

Фридьеша посадили в последнем ряду партера, так как, по словам моего отца: «Оттуда тоже прекрасно все видно!» Фридьеш сидел очень благонравно, разглядывая алый бархат лож и все время подымаясь, чтобы пропустить проходивших на свои места зрителей.

Билетер, особым чутьем узнающий себе подобных среди напомаженных и празднично одетых зрителей, три раза проверил билет Фридьеша, таким тот ему показался подозрительным. У нас же никто ничего не спросил; наоборот, нам даже вручили программы и разные безделушки, какие обычно раздают детям на дневных спектаклях, а потом собирают за это деньги у взрослых якобы в пользу престарелых певцов. Девочки получили крошечные алюминиевые амулеты на медных цепочках — в этих амулетах на двух листочках бумаги крохотными буковками было напечатано популярное детское стихотворение; мальчикам же вручили миниатюрные военные игрушки: одному — оловянных солдатиков, другому — деревянный пулемет, третьему — крохотный миномет, четвертому — желтый флажок, пятому — синий и т. д.

Шестой мальчик, получивший белый флажок, заревел во весь голос, швырнул флажок на пол и потребовал, чтобы ему дали красный. Отцу мальчика стало так стыдно, что он сильно отшлепал сына, хотя — и я могу за это поручиться — у мальчика не было никаких революционных тенденций. Мой отец, наблюдавший, нахмурив брови, за этой сценой, покачал головой и сказал:

— Сумасшедшие родители! Разве можно наказывать ребенка на виду у всех? — (По его мнению, детей можно пороть только дома, когда никто из посторонних не видит.)

Однако внимание моего отца очень скоро целиком сосредоточилось на поклонах многочисленным чиновным особам, присутствовавшим в опере: он то низко кланялся, то слегка кивал, то приветливо махал левой рукой, то натянуто улыбался, а то и вообще отвечал на поклон еле заметным движением век. Все зависело от того, кем был его знакомый — государственным советником или каким-нибудь другим должностным лицом, стоящим выше или ниже отца по служебной лестнице; с лицами, которым была известна вся подноготная его финансовых дел, отец обменивался просто понимающими взглядами. Иногда при виде хорошего знакомого он подталкивал локтем мать, и тогда они оба начинали отвешивать поклоны, восклицая: «Как вы поживаете? Что поделываете? Как вырос ваш сын! И как он похож на мать!» Такие замечания и вопросы они доводили до слуха своих собеседников, приставив ко рту рупором ладони, если, например, знакомые сидели где-нибудь в ложе второго яруса (хотя на таких скромных местах те могли оказаться лишь по воле несчастного случая). Но смех, визг и шумная возня детей, к которым примешивались звуки настраиваемых скрипок, гобоев, арф и контрабасов, создавали такую адскую какофонию, что взрослые были лишены возможности переговариваться между собой. В партере и в ложах они только улыбались и обменивались знаками друг с другом, как глухонемые. Иногда родители заставляли и меня отвешивать низкий поклон, как, например, когда в ложу первого яруса вошел начальник моего отца Казмер Хураффи вместе со своей семьей, состоявшей из пяти человек; на каждой из дам в том самом месте, где их груди, прощаясь с внешним миром, мягко прячутся за шелк и бархат туалетов, покачивались сверкающие кресты, похожие на маятники часов в стиле ампир.

Вообще на детских спектаклях можно было видеть всех, кто имел какой-либо вес в обществе. Был там министр просвещения, сопровождаемый двумя белобрысыми детьми и женой в стиле рококо с таким юным лицом, что она казалась моложе своих отпрысков. В парадной ложе занял место городской голова и его три рыжих озорных сына, бросавших бумажные шарики за шиворот сидящих внизу зрителей. Так как бумажные шарики сыпались из ложи городского головы, то пострадавшие только улыбались, терпеливо и благожелательно. Недалеко от ложи городского головы сидел мужчина с тройным подбородком, доктор Гунар, генеральный инспектор учебного округа, страстный писака, которого не мешало бы заставить выучить наизусть все, что он насочинял за свою долгую жизнь. В силах ли я перечислить великое множество людей, которых мы собирательно называем «сливки общества»? Директора банков, их увешанные бриллиантами жены и приятно пахнущие потомки, директора предприятий, выдающиеся деятели искусства и печати, весь генеральный штаб разных благотворительных обществ, специально созданный, вероятно, для игры в бридж, и т. д. и т. п.

Я могу смело утверждать, что здесь был «весь город», хотя я и не видел среди зрителей ни монтера, ни дворника, ни подметальщика улиц. Но разве они идут в счет? Отец угостил меня конфетами и погладил по голове (все эти необычные нежности были, конечно, предназначены не мне, а общественному мнению). Кэт тоже получила конфету, которую она и сосала, передвигая ее между зубами липким языком цвета пережженного кофе.

Я сидел рядом со своей гувернанткой, а по правую сторону от меня разместилась весьма благовоспитанная и добропорядочная семья. Она состояла из трех человек: мать, такая толстая, что вокруг ее обручального кольца набегали жирные складки кожи, отец, такой худой, что его обручальное кольцо болталось на пальце, и их ребенок — девочка шести-семи лет, похожая на маленького желторотого цыпленка, каких обычно находят в шоколадных пасхальных яйцах.

Наши родители приветствовали друг друга с преувеличенной дружелюбностью и тут же познакомили меня с девочкой, которую звали Зиа. На ней было розовое платье, подол его сантиметров на десять выше колен кончался густыми оборками. Это множество оборок при каждом движении их хозяйки, пахнувшей молоком, начинало волноваться, обнажая ноги девочки до белоснежных штанишек; под золотистым пушком просвечивало розовое тело, от которого я никак не мог оторвать глаз. Томительное и совершенно новое чувство толкало мою ногу ближе к этому розовому телу, а когда мне удавалось его коснуться, я вздрагивал так, как будто натыкался на горящую сигару отца. Я подымал голову и оглядывался вокруг. Взгляд мой скользил по рядам, где сидели визжащие дети, по взволнованным и удивленным лицам девочек в цветных платьицах; в глазах у них уже искрилось озорное кокетство (с которым позже, становясь мужчинами, мы сталкиваемся, как охотники с дичью), а вокруг губ таилась наигранная серьезность, в станиолевую обертку которой они спрячутся со временем от жизненных трудностей, облегчая себе таким образом переход от легкого флирта к обязанностям матери.

Синие, желтые, белые, зеленые, красные и сиреневые девочки серьезничали, каждым движением стараясь походить на дам. Во всех их жестах, в том, как они надевали на шею полученный в подарок амулет, как скрещивали ноги, оправляли юбочки, подносили к глазам бинокли, такие большие, что за ними целиком прятались их личики, как рассматривали платьица друг у друга, как старательно поправляли локоны, гордо подымали головки, замечая, что на них смотрят, как оттопыривали губки и двумя пальчиками клали в рот шоколадную конфетку, отставляя мизинчик и подымая его прямо к небу, как обиженно хмурились они и пожимали плечиками, когда гувернантки говорили им что-то «унизительное», желая отвлечь их от игры в светских дам, — во всем этом скрывались будущие женщины, точно так же как внутри ракеты скрывается порох, ожидая праздника, когда его подожгут и ракета, сверкая, взлетит к небу, — если, конечно, до тех пор не отсыреет где-нибудь в затхлом погребе.

Мой взгляд скользил и по рядам мальчиков, празднично подстриженных и одетых в матроски или в коричневые бархатные костюмчики. Они казались куда более взволнованными, чем девочки, хотя и старались скрыть волнение и тихо сидели на своих местах, свесив ноги с плюшевых красных кресел; в их блуждающих взглядах нельзя было ничего прочесть о том мучительном обстоятельстве, что через несколько лет все они превратятся в «приличных людей». Теперь они были мешковатыми и немного шалыми, полными волнения, ожидания и в гораздо большей степени, чем девочки, являли собой единое и сплоченное общество. Могу даже утверждать, что настоящими детьми в зале были только румяные, неловкие, взволнованные, озорные мальчишки. Всего этого, конечно, я тогда не видел.

Зрительный зал с его шумом, блеском, сверканием люстры и запахом духов казался мне огромным вертящимся шаром такого же золотистого цвета, как туго натянутая кожа полных ножек, которые так необычно вывели меня из душевного равновесия. Я только собрался развернуть конфету, снять с нее шуршащую бумажку, как мой взгляд опять упал на все это сверкающее великолепие. Конфета выпала у меня из рук. Я нагнулся, чтобы поднять ее. Но сидя я не мог достать своей короткой ручонкой до пола, поэтому я соскользнул с кресла и принялся за поиски конфеты под ногами моих соседей. Когда осторожно, как водолаз, стараясь не удариться головой, я приподнялся чуточку вверх, то увидел прямо перед собой эти божественные ножки. Из тонких лакированных туфелек поднимались вверх белые носочки, доходившие как раз до колена, а выше было царство великолепного тела. Я находился к нему так близко, что почти чувствовал излучаемое им тепло и упоительный запах, дурманящий мой рассудок. Я еще больше приблизился и с детской наивностью и чистотой настоящего благоговения прижал свои губы в коротком, решительном и жарком поцелуе к тому месту, где горная возвышенность колена, расширяясь, переходит в плоскогорье ноги, в эти райские поля моего желания. Зиа пронзительно взвизгнула и так подпрыгнула на своем месте, как будто села на иголку.

— Что случилось? — воскликнуло одновременно пять голосов.

На что Зиа, глаза которой были полны предательских слез, а губы дрожали от еле сдерживаемого плача, прошептала, показывая на меня:

— Он меня укусил. Вот этот! Укусил.

Укусил? Какая жестокая и пошлая профанация моего поцелуя, след которого в виде отпечатка мелких зубов еще виднелся на ее розовой ножке. Какая непонятливость, и к тому же какая невежественная непонятливость! Вот дубина эта девчонка! В семь лет она уже считает страсть распутством, точь-в-точь как ее или моя мать, которая взволнованно вскакивает с места и кричит:

— Что такое! Ты кусаешься, Кальман?

Кэт тоже вскакивает, а отец уже просит от моего имени прощения у родителей девочки, выражая свое сожаление об этом «беспримерном случае», выводы из которого, по его словам, он сделает дома.

Кто знает, каких размеров мог бы достичь скандал, если бы звуки настраиваемых инструментов не возросли до адской какофонии. Музыканты уже занимали свои места перед нотными пюпитрами, зажигая укрепленные на них лампочки под зелеными абажурчиками. В пастях у труб громыхали пассажи, скрипки визжали, а корнеты ревели, как раненые животные.

Свет большой люстры потихоньку гас и, словно заходящее солнце, окутывал полумраком взволнованные лица детей. В оркестре появился дирижер, худой человек с длинными волосами и во фраке. Я втянул голову в плечи и обиженно взирал на весь мир, надув губы. Вероятно, уже тогда где-то в глубине моего сознания возникло горестное подозрение, что и впредь волны моей страсти будут разбиваться о твердые скалы приличия. Дирижер три раза постучал палочкой по пюпитру, потом поднял руки и взмахнул ими в воздухе. Печальным стонам первых аккордов сопутствовали звуки, издаваемые креслами под давлением тяжелых спин, сдержанный смех, глухое чиханье и последнее шипение гувернанток. Там и здесь слышались замечания: «Сиди прямо!», «Проглоти или выплюнь, а не жуй!..», «Закрой рот!», «Не ковыряй в носу!», «Не…»

Занавес раздвинулся.

На сцене была горная лужайка, окруженная снежными скалами. На склоне одной из гор скучал типичный рыцарский замок, хозяин которого был, конечно, потомком королей, смелым и глубоко верующим.

Посредине лужайки на обломке скалы, покрытом мхом, сидела дама в штанах, по-восточному смуглая и с огромной грудью; на коленях у нее лежала золоченая арфа, которую она судорожно прижимала к себе. Эта дама и была простодушным пастушком Трамплингом. У этого нежного пастушка была огромная задница, и телеса его, обтянутые штанами, свисали со всех сторон скалы. Он сидел на камне и во все горло выкрикивал стихи, повторяя одно и то же по крайней мере раз пятьдесят:

Вдруг пастушок вскочил на ноги и, хлопая себя руками по груди, стал метаться по сцене, внезапно останавливаясь перед самым оркестром. Он удивительно долго декламировал и пел, и каждый раз, когда он брал особенно высокую ноту, казалось, что его огромная грудь вот-вот закроет ему лицо. Он пел о героических девушках сказочного нарлундского народа, которые «на беды все спокойно, стоически глядят, и взоры чужеземцев сердец их не смутят». Затем пастушок металлическим голосом сообщил зрителям, что за душой у него ничего нет, кроме сияния голубого неба, аромата полевых цветов и серебристого света луны, но, несмотря на это, он чрезвычайно доволен своей судьбой. Затем ой объяснил, при каких условиях человек бывает вполне счастлив. Он пел:

Простодушный пастушок находился именно в таком буйно-восторженном состоянии, когда на сцену выбежала худосочная дама в широченной ночной рубашке и белоснежном чепце. Она в девственном смущении нюхала букет львиного зева, но это не помешало ей громогласно заявить: «Я здесь, в сиянье ясном, о витязь мой прекрасный!»

Витязь, который был, как я уже сказал, невероятно толст, и прекрасным его можно было назвать разве только для рифмы, бросился перед костлявой пожилой дамой на колени, чуть не свалив ее с ног, и стал опять завывать: «Сам бог, о королевна, послал тебя сюда!» (Во время этой сцены оркестр играл что-то очень шумное.)

Из всех их жестов, выражающих томление и благонравную чувствительность, из того, как они бросились друг к другу, зрителям тут же стало ясно, что им показывают один из заурядных случаев, когда дочь короля влюбляется в пастуха. (Смотри современные фильмы: директор банка влюбляется в машинистку, князь — в модистку, сын благородных родителей — в уличную девку. Бедность везде фигурирует как самая прочная основа для счастливой развязки.)

Свободолюбивым и демократическим чувствам влюбленных аккомпанировало благовоспитанное хихиканье арф. Стареющая королевская дочь, прекрасная Нарлинда, задыхаясь от волнения, тихим голосом пролепетала свое скромное мнение о бедности: оказывается, она очень завидует неимущим, которые «спят на соломе часто, но чарам денег не подвластны». Отсюда следовало: она очень угнетена тем, что живет как у Христа за пазухой, и горит желанием избавиться от праздной жизни, которая совершенно иссушила душу, превратив ее в пустыню. Окончив свою длинную арию, королевна заговорила прозой и условилась с пастушком, что он на другой день придет к ее отцу — королю нарлундов, победит семиглавого дракона и попросит у короля ее руки. «О Трамплинг! — воскликнула она. — Докажи моему отцу, что хотя кровь Вотана и не течет в твоих жилах, но ты, храбрый потомок великого Авраама, можешь расправиться с семиглавым драконом, подобно тому, как Давид победил Голиафа, ибо в сердце у тебя пылает неугасимое пламя любви, закаляющее клинок твоего меча, призванного вершить великие дела».

На этом и кончился их дуэт. Мощные рефлекторы осветили зрительный зал, а на сцене стало темно. Пока меняли декорации, оркестр играл с такой силой, как будто все обитатели Валгаллы пели одновременно хором, а на маленьком мостике, связывающем сцену с зрительным залом, появились современные правнучки Терпсихоры — девственнейшие балерины, в то время как за сценой хор мужских голосов пел потрясающие песни о Гиннунгагапе — отце вселенной и об Имире — огромном великане, вскормленном коровой Андхумблой, вымя которой с четырьмя сосцами давало потрясающее количество молока. Этот великан до тех пор лизал языком соленые ледяные горы, пока в первый день не появились из них человеческие волосы, на второй день — человеческая голова, а не третий день — и весь человек, по имени Бури, предок нарлундов. Оркестр хрипел, надрываясь, и на глазах у Кэт, напоминавших глаза коровы Андхумблы, только менее сказочные, показались две слезинки.

Теперь на сцене был сверкающий золотом тронный зал с украшенным рубинами седалищем, по обеим сторонам которого стояло по льву в таких позах, как будто они лакали пиво. На троне, прислонив огромную светловолосую голову к шкуре пантеры, сидел Смокгунд, героический король нарлундов. У его ног лежал семиглавый дракон в ожидании витязя, который наконец победит его. В тронный зал вошел Трамплинг, ведя за руку сухопарую королевну, белокурую Нарлинду, которая, прижимая к груди белую лилию, с запинкой произнесла:

— Я привела с собою славного героя, который победит семиглавого дракона…

— Ну-ну! — внезапно гаркнул дракон, высовывая семимильный огненный язык.

Король оглядел Трамплинга с ног до головы, при этом мудрые глаза его с подозрением остановились на длинном и горбатом носе пастушка. Он сказал:

— Кто ты, дерзкий юноша, и кто дал тебе нарлундское имя? Я хорошо знаю, что когда-то тебя звали иначе и твоя родина была где-то на востоке. Ты поселился среди нас — и я не сказал ничего. Ты мирно пас свои стада — я не противился и этому. Песнями, полными восточной неги, ты вскружил голову моей Нарлинде, и тут я не возражал. Но теперь, когда ты хочешь убить своей подлой шпагой семиглавого дракона, похищая славу у нарлундских героев, мое терпение лопнуло. Это может сделать лишь человек такого же высокого происхождения, как я. Чужеземец не имеет на это права!

Король Смокгунд произнес все это таким глумливым тоном, что Трамплинг был вынужден ответить, хотя и очень вежливо, но решительно:

— Кто тебе сказал, что я хочу убить дракона? Я жажду получить лилейно-белую руку твоей дочери Нарлинды, но, будучи знаком с прекрасными обычаями нарлундского народа, знаю, что должен сначала убить дракона или свершить какое-нибудь другое кровавое деяние. Только после этого я смогу претендовать на руку королевны.

Снова заиграл оркестр, и Трамплинг запел свою большую арию. Теперь он жаловался присутствующим, что родился за тридевять земель отсюда, но, поскольку его соотечественники рассеялись по белу свету, ему пришлось скитаться из страны в страну, и даже свое прежнее имя он был вынужден изменить на более родственное нарлундцам имя «Трамплинг». И вот он здесь, перед королем, готов сразиться с семиглавым драконом, только бы заслужить право прижать к груди очаровательную Нарлинду.

Пастушок шагнул по направлению к трону и очень покорно, доверчиво пропел:

Дракон поднял свою чудовищную голову и расхохотался:

Пастушок задумался, подперев кулаком подбородок, потом опять обратился к королю:

— Хорошо, — сказал он, — если мне нельзя сразиться с драконом, то я готов получить руку Нарлинды и без всякой предварительной драки!

Дракон захрипел:

— Ну и хитер еврей! Берегись, король!

Но короля совсем не надо было предупреждать об опасности, он и так уже задыхался от злости. Он поднялся с трона, подошел к палачу Юнкерглунду и начал реветь за его спиной:

Маленькие балерины в белокурых париках с локонами до плеч принялись танцевать в честь короля Смокгунда, а мужской хор за сценой запел ему славу. Львы, стоящие по бокам трона, перестали лакать пиво и держали себя с серьезностью, приличествующей занимаемому ими месту; Нарлинда в правом углу сцены рыдала, прислонясь к колонне; семиглавый дракон дьявольским смехом сопровождал пение хора, а король время от времени что-то выкрикивал, как будто его кусали блохи.

Юнкерглунд схватил Трамплинга за плечо, а тот обратил взор на восток и закричал, широко разевая рот, прямо в увешанный веревками потолок: «О ты, смертный, ткущий великие желания, знай же: не всегда ты сам на их высоте!»

(Движение в зале. Главный инспектор, доктор Гунар склонил голову: как большой знаток искусства, он понял, что в этой глубокомысленной фразе заключается кульминация всей драмы.)

Подручные палача уже тащили Трамплинга со сцены, оркестр подражал ревущим голосам, а Юнкерглунд, прищелкивая языком, обратился к королю:

— Положись на меня, король! Я всегда был тебе верным слугою. Мой меч разит без промаху!

И король ему в ответ:

— О Юнкерглунд, я знаю, как велика честь быть главным палачом среди всех этих палачей!

На сцене остались лишь Смокгунд с Нарлиндой. Она упала к ногам короля-отца и надрывающим душу голосом молила:

— Помилуй его, о мой добрый отец! Велико преступление того, кто родился не среди нас! Но что я могу поделать, если мне нужна только его кудрявая голова и горячие губы?

Но король был тверд и сформулировал свою непреклонность в следующих стихах:

Через некоторое время послышались за сценой крики Трамплинга, и я представил себе, как раскаленное железо выжигает грустные глаза пастушка. Хор славил нарлундскую расу, балерины качались, подобно лилиям, движимым легким ветерком, а Трамплинг ревел, как все те, кто на собственной шкуре испытывает практическое применение плохой теории.

Во мне все кипело, кипело страстно и неудержимо. Чем громче становились вопли за сценой, тем сильнее клокотала во мне ярость. Я прижал ноги к деревянным ножкам кресла и скалил зубы, как сторожевой пес, чующий врага. Моя детская душа была до самых краев полна гневом, который все возрастал и заливал меня, подобно наводнению.

Знаете ли вы, что такое детская ярость? Она подобна чувствительному, таинственно вибрирующему взрывчатому веществу. При бережном обращении можно хранить ее много лет, но, если на нее попадает искра, как теперь взволновавшие мою душу вопли несчастного Трамплинга, она взрывается и все вокруг обвиняет, проклинает и крушит. Эта детская ярость и есть самый древний зародыш мятежа. Быть может, лишь тот является настоящим бунтарем, кто смог и в зрелом возрасте сохранить в себе самые человечные ростки бытия: детскую необузданную ярость, рождающуюся где-то в бездонной глубине и вырывающуюся на поверхность, подобно лаве. Меня больше не волновало происходившее на сцене; было безразлично, получит ли где-то в конце третьего действия злосчастный Трамплинг свою Нарлинду: я слышал только ужасный смех короля Смокгунда, спесивое гиканье семиглавого дракона и все заглушающие и всюду проникающие ужасные вопли за сценой. В этом отчаянном, душераздирающем вое я узнавал голоса скулящих собак, рыдающей прислуги и избиваемых розгами детей. Я вскочил с кресла, и в этом порыве я был не одинок: множество мальчишек последовало моему примеру. Сотни детских сердец бились в унисон. Ангелы-хранители бедного Трамплинга еще сдерживали дыхание, но уже были готовы к бою.

Итак, когда крики за сценой достигли апогея, мятежно сокрушая монотонный шум оркестра, я спрыгнул со своего места, вырвался из рук испуганной Кэт и неистово заорал:

— Не бейте его! Не бейте! Не бе-ей-те-е!

Мой отец вскочил тоже, хотел схватить меня, но я выскользнул у него из рук и вскарабкался на мостик, на котором столпились ошеломленные балерины.

В этот момент встрепенулся весь зрительный зал: мальчики в матросках и девочки в цветных платьицах. Вопли и крики взбудоражили сонные или совсем уже уснувшие души, и огромная армия красных от возбуждения ребят бросилась в победоносный бой. На мостике нас уже было человек тридцать, мы прямо-таки смели ошарашенных балерин и устремились на сцену. Король Смокгунд ожидал нас, скрестив на груди руки, но и он в смертельном страхе закрыл лицо руками, когда пустая коробка из-под конфет, пущенная ловкой рукой из ложи городского головы, попала ему прямо в макушку. Вслед за тремя рыжими мальчиками в эту адскую потасовку включились и бойцы из других лож. На сцену посыпались шляпы, перчатки, конфеты, цветы и проклятия. Король Смокгунд топтался, как танцующий медведь, пока дети всерьез не набросились на него. Они сорвали с него корону, тут же яростно растоптав ее, не пощадили и королевской мантии, которая шурша упала на пол, и старый артист остался в одном белье, рискуя получить насморк. Все больше и больше детей устремлялось на сцену, мальчики грозили своими пухлыми молочно-белыми кулачками, девочки испуганно прыгали, как цыплята, и еще больше увеличивали сумятицу.

Фридьеш оказался героем. Он вообразил себя индейцем и первым набросился на семиглавого дракона. Под дружным натиском ребят дракон с треском разлетелся на части, а из-под обломков показался маленький лысый артист в старомодном сюртуке и пенсне, сквозь которое, испуганно мигая, он уставился на этих стихийных бунтовщиков. Так, значит, этот невзрачный человечек и вещал ужасным голосом дракона? Я поднял с пола шуршащего змея, убедился в том, что он сделан из креповой бумаги, и разочарованно воскликнул:

— Да ведь он бумажный!

Значит, вот он какой, этот знаменитый дракон, уже два часа дурачивший нас!

Ошалевшие дети устремились к декорациям, толкали золоченые колонны, и те с треском падали, словно их сокрушал новоявленный Самсон, на лысую голову бывшего дракона, сбив с его носа пенсне.

Какой-то курносый крохотный мальчик взгромоздился на суфлерскую будку и болтал ногами, поцарапанными и покрытыми бесчисленными шрамами (следы многих падений). Король Смокгунд, удирая за кулисы, несколько раз споткнулся о его ноги. Музыканты испуганно выскочили на сцену, потрясая своими инструментами, жестикулируя и вопя, потому что Фридьеш с товарищами сгоряча напали и на них. Курносый мальчик метался по сцене, как пьяный петух, пока наконец мощная затрещина Смокгунда не свалила его прямо на большой барабан.

Однако на сцену уже начинало проталкиваться и войско правительственной партии, состоявшее из отцов, матерей и гувернанток. Сначала они пытались навести порядок громкими окриками, но скоро перешли к оплеухам и дерганью за волосы, чем еще больше разожгли страсти мятежников. Артисты, костюмеры и гардеробщицы тоже метались по сцене, уступая дорогу пожарному в каске, официальная значимость которого еще больше вывела из себя детскую орду. Бунт вспыхнул с новой силой, каска в один миг была сорвана с головы пожарного, который сыпал направо и налево пощечины и угрожающе ревел, как семиглавый дракон.

Из-под упавшей декорации тихо и степенно выполз на свет божий толстый Трамплинг, уже загримированный для следующего действия. Глаза его были густо обведены красной краской, и действительно казалось, что их уже выжгли каленым железом. Это обстоятельство еще больше усилило ярость детей: они в смятении бегали по сцене, сокрушая на своем пути все, что только им попадало под руку. Однако нашлись и предатели, которые прятались за мамиными юбками, но на них обратил особое внимание курносый мальчик. Чтобы еще больше увеличить адский шум, одни свистели в свистки, извлеченные из глубины карманов, другие спрыгнули в оркестр и стали во всю силу легких дуть в осиротевшие трубы, третьи занялись арфами, дрожащий голос которых прозвучал в последнем вздохе порванных струн, как стон умирающих на поле брани.

Фридьеш метнулся к Трамплингу и вдруг воскликнул:

— Ой, да ведь он — тетенька!

— Как? Что? Тетка?!

Таким образом, даже бедному пастушку не удалось избежать хорошего пинка.

Цели мятежа больше не существовало, идеал рухнул и был оплеван, бунт превратился в истерическое неистовство обманутой толпы.

Лишь немногие встали на защиту Трамплинга, презрев тот факт, что он внезапно оказался дамой; остальные заливались смехом и бегали по пыльной сцене, совершенно не обращая внимания на то, что на них были новые с иголочки платья.

Зиа, растеряв свои бантики, вся в грязи, выползла из-за королевского трона; под ее разорванным в клочья платьицем величественно сверкало покрытое золотистым пушком тело. Я бросился к ней, но теперь уже не поцеловал ее, а действительно укусил. Зиа завизжала и кинулась к матери, которая в отчаянии ломала свои жирные руки. Какой-то пожилой господин стоял в углу сцены, аплодировал нам и кричал:

— Браво, ребята! Браво! Так им и надо!

Преданный своему делу учитель гимнастики тоже прибежал стремглав на сцену и заорал во все горло:

— Смирно! Гимназисты, направо! Ученики начальной школы, налево! Выстроиться!

Но кто-то сзади дал ему ужасающий пинок ногой.

Кто знает, во что еще мог вылиться этот бунт, если бы одному человеку, облеченному чрезвычайным доверием, не пришла в голову блестящая мысль ввести в действие механизм дождя. С веревочного потолка сцены вдруг хлынул ливень; вода грубо и немилосердно заливала обломки декораций, порванные маскарадные костюмы, а вместе с ними и детскую орду на сцене. Все бросились куда глаза глядят: Зиа, крякая как утка, зарылась лицом в мамину юбку; курносый мальчик побежал в направлении артистических уборных, совершив по пути такую непристойность, которая казалась просто невероятной, учитывая возраст этого веснушчатого господского сынка и общественное положение его папаши. Родители были явно шокированы поведением своего чада.

На поле битвы остался лишь один Фридьеш, запыхавшийся и расстроенный.

Когда мы сели в автомобиль, мать начала было ругать меня, но отец прикрикнул на нее.

— Потерпи до дома! — строго сказал он, показывая глазами на шофера, а тот прошептал мне на ухо:

— Чудесно! Могу смело сказать, что это было просто чудесно! Самый последний уличный мальчишка такого не придумает!

Щеки Фридьеша еще горели огнем, но в глазах уже светилась грусть. Он молча уселся рядом с шофером и только время от времени вытирал платком мокрое лицо.

Когда мы приехали домой, первым вошел в переднюю отец. Он снял пальто, спокойно повесил его на вешалку, делая все это подчеркнуто не торопясь, потом подозвал к себе Фридьеша и, не говоря ни слова, залепил ему две здоровенные оплеухи.

В двадцать один год я достиг того обычного состояния интеллигентных молодых людей, которые делят человечество на две большие группы: гениев и идиотов. Одно из этих диаметрально противоположных званий человек, однако, получает не по каким-либо своим личным качествам, а в зависимости от миросозерцания того класса, к которому он принадлежит. При всем своем чрезмерно индивидуалистическом умонастроении я томился по коллективизму, так как видел в нем самые прогрессивные формы утверждения личности. В приниженной же всякими ограничениями и фальсифицированной демократии, при которой каждый свободен работать столько, сколько ему вздумается, однако если не работает высунувши язык, то может и умереть с голоду (хотя то же самое с ним может случиться, пока он пребывает в поисках работы), в этой самой «демократии» я видел наижесточайшее угнетение личности.

Но если правда, что коллективизм как понятие означает духовную и экономическую общность масс, то самые элементарные примеры подобной общности я имел возможность наблюдать в моем собственном узком мирке. Можно ли конкретно представить себе другой общественный строй, при котором люди в такой же мере отрекаются от всяких проявлений личности, как в том обществе, где я живу? Окружающие имеют совершенно одинаковые мнения обо всем, начиная от Гомера и кончая Поль де Коком, от Фидия и до современного кубизма, от метафизики до материализма (а мало ли и сегодня таких мещан с кашей в голове, которые путают эти два философских направления?!), — одним словом, обо всем, от самого ничтожного до самого великого. Ото всего, чем они жили, как одевались, держали вилку, слушали музыку и зарабатывали деньги, что считали наивысшей истиной и что абсурдом, — ото всего этого несло той пресловутой «общностью», от которой я хотел спастись в настоящем коллективизме, где и думал найти свободу личности. Ведь мысли о свободе человека ярким пламенем зажигают весь хворост левых идей, и нередки случаи, когда понятие и форма существования свободы совершенно извращаются.

Нет ничего удивительного, что при таком состоянии духа я агрессивно восставал против всего, что мои домашние подразумевали под собирательным понятием «порядочного человека». Единственной возможностью, которую я нашел для применения своих принципов, было оригинальничанье; при этом я совершенно забывал, что именно оно и является одним из буржуазных недугов, ведь это не что иное, как бесплодные судороги, свидетельствующие о бессилии зреющих в людях мятежных порывов. Да и само оригинальничанье, зародившееся в такой жалкой среде, не могло достичь даже границ классического и литературного безумия.

Я перестал носить галстук и есть шпинат (хотя и очень любил его), ссылаясь при этом на то, что шпинат выглядит обывательски. Ни за какие сокровища мира я не согласился бы надеть шляпу, отчасти потому, что Ленин тоже не носил ее, а с другой стороны — еще и потому, что все мои враги ходили в шляпах. Разговаривая с девушками из приличных семей, я в доказательство полной эмансипации своего интеллекта приправлял речь непристойными словечками.

Мой отец был директором банка, и его общественное положение создавало материальную базу для моего оригинальничанья. Однажды я купил все билеты двух первых рядов партера Национального театра и роздал их подметальщикам улиц.

Когда мои родители уезжали куда-нибудь, я тут же приглашал к себе Тото, мою белокурую любовницу, и мы предавались с ней жаркой страсти на кровати под балдахином (по воле отца на ней была вырезана императорская корона). Делал же я это в целях популяризации нелегальной любви.

Надо сказать, что я был безумно влюблен в Тото, общественное положение которой определялось бесстрастным, хотя и коварным словечком «артистка»: она подвизалась в оперетке. Но так как я считал подобные чувства мелкобуржуазной сентиментальностью, то никогда не заикался о них, хотя жажда любовного признания бывала иногда просто нестерпимой. Денег у меня было достаточно, и Тото чувствовала себя как рыба в воде.

Я даже требовал, чтобы Тото отдавалась моим лучшим друзьям, так как считал, что человеческое тело, особенно если оно соответствует эстетическим запросам эпохи, является общественным достоянием, которое никто не имеет права присваивать. Если же Тото предлагала свои прелести кому-нибудь по собственному выбору, то мною овладевала безграничная ярость. Но я неизменно гордился своей принципиальностью и презирал ревность. Поэтому мне приходилось безмолвно переносить жестокие страдания, причиняемые мне той самой любовью, которой я так гнушался.

По всем вышеуказанным причинам члены моей семьи и близкие знакомые стали звать меня «Шалуном».

В воскресенье вечером после ужина мы с отцом сидели вдвоем в библиотеке. Отец читал «Жерминаль» Золя, и голубовато-серый дым его большой гаванской сигары окутывал огромный красного дерева письменный стол, статуэтку Наполеона на нем, подымался к абажуру настольной лампы и заигрывал с длинным разрезным ножом, который был украшен рукояткой из слоновой кости, изображавшей Венеру. Переворачивая страницу, отец каждый раз слюнявил указательный палец, подымал глаза и восклицал:

— Изумительная книга! Превосходная!

Некоторое время я молчал, но, когда отец по меньшей мере в пятый раз разразился восторженными восклицаниями, я не выдержал:

— Совершенно непонятно, почему ты так восторгаешься этой книгой. Ведь она, по существу, направлена против тебя. Неужели ты не понимаешь, что герой романа Этьен — твой заклятый враг? Но, помимо этого, своими восторгами ты компрометируешь самого Золя, а значит, и всю натуралистическую литературу. По-видимому, писатели-натуралисты поступают все же неправильно, маскируя свой гнев и предоставляя не всегда умному читателю делать самому не всегда правильные выводы.

Я собственными ушами слышал, как один самовлюбленный кретин, прочитав «Западню», горестно воскликнул: «До чего гадки эти пьяные пролетарии!» Это еще, конечно, вопрос, как могло произойти такое извращение смысла произведения: зависит ли это от глупости читателя или от специфики самого натурализма? На прошлой неделе, когда ты читал «Мадам Бовари», ты подобным же образом скомпрометировал Флобера, сказав о господине Омэ: «Как ужасен такой выскочка из мещан!» И тебе не пришло в голову, что ты сам похож на господина Омэ. Ведь если в один прекрасный день к тебе в банк явится Этьен, которым ты безмерно восхищаешься, то, я совершенно уверен, ты дашь ему такого пинка, что он будет лететь, не останавливаясь, до самых тюремных ворот! Неужели ты не видишь, что и Золя, и Флобер, и многие другие писали о тебе и против тебя? Тебе уже никакая литература не поможет: ты не понимаешь ни одного произведения. Даже читая «Гулливера» или «Дон-Кихота», ты будешь узнавать в лилипутах и в Санчо Пансе не себя, а своих друзей и знакомых; над благородным рыцарем Дон-Кихотом ты просто посмеешься, не замечая того, что, по существу, смеешься сам над собой.

И даже Вольтер не проймет тебя своим «Кандидом», потому что ты обязательно скажешь, что философия Лейбница глупа, книга Вольтера умна, а судьба Кандида трагична, но независимо от всего этого ты вместе с Лейбницем будешь по-прежнему считать свой мир самым прекрасным из всех воображаемых миров. Такой читатель, как ты, сводит на нет всю мировую литературу, потому что, во всем соглашаясь с автором, он сам остается прежним. Если бы ты был верен себе, то швырнул бы книгу Золя в угол и назвал Этьена бунтарем и хулиганом. Но ты не сделаешь ничего подобного, как раз наоборот: ты прикажешь переплести книгу и поставишь ее на самое видное место в своей библиотеке. Ты приходишь от этой книги в восторг, брыжжешь слюной от восхищения, но если ты прочитаешь в газете о забастовке горняков, как это случилось совсем недавно, то ярость твоя не знает границ, и о рабочих, которые даже не требуют особых благ, а просто небольшого повышения платы, ты скажешь: «Дай им палец, отхватят всю руку!» Неужели у тебя не хватает фантазии, чтобы вообразить, как таинственной ночью с книжных полок сойдут Гулливер и Дон-Кихот, студент Раскольников и Хромой бес, Акакий Акакиевич и мадам Бовари, Кандид и тысячеликое чудище «Человеческой комедии»; господин Бержере и Фома Гордеев, подозрительный доктор Фауст с почтенным Мефистофелем и, наконец, Этьен из «Жерминаля» и устроят такой бунт, что даже маленький бездарный Наполеончик заберется со страху к тебе на колени и ты сам немедленно начнешь судебное преследование против всей мировой литературы, обвинив ее в незаконном вторжении в частную квартиру. А если к тебе придет Этьен и призовет тебя к ответу за лицемерное восхищение им, что ты тогда скажешь в свое оправдание?

Отец положил книгу и сигару, которую он все это время держал в зубах, передвигая из одного угла рта в другой. Он был ошеломлен, восприняв мой неожиданный вопрос как пощечину. Мы с ним никогда еще не обсуждали литературных вопросов. У него всегда имелось в запасе несколько фраз, приготовленных на тот случай, если в тесном дружеском кругу ему приходилось заклеймить или превознести какую-либо книгу. Его критическая гамма состояла примерно из следующего: «прекрасное произведение», «не в бровь, а в глаз», «много шума из ничего» (когда в книге было много теоретических рассуждений и мало действия), «очень мило написано» (это он говорил главным образом о сатирических произведениях), «чепуха» (когда сюжет был фантастичен) и, наконец, «настоящее искусство» (если автор облекал свою точку зрения в блестящую форму).

Отец решил ответить на заданный ему вопрос отчасти для поддержания своего авторитета, а отчасти просто потому, что было воскресенье, когда человек может позволить себе поболтать о всяких пустяках.

— По существу говоря, — ответил он мне, — я должен был бы всыпать тебе за твое панибратство. Но я куда прогрессивнее тебя, только, конечно, не хвастаюсь этим на каждом шагу. И я протестую против сравнения меня с господином Омэ. Это просто смешно. Ты хочешь знать, что я ответил бы этому самому Этьену, если бы он выскочил из книги и предстал передо мной? Прежде всего я усадил бы его в это самое кресло, предложил ему сигару и коньяку, подождал, пока он утихомирится, а потом сказал бы: «Видишь ли, сынок! Ты герой превосходного романа, твое мировоззрение заслуживает всяческого уважения, душа полна любовью к ближнему и горит тем самым пламенем, без которого, можно сказать, почти не встречается ни одного настоящего молодого человека. Ты, конечно, очень удивишься, если я скажу тебе, что на твоем месте я поступал бы точно так же. Не только потому, что и я вижу как развивается общество и сам чувствую важность прогресса, но еще и потому, что я полностью оправдываю голодающих шахтеров, когда они устраивают забастовки. Не думай, сынок мой Этьен, что я этого не знаю. Меня тоже вдохновляют идеи освобождения масс, гуманистические принципы, вольтерьянство; я даже уважаю — конечно, только теоретически — марксистские тезисы, несмотря на всю их неосуществимость. Сегодня вечером я хочу быть откровенным до конца, поэтому и признаюсь тебе, что в восторге от утопий, но если замечаю, что такая утопия садится мне на шею, то я делаю все возможное, чтобы стряхнуть ее с себя. Я не считаю это ни глупостью, ни излишним оппортунизмом. Это — биология. Биология моего общественного положения. Теоретически, дорогой Этьен, я, конечно, согласен с тобой, но только после окончания моего рабочего дня. А раньше — нет! До восьми часов вечера я непоколебимо придерживаюсь принципов моего мира, защищаю, как цербер, тот банк, во главе которого поставила меня удача, трудолюбие и мои исключительные способности, благодаря которым я всегда умел в нужный момент отказаться от своих принципов или изменить их, но так, чтобы они не выходили за границы той сферы, в пределах которой я, как говорится, сделал себе карьеру. У меня имеются все причины, чтобы быть безусловным поборником того мира, живя в котором я могу ездить на автомобиле, занимать с семьей виллу, заботиться о своем здоровье, одним словом, того мира, в котором моя жизнь может быть наиболее полной в настоящих условиях. Поверьте, Этьен, я не настолько глуп, чтобы не понять, что будущее принадлежит вам. Я это прекрасно знаю. Я знаю и то, что, несмотря на все усилия воспрепятствовать этому, мир все больше левеет, и могу вам даже сказать, что после восьми часов вечера в моей душе возникает некоторый интерес и сочувствие делу рабочих. Но мне хорошо известен чудесный закон, согласно которому будущее принадлежит революционерам, прошлое — консерваторам, а настоящее — только таким людям, принципы которых гибки, как тростник, прекрасно гнущийся под порывами бури, одинаково опасными, с какой бы стороны они ни налетали. Я согласен, что моральные качества такого человека-тростника — вопрос очень спорный, но так как любая мораль всего лишь фикция, то я и спрашиваю, Этьен: «Почему я не могу выбрать в меню буржуазного ресторана именно те моральные яства, которые больше всего подходят для моего желудка?»

Я вижу, Этьен, ты хочешь спросить у меня: «Ну, хорошо, господин директор, а где же вы собираетесь столоваться в том случае, если на дверях вашего ресторана из-за отсутствия посетителей или по каким-либо другим причинам повесят объявление: «Закрыто на ремонт»? На это я отвечу, что ты будешь белить стены, и известковый раствор залепит тебе глаза, а я буду первым посетителем обновленного ресторана. Но зачем мне сидеть голодным до тех пор, пока не откроется новый ресторан? Зачем взрывать тот ресторан, где меня прекрасно обслуживают и великолепно кормят? Нет, мой друг, у меня имеется по крайней мере столько же причин защищать старый трактир, сколько у вас для того, чтобы нападать на него!

Почему ты смотришь на меня с такой ненавистью? Может быть, ты считаешь меня подлецом? Может быть, ты думаешь, что во мне нет ни грана социальной чувствительности? Но это ведь чушь, Этьен! Ведь это точка зрения поверхностного наблюдателя! Дело в том, что борьба бедного человека против нищеты всегда кажется более нравственной, чем борьба богатого за свою собственность. Но оставим эти разговоры о морали. Чрево человека — это большой храм, где каждый возносит молитвы в унисон с тем, как урчит его желудок!

И все же, дорогой Этьен, вы не должны обижаться, если вечерами я с восторгом читаю о вашей героической судьбе. Эти строки к тому же доставляют мне искреннее удовольствие от знакомства с удивительным талантом вашего родителя — господина Эмиля Золя.

Отец мой замолк, глубоко затянулся сигарой и выпустил дым прямо на обложку «Жерминаля». Он никогда еще не говорил со мной таким самонадеянным тоном, на редкость хорошо гармонировавшим с его мировоззрением, а уверенность и гибкость его голоса неприятно поразили меня. Мне казалось, что он извлек этот голос из банковских подвалов, где прятал его долгие годы как семейное сокровище. Позируя, отец стряхнул пепел с сигары, поднялся с кресла, сложил руки за спиной и стал прогуливаться по библиотеке. На лице его застыло надменное выражение; когда он дошел до угла комнаты, где стоял массивный сейф, и повернул обратно, во взгляде его сквозило такое высокомерие, как будто он хотел сказать: «Видишь, сынок, вот так мои теории становятся действительностью». А я? На что я мог опереться? Самое большее, на несколько книг, на мнение некоторых умных людей, на поддержку двух-трех восторженных друзей и на свои собственные благородные порывы. Но все это, конечно, ничего не стоило перед этим импозантным сейфом, замок которого отпирается и запирается с помощью шести сложных ключей и одной чрезвычайно простой теории.

В этот момент я осознал правильность пословицы: сытый голодного не разумеет.

Я сидел в огромном кресле (в том самом, где по вечерам сиживала императрица Евгения, как любил рассказывать гостям мой отец) и смотрел на пылающий камин. Пламя бросало розовые блики на лицо отца, а когда он заговорил снова, то я узнал звуки его обычного официального голоса, надменного и чванливого от сознания своего высокого имущественного положения.

— Ты слишком увлекаешься всеми этими глупостями! — сказал отец. Под словом «глупости» он, очевидно, понимал борьбу между личным и общественным. — Соришь деньгами, ничего не делаешь, тратишь свое время на всякие фантазии! Пора с этим покончить. Согласен, быть сыном директора банка — роль далеко не легкая. Подчас даже весьма тяжелая! Одной ногой ты стоишь здесь, в нашем мире, а другой — в каком-то нереальном, порожденном прочитанными книгами, мальчишеским забиячеством и пустой болтовней с шальными приятелями. Поистине, сынок, ты — настоящий отступник! Ты изменил тому миру, в котором родился, а измена горька не только тем, кому изменяют, но и тем, кто изменяет. Если ты хочешь преуспеть в жизни, никогда не смешивайся с теми, кто создает блага, оставайся среди людей, которые ими пользуются. Отныне для тебя начнется новая жизнь. Ты сам должен будешь зарабатывать на все свои нужды. Пойдешь служить! Уж я найду тебе место в одном из банков. Будешь работать.

— Я? Работать? — спросил я ошеломленно. — Зачем мне, твоему сыну, работать?

Мой протест превратился бы, пожалуй, в бунт, если бы в этот момент я не взглянул сквозь тонкую кружевную занавеску на заснеженную улицу. Там, за окном, большими хлопьями падал снег, и множество впавших в нищету людей (как писали газеты, вследствие экономических затруднений в стране) — адвокатов, врачей, преподавателей и просто окончившей гимназию молодежи, — одним словом, множество «порядочных» людей с показным усердием сгребали этот снег лопатами в кучи.

Как же так? Значит, этим людям уже не хватает места за столом в том ресторане, где моего отца так вкусно кормят?

На бархатном кресле в кабинете генерального директора акционерного общества. «Первый Венгерский кредитный и торговый банк» сидел долговязый человек, похожий на губернатора в отставке. Поглаживая холеной рукой лысеющую голову, он, слегка грассируя, говорил моему отцу:

— Почему бы и нет, прошу покорно? Конечно, мы устроим его на работу. Я счастлив, что могу хоть чем-нибудь услужить. Мы всегда нуждаемся в хороших работниках. Молодой человек знает английский язык? А стенографию? Тоже нет? Так, может быть, он получил какое-нибудь коммерческое образование? Нет? Ну это все не беда! По крайней мере не останется до конца своих дней писарем. Какое жалованье мы назначим ему? Ну, скажем, для начала — двести пенгё в месяц? Только я попрошу вас, — обратился он ко мне, — чтобы вы в разговорах с вашими коллегами не говорили им, сколько получаете, а не то они все насядут на меня. Значит, договорились?

Гедеон Сенттурон-Липтак (так звали генерального директора) удовлетворенно обвел глазами свой кабинет, потом опять повернулся ко мне:

— Я очень много хорошего слыхал о тебе, сынок! Если ты будешь, как твой отец, хе-хе-хе… Красивый мальчик. Весь в мать! В какой бы отдел тебя направить? Ну ничего, мы это потом согласуем. Всегда рад оказать вам услугу, ваше превосходительство, — обратился он к моему отцу, — прошу поцеловать от меня ручку вашей уважаемой супруге.

Гедеон Липтак изысканно поклонился, и мы, вежливо простившись, вышли из его кабинета. Проблема моей безработицы был разрешена.

Когда мы шли по коридору, слуги низко нам кланялись, но отец не ответил ни на один поклон. Эта его способность не отвечать на поклоны, признаюсь, мне очень импонировала. Необходим особый талант, некоторого рода мистическая сила, придающая твердость позвоночнику и позволяющая человеку усвоить сложную науку, полезную и таинственную, кому именно и в какой степени кланяться и приподнимать шляпу. Приподнимать шляпу перед всеми подряд очень просто, но делать это с разбором вовсе не легко. Отец прекрасно разбирался в технике приподнимания шляпы. Он отлично знал, когда достаточно лишь помахать рукой, когда необходимо дотронуться до полей шляпы, когда чуть-чуть приподнять ее, но, самое главное, он знал досконально, когда шляпа должна оставаться у него на голове.

— Не отвечай так угодливо на поклоны слуг. Что за сервилизм? — шепнул он полушутливо, полусерьезно, чуть наклонившись в моему уху.

Поэтому когда швейцар поклонился мне так низко, как будто я был Иисус Христос, то я уже не ответил на его поклон, ибо человек все-таки существо восприимчивое.

Таким образом, всем должно быть ясно, что даже головной убор может служить чутким барометром нашего мировоззрения.

На другой день в восемь часов утра я явился к заведующему личным отделом господину Алайошу Вимпичу. Этот маленький коренастый человечек приходился зятем Гедеону Липтаку. Родственные связи сделали Вимпича почти тираном, а так как сердце его было достаточно жестким, чтобы всегда суметь поставить интересы банка над интересами служащих, то его считали гнусным и отвратительным типом. Впрочем, за тысячу пенгё жалованья в месяц и некоторые не совсем легальные надбавки он героически нес свой крест.

Меня он встретил с подчеркнутой любезностью, предложил сигарету, коснулся разных тем и задал множество вопросов. Он сказал мне, что банк это одна большая семья, где служащие — дети, генеральный директор — глава семьи, а начальник личного отдела — воспитатель, которому поручено следить за успешным продвижением детей по служебной лестнице.

— Работу, сударь, — сказал он мне, — надо любить. Нельзя работать кое-как, для видимости, и плевать на все остальное. Вы понимаете меня, сударь мой? Надо радоваться удачам предприятия и горевать о его поражениях. Необходимо, чтобы служащие считали дела банка своим личным делом. Вот что важно!

Он сказал то же самое, что обычно говорил мне отец, только у него все это звучало несколько примитивнее. Если бы он выразил те же мысли более витиевато, то был бы не начальником личного отдела, а генеральным директором.

Целых полчаса он занимал меня вопросами, пока окончательно не убедился в том, что яблочко от яблони далеко не падает, а также в том, что от нубийского барса не родится трусливый заяц. Под нубийским барсом он подразумевал моего отца. Я выслушал его с таким скучающим видом, с каким наследник престола выслушивает заздравный тост.

Вимпич позвонил на четвертый этаж, и через несколько минут у обитой клеенкой двери послышалось тихое и какое-то боязливое постукиванье. После стука дверь сначала отворилась как бы сама собой, потом в ней показалась маленькая головка: на пороге стоял низенький и хрупкий человечек. Человечек шаркнул ногой, поклонился и поправил у себя под мышкой папку с бумагами. В каждом его движении сквозила приниженность; было совершенно ясно, что он не только полностью усвоил царящий в банке дух, но и все требования.

Деликатным гортанным голосом, которым он разговаривал обычно со своими подчиненными, Вимпич пояснял:

— Господин Нулла, я поручаю вашим заботам этого нового банковского служащего, сына его превосходительства Хамваша. Предупреждаю вас, что это обстоятельство не должно никак влиять на ваше отношение к молодому человеку. Я не могу допустить, чтобы в нашем учреждении протекция облегчала кому-либо работу. Вы меня поняли? Объясните молодому человеку, все что надо, объясните тщательно и подробно — от «а» до «зет».

Мы оба поклонились начальнику личного отдела и направились к выходу.

У двери Карой Нулла пропустил меня вперед. Правильнее было бы сказать, что пропустил вперед не меня лично, а уважение к моей фамилии. По длинному и тихому коридору мы молча шли рядом. Плюшевые ковры заглушали шум наших шагов, слышалось лишь ровное сопение господина Нуллы. Я заметил, что плевательницы, поставленные у каждой двери, были абсолютно пусты: здесь даже в плевательницы никто не смел плевать. Зато на лестнице нас встретил страшный шум и суматоха: все служащие ужасно куда-то торопились, носясь вверх и вниз с бумагами, чеками, бонами, бухгалтерскими книгами. В воздухе стоял запах штемпельной краски; дребезжание звонков смешивалось со стуком пишущих машинок; «отче-наш»[5] то глотал, то выплевывал людей, за что на него никто не думал обижаться. Служащие, получавшие сто пенгё в месяц, гнули спину перед служащими, получавшими на десять пенгё больше, и каждый вел себя так, как будто банк на нем одном держится.

Все окружающее было мне страшно чудным, что-то в глубине души подсказывало мне, что все эти люди, начиная от машинально сгибающегося в поклоне швейцара вплоть до машинально негнущегося директора, мои личные враги. А между тем Карой Нулла, молчаливо посапывая, вел меня по всему роскошному зданию банка, по мраморным лестницам, покрытым красной ковровой дорожкой, поднимаясь все выше и выше, — кто знает, может быть, к самой вершине моей карьеры.

Когда мы подошли к двери его кабинетика, находившегося на четвертом этаже, господин Нулла опять пропустил меня вперед. В маленькой комнатке с окнами, выходившими на Дунай, стоял письменный стол, на котором из-под груды бумаг выглядывал арифмометр, в углу громоздился большой несгораемый шкаф, сбоку — еще один стол с висевшими над ним двумя картами и какой-то дешевой репродукцией, принесенной господином Нуллой из дому. По его словам, он был большим поклонником изобразительного искусства.

На столе побольше стояла фотография в овальной золоченой рамке. С карточки улыбалась мясистыми губами пышнотелая женщина, обвив толстыми руками шейки двух ребят. Дети были ни красивые, ни уродливые; с совершенным равнодушием смотрели они на мир и полностью соответствовали идеальным, с точки зрения фотографа, детям. «Не шевелитесь!» — сказал им фотограф, и они не шевелились. По их личикам было видно, что если мать говорила им: «Не шевелитесь, дети!», то они тоже не шевелились. Что же касается матери, то ей не надо было говорить, чтобы она не шевелилась, так как она уже давно отвыкла двигаться.

— Моя семья, — объяснил мне господин Нулла, увидев, что я рассматриваю карточку. — Это моя жена. Славная, прекрасная женщина. Это моя дочь Эвике. Первая ученица. Вся в мать. А это мой сын Пишта. Немного озорной мальчик, но это с годами пройдет.

Немного озорной, но это пройдет! Да поможет тебе бог, дорогой Пишта. Я уже теперь прощаюсь с тобой, так как подозреваю и боюсь, что озорство пройдет у тебя очень скоро, гораздо скорее, чем надо. Знаешь, люди все как один рождаются озорными, милыми существами, но к чему все это, если их прелесть быстро проходит? Взгляни вокруг себя, посмотри на свою маму — на эту испуганную квочку, озорство у которой прошло, конечно, уже давным-давно, посмотри на своего отца — этого дотошного муравья, который, вероятно, никогда в жизни не был ни озорником, ни даже ребенком.

Ну а вообще в чем же заключается твое озорство? Может быть, за обедом ты плюешь в суп? Или играешь в прятки с сыном дворника? А может быть, еще и бросаешь бумажные шарики в господина учителя? Берегись, Пиштике! Этого делать нельзя, потому что в один прекрасный день из маленького мальчика ты станешь большим, и вместо бумажных шариков у тебя в руках окажутся бомбы. А тогда может случиться беда!

Господин Нулла предложил мне стул.

— Будьте любезны присесть, — сказал он мне и смущенно склонился у письменного стола.

Было совершенно очевидно, что его угодливый тон и поданный стул предназначались не мне, а моему отцу. Но что я мог тут поделать? И мог ли поступать иначе господин Нулла?

В конце концов человеку свойственно быть не только человеком, но в какой-то мере еще и жвачной скотиной, которой необходимо пастись и при этом соблюдать особые правила; это, конечно, в том случае, когда вообще имеется пастбище, на котором можно пастись.

Господин Нулла положил передо мной тетрадку, целую груду конвертов и начал объяснять:

— Вот это, прошу покорно, адреса. Будьте так любезны написать их на конвертах. На самом верху должно стоять обращение, соответствующее званию лица, которому адресуется письмо: милостивому государю, его благородию, его сиятельству или его светлости. Будьте добры, господин Хамваш, обратить на это особое внимание. Вы ведь сами изволите знать, каковы люди! Затем вы напишете имя и фамилию, а еще ниже — адрес. Если разрешите, я сейчас сам надпишу конверт, чтобы показать, как это делается. В этом нет ничего сложного. Будьте любезны, смотрите внимательно!

Все это господин Нулла произнес без тени улыбки. Надписывание адресов считалось им, очевидно, своего рода призванием, а самого себя он считал непревзойденным мастером этого дела.

За две недели я постиг ремесло банковского служащего. Я теперь совершенно точно знал, кому, когда и как я должен кланяться, а кому и когда не должен. Узнал я также, что приличествует моему званию, а что нет. Еще я выучил, кто чей родственник, чье имя и перед кем нельзя упоминать, а также когда, что и где можно говорить. Это оказалось весьма сложной наукой, которую человеку полагается постичь по возможности в молодом возрасте. Заведующие торговыми фирмами были, как правило, родственниками директоров, а вокруг тех, у кого были дочери на выданье, увивались молодые смазливые клерки. Восемнадцатилетняя дочь одного из директоров, невиннейшая барышня, ходила через день к нам в банк, кокетничала в коридорах, а когда ее один раз застали в «отче-наш», где она целовалась с молодым клерком, Вимпич таинственно намекнул мне, что перед этим юношей открывается блестящая карьера. С генеральным директором банка встречались мы крайне редко, и при виде его недовольно сморщенного лица с пенсне на носу всех нас охватывал трепет. О нем говорили, что он очень злой человек, и это мнение вполне его устраивало, но газеты после соответствующего подмасливания объявили его добрым: было опубликовано сообщение, что он пожертвовал тысячу пенгё на санаторий для собак, а ведь всем известно, что столь страстный любитель собак не может быть плохим человеком.

Члены правления банка вообще имели обыкновение время от времени давать интервью газетам, но в этих случаях бравые репортеры не донимали их вопросами из экономической области, а предоставляли им возможность высказывать перед широкой публикой свои философские взгляды, делиться житейской мудростью. После опубликования таких интервью становилось ясно, что в банке работают лишь гениальные люди с широким кругозором. Один из них, отвечая на вопрос репортера, даже заявил: «Милостивый государь, мне присущ особый талант — способность получать наследство» (он был совершенно прав: такие способности даны только отпрыскам очень высокопоставленных семей и тех, кто овладел искусством наживать капитал). Еще одна светлейшая личность, владевшая всеми угольными шахтами, о которой газеты писали, что ее труд заслуживает благодарности отечества, ответила интервьюеру: «Я счастлив лишь тогда, когда работаю сам и вижу, как дымят трубы моих заводов, а также когда удовлетворены мои рабочие. А мои рабочие всем довольны, ибо на заводе между мною и ими нет никакой разницы». (На заводе!) Именно так он и ответил на вопрос о своих талантах, а потом еще добавил: «Я никогда не хвастался тем, что жертвую тысячи для сирот, что помогаю студентам, что содержу пять семей и что у меня на кухне ежедневно обедает до десяти бедняков».

Среди членов правления банка можно было встретить много таких заботливых и скромных великих людей. Они были вечно заняты, на их лицах то появлялась, то исчезала казенная улыбка, которой они жонглировали, как фокусники. А клерки у них учились. Учились прилежно, усердно, серьезно. Директор Шугар постоянно обзывал всех подчиненных, с которыми он имел дело, скотами, и одна из конторщиц так объясняла мне это явление: «Боже упаси, если его превосходительство забудет назвать кого-нибудь скотиной. С таким человеком обязательно беда случится». Вообще служащие в банке женщины были настоящими виртуозами по части лакейской эквилибристики.

Если их вызывали в дирекцию, они страшно волновались, подкрашивали губы, поправляли прическу и краснели, как хорошо поджаренное мясо. Человек не очень опытный мог бы подумать, что они спешат на любовное свидание, а ведь они направлялись всего лишь стенографировать. Но со всеми, кто стоял ниже их по чину и значению, они были резки и заносчивы, а со слугами — просто грубы. Одним словом, это были эмансипированные женщины. Они требовали равноправия с мужчинами, но если мужчины не пропускали их вперед, открывая дверь, то обзывали их «мужланами». Мы очень часто беседовали с господином Нуллой, когда уставали от «тяжелой работы». Особенно он любил спорить на политические темы.

— Грязное дело эта политика, — говорил он. — Люди не должны были бы даже брать в руки газеты. Читая все это вранье, человек может подумать, что на свете нет ничего другого, кроме убийств, самоубийств, грабежей, разбоя, войн и революций. Я, конечно, прошу покорно, знаю, что жизнь дарит не одни наслаждения, но все-таки дела обстоят не так уж плохо. А если даже и плохо? По какому праву эти борзописцы ежедневно с самого утра стараются сделать жизнь людей более горькой? И вообще вы лично верите всему тому, что пишут газеты об этом самом Гитлере? Ну ладно, я согласен, что он нехороший человек, не любит евреев. Но ведь и с толпой нельзя слишком уж нежничать. А разве Наполеон не причинил множество неприятностей? И все же он был поистине великим человеком! Надо быть объективным, прошу вас покорно!

Я пытался объяснить господину Нулле, что объективность является одной из самых больших опасностей для общества, так как нет двух других вещей на свете, которые было бы легче спутать, чем объективность и оппортунизм. Я разоблачал перед ним всю программу национал-социализма, но результат был всегда плачевным. Упрямо и непреклонно господин Нулла твердил мне одно и то же:

— Не такая уж это глупость, прошу покорно. Не будь они антисемитами, может быть, я сам стал бы нацистом.

В таких случаях я опускал голову и продолжал надписывать адреса на конвертах. О чем бы ни заходила речь, господин Нулла комментировал мои слова с таким подавляющим превосходством, от которого мне становилось не по себе:

— Не так страшен черт, как его малюют.

Однажды утром я прочитал в газете, что Тото, моя белокурая любовница, вернулась из Земмеринга; она занималась там лыжным спортом и прислала мне всего-навсего одну видовую открыточку, где рядом с ее подписью красовалась еще и подпись какого-то графа. (Так как Тото была артисткой, то утренние газеты посвятили этому событию, то есть ее возвращению, шестьдесят строчек, а воспалению легких известного писателя — всего десять.) Молодой граф был прославленным столичным львом, принадлежащим к тем представителям аристократической «золотой молодежи», которые, будучи в хорошем настроении, награждали оплеухами старшего официанта, а при плохом настроении — первого попавшегося еврея. Вполне естественно поэтому, что я ревновал: хотя я и относился с полным презрением к интеллектуальной жизни Тото, все же ее пышная грудь и стройные ноги гипнотически действовали на мое мировоззрение, развитие которого и без того уже шло довольно извилистыми путями. И все-таки я не принадлежал к тем молодым людям, которые столь жаждут проникнуть в аристократические круги, что рады породниться с графом даже на арене свободной любви.

На другой день Тото в леопардовой шубке, загорелая, белокурая, надушенная предстала перед моим письменным столом в банке. Она обняла меня с такой страстностью, с какой обычно обнимают женщины, лишь накануне изменявшие своему любовнику. С наигранным восторгом рассказывала она о красотах природы, восхищалась кроваво-красными закатами, когда солнце около пяти часов пополудни «безумно стильно» заходило за снежные вершины, посвятила меня в немалое количество всяких лыжных историй, не забыв упомянуть о «шведских поворотах», и наконец изрекла:

— Что может быть приятнее для утоления жажды, чем стакан свежего молока на высоте двух тысяч метров.

Несколько позже Тото рассказала и об окружавшем ее обществе. Компания, конечно, подобралась замечательная — все загорелые, мускулистые альпийские донжуаны, неизменный итальянский офицер, английский лорд, венгерский магнат и баснословно богатый старик, путешествующий с «совсем простенькой белобрысой гусыней» (о таких дамы из высшего общества обычно говорят: «Ну и везет же некоторым!»). Но самым большим успехом пользовалась, конечно, Тото.

Из всей этой компании постоянным партнером Тото оказался все же тот самый молодой граф, подпись которого красовалась на присланной мне Тото открытке. Граф, хотя и ветреник, был все же «очень мил», а так как его недавно покинула возлюбленная, то Тото пришлось утешать его. Она утешала его, катаясь на лыжах, утешала за обедом, утешала днем и ночью, но любовницей его не стала, хотя для этого представлялось сколько угодно возможностей.

Сама Тото объясняла это так:

— Знаю я этих людей: воспользовавшись женщиной, они из милости оплачивают ее счет в гостинице, а встретившись с ней у себя на родине, даже не поздороваются.

Из всего этого я все-таки мог заключить, что Тото была любовницей графа.

Но особенно болезненное ощущение испытал я, когда Тото обвила мою шею мягкими руками и шепнула мне на ухо, что «попала в беду». Она уверяла, что с графом у нее не было никаких любовных отношении (он осмеливался лишь целовать ее руки) и что причиной «беды» являюсь исключительно я. Под словом «беда» она подразумевала плод легкого нарушения нравственности, который в этот момент, хотя и в самой примитивной форме существования, свил себе гнездышко у нее под сердцем, предназначенным только для того, чтобы биться. Тото говорила о «беде», как будто это был всего лишь насморк, и сообщила мне, что знает трех гинекологов: доктора Бутьяка, доктора Кланицку и доктора Шентага. И все они чудесные люди. «Беде» можно помочь, и это будет стоить лишь три тысячи пенгё, включая сюда акушерку, клинику и небольшой отдых после. А если мне кажется, что это слишком дорого, то она согласна и на то, чтобы родить. Ведь в конце концов каждая женщина мечтает о прелестном белокуром сынке, ибо, как говорится: «В женщине никогда не умирает мать, и она лишь вынуждена отсрочить на время осуществление своего действительного призвания» (см. оперетту «Приданое королевы», действие второе). Тото была так же коварна, как леопард, из шкуры которого сшита ее шубка. Напрасно пытался я ей объяснить, что отец денег не даст, а мое жалованье слишком еще ничтожно: в улыбке Тото сквозила непреклонность.

Тото играла кривым разрезным ножом и вдруг начала плакать, ловко роняя слезы на напудренный подбородок. Недаром Тото была артисткой — запаса слез хватало у нее на все случаи жизни. Но ведь вид нищего, подвязавшего здоровую ногу, чтобы казаться хромым и вызвать больше жалости у проходящих, производит такое же впечатление, как и вид настоящего калеки; то же самое можно сказать о театральных слезах Тото: они производили такое же действие, как если бы были настоящими.

Тото сидела у моего письменного стола, роняя капли воды, похожие на слезы, и очень вежливо угрожала мне:

— Или — или! Или аборт, или готовься стать отцом!

В этот момент жизнь навалилась на мои плечи всей своей тяжестью. Три тысячи пенгё — сумма, без всякого сомнения, огромная даже для сына банкира, но, может быть, мне ее и удалось бы достать. Однако кто может гарантировать, что ребенок, которого мы хотим лишить возможности появиться на свет божий, действительно мой, а не отпрыск того самого альпийского графа, который так нуждался в утешении? Обычно подобные типы настойчивы в своих домогательствах и физически хорошо развиты, а моральные устои Тото и без того не слишком крепки.

При мысли об этом кровь ударила мне в голову, а безупречное воспитание уже не могло сдержать во мне бунтарских порывов.

У людей моего типа бунт протекает обычно следующим образом: минимум того, что я мог сделать, — это затопать ногами, а максимум — запустить чернильницей в стену (бывают, конечно, и небольшие качественные отклонения от этого). Человека не напрасно учат во всех случаях жизни быть джентльменом, поэтому нет ничего удивительного, что я, не впадая в крайности, погрузился в задумчивость. Нет сомнения в том, что я не имел никакого отношения к будущему ребенку. Да и что общего может быть у меня с плодом любви какого-то там альпийского графа? Какое я могу иметь касательство к подобному ублюдку? Почему же именно я, потомок очень состоятельной семьи, к тому же нашпигованный самыми передовыми идеями, в двадцать один год должен стать отцом графского отпрыска? Если бы это еще был ребенок какого-нибудь бедняка, то, может быть, мое мировоззрение и взяло бы верх над возмущенными чувствами. Но ведь это не так! (В этот период моей жизни я был демократом только сверху вниз.) Ну, допустим, что ребенок не родится. Так почему же жизненные проблемы господина графа должны быть решены с помощью именно моих денег?

Никогда! — подумал я про себя. Пусть Тото утрясет это дело со своим альпийским графом! Но взглянем на другую сторону медали. Ведь рассматривая дело с точки зрения самого положительного мировоззрения и присущего мне человеколюбия, надо все-таки признать, что Тото, вот эта самая Тото в шелковых чулочках и леопардовой шубке, просто жертва эксплуатации, и тот факт, что она сама не считает себя таковой, ничто в существе дела не меняет. Это красивое стройное дитя городских низов ошалело от одного вида графского герба, а корона с семью зубцами повергла ее ниц и заставила мечтать о судьбе мадам Дюбарри и Анны Болейн. Так пестрая мишура, прикрывающая низменные стремления героев кинофильмов и подобных им «деятелей» нашего века, продолжает находить везде свои жертвы.

Бедная Тото, моя прекрасная, белокурая, единственная любовь! Твои розовые домашние туфельки втайне я ставлю гораздо выше очень многого на свете, и я обещаю, что не покину тебя в беде! Поступив так, я подавлю в себе всякую романтику, отточу и отшлифую все свои моральные принципы и, вырвав тебя из когтей господ графов, спасу для любви! Таким образом, основываясь в своих размышлениях на несколько индивидуальном диалектическом методе, я буквально в самое краткое мгновение превратил этот сугубо личный вопрос в принципиальную основу моего мировоззрения. Чьим бы ни был этот плод, моим или графским, но для сохранения своего престижа и нравственности я должен помочь ему перейти в лучший мир, хотя он еще и не появился в этом. Да и в конечном счете нет ничего удивительного в том, что в нашей замечательной жизни никогда не исправляет ошибки тот, кто их совершает. Можно даже сказать, что люди для того и созданы, чтобы исправлять ошибки других.

— Хорошо, — сказал я Тото. — Не бойся ничего и экономь слезы, ведь им тоже может прийти конец, а когда у человека иссякают все слезы, он бывает вынужден броситься в Дунай. Завтра ты получишь три тысячи пенгё.

Едва Тото успела выйти из комнаты, как появился запыхавшийся и раскрасневшийся господин Нулла. Совершенно неожиданно ему повысили жалованье, и от счастья лицо его то краснело, то бледнело, меняясь как светофор. На его челе было написано полное удовлетворение жизнью, но вместе с тем заметно было, что он всегда готов спрятаться в свою раковину при первом же жизненном ударе, припасенном для него мировой историей (как то: увеличение квартирной платы, налогов, стоимости электроэнергии или трамвайных билетов) и проделает это быстрее, чем улитка.

— Стоит работать. Стоит работать, — сказал он дважды и прищелкнул языком.

По окончании рабочего дня мы с ним вместе пошли домой. Под ногами у нас скрипел только что выпавший снег, а господин Нулла так и сиял от счастья. Мы беседовали о жизни (говорили о ней, как о некоей нашей общей знакомой), и наш разговор был таким задушевным, как это бывает лишь между совсем чужими людьми.

У господина Нуллы имелась четкая, ясная теория, применимая ко всем случаям жизни. Под словом «человек» он подразумевал «обыватель», а глагол «жить» означал для него есть, спать и работать. К жизни он не испытывал никаких агрессивных чувств, уважал ее, но не слишком. Он принадлежал к людям, которые читают в кровати перед сном. Почитав минут десять, он громко зевал и тушил свет. Внутреннее бунтарство, окраска и формы которого определяют облик человека, было, по его мнению, лишь естественной пылкостью молодости. У господина Нуллы такое внутреннее бунтарство выражалось в том, что он ругал государственный строй, когда у него застревала монета в телефоне-автомате, но, когда старое правительство сменялось новым, он всегда оплакивал старое. «Es kommt nie was besseres nach», — любил он говорить по-немецки (что значит в вольном переводе «хрен редьки не слаще»). Господин Нулла был преисполнен глубокого доверия к пословицам.

— Зачем мне жаловаться, сударь вы мой! — объяснял он мне. — Я сыт, люблю свою семью и получил прибавку в сорок пенгё. На войну мне больше не надо идти, ну а если все пойдут, то и я не отстану. Меня это совсем не беспокоит.

Господин Нулла стряхнул снег с пальто и попрощался со мной. Я же поспешил обратно в банк. Некоторые чиновники еще продолжали работать, господин Вимпич заканчивал вечерний обход, проверяя тех, кто остался на сверхурочной работе..

— Вы здесь? — коротко спрашивал Вимпич.

— Здесь, — со счастливой улыбкой отвечал спрошенный, радуясь тому, что начальник личного отдела отметил его прилежание.

— Надо лучше использовать рабочее время, а не откладывать работу на сверхурочные часы, — охлаждал трепетные надежды чиновника господин Вимпич.

До шести часов вечера работать обязаны все, но до десяти вечера задерживаются лишь одни идиоты: таких людей все хвалят, но повышения по службе им никогда не дождаться.

Я уселся за свой письменный стол против несгораемой кассы и задумался. Откуда достать денег? Отец не даст, взаймы просить не у кого. Среди людей денежных у меня нет друзей, а у моих друзей нет денег. Касса стоит в углу, неподвижная и немая, похожая на жандарма. Что если?.. Нет. Даже подумать страшно. И потом, что это за мелкое воровство? Разве мой отец сделал бы такое? Никогда! Никогда! Он никогда ничего не крал из кассы! Разве только саму кассу, да, именно саму кассу…

Мне пришло в голову, что господин Нулла иногда днем оставляет кассу открытой. Достаточно подойти к ней — и деньги у меня в кармане. Неужели преступление — такая простая вещь? Один шаг, и человек преступает границы дозволенного, становится вором, умерщвляет эмбрионы, сталкивается с какими-то там судебными параграфами, вступает на скверный путь, но может совершить и прекрасные поступки. Гораздо легче вести себя хорошо, чем плохо. Куда проще положить два филлера в церковную кружку, чем украсть из нее хотя бы один. Человек сделает шаг, и вот уже о нем идет слава, что он «честный парень». Потом еще шаг, и вот он уже «злодей». В первые два десятилетия жизни человек очень многое воспринимает. Ему, например, говорят: «Провидение карает плохих людей!» Допустим, что это так. Но кого можно назвать плохим человеком? — «Того, кого в конце концов казнят». Ну, а кто казнит плохого человека? — «В конце концов плохого человека всегда казнит хороший».

Что за страшные мысли приходят в голову человеку, сидящему перед кокетливой соблазнительной несгораемой кассой! Особенно мучительны они для того, кого лелеяли в детстве, кто получил безупречное воспитание барчука, у кого всю жизнь на обед был не только суп и жаркое, но и сладкое (второго и третьего его лишали лишь в тех случаях, когда от переедания у него случалось расстройство желудка). Такой человек становится баловнем судьбы.

После всех этих размышлений я встал и побрел домой.

На другой день домочадцы господина Нуллы пожаловали к нему в банк. Прибыли они около полудня, с сияющими лицами, свежие, чистые, только что выкупанные. С мясистых ушей его супруги свешивались сережки, а посреди ее огромной груди покоилась морда рыжей лисы со стеклянными глазами. Хвост болтался сзади, спускаясь, к великой радости щеголявшего в новой матроске Пиштике, до самой поясницы его мамы, и он то и дело хватался за этот хвост, щурясь от удовольствия. По общей просьбе, Эвике, сделав реверанс, продекламировала стихи Петефи «Встань, мадьяр!», за что и получила в подарок шоколадную сигарету. Пока его сестра завывающим голосом декламировала «Примириться с рабской долей или быть на вольной воле?», Пиштике стащил со столов все блокноты и карандаши, забрался в угол и сидел там посмеиваясь. Господин Нулла улыбался.

— Я же говорил вам, что он большой проказник!

Мать в знак согласия кивнула головой и добавила:

— В наше время, прошу покорно, некоторая бойкость ничуть не мешает!

— Я не против того, что Пиштике — живой ребенок, — взял опять слово отец, — вся беда в том, что он плохо учится.

А мать нравоучительно возразила:

— Но ведь он совсем неглуп, прошу покорно. Как бы не так! Он никому не даст себя в обиду! (Это следовало понимать так, что Пиштике никогда не забывает о своей персоне, а до остального мира ему дела нет — пусть хоть сегодня все помрут с голоду.)

Пиштике тем временем стоял в углу, повернувшись спиной ко всем остальным, и, засунув руки в карманы, перебирал там украденные вещи.

Мама пожелала, чтобы и Пиштике продекламировал стихи: мальчик даже знал немецкое стихотворение под заглавием «Лорелей». «Ich weiß nicht, was soll es bedeuten…»[6], — начинает Пиштике. Он запинается. Ему надоело это стихотворение, надоел Гейне, и вообще ему наплевать на всю мировую литературу. Вот Эвике, это совсем другое. Эвике играет на рояле. Через два года она будет играть сонаты Моцарта, играть точно и непреложно, не упуская ничего, кроме самого Моцарта. У Эвике поэтическая душа, но, несмотря на это, девочка уже знает, что дети появляются на свет без участия аиста.

— Представьте себе, — повествует госпожа Нулла, — ведь и я, и мой муж оберегали детей, всячески следили, чтобы они прежде времени не узнали о таких вещах. И вдруг прибегает Эвике и рассказывает нам, ну положительно все от начала и до конца, как будто она прочитала медицинскую книгу. Оказывается, ее просветила прачка. Прачку мы, конечно, тут же рассчитали, а Эвике объяснили, что она не должна повторять такие глупости, и постарались выбить это у нее из головы. Но вы себе и представить не можете, что это за упрямица! Больше верит прачке, чем собственной матери.

Господин Нулла кивнул головой.

— Ничего не поделаешь, таковы нынешние дети!

И повел свою семью прогуляться по банку. Пусть малыши в конце концов узнают, откуда берутся средства, на которые они живут.

Я остался в комнате наедине с распахнутым настежь сейфом.

Достаточно было одного движения для того, чтобы броситься очертя голову в мир, ограниченный тюремной решеткой параграфов. Я был в замешательстве, и это вполне понятно, если учесть, что я никогда прежде не крал, а для такого проступка требуется серьезное душевное напряжение. Надо было сделать последний решительный шаг — один из тех, что рождаются под воздействием жестокой необходимости, — и я вдруг почувствовал, вернее, совершенно ясно осознал, что в момент кражи вор не больше отвечает за свои действия, чем человеческий эмбрион за хмельное настроение своего родителя. Еще один миг — и три тысячи пенгё были у меня в руках.

Вечером я отнес деньги Тото, которая была мне за них очень признательна: она снова прослезилась и протянула мне для поцелуя прелестные губки. Мои любимые розовые туфельки не преминули оказать на меня всегдашнее действие: я обнял Тото, и мы с ней вместе повалились на диван. Принимая от меня деньги, Тото спросила:

— Откуда ты их взял?

— Украл! — ответил я гордо. Радость одержанной победы заставила дрожать мой голос.

Душистые руки Тото обвились вокруг моей шеи, и, осыпая меня градом мелких поцелуев, любовница сказала мне довольно равнодушно:

— Это очень мило с твоей стороны. Вижу, что ты меня любишь.

Моральная сторона дела ее не интересовала. Она осуждала преступление только тогда, когда его совершал человек бедный или, во всяком случае, стоящий на той же ступени социальной лестницы, что и она сама. Если же преступление совершалось человеком богатым, то она это приписывала его избалованности, испорченности или просто сплину. Кража представлялась ей романтичной, она обнаружила в ней даже черты героизма, и вообще мой поступок казался ей проникнутым тем самым духом, признавать и уважать который она научилась по кинофильмам.

Однако Тото нельзя было назвать существом неблагодарным. Она отлично знала, что на благородство нужно всегда отвечать благородством, поэтому она и повалилась вместе со мной на диван и так близко прижалась ко мне всем телом, что между нами не осталось даже самой узенькой щели, в которую могла бы проникнуть хотя бы куцая мораль[7].

На следующее утро, когда я вошел в свой рабочий кабинет в банке, я застал там господина Нуллу в совершеннейшем расстройстве. Лицо его покраснело, кроличьи глаза были заплаканы, он взволнованно размахивал руками и хватался то за голову, то за живот.

— Что с вами, господин Нулла? — спросил я его. — Не расстройство ли у вас желудка, упаси боже?

— Ха-ха! — усмехнулся он. — Расстройство желудка! Хорошо, если бы у меня было всего лишь расстройство желудка. Случилось кое-что похуже. Понимаете? Причем тут расстройство желудка? Речь идет о трех тысячах пенгё. О трех ты-ся-чах! Ни больше ни меньше! Их нет. Теперь мне конец! Пришла моя погибель! За пятнадцать лет у меня ни разу не пропадало ни одного филлера! Да что там филлеры! Даже простого карандаша никогда у меня не пропадало. Понимаете? Ни одного карандаша!

Господин Нулла расхаживал по комнате. Внезапно он остановился и поправил косо висевшую на стене картину.

— Может быть, вы ошиблись в подсчете? — спросил я.

Господин Нулла не выдержал.

— Никаких ошибок! — сказал он резко. — Я никогда не ошибаюсь, и уж если что-нибудь подсчитаю, так наверняка.

Долгое время мы оба молчали, потом я опять заговорил:

— Вы уже сказали об этом Вимпичу?

— Сказал ли? Ну конечно, сказал! — кивнул господин Нулла. — Он ответил мне, что сам займется этим делом.

Господин Нулла остановился у окна и стал смотреть на реку. Не поворачиваясь, он промолвил:

— Мой покойный тесть всегда говорил, что самое трудное для порядочного человека — прожить жизнь, ничем не запятнав своей чести.

Он замолчал, продолжая смотреть в окно. В его взгляде я прочитал героическую решимость, которая меня тронула. Мне очень захотелось подойти к нему и сознаться во всем. Что удержало меня? Теперь я этого уже точно не знаю, помню только, что я дрожал всем телом, но все же упорно молчал. Человек — самое упрямое животное, и больше всего, прямо с каким-то исступленным отчаянием он упорствует в своих собственных ошибках и преступлениях. В замешательстве я грыз ногти и, может быть, изгрыз бы их до основания, если бы в этот момент в комнату не вошел рассыльный и не сказал мне, что господин Вимпич просит меня прийти. К моему великому удивлению, начальник встретил меня с подчеркнутой любезностью.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он. — Я должен серьезно поговорить с вами. — Вимпич взглянул на меня пристально, но с подобающим моему отцу уважением.

— Слушаю вас! — ответил я ему, погружаясь в мягкое кожаное кресло.

— Господин Карой Нулла сегодня утром сообщил мне, что из находящегося в его ведении маленького сейфа исчезли три тысячи пенгё. Вот вам, прошу покорно! В нашем учреждении это беспрецедентный случай. Это абсурд! В банке никогда ничего не пропадало. Вы меня понимаете? Сумма здесь никакой роли не играет; дело не в том, что исчезло три тысячи. Совершенно безразлично, пропало ли три тысячи или один филлер. Важен сам принцип. Рассуждая логично, можно предположить, что если у одного не хватает трех тысяч пенгё, то у другого оказывается на три тысячи пенгё больше, чем следует. На господина Нуллу у нас в течение пятнадцати лет не поступало никаких жалоб, мы были им чрезвычайно довольны, что и нашло свое конкретное выражение в прибавке ему к жалованью сорока пенгё, о которой мы ему сообщили вчера. Нам известно, что господин Нулла — человек семейный, и его образ жизни не дает возможности предполагать, что…

— Вы хотите сказать, что подозрение падает на меня?

Вимпич даже вскочил со своего места.

— Бог с вами, дорогой мой друг! — воскликнул он, обнимая меня. — Да вы с ума сошли! Подозревать вас? Что за безумие! Слышали ли вы когда-нибудь что-либо подобное! Вы просто поражаете меня своей мнительностью! Неужели вы думаете, что я с ума спятил? Я потому и просил вас прийти ко мне по поводу этого дела, что рассчитывал на вашу помощь. Будем говорить прямо, как люди, стоящие выше всяких подозрений, и как джентльмены. Сейфом ведает господин Нулла, не так ли? Благодаря этому обстоятельству мы должны обратить внимание именно на господина Нуллу, хотя он сам заявил нам о пропаже денег. Все же я не могу подозревать никого другого, если у меня нет для этого веских причин. Ведь кроме господина Нуллы, к кассе имеете доступ только вы, то есть человек, на которого не может пасть даже тени подозрения, так как нам известна и ваша семья и материальная обеспеченность. Таким образом, волей-неволей приходится подозревать все же господина Нуллу.

— Но ведь господин Нулла…

— Я знаю, что вы хотите сказать. Господин Нулла уже пятнадцать лет безупречно выполняет свои обязанности. Это, конечно, так. Но что это доказывает? Ровно ничего, кроме того лишь, что перед нами не легкомысленный растратчик, а запутавшийся несчастный человек. Может быть, у него картежный долг или какая-нибудь любовная история. С такими типами это часто случается. Значит…

— Но господин Нулла ни в чем таком не замешан…

— Я вижу, что вы хотите стать на его защиту. Но зачем вам его защищать, если я на него и не нападаю? Разве я назвал его вором? Ничего подобного! Я просто стараюсь разобраться в данном деле, а для этого я послал по следам господина Нуллы Дегре, частного сыщика нашего банка. Господин Дегре — человек очень обстоятельный и пользуется нашим доверием. Он, конечно, все пронюхает. Это такой человек, что за один день может узнать больше, чем мы за целый год! — Господин Вимпич сделал небольшую паузу, задумчиво покрутил двумя пальцами вокруг подбородка и продолжал: — Мне жаль этих несчастных! Мы делаем все возможное, чтобы наши служащие были довольны, и все же… у них голова идет кругом от больших денег. При всей моей жалости, я не могу допустить, чтобы в банке случилось что-нибудь подобное. Поэтому я и прошу вас помочь мне в нашем расследовании.

Я встал с кресла и засунул руки в карманы, чтобы Вимпич не увидел, как дрожат у меня пальцы.

— Извините меня, но я решительно утверждаю, что деньги взял не Карой Нулла!

— А кто? — с любопытством спросил Вимпич.

— Их украл я.

Вимпич выскочил из-за письменного стола и расхохотался. Но смех быстро замер у него на устах, а лицо приобрело какое-то важное и торжественное выражение. Он несколько раз прошелся по кабинету, потом подошел ко мне, положил свои волосатые руки мне на плечи и заговорил голосом по крайней мере на октаву ниже обычного:

— Послушайте меня, сынок! Я говорю теперь с вами не как начальник, а как ваш доброжелатель, почти как отец. Я оцениваю благородство вашего поступка: вы ценой своего общественного положения — я бы сказал, ценой жизни — хотите помочь коллеге, попавшему в беду. Это, конечно, прекрасно. Но я спрашиваю: какой смысл в этом рыцарском жесте? Ведь мы в конце концов все же доберемся до истины, а ваше ложное заявление может только отсрочить установление истины, но не помешать ему. Давайте разберемся. Если вам нужны три тысячи пенгё, вы идете к отцу и говорите ему: «Дай мне три тысячи пенгё, папа!» Может быть, такая просьба и вызовет небольшую семейную бурю, может быть, последует строгое отеческое внушение, выговор за ваше легкомыслие, но сумма, в которой вы нуждаетесь, все же в конце концов окажется у вас в руках. Ваш отец является генеральным директором целого банковского концерна, стоит во главе тридцати промышленных предприятий, а вы хотите, чтобы я поверил, что сын вашего отца вор? Я вам скажу больше: допустим, что я увидел бы своими собственными глазами, как вы берете из кассы три тысячи пенгё, вы, должно быть, думаете, что в таком случае я поверю, что вы вор? Ничего подобного! При таком солидном общественном положении, как ваше, человек может быть самое большое ветреником, но вором — никогда. Я способен любоваться вашим поступком, хотя мне и кажется детской сентиментальностью, когда кто-нибудь берет на себя чужую вину. И все-таки даже этот ваш поступок доказывает лишь одно: вы сын достойных родителей.

Я ударил кулаком по столу.

— Богом заклинаю вас, поверьте, что именно я — вор! Прошу вас, умоляю, верьте мне. Мне были нужны эти деньги. Я не могу допустить, что господин Нулла потеряет работу из-за моих грязных дел. Я украл эти деньги. Понимаете! Я, и только я!

Вимпич тоже ударил кулаком по столу.

— Довольно! — заорал он. — Поймите и вы наконец, что сын всеми уважаемого генерального директора банка не может быть вором! Кроме того, у меня нет времени, чтобы заниматься такими сентиментальными и романтическими делами. Может быть, уже завтра я получу ответ от господина Дегре. И все станет ясно. Честь имею.

Когда я вернулся к себе в комнату, господин Нулла все еще стоял у окна. Он заложил руки за спину и раскачивался, а в его взгляде уже не было ничего героического. Огорченно моргая, он начал говорить мне о людской неблагодарности, о смерти, о самоубийстве. Голос его был тих и печален.

— Смерть, изволите знать, это чепуха. Человек лежит себе, вытянувшись, прошу покорно, совсем мертвый, окостеневший, даже пальцем пошевелить не может, даже губами, и наплевать ему на всех. Великая это вещь — смерть, прошу покорно…

Дальше он говорил мне, что завидует тем, кто уже находится под землей, кто уже «дожил до смерти». В его словах не было ни самозащиты, ни возмущения, лишь одна приниженность, бесконечная приниженность. А так как господин Нулла не принадлежал к такой категории людей, которые хотят мерить законы общества на свой аршин, то ему не оставалось ничего другого, как только уткнуться носом в оконное стекло и огорченно испускать глубокие вздохи, похожие на осенний ветер, проносящийся по битком набитому покойниками кладбищу.

На другой день Вимпич снова позвал меня к себе и познакомил с господином Дегре. Частный сыщик был очень долговяз, почти два метра ростом, и на английский манер курил трубку. Он ни минуты не оставался в покое и смотрел на все так пытливо, как будто и здесь, в кабинете господина Вимпича, выискивал улики каких-нибудь преступлений.

Вимпич пригласил нас сесть и попросил господина Дегре зачитать отчет.

Оба, и господин Вимпич и господин Дегре, таинственно улыбались. Было видно, что они уверены в своей правоте. Я смущенно сел на указанное мне место, подался немного вперед и свесил руки: так я когда-то сидел на школьной скамье. Дегре спрятал трубку в карман и стал читать:

«Дело об исчезновении трех тысяч пенгё. Субъект, находящийся под наблюдением: Карой Нулла, женат, двое детей, служащий банка. Личная жизнь субъекта до настоящего времени отличалась безупречностью. Выполнение служебных обязанностей безукоризненное. Результаты наблюдения: Карой Нулла вышел из здания банка в 18 часов 10 минут (то есть десять минут седьмого). Сначала он повернул направо, в сторону улицы Иштвана Тисы, потом осторожно оглянулся и быстро повернул к площади Верешмарти. Перед кафе Жербо он внезапно остановился, вынул из кармана часы и с заметным беспокойством стал смотреть на них, перекладывая из одной руки в другую. Из этого обстоятельства можно было сделать вывод, что он кого-то ждет, и, конечно, женщину. Предположение мое оказалось правильным, потому что в 18 часов 26 минут перед входом в кафе показалась дама среднего роста, сильно накрашенная, которую, однако, нельзя было бы причислить к женщинам демонического типа. Она поздоровалась с субъектом, поцеловав его с заметной пылкостью. Он взял ее под руку, и они перешли через улицу, подозрительно посматривая вперед и назад. В связи с указанными обстоятельствами можно предположить, что господин Нулла должен был достать деньги для вышеописанной дамы. На площади Ференца Деака мне удалось приблизиться к ним настолько, что я услышал несколько фраз из их разговора, которые, по моему скромному мнению, полностью освещают подоплеку этого дела.

Передаю их разговор. Дама: «Ты не должен так отчаиваться. Мы как-нибудь уладим это дело. Только не говори ничего Мелании. Ты и сам хорошо знаешь ее характер» (Меланией зовут жену господина Нуллы. Совершенно ясно, что эта женщина толкнула субъекта на преступление, а теперь старается возбудить в нем бунт против супружеской жизни). Господин Нулла: «Но ведь если я положу деньги в сейф, то это еще больше усилит их подозрения». Дама: «Деньги ты ни в коем случае не клади». (Примечание. Данная фраза показывает, что именно эта женщина подстрекала субъекта на преступление.) Господин Нулла: «Что же мне делать?» Ответа я не мог услышать, так как в 18 часов 34 минуты проезжал 18-й трамвай (номер вагона 134 765) и очень сильно звонил. В 18 часов 51 минуту субъект и его любовница скрылись в дверях дома на улице Фельшёэрдёшор, 31. Я навел справки у швейцара означенного дома, согласно которым оказалось, что имя госпожи — Шоренбах, что она аккуратно вносит плату за квартиру и что этот господин часто у нее бывает. (Примечание. Особый свет проливает на дело тот факт, что эта женщина — вдова и что она аккуратно вносит квартирную плату. Совершенно ясно, что об этом заботится господин Нулла. Но так как его доходов не может хватить на содержание двух семей, то становятся вполне понятными его действия, ведущие к присвоению денег.) От швейцара я еще узнал, что госпожа Шоренбах живет в трехкомнатной квартире окнами на улицу. В квартире имеется телефон. В 19 часов 13 минут (то есть за две минуты до четверти восьмого) госпожа Шоренбах подошла к окну, внимательно осмотрела улицу и опустила полотняные шторы. Это мне показалось очень подозрительным, тем более, что в 19 часов 16 минут за шторой показались колеблющиеся тени, из чего можно было вынести заключение, что находящиеся под наблюдением раздевались. Через несколько мгновений колеблющиеся тени исчезли, что случилось с полной очевидностью оттого, что вышеназванные субъекты оказались в горизонтальном положении ниже подоконника, то есть легли. В 20 часов 11 минут Карой Нулла вышел из дому, глаза у него были красные, как это бывает у людей после слез. Причины этих слез могут быть разными, но я беру на себя смелость утверждать, что это ревность, и это мое предположение еще больше подкрепляется тем обстоятельством, что минутой позже четверти девятого к двери дома подошел молодой брюнет под руку с красивой девушкой. Молодой человек вошел в дом, девушка осталась внизу, и я спросил у нее: «Извините, пожалуйста, этот господин пошел к госпоже Шоренбах?» — «Да, — испуганно ответила девушка и в свою очередь спросила: — Вы, может быть, знакомы с госпожой Шоренбах?» Но я ничего не ответил ей и поспешно ушел, так как считал, что слежка закончена. Как эксперт я констатирую: совершенно бесспорно, что кражу совершил Карой Нулла. По всей вероятности, пожилая дама (вдова Шоренбах) обирает господина Нуллу, чтобы привязать к себе молодого брюнета, своего любовника. Таким образом, мы имеем здесь дело с целой бандой. Доверчивый господин Нулла, попав раз в сети коварной женщины, не может от нее никак избавиться. А она, используя это положение, не останавливается перед тем, чтобы разрушить спокойную жизнь семьи Нулла».

Дегре прочитал свой отчет одним махом, почти не переводя дыхания. Вимпич, нахмурившись, смотрел куда-то вверх, а его волосатые пальцы выбивали целые гаммы на письменном столе. Я неподвижно сидел, чувствуя, что бледнею: высокомерный тон сыщика и прагматическая ограниченность отчета повергли меня в полную прострацию.

Господин Вимпич позвонил и велел секретарю пригласить господина Нуллу, который и вошел вскоре в зимнем пальто со шляпой и зонтиком в руках, остановился перед письменным столом и отвесил глубокий поклон. Торжественность момента была, однако, нарушена тем, что господин Нулла вдруг необычайно громко чихнул. Брызги оказались и на отчете, Вимпич укоризненно покачал головой, а господин Нулла был совершенно подавлен.

— Присядьте, пожалуйста, — сказал господин Вимпич, которому было известно, что с людьми, приговоренными к смерти, перед казнью следует обращаться как можно вежливее. — Будьте добры: внимательно прочитайте отчет господина инспектора. Прошу вас сохранять спокойствие, не падать духом, вести себя мужественно. Выше голову!

Вимпич протянул отчет сыщика Карою Нулле, и тот стал его изучать, по нескольку раз перечитывая отдельные строки. Во время чтения рот у него раскрывался от изумления, он часто моргал и весь трясся. По мере чтения дрожь все усиливалась. У него дрожали даже уши, даже коленные чашечки, даже мизинец на руке, державшей бумагу. Дочитав отчет до конца, господин Нулла сложил его, отдал господину инспектору Дегре и поднялся с места.

Вимпич с подозрительной вежливостью спросил:

— У вас имеются какие-нибудь замечания?

Губы господина Нуллы шевелились, но изо рта у него не вылетало ни звука. Вимпич поощряюще сказал:

— Соберитесь с духом. Как можно, чтобы взрослый человек так раскисал! Расскажите нам все, этим вы можете облегчить свое положение! Пока вы говорите здесь со мной, вам ничто не угрожает.

— Хорошо, — сказал Карой Нулла. — Я вам все скажу. Это просто дурацкий отчет.

— Что такое? — воскликнул Вимпич с ужасом. Он никак не мог ожидать, что господин Нулла произнесет такое оскорбительное слово.

Господин Нулла сам казался удивленным своей храбростью. Он продолжал трястись всем телом, но, очевидно, все-таки слово «дурацкий» придало ему решимости.

— Да, дурацкий, — повторил он. — Бессмысленный. Вдова Шоренбах — сестра моей жены, я встретился с ней на площади Верешмарти, чтобы обсудить некоторые дела. Мы вместе пошли к ней домой. Почему она опустила штору? А кто же не опускает штору зимой вечером? Колеблющиеся тени? В этом, надо сказать, повинен я: я просто ходил взад и вперед по комнате. Разве можно все это назвать подозрительным? Что касается молодого брюнета, то это мой племянник, сын госпожи Шоренбах, а молодая девушка, оставшаяся ждать у дверей, — его подружка, на которой, я надеюсь, он никогда не женится. Вас интересует подслушанный разговор? Он сводился к тому, что моя свояченица предлагала мне, чтобы я пока не говорил жене, как обстоит дело. Вот и все. А остальное? И остальное — сплошная глупость! Но теперь уже все равно. Пятнадцать лет я проработал здесь…

Тут в огорченном голосе господина Нуллы послышались звенящие ноты, монотонная речь мгновенно превратилась в страстное ораторское выступление. Патетическими жестами подчеркивал он наиболее яркие места своей лебединой песни, которую даже мухи не осмеливались прервать своим жужжанием, только кто-нибудь из присутствующих изредка чихал. Проникновенными словами прощался он с банком, с работой, со своей честностью и усердием, с самою жизнью. В своем кратком историческом обзоре пятнадцати лет, проведенных в банке, господин Нулла сумел подняться до героических высот, ему не хватало лишь кинжала в тощей длани, чтобы всадить его пылким движением в сердце. Закончив свою горькую речь вздохом мировой скорби, он повесил зонтик на согнутую в локте руку, низко поклонился и вышел из комнаты, прежде чем я успел что-либо сказать. Он шествовал по плюшевым коврам банковских коридоров к выходу торжественно, словно человек, только что принявший какое-то героическое решение.

Под вечер того же дня я звонил в квартиру Кароя Нуллы. На прибитой к двери медной дощечке было выгравировано: «Карой Нулла, чиновник», и это звучало претенциозно. Господин Нулла мог, конечно, заказать себе и более дешевую дощечку, но, очевидно, он придавал этому особое значение.

Дверь мне открыла прислуга — крестьянская девушка с испуганным взглядом. Такие служанки бывают лишь в очень небогатых семьях. Этих девушек можно по двадцать раз на дню посылать за одной сигаретой, если хозяину жалко сразу расстаться с суммой, которую надо заплатить за пачку. Матери их каждые два месяца приезжают в столицу и пользуются случаем напомнить хозяйке, у которой живет в прислугах дочь: «Если она не будет вас слушаться, то дайте ей затрещину, да посильнее!» Но хозяйки с чувствительной душой предпочитают вместо затрещины давать прислуге расчет. Эта крестьяночка казалась сейчас ужасно испуганной, она даже не подождала, пока я сниму пальто, а сразу увлекла меня по направлению к столовой.

— Что случилось? — спросил я.

— Господин… — пробормотала она.

— Что случилось с господином?

— Господин отравил себя и умер, — прозвучал безумный ответ.

У меня не было времени спросить у нее о чем-нибудь еще. Я уже стоял в столовой перед диваном, покрытым старым ковром, на котором, плотно сомкнув веки, лежал Карой Нулла и как будто спал, только лицо у него было синее и распухшее. Любящие члены семьи успели скрестить ему руки на груди. Рядом с диваном стоял с важным видом врач, словно одно его присутствие могло воскресить умершего.

Жена господина Нуллы сидела в углу и горестно причитала. Пиштике смотрел на все с любопытством: ведь он первый раз в жизни видел мертвого. Эвике же рыдала по всем правилам, можно даже сказать — классически, орошая слезами грудь того, кто никогда больше не будет содержать свою семью. На стенах висели пыльные портреты доживших до почтенной старости отцов, дедушек и даже прадедушек. Мебель была в старом немецком стиле. На буфете рядом с посеребренной хлебницей и несколькими фарфоровыми статуэтками валялись пять пенгё и портфель. Кое-кто из соседей уже собрался вокруг покойника, с любопытством наблюдая за трагедией поверженной в отчаяние семьи. Точно так же они окружили бы господина Нуллу, если бы судьба послала ему самый крупный выигрыш в лотерее или если бы в его квартире была назначена распродажа с молотка.

Даже после смерти на лице у господина Нуллы сохранилось испуганное и покорное выражение. В его смерти не было ничего трагического. Пиштике отважился подойти к умершему ближе и впился в него глазами, но сестра не давала ему броситься на грудь мертвого отца. Она оттолкнула его чуть не со злобой, как будто отец умер только для нее одной. Однако из всех воплей самым громким был, несомненно, вой служанки, которая оплакивала умершего хозяина с такой непоколебимой преданностью, что соседи должны были непременно почувствовать желание взять к себе «столь верную прислугу». В комнату проникал из кухни сильный запах капусты, и это обстоятельство до некоторой степени снижало трагичность момента. Увидев меня, госпожа Нулла упала мне на грудь и прорыдала:

— Зачем он убил себя? Зачем он это сделал? О, скажите, скажите мне, зачем? — Она захлебнулась от слез и зарыдала с новой силой.

В углу комнаты стоял солдат; он прислонился спиной к буфету и задумался. Вероятно, это был ухажер служанки, попавший в столовую только благодаря таким чрезвычайным обстоятельствам. В другом углу собравшиеся обсуждали вопрос о праве семьи умершего на пенсию, в третьем — жалели детей, в четвертом — говорили о высоких добродетелях покойного.

И среди всего этого шума, воплей и рыданий в распавшемся кругу своей семьи господин Нулла лежал такой грустный, такой обиженный, как будто успел раскаяться в том, что сделал.

— Уже пришли за беднягой, — сказал кто-то громко. Рыдания еще больше усилились.

Четверо огромных равнодушных мужчин вошли в комнату. Молодой человек, очевидно, осмотрщик трупов, остановился перед диваном, взглянул на покойника, склонился к его сердцу, затем кивнул головой. Те четверо схватили господина Нуллу. Они не сказали никому ни слова, ничего не спросили, просто положили покойника в гроб и понесли вниз по лестнице.

— Что ты, Иожи? Не закуривай так сразу! — прошептала полненькая женщина своему мужу.

Весь дом вышел провожать умершего, жильцы спотыкались о брошенную метлу младшего дворника, а швейцар, известный всем своим спесивым и необщительным нравом, снял шляпу и низко поклонился.

Четверо мужчин вышли, шаркая ногами, на лестницу, один из них споткнулся, грязно выругался и поправил сдвинувшуюся набок крышку гроба.

Господин главный бухгалтер Лайош Нулла поднялся из-за своего письменного стола, вынул из жилетного кармашка массивные золотые часы с двойной крышкой (полученные в наследство от дедушки), посмотрел сначала на них, потом на стенные часы конторы, повернулся с довольным видом к своим коллегам и воскликнул:

— Шесть часов, господа!

После этого господин Нулла симметрично сложил разбросанные по столу бумаги и книги, наведя на нем тот унылый порядок, какого он придерживался всю свою жизнь. Затем двумя пальцами левой руки — большим и указательным — вытащил из заднего кармана брюк полученный в наследство от отца серебряный портсигар и, нахмурившись, пробормотал:

— Утром у меня было пятнадцать сигарет… Восемь я выкурил до обеда… одну за обедом… пять после обеда… всего четырнадцать… Одной не хватает.

Он обратился к своим коллегам:

— Пардон, не брал ли у меня кто-нибудь сигарету?

— Да, — ответил один из служащих, господин Домби, — я осмелился попросить ее у вас.

— Ах да, конечно, — сказал господин Нулла и, видимо, успокоился.

Выйдя из конторы, господин Нулла приосанился, сунул под мышку зонтик и пошел по той самой улице, по которой вот уже двадцать лет каждый день возвращался домой. Маленькая прогулка, полезная для здоровья, как любил говорить он. Если погода была хорошая, то он шел домой пешком, а если лил дождь, садился в трамвай. На такси он ездил всего два раза: один раз, когда вывихнул ногу, другой — когда ему неожиданно повысили жалованье.

Господин Нулла не торопясь шел по направлению к дому; его голубые глаза светились так же безмятежно, как и во все предыдущие дни его жизни: они словно сообщали всему миру, что их владелец со спокойной совестью оглядывается на прожитый им трудовой день. Эта, можно сказать, гордая голубизна свидетельствовала о том, что господин Лайош Нулла доволен собой, своей семьей и обществом, что он всегда свято выполнял свой долг и за всю жизнь не испытал ни потрясений, ни страданий (если предположить, что ему было ведомо, что такое страдание).

Господин Нулла свернул в узкую, темную улочку. По грязной панели медленно прогуливались девицы. Это не были барышни из хороших семей, их нельзя было назвать даже честными девушками, но разница между ними и респектабельными замужними дамами была такая же, как между оптовыми и розничными торговцами. Эти девицы, которые в результате откровенного цинизма утратили всякое женское обаяние, внушали господину Нулле только жалость, и каждый раз, когда его взгляд падал на одну из них, он думал о своей жене, хотя она не была ни красивее, ни привлекательнее. Но зато жена являлась легальным фактором человеческого общества.

«Какие хорошенькие, свеженькие», — подумал про себя господин Нулла и выпрямился.

Белокурая девица посмотрела ему в глаза, но ничего не сказала. «Почему она не позвала меня? — продолжал свои размышления Нулла. — Непонятно. — Еще несколько шагов. — Смотрит на меня и ничего не говорит! Может быть, я ей не нравлюсь? Слишком стар для нее? Или, быть может, некрасив? Или она считает, что у меня не найдется четырех-пяти пенгё в кармане? Не видит во мне клиента? Не понимаю!»

Господин Нулла повернул обратно.

Почему-то ему вдруг вспомнилось, что и жена отвергла его первое предложение. Ну, а во второй раз… (он опять поравнялся с девушкой)… во второй раз она согласилась выйти за него. Может быть, она согласилась только потому, что ее первый жених потерпел банкротство? Нет, это невероятно! Тут господин Нулла отбросил прочь сомнения, которые в форме вопроса вновь и вновь возвращались к нему в течение долгих лет семейной жизни.

Господин Нулла обогнал девушку, сделал еще несколько шагов, но она и на сей раз промолчала. Это окончательно привело в ярость господина Нуллу. Эти панельные девки заигрывают с каждым извозчиком, с каждым уличным мальчишкой и только на него не обращают никакого внимания!

«Кто поймет женщин? — подумал он про себя. — Какие это таинственные создания! Моя жена тоже загадочное существо, но к ней я уже привык. Бог ты мой, жена, по существу говоря, даже не женщина — просто подруга жизни, а это совсем, совсем другое. Да и не подобает, думая об уличной девке, все время сравнивать ее с собственной женой!»

Размышления господина Нуллы на этом закончились. Он опять поравнялся с блондинкой, которая на этот раз широко зевнула и, покачиваясь на высоких каблуках, повернулась к подруге.

— Нет клиентов! — сказала она, махнув рукой, и опять зевнула.

Господин Нулла залился краской.

— А я кто, по-вашему? — взволнованно спросил он, снимая двумя пальцами с носа неустойчивое пенсне. — Третий раз прохожу мимо вас, а вы стоите и зеваете, зеваете и стоите, да еще жалуетесь, что клиентов нет. Почему это нет? Прошу покорно, уважаемая барышня, а я, по-вашему, кто?

Аннуш, блондинка, слегка наклонилась к господину Нулле и даже не засмеялась, а только посмотрела на него сверху вниз.

— Вы? — сказала она, помолчав немного. — Вы — почтенный… слишком почтенный… Вы не годитесь для этих дел. Мы здесь только зря время с вами теряем.

— Что значит, по-вашему, почтенный? — нервно спросил господин Нулла, пытаясь отмести от себя это слово.

Аннуш заколебалась.

— Ну такой… Семейная обстановка, папаша… мамаша вяжет… дочка играет на пианино… сын зубрит уроки… Не годитесь вы для этих дел, папаша… Вот и зонтик у вас такой благородный… вы не могли бы мне его подарить? Ну, бог с вами, идите…

Господин Нулла был поражен.

— Откуда вы все это знаете? — спросил он, и его молодцеватая осанка исчезла, грудь впала, приняв свой обычный будничный вид.

— Откуда знаю? Вижу… По вашим ботинкам, папаша, по вашей походке, старикан… Да я и сама не знаю, откуда. Просто знаю, — сказала девица и пошла дальше.

Господин Нулла остолбенело смотрел перед собой. Никто никогда не говорил ему подобных вещей. Чтобы по ботинкам можно было узнать о том, как живет человек? Вот это психоанализ, даже больше того: это уже социология. Господин Нулла был изумлен чрезвычайно. До сегодняшнего дня, если кто-нибудь говорил ему: «Вы — почтенный человек», он гордился этим… А теперь ему приходится откровенно признаться, что такое определение тормозит, ограничивает его перспективы, а произнесенное насмешливым тоном вроде бы даже и оскорбляет. Господину Нулле показалось обидным, что кто-то посмеялся над его женой, «мамашей», христианское имя которой давно смыто временем, что она сидит дома и вяжет, что дочка его играет на пианино, а сын зубрит уроки. Да, сами по себе эти слова, конечно, еще не являются оскорблением, но насмешка, звучащая в голосе, тон, которым девица произнесла их, — все это явная, недвусмысленная, пронизывающая насквозь обида. А так как господин Нулла очень хорошо знал, что в каждом оскорблении всегда таится хоть капля истины, то он тут же подумал: существует ли вообще такая грубость, которая ничем, абсолютно ничем не была бы оправдана?

Вечером, когда господин Нулла сел ужинать вместе с женой, дочерью и сыном, настроение у него было преотвратительное. Глава семьи не произнес ни слова, сидел молча, уставившись в одну точку, и дольше обычного ковырял вилкой в тарелке. Время от времени он поднимал глаза и обводил ими комнату. В них светилась грусть, когда он смотрел на пианино, где на пюпитре стояли раскрытые ноты с этюдами, которые его дочка с неукротимым рвением барабанила по многу раз в день, или на картины, висевшие на стенах столовой (картины эти, двадцать лет назад принесенные в виде свадебного подарка чете Нулла, долгое время до того украшали стены другой столовой). Смотрел он на сына, в котором, невзирая на нежный возраст, было так развито чувство семейственности, что он одновременно походил на мать с отцом, а также на дедушку с бабушкой; смотрел на дочь, которой как бы мимоходом, но от всего сердца мать говорила: «Если я узнаю, что ты… то сначала тебя, потом — себя…» Но дольше всего взгляд господина Нуллы задержался на жене, которая обычно произносила длинные речи — пылкие, агрессивные, примирительные, невнятные, каверзные, язвительные, подстрекательские, ехидные и жалостливые, предметом которых служили три «совершенно различные» темы: деньги, доходы и жалованье… Под конец взгляд господина Нуллы остановился на маленькой гипсовой статуэтке Вольтера (тоже свадебный подарок), о котором он слыхал хотя и немного, но вполне достаточно для того, чтобы иной раз усомниться в совершенстве мира.

Через полчаса после ужина все домочадцы отправились спать. В наступившей тишине был слышен торопливый шепот детей, читавших молитву. Иногда они глубоко вздыхали или обменивались вполголоса короткими фразами.

Но господин Нулла и его супруга улеглись в этот вечер рядом, не произнося ни звука. Они не шептались, как обычно, о погоде (особенно о плохой погоде), о прислуге (особенно о теперешней прислуге), об еде (особенно о том, как много ест приходящий к служанке солдат), о генеральной уборке (особенно о той пылинке, которая по небрежности прислуги осталась в левом углу крышки пианино). В этот вечер господин Нулла и его супруга лежали, повернувшись друг к другу спиной. В этом было даже нечто пикантное…

Жена, затаив дыхание, раздумывала о столь внезапной перемене супружеских привычек. Сначала она только прислушивалась, стараясь в темноте разглядеть мужа и определить, причину его загадочного молчания, но потом не выдержала и спросила:

— Ты что делаешь, Лайош?

— Размышляю! — сухо ответил господин Нулла.

Жена задумалась.

— Что за глупости ты говоришь, Лайош! — произнесла она наконец, уютно укрылась перинкой и попыталась заснуть.

Но господин Нулла не мог сомкнуть глаз: его осаждали мучительные мысли.

«Как назвала меня эта блондинка? Почтенный… Ну не нахальство ли? Конечно, надо еще знать, что она хотела этим сказать. Да, да, мне кажется, я понимаю ход ее мыслей: я — почтенный, уважаемый человек, всю жизнь делал только то, что делают другие, думал то, что думают другие. Ну, а что еще я мог делать? Что еще можно делать, если всякое особое мнение только сеет беспокойство среди людей? Сколько раз говорил мне покойный тесть: умный человек — самое вредное существо для общества. Он был глубоко прав! Но почему эта блондинка так презрительно смотрела на меня, когда заявила: «Вы — почтенный человек!» По какому праву говорит с насмешкой такая… Но постойте-ка… ведь она права! Я не обманывал, не крал, не подделывал векселей, не убивал, не изменял жене, никому не врал, обо мне никто не говорит плохо, потому что и я ни о ком не говорю плохо. Я никогда не забывал о себе (хотя, вероятно, это самые прекрасные минуты в жизни человека, когда он может позабыть о себе), но никогда не забывал и о других. Ничего плохого я не делал, но и вообще ничего не делал. Я ничего не делал!..»

Дойдя в своих размышлениях до этого места, господин Нулла запнулся и повторил: «Да. Я ничего не сделал! В том-то вся беда. Если бы я сделал хоть что-нибудь такое, чего не делают другие или по крайней мере что только немногие делают… Но нет, я ничем не отличаюсь от своих соседей! Я родился и умру, и в той черточке, которая будет высечена на моем надгробии между датами рождения и смерти, не будет никакого, ну просто никакого смысла».

Сделав это открытие, господин Нулла глубоко вздохнул.

— Ты не спишь? — испуганно спросила жена.

— А тебе какое дело?

— Но Лайош…

— Хватит! — взбунтовался вдруг господин Нулла и сел на постели. — Учти, что я начинаю жить по-новому. Совершенно по-новому. Мне надоела вся эта скука, которая оседает на нас, как… как пыль на пианино. Надоели нескончаемые разговоры о прислуге, об уборке, о воспитании детей, о службе.

— Он сошел с ума! — сказала жена и тоже села на постели.

— Я не хочу больше, говоря об обществе, иметь в виду семью, говоря о человечестве, обсуждать, как ведет себя прислуга. Мне надоело под живописью подразумевать картины, висящие в моей столовой, под музыкой — игру моей дочери на пианино, под женщинами вообще — мою жену, под любовью — наше свадебное путешествие в Венецию и голубей на площади святого Марка. Не хочу я больше каждое утро класть в карман бутерброд с сыром и спешить в контору, где я целый день корплю над бумагами, и все это только для того, чтобы и ты, и дети, и все другие считали меня почтенным человеком. Почтенными считают тех, кто перед всеми гнет спину. Хватит! Наплевать мне на почтенность, она не что иное, как пятьсот семьдесят пенгё, которые я в конце каждого месяца приношу домой. Поэтому я вам заявляю…

— Почему ты обращаешься ко мне во множественном числе, Лайош?

— …что хотя я и честный человек, но если мне придет в голову купить себе двенадцать пар носков, то я сделаю это потому, что пропадаю со скуки и… можете сколько угодно осуждать меня за легкомыслие. Я должен сказать тебе, Франциска, что мне тошно, ужасно тошно, и ты мне надоела… Неужели это тебя так удивляет? Да, надоела… Завтра я начну новую жизнь. Понимаете? Совершенно новую…

Сказав это, господин Нулла опять лег и укрылся периной, но тут же ему пришло в голову, что характерной чертой для всех «новых жизней» является то, что они всегда начинаются только завтра.

Утренний луч уже заглядывал в комнату сквозь неплотно опущенную штору, когда зазвенел будильник, безжалостный, как школьный сторож. Госпожа Нулла, прекрасно знавшая назначение будильника, быстро вскочила с постели, хотя ей вовсе не нужно было вставать в такую рань, но это была уже давно сложившаяся семейная традиция, а госпожа Нулла придерживалась традиций.

— Семь часов, — сказала она и потрясла спящего мужа за плечо.

Господин Нулла приоткрыл глаза и сонно посмотрел на жену.

— А тебе какое до этого дело? — сердито спросил он.

— Не шути, Лайош. Уже семь часов. В восемь ты должен быть на службе. Вставай.

Господин Нулла нервно приподнялся на постели.

— Послушай, — сказал он жене, беря в руки будильник. — Сейчас семь. Через три часа будет десять. Вот до тех пор я и буду спать. А если ты считаешь таким важным делом ходить на службу, то ступай сама. Вот ключи, возьми их, сядь за мой письменный стол, гни по пятнадцать раз в день спину перед генеральным директором, складывай одиннадцатиметровые столбцы цифр, разговаривай шестьдесят раз в день по телефону и ешь бутерброд с сыром на завтрак, украдкой вытаскивая его из ящика письменного стола. Иди, пожалуйста… Резиновые нарукавники лежат в верхнем ящике стола, слева.

Произнеся это, господин Нулла опять укрылся периной и заснул.

Проснулся он ровно в десять часов. Жена стояла около постели, ломала руки и плакала. Но господин Нулла не обратил на нее ни малейшего внимания, сбросил со стула свой будничный серый костюм, вынул из шкафа американскую пару (полосатые брюки и черный пиджак), тщательно побрился и с наусниками под самым носом начал ходить по комнате, насвистывая веселую песенку, чего с ним не случалось уже много лет.

— Откуда ты знаешь эту песенку? — одновременно мечтательно и подозрительно спросила жена.

— От моей любовницы, — высокомерно ответил господин Нулла. Жена ничего не сказала, но подумала о психиатре. Однако о завтраке она не забыла (чтобы она могла забыть о времени завтрака, обеда или ужина, у нее должна была по крайней мере погибнуть вся семья…), а к чаю принесла мужу и обычную утреннюю газету.

— Я не стану читать газету, — отрывисто сказал господин Нулла. — Принеси какую-нибудь книгу.

Жена поспешила к книжному шкафу (здесь были книги только в красивых прочных переплетах — те, что в бумажных, сюда не допускались) и взяла наугад книгу из серии «Знаменитые иностранные писатели». Случайно это оказался том Уайльда.

— Уайльд годится? — спросила жена и побледнела.

— Да! — ответил господин Нулла. — Очень хорошо. Уже многие советовали мне прочитать его.

Франциска поспешно принесла мужу «Портрет Дориана Грея», господин Нулла уселся в большое кожаное кресло (под носом у него все еще красовались наусники) и начал читать. Жена, прислуга, дочь и сын стояли вокруг главы семьи, смотрели на него, как на какое-то заморское чудо, и шептали друг другу на ухо: «Он утром читает Уайльда?» Им казалось, что в ответ на этот их удивленный вопрос слышался шепот пианино, картин, стен, стола и ковров: «Да. Несомненно. Он утром читает Уайльда!» И еще казалось, что слух об этом ползет по балкону, спускается во двор, выходит на улицу, стелется по всему городу, по всей стране, по всему свету — где-то есть сумасшедший человек, который утром читает романы…

Господин Нулла читал около получаса. Он все время громко комментировал: «Чудесно! Превосходно!» А когда он прочитал фразу, в которой Уайльд говорит, что всякое искусство излишне, от радости вскочил с места и стал ходить взад и вперед по комнате: ведь и он, Лайош Нулла, всегда утверждал то же самое.

— Здорово это он им отрезал! Браво! Хорошо сказано!

Потом господин Нулла вышел в переднюю, надел пальто, шляпу и распахнул входную дверь.

— Идешь в контору, Лайош? — боязливо спросила жена.

Господин Нулла смерил свою супругу с головы до ног, начиная с растрепанных волос, не знакомых с ухищрениями парикмахеров, и кончая старыми туфлями со стоптанными каблуками. Не сказав ни слова, Лайош Нулла решительными шагами спустился по лестнице и нарочито развязной походкой поспешил к той узкой и темной улочке, где он вчера познакомился с блондинкой.

Протискиваясь в двери облезлого дома, господин Нулла прежде всего вспомнил банкет, на котором он присутствовал после окончания гимназии (и среди его участников почему-то вспомнился хромой Чемеги, провалившийся на выпускных экзаменах, но все же пришедший на банкет вместе с ними). Вслед за тем, как он ни боролся с этой мыслью, ему все-таки пришла на ум жена: казалось, она идет с ним рядом по лестницам этого грязного вонючего дома. Просто удивительно, что, направляясь к одной женщине, мы всегда думаем о другой.

— Мне нужна такая, ну как бы это сказать… белокурая барышня, — обратился господин Нулла к полной брюнетке, встретившейся ему на лестнице.

— Много здесь белокурых, — ответила толстуха, слегка запахнув на груди капот.

— Так точно, — начал опять господин Нулла, — но я хочу видеть ту, у которой волосы, как бы это сказать, как у канарейки…

Толстуха разозлилась:

— Дедушка ваш канарейка! Что это значит, как у канарейки? Низенькая она? Или высокая?

— Именно так. Высокая и такая светлая блондинка. Хе-хе! — Господин Нулла снял с носа пенсне и приподнял его, как шляпу.

— Ну так бы и говорили. Это, конечно, Аннуш. Вторая дверь направо.

— Спасибо, большое спасибо. — Господин Нулла посмотрел вслед толстухе. «Здесь большой выбор», — подумал он затем про себя и заколебался, идти ли ему к белокурой Аннуш или к этой полной брюнетке… Но нет, человек должен быть постоянным… Итак, вторая дверь направо.

Семейный человек, отец двух детей Лайош Нулла вежливо постучал во вторую дверь направо.

— Топай сюда! — раздался из-за двери сонный голос.

Господин Нулла вошел в комнату, как будто окунулся в общий бассейн бани. Сначала он остановился на пороге и поклонился. Белокурая Аннуш полуголая лежала на диване, задрав ноги; одной рукой она ловила муху. Даже не посмотрев на господина Нуллу, она небрежно сказала:

— Привет! Кто там?

Господин Нулла еще раз поклонился, положил шляпу и зонтик на стол и с некоторой торжественностью произнес:

— Разрешите? Мое имя Лайош Нулла. Вчера вечером…

Девушка подняла на него глаза.

— Что было вчера вечером?

— Мы встретились с вами, если изволите помнить, там, на улице. Вы сказали мне, что…

— Так это ты? — спросила она равнодушно. — Сюда прилез?

— Так точно, — ответил господин Нулла, — я пришел к вам, чтобы… — Он запнулся и в замешательстве осмотрелся вокруг.

Девушка встала с дивана, два или три раза, как будто обнюхивая господина Нуллу, прошлась вокруг него, потом остановилась и поднялась на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть пенсне у него на носу.

— Замечательное пенсне у тебя, старикан! — заметила она, затем села на стул и снова занялась ловлей мух.

— В жизни за все нужно платить… — сказала белокурая Аннуш и наконец поймала муху.

— Знаю, — поспешил ответить господин Нулла, — я это знаю. Я в банке работаю.

— Двадцатку… — спокойно завершила свою мысль Аннуш.

Господин Нулла помолчал. Он думал, что это просто нахальство, — просить двадцать при существующем тарифе в четыре-пять пенгё. Не следовало говорить, что он работает в банке, это, конечно, было ошибкой.

— Ну? — спросила девица.

Господин Нулла смущенно улыбнулся.

— Не будем говорить о деньгах.

— Хорошо, — сразу согласилась Аннуш, встала со стула и растрепала редкие волосы на голове у господина Нуллы. Главный бухгалтер улыбнулся, пригладил шевелюру и сел на краешек дивана.

— Платить вперед… — приказала девица. — У нас так принято.

Господин Нулла кивнул, поднялся с места, повернулся к ней спиной и вынул из бумажника двадцать пенгё. В руках у него оказалась бумажка в десять пенгё, остальные были по два. Он подошел к стоявшему в углу туалету и стал отсчитывать деньги. Десять, двенадцать, четырнадцать, шестнадцать. Господин Нулла остановился и взглянул на девицу:

— Хватит, — сказал он.

— Еще два.

— Ну ладно! — согласился господин Нулла и аккуратно положил еще два пенгё рядом с остальными.

— Скупердяй ты! — сказала Аннуш и рассмеялась.

Господин Нулла улыбнулся: ему понравился этот доверчивый тон и манера смеяться. Она не мелочная, не настаивает, чтобы получить остальные два пенгё, а просто смеется. Франциска никогда не смеется. С Франциской невозможно торговаться. Если Франциска требует двадцатку, то приходится ей давать двадцатку. О боже, опять ему в голову лезут мысли о жене…

Господин Нулла и белокурая Аннуш все больше сближались, сначала телесно, а потом духовно. Время шло незаметно (а что еще ему оставалось делать?). Господин Нулла велел принести обед на двоих: суп, шницель, соленые огурцы, вино. Позже им опять захотелось перекусить, и господин Нулла велел принести из соседнего трактира холодных закусок, еще вина и сифон содовой воды. Он слегка опьянел, но не больше, чем это допускалось приличием, просто стал очень разговорчивым. Он рассказывал Аннуш длинные истории, никогда с ним не приключавшиеся. Вскоре Аннуш узнала, что у господина Нуллы в добрые старые времена были густые золотистые кудри, что он носил только очень элегантные костюмы (брюки в мелкую клеточку и трость), что за неосторожное слово ему приходилось до трех раз драться на дуэли и что только неукротимая любовь к справедливости была для него выше рыцарства и героизма.

— Еще двадцатку! — сказала белокурая Аннуш около шести часов вечера и прибавила: — Я думаю, ты не будешь возражать.

— Разумеется! — живо ответил господин Нулла и полез в карман.

Приукрашенные неистощимой выдумкой рассказы его становились все вдохновеннее, все ярче. Он как будто знал, что воображение дано человеку, чтобы возместить недостигнутое в жизни: неосуществленные мечты, неиспытанные радости и наслаждения, идеальную красоту. Аннуш, приоткрыв рот, слушала басни господина Нуллы, она перенеслась в царство его фантазии и стала похожей на ребенка.

Уже смеркалось.

— Поужинаем? — спросила девица.

Ужин показался им очень вкусным. Ели они много. Господин Нулла подумал, что по меньшей мере десять лет у него не было такого аппетита. Он съел два больших куска мяса, три огурца, огромное количество жареной, хрустящей картошки, и вдвоем они выпили почти полтора литра вина. Им захотелось спать, но, перед тем как лечь в постель, господин Нулла совершенно добровольно положил на тумбочку у кровати десятку.

— Двадцатку, — поправила девица.

— Прошу покорно, — ответил господин Нулла и протянул Аннуш весь бумажник. В бумажнике было двести шестьдесят пенгё, но девица взяла из них только десятку. Несмотря на винные пары, господин Нулла заметил это и сказал:

— Франциска не поступила бы так. Ей я не рискую отдавать свой бумажник. Ты честная, порядочная девушка… — и он поцеловал белокурую Аннуш в лоб.

Было уже далеко за полночь, когда господин Нулла, сидя на краю дивана, сказал девице, приставившей в виде монокля к глазу обручальное кольцо гостя:

— Какая ты милая, какая прелестная, Аннуш. Как прекрасен канареечно-желтый цвет твоих волос. Как жаль, что за деньги…

— Оставь это, — прервала его девица и тряхнула головой.

Господин Нулла глубоко вздохнул.

— Это ужасно, — опять начал он. — Ты должна изменить образ жизни.

— Не утруждай себя. После полуночи все мужчины хотят меня направить на путь истинный.

— Но я не хочу тебя исправлять, потому что ты и так хорошая. Ты порядочная девушка. Ты ведь могла взять у меня из бумажника еще десятку, но не сделала этого.

— А зачем мне было брать? Ты ведь мне дашь, если я попрошу.

— Дам, — ответил ей господин Нулла. — С удовольствием дам. — Он полез в карман и положил на стол еще два пенгё. — Эти два пенгё ни за что, а просто так. Два пенгё за ничто.

Говоря это, Лайош Нулла улыбнулся, показав свои желтые плоские зубы в слюнявом рту.

Да, господин Нулла улыбался. Винные пары кружили ему голову, ему хотелось думать о многих женщинах, но на ум приходили только две: его жена и эта девушка с канареечными волосами.

Через несколько мгновений Аннуш уже спала здоровым и крепким сном. А господин Нулла думал о прошлом и о будущем, думал о своей семье и о том, что с ним произошло за последние тридцать шесть часов, таких странных, таких насыщенных впечатлениями, но по существу жалких и незначительных.

Потом и он заснул.

Аннуш еще крепко спала, когда господин Нулла проснулся и сел на диване. Во рту и на душе у него была горечь, но разве на рассвете можно отличить горечь душевную от горечи во рту? Двумя указательными пальцами он протер заплывшие и покрасневшие глаза. Затем потянулся и беззаботно зевнул. Господин Нулла чувствовал себя развратником, но гордился этим, как каждый человек, для которого разврат лишь случайность. С выражением мировой скорби на лице он огляделся вокруг, посмотрел на спящую девку, которая в этот момент показалась ему старой, некрасивой и поблекшей; на стенах висели порнографические картинки, этот аперитив продажной любви; зонтик на спинке плетеного кресла в призрачном свете зари был похож на виселицу. Затем он посмотрел на себя в зеркало и вялым движением растрепал свои и без того взъерошенные волосы, бессильно раскинувшиеся по его блестящей лысине. Еще раз протерев глаза, господин Нулла нагнулся за носками и стал их натягивать на ноги. На одном из них была дырка.

Им овладело такое чувство, как будто этот дырявый носок был семейным знаменем. «Что делать? — задал он сам себе недоуменный вопрос. — Что делать? Не могу же я выйти на улицу в дырявом носке? Я никогда в жизни не ходил в дырявых носках. Никогда».

Лайош Нулла наклонился к спящей девице и шепнул ей на ухо:

— Аннуш!

Она даже не пошевелилась.

— Аннуш! Дорогая!

Слово «дорогая» произвело такое впечатление, что спящая встрепенулась.

— Что случилось? — спросила она испуганно.

— Аннуш, дорогая, не сердись…

— Что такое? Ну, говори же! Мне спать хочется.

— У меня порвался носок, Аннуш!

— А мне какое дело? — бросила она и повернулась лицом к стене.

— Заштопай мне его. Я тебя очень прошу. Будь так добра, Аннуш.

Девушка сквозь волосы, падавшие ей на лицо, в полусне прошептала:

— Какого черта… сам штопай… Там на умывальнике… иголки и нитки.

Господин Нулла встал с дивана, быстро натянул брюки, против обыкновения завязал галстук простым узлом и, не надевая пиджака и ботинок, на цыпочках подошел к умывальнику. Приблизившись к самому окну (на улице уже стояли тележки молочника, мусорщика и продавца льда), он взял в левую руку иголку, в правую — нитку, прищурил один глаз и попытался вдеть нитку в иголку. Ничего не получилось. Тогда он взял кончик нитки в зубы, пожевал его, послюнявил и опять попробовал вдеть. Опять ничего не вышло.

— Помоги мне, Аннуш! — тихо шепнул он. Но девица сладко посапывала во сне. Господин Нулла надел пиджак, возвратился обратно к дивану, оперся о него обеими руками и нагнулся, чтобы поцеловать волосы спящей девушки. Почувствовав прикосновение, Аннуш пошевелилась и проворчала:

— Катись к черту!

Когда господин Нулла выходил из ее комнаты, то иголка с ниткой все еще были у него в руках. Подняв воротник и опустив голову, шел он по утренним улицам. Время от времени взгляд его падал на иголку с ниткой. Он почти не заметил, как дошел до своей квартиры, позвонил. Ему открыла жена.

Господин Нулла даже не поздоровался с ней. Молча прошел он в столовую, где стоял обеденный стол, покрытый красной клеенкой. Опустив глаза, он сунул жене в руки иголку и нитку, потом снял ботинки и, подавая жене рваный носок, сказал:

— Заштопай!

Жена тоже молча смотрела на мужа. Она не спорила и не возмущалась, в один миг заштопала носок, отдала его обратно мужу и побежала в кухню разогреть кофе.

А тем временем господин Нулла уселся в кресло. Гипсовый Вольтер еще пристальнее и насмешливее, чем всегда, смотрел на человека с потускневшими голубыми глазами, который сидел, съежившись в большом кресле, и был похож на побитую собаку.

Лео Титановича, барабанщика в оркестре оперного театра, всю жизнь преследовала неудача. Был он человеком робким, что называется размазней, и свою несамостоятельность проявил уже хотя бы тем, что на свет появился не один, а с братом-близнецом. Правда, его собрат скоропостижно скончался всего через полчаса после рождения, в то время как Лео остался в живых. Вполне естественно, что после такого неудачного появления на свет вся жизнь его пошла вкривь и вкось.

Его жена, пока была стройной и соблазнительной, изменяла ему с кларнетистом, а когда растолстела и шелковистый пушок над ее верхней губой превратился в колючие усы, привязалась к своему мужу с неистовой преданностью. У них родилось двое детей: мальчик, вылитый кларнетист, — живое доказательство измены матери, и девочка, каждой веснушкой похожая на барабанщика.

Когда-то Титанович собирался стать скрипачом. В двенадцатилетнем возрасте он даже дал самостоятельный концерт в Обществе любителей искусства седьмого района Будапешта. Семья была непомерно горда им, но неудача и здесь проявила свое постоянство по отношению к Лео: когда он дошел до фортиссимо, на его скрипке лопнули сразу две струны. Маленький Титанович, сопровождаемый обидным смехом присутствующих, весь в слезах ушел со сцены.

— То обстоятельство, что на моей скрипке лопнула не одна, а сразу две струны, — часто объяснял он в трагические минуты жизни, — показало мне, что я принадлежу к числу «неудачников по призванию», потому что одна струна в конце концов может лопнуть у каждого — это просто любительская неудача. Но две — это уже неудача профессиональная.

Но с годами счета портного, налоги, плата за квартиру, за газ и другие житейские нужды сделали Титановича барабанщиком. Большой барабан стоял под самой рампой, и оттуда не было видно ни сцены, ни зрительного зала. Единственное, что в течение тридцати лет своей игры в оркестре Титанович видел совершенно ясно, во всей их красе, были согнутые плечи кларнетиста. И это обстоятельство каждый вечер с новой силой действовало ему на нервы.

Подводя итог, можно сказать, что жизнь не баловала Титановича ни разнообразием, ни счастьем. Легко поэтому понять, как он возмутился, когда ему сообщили, что его досрочно переводят на пенсию.

— Видишь ли, — объяснял он жене на кухне, — сидя за этим идиотским барабаном, не сделаешь карьеры. Чего может достичь человек, если он всю жизнь только и делает, что барабанит, и никто его не видит?

Во время разговора с женой Титанович стоял, опершись о мусорный ящик, и в голосе его звучала покорность судьбе.

— Всегда ты лезешь в самую грязь, как будто у тебя столько костюмов, что им и счета нет! — сказала ему жена, с неудержимой яростью продолжая чистить кастрюли: это занятие ее всегда успокаивало.

Господин Титанович пошел в кафе, сел за столик, где всегда собирались музыканты. Вел он себя в этот вечер вызывающе и, для того чтобы сорвать на ком-нибудь бушующее в нем недовольство, стал дерзить официанту.

Гимперт, шваб-виолончелист, человек просвещенный и великий приверженец демократии, заметил своему другу Титановичу:

— Du[8], Титанович, не шуми так! В конце концов der официант ist auch Mensch![9]

Остальные музыканты согласились с Гимпертом: все они были истинными демократами. Однако Титановичу при его бунтарском состоянии духа совсем не понравилась эта тепленькая демократия. Он жаждал более темпераментного и яростного мироощущения.

Барабанщик поспешил уйти из кафе, но в дверях столкнулся с кларнетистом, который выразил ему свои соболезнования по поводу перевода на пенсию. При этом кларнетист добавил:

— По нынешним временам люди должны как-то устраиваться. Я, например, не оставляя игры на кларнете, хочу открыть музыкальную школу.

Затем благожелательным тоном, каким обычно говорят хорошие знакомые, когда они уже успели разбить семейную жизнь приятеля, кларнетист задал нескромный вопрос:

— А на какие же средства ты собираешься теперь жить? Не на пенсию ли? В наше время это может довести человека до самоубийства! Так-то, дружок! Хе-хе!

Титанович содрогнулся, попрощался с кларнетистом и вышел на улицу. Дойдя до угла бульвара, он почувствовал, что между ним и обществом существуют глубокие противоречия. В таких случаях человек обычно сдвигает на затылок шляпу и что-то тихо бормочет под нос, а если и после этого не чувствует удовлетворения, то покупает социал-демократическую газету. Но господин Титанович не купил социал-демократической газеты, а стал нарушать правила уличного движения.

— Плевал я на красный свет! — поощрял он себя, переходя улицу против мигавшего ему красным глазком светофора. В конце концов каждый человек мстит обществу по мере собственных сил и возможностей!

Титанович остановился на тротуаре, скрестил за спиной маленькие жирные ручки и стал смотреть на проходивших женщин. Он с наглой похотливостью оглядывал их с головы до ног, и его глаза искрились безудержной страстью. Взгляд его даже достиг степени небольшого нарушения супружеской верности. (Каждый человек мстит своей половине по мере собственных сил и возможностей!) Проходя мимо синагоги, господин Титанович с глубоким поклоном снял шляпу. Это до некоторой степени успокоило его: ему показалось почему-то, что он проявил непочтительность даже к еврейскому богу.

Титанович вернулся домой полный бунтарских порывов. За ужином он ел очень мало, сидел понурившись и молчал.

— Что с тобой? — робко спросила жена.

— Размышляю! — отрезал господин Титанович, погружаясь снова в молчание.

Жена тряхнула головой, как будто на нос ей села муха, и удивленно воскликнула:

— Какие глупости ты говоришь сегодня, Лео! — При этом она пропихнула в рот ложку шпината.

Титанович ничего не ответил. Он сидел за столом с салфеткой, повязанной вокруг шеи, и смотрел на свою семью. Ему казалось, что сын сегодня больше, чем когда-либо, похож на кларнетиста, а веснушек на лице у дочери заметно прибавилось.

Зубная боль, желудочные спазмы и обывательский бунт обычно дают о себе знать ночью в постели. Так именно случилось и с Лео Титановичем.

Он лежал на спине, выпятив кругленький животик, скрестив коротенькие ножки. И был похож на контрабас. Он размышлял о том, что его преждевременно перевели на пенсию, был недоволен всем миром и ошеломлен той легкостью, с какой житейские неурядицы проникают даже в мягкую человеческую постель.

Около полуночи Титанович был полон романтизма, как бычий пузырь воздухом. Он воображал себя героем и рыцарем, пустившимся на утлой ладье по бушующему морю и полным решимости погибнуть, но изменить веление судьбы, согласно которому большие рыбы пожирают маленьких.

Было уже, вероятно, около двух часов ночи, за окном шел снег, в комнате царил бледный полумрак, жена храпела, издавая звуки, похожие на шипение растапливаемого на сковороде свиного сала. Лео Титанович высунул из-под одеяла ногу и, уставившись на искривленные, покрытые мозолями пальцы, стал насвистывать марсельезу сквозь вставные зубы, которые он даже по ночам не вынимал изо рта.

Примерно к трем часам ночи миролюбивый барабанщик окончательно созрел для бунта. В такие минуты люди обычно сбивают всю перину на живот и предаются мечтам о страшной мести. Титанович строил самые различные планы действия: или он сорвет со стены портреты предков в золоченых рамах и растопчет каблуками лик одного из дедушек, или пройдется в грязных башмаках по только что натертому паркету, или — такое решение особенно ему понравилось — за обедом без всякого предупреждения выльет на скатерть суп из тарелки.

Ведь в конце концов человек бунтует по мере собственных сил и возможностей!

Однако он очень скоро пришел к убеждению, что здесь, дома, в семейном кругу, революция теряет всю свою героическую сущность. Такому мудрому выводу особенно способствовал вид храпящей на соседней кровати супруги — отлично упитанного доморощенного полицейского. Но господин Титанович вовсе не отказался от мысли учинить бунт. «Нельзя безнаказанно нарушать привычное течение человеческой жизни!» — воскликнул он мысленно и опять высунул ногу из-под одеяла.

Около четырех часов утра его увлекла мысль взорвать оперный театр, но он вовремя вспомнил, что ему не на что купить динамит. А кроме того, он не умеет убивать, даже зарезать курицы он не смог бы. Чтобы совершить подобное злодейство, надо быть или кухаркой, или сумасшедшим. И вообще делать людям зло куда труднее, чем добро. Для дурных поступков нужно иметь талант. Это, безусловно, печальная, даже отвратительная истина, но все же это так. Придя к столь печальному выводу, человек в четыре часа утра только и может сделать, что спрятать ногу под одеяло.

Господин Титанович так и поступил и, хотя он всю жизнь спал на правом боку, этой ночью, в виде исключения, повернулся на левый, и в подобном положении, в полусонном состоянии у него родилась мысль о форме бунта.

— Да, это будет замечательно! — сказал сам себе господин Титанович, высовывая опять ногу из-под одеяла. — Завтра, когда Тоска в своей большой арии дойдет до пианиссимо, я ударю в большой барабан. Я устрою такой грохот, что дирижер Грёббель застучит своей палочкой, а зрители испуганно вскочат с мест. Я учиню такой скандал, что они узнают, как переводить Лео Титановича на пенсию. Да, будет скандал, великолепный, грандиозный скандал! Утренние газеты большими буквами на первой странице дадут сообщение: «Неслыханный скандал в опере!», и в качестве подзаголовка: «Грустные последствия перевода на пенсию».

Такое решение вполне удовлетворило господина Титановича, он повернулся на другой бок и спокойно заснул.

На следующий день Титанович первым занял свое место в оркестре. Из заднего кармана фрака он вытащил огромный носовой платок, очень громко высморкался и надменно оглядел ряд стульев.

— Я слышал, на покой идете, коллега? — обратился к нему Зведнянски, искусный игрок на арфе.

— Как сказать! Все зависит от того, что называть покоем, — ответил Титанович и с таинственным видом посмотрел вокруг.

Музыканты заняли места, зрители с помощью наведенных в зал биноклей и всевозможных дружелюбных гримас покончили со своими светскими обязанностями, и Титанович только собрался сказать какую-то колкость кларнетисту, как дирижер Грёббель три раза стукнул палочкой по пюпитру.

И на сцене, и в оркестре вплоть до второго действия все шло как по маслу. Стоны Тоски вполне соответствовали указаниям либретто (ее вопли должны были выражать ограниченность женского великодушия), этическая непорядочность Скарпии в этот вечер достигла апогея: он вел себя неслыханно подло и не по-рыцарски, стремясь, чтобы господин Каварадосси во что бы то ни стало поделил с ним прелести мадемуазель Тоски. Между тем Каварадосси душераздирающе кричал за сценой, из чего зрители могли с полным правом заключить, что с ним стряслась большая беда. Мадемуазель Тоска тоже знала, что ее возлюбленному приходится туго, но вместо того, чтобы отдать на время свои и без того сомнительные прелести дряхлому сиятельному козлу, она обратилась к богу и запела: «Все мечтанья, лучшие чувства…»

Уже в самом начале арии Титанович привлек к себе внимание своих коллег тем, что начал вдруг тихонько и жалобно подпевать Тоске. Он подпевал так прочувствованно, что кларнетист спросил у него:

— Ты что, с ума сошел?

Но Титанович так гаркнул в ответ: «Заткнись!», что это неминуемо должно было привести к ссоре между ними.

Тоска неотступно молила о пощаде. Было совершенно очевидно, что она хочет разжалобить небо. Голос ее то поднимался на головокружительные высоты, то спускался в вихревые бездны, а Скарпия, склонившись над письменным столом, стоял так неподвижно, что был похож на плохую статую, которую озорники мальчишки обрядили в платье.

Тут последовало пиано. Тоска пела так тихо, что если бы даже кто-то чихнул на галерке, то и это болезненно ударило бы по нервам.

В этот момент в господине Титановиче заговорил бунтарь.

«Сейчас, — подумал он про себя, — сейчас я ударю, ударю немилосердно. Я ударю с такой силой, что оборвется люстра, женщины подымут визг, дирижера хватит удар, а журналисты в поисках сенсации начнут метаться по залу. Я так стукну эту равнодушную скотину, большой барабан, что через пять лет у входа в оперу мне будет поставлен мраморный памятник как борцу за свободу. «Allons, enfantes de la patrie! Ça ira, ça ira![10]»

Обдумав все это, Титанович размахнулся и ударил в барабан.

Музыканты переглянулись, дирижер Грёббель укоризненно покачал головой, а зрители подумали, что Каварадосси получил за сценой затрещину. Тоска с перепугу проглотила какую-то ноту, но очень быстро выплюнула ее обратно. Через несколько мгновений порядок был восстановлен.

Бунт не удался. Люстра не упала с потолка, женщины не подняли визга, дирижера не хватил удар, и журналистам не из чего было состряпать даже крохотную заметку. Мадемуазель Тоска еле теплящимся голоском продолжала молить небеса, а Скарпия стоял на сцене так гордо, как Наполеон у пирамид. Титанович, полуоткрыв рот, обалдело смотрел перед собой, с его лысеющей головы скатились две маленькие капельки и скромно упали как раз на середину большого барабана.

После спектакля Титанович, не сказав никому ни слова, покинул театр и, подняв воротник, быстрыми шажками пошел по заснеженным улицам. Придя домой, он разделся, лег в постель, повернулся к стене и… умер.

Писчебумажный магазин на улице Петерди по нынешним временам приносил прекрасный доход.

Супруги Ковач начали пять лет назад с небольшого: открыли лавку канцелярских товаров напротив начальной школы. Эта мысль пришла в голову госпоже Ковач, о которой в окрестностях шла слава, как о женщине очень оборотливой. Такое мнение о ней было основано на том, что она разорила писчебумажный магазин на улице Мурани, продавая в пику ему тетрадки ниже себестоимости.

За пять лет фирма окрепла, супруги Ковач научились устанавливать цены на товары, учитывая близость к школе. Дети — существа беспечные, оставляющие все на самый последний момент, поэтому-то им и приходится за минуту до начала уроков забегать в лавку к Ковачам за пером, карандашом или тетрадкой, которые стоили здесь дороже, чем где-либо, но зато дети получали в подарок рекламные зеркальца или яркие значки.

Такая «благотворительность» оказалась очень выгодной. Несмотря на то, что раньше половины восьмого покупатели в магазин не приходили, супруги Ковач все же открывали его в половине седьмого. По мнению Ковача, прилежание никогда никому не вредило. А кроме того, для супругов Ковач, как и вообще для всех глупых людей, прилежание было самоцелью. Они заслужили уважение всей улицы тем, что начинали работать рано утром, никогда не запаздывали со взносом квартирной платы, и о них никто не мог сказать ничего плохого.

Теплым майским вечером в квартире, состоящей из двух комнат и кухни, обставленных мебелью из приданого, супруги Ковач праздновали пятилетний юбилей торговой деятельности и пятнадцатилетие своей благопристойно скучной супружеской жизни. На празднество были приглашены мясник Янош Шобер, в чьей лавке можно было получить самое лучшее мясо в районе; сапожник Гержон Кнутичка, который, несмотря на то, что на центральной улице обувь делали лучше, чем у него, был все же очень порядочным человеком; москательщик Краус, хотя и неверный муж, но очень честный лавочник, и, наконец, бакалейщик Вильмош Шмальбах, знаменитый в окрестностях тем, что вместе с делегацией мелких торговцев был у министра и громко крикнул ему, стукнув кулаком по столу:

— Милостивый государь! Извольте принять к сведению, что и розничный торговец — человек.

Одним словом, были здесь все, кто имел хоть какой-нибудь вес.

Гости пили рислинг, рассказывая весьма двусмысленные анекдоты, и уже осушили литра четыре (отчего их анекдоты становились все острее), когда Ковач поднялся, чтобы довести кое-что до сведения присутствующих. Он принадлежал к числу тех людей, которые считают, что вещи значительные можно говорить только стоя. Несколько мгновений он стоял молча и, переводя взгляд с одного гостя на другого, подымал их с мест. Когда все встали, господин Ковач вынул из черного футляра массивную золотую цепь, поднял ее двумя пальцами, как бы демонстрируя присутствующим, и обратился к жене.

— Прими от меня этот маленький подарок…

Он не мог продолжать, испытывая крайнее волнение, как бывает с теми, кто публично совершает доброе деяние.

Взгляды гостей устремились на золотую цепь, они почувствовали, что в этот момент стали свидетелями торжественного события. Госпожа Ковач раскрыла от удивления рот. Мясник Янош Шобер застегнул цепь у нее на шее. Бакалейщик даже чавкнул от удовольствия. Господин Ковач выпятил грудь и оперся кончиками пяти пальцев о стол.

Шея у госпожи Ковач была жирная и дряблая (очевидно, муж не слишком холил эту часть ее тела), и золотая цепь обвилась вокруг нее, как веревка, крепко привязав госпожу Ковач к ее мещанской жизни. Последним из гостей уходил домой мясник, не преминув отпустить еще одно игривое словечко из запаса полузабытых анекдотов о прелестях брачной ночи.

— В таких случаях пятнадцать лет… — сказал он, прищелкнув языком, и вышел на темную лестницу.

— О господи… Куда уж нам… — захихикала госпожа Ковач, вторя игривому тону Шобера, и, проводив его, заперла дверь.

— Не нравится мне твой смех… — сказал господин Ковач столь же внезапно, сколь неожиданным было для него глупое хихиканье жены.

Госпожа Ковач вымыла стопки. В этом ей помогала Мари — шестнадцатилетняя девушка; по словам хозяйки, она была хорошей прислугой, но, несмотря на это, госпожа Ковач собиралась рассчитать ее каждого пятнадцатого числа.

Каждое пятнадцатое число Мари просыпалась с сильным сердцебиением, смутно ожидая осуществления угрозы своей хозяйки. Госпожа Ковач держала Мари в неуверенности и страхе до полудня, и только когда девушка подавала суп на стол, хозяйка сухо бросала ей:

— Можешь остаться!

Госпожа Ковач не любила натаскивать новых служанок и часто говорила госпоже Шмальбах, жене бакалейщика:

— Ненавижу ее, но пусть уж остается. Она знает наши привычки, знает, где стоят домашние туфли моего мужа, а ведь для того, чтобы научить другую, сколько соли надо класть в суп, можно охрипнуть от крика. Кроме того, она не ворует, а это тоже что-нибудь да значит.

— Это большая редкость, — соглашалась госпожа Шмальбах. — Моя крадет.

— И вы ничего не предпринимаете?

— Ничего. Когда она наворует у меня достаточно, я выкрадываю у нее все обратно.

Вечером после юбилейного празднества господин Ковач пристально разглядывал раздевающуюся жену. Хотя он и знал, что его супруга не принадлежит к той же категории женщин, что Грета Гарбо, но все-таки с самодовольством частного собственника уставился на круглую подвязку жены, сдерживающую чулок у колена.

Оба они ухмылялись глупо и смущенно, так как считали любовь несерьезным занятием. Но в конце концов двойной юбилей основания магазина и бракосочетания является вполне убедительным поводом для того, чтобы позволить себе некоторые вольности.

Улегшись в постель, они долго разглядывали золотую цепь.

— Прекрасная вещь! — сказала жена. — На самом деле прекрасная. И какая тяжелая! Сколько граммов?

— Много, — ответил муж и удовлетворенно почесал волосатую грудь.

— Какой пробы? — спросила опять жена.

— Высокой… — ответил муж и прищурил глаза.

Жена долго еще рассматривала золотую цепь, а муж рассматривал жену.

У госпожи Ковач никогда не было личной собственности, зато у нее были свои привычки. Одна из них заключалась в том, что, отправляясь на сон грядущий, она всегда смотрела на цветную фотографию, подаренную ей супругом в те дни, когда он был еще женихом. На портрете в золотой рамке господин Ковач был запечатлен в торжественной позе у круглого стола, с тростью и цветком в руке. Однажды, это было лет десять назад, госпоже Ковач пришло в голову, что, лежа в постели под таким снимком, нельзя и подумать об измене мужу. Небесно-голубые глаза Ковача победоносно смотрели с портрета, подчеркивая мужское превосходство их обладателя. Жена уважала этот взгляд, говоривший ей о добродетельной жизни мужа. Вообще же она больше любила копию, чем оригинал. Господин Ковач уже давно из мужа стал просто спутником жизни. А с фотографии на нее смотрел совсем другой мужчина: он не плевал в носовой платок, не ругал по целым дням трамвайное движение, не ворчал, получая счета за газ и всякие иные, у него не пучило живот, даже если он ел шпинат, и он не вскакивал по ночам из-за приступов астмы.

Этот голубоглазый, тщательно отретушированный под добродетель мужчина, красовавшийся в костюме со стоячим воротничком перед колоннами, которые, по мнению фотографа, должны были изображать ионический и дорический стили сразу, на самом деле производил впечатление воинственного петуха.

На другой день после юбилея было воскресенье, и госпожа Ковач, надев на шею золотую цепь, гоголем прошлась по улице Петерди.

— Не правда ли, красиво? Что вы об этом скажете? Пятьдесят граммов! Семьдесят граммов! Червонное золото! Бог ты мой… Он ведь обожает меня… Замечательный муж… мы живем с ним, как пара голубков… И вы знаете, я всегда мечтала именно о такой цепи, такой массивной, по-настоящему солидной золотой цепи. Мне никогда не нравились эти тоненькие цепочки, годные лишь для медальонов, как у девушек, идущих к первому причастию…

Чем больше знакомых встречала госпожа Ковач на улице, тем больше становился вес ее цепи, выраженный в граммах.

Госпожа Ковач наслаждалась всеобщим восторженным удивлением, окружавшим ее золотую цепь. Даже совсем мало знакомые люди оборачивались ей вслед: в этой золотой цепи, обвившейся вокруг шеи, все видели символ упорядоченной обывательской жизни, пунктуальную уплату по всем счетам, апофеоз морали, согласно которой каждая работа дает свои плоды. Эта золотая цепь и внешне и внутренне определяла представление госпожи Ковач о мещанском «жизненном идеале».

Вся улица задалась теперь лишь одной целью: мясник намеревался подарить своей жене такую же цепь, бакалейщик тоже, а москательщик хотел купить еще более дорогую, но это только потому, что он изменял жене. Он отлично знал, что измена стоит денег. Именно таким образом юбилейный подарок стал символом!

Один лишь господин Ковач скромничал, когда разговор заходил о золотой цепи. С каким-то нервным беспокойством отметал он от себя пересуды, волнами расходившиеся во все стороны от подаренного им жене золотого ожерелья.

— Не стоит толковать об этом, — говорил он, покачивая головой. — Как можно так много болтать о какой-то цепи? Это обыкновенная цепь, и все.

Он избегал дальнейших разговоров на эту тему.

Госпожа Ковач надевала свое ожерелье только в исключительно важных случаях, а остальное время цепь покоилась в выложенном ватой футляре. Но люди знали, что цепь существует, что лучи ее нимбом обывательского благополучия сияют над обычно растрепанными волосами госпожи Ковач.

Прошло четыре года, и однажды перед самым закрытием магазина на господина Ковача напал такой сильный приступ астмы, что от его кашля сдуло с полки все тетради и перья. Это случилось в среду днем, ровно в пять часов пятьдесят минут. Время, когда свершилось это событие, было с точностью до секунды зафиксировано мальчиком на побегушках Чуреком. Госпожу Ковач, как всегда, очень рассердил этот безудержный кашель, хотя она прекрасно знала, что приступа астмы человек сдержать не в силах. И все-таки она возмущенно закричала:

— Закрывай рот рукой, когда кашляешь!

Ковач только нервно дернул головой, как человек, по горло сытый этими глупыми замечаниями.

Госпожа Ковач подобрала упавшие на пол вещи, самым обстоятельным образом доводя до сведения присутствующих, какое вредное влияние оказывает беспорядок на счастье торговой и семейной жизни.

— Вот посмотри, пожалуйста, на эту тетрадку, как она испачкалась на полу!.. Черт возьми, ты что, не видишь, что наступил прямо на перо?..

Ковач опять нервно дернул головой и продолжал кашлять, не обращая никакого внимания на нравоучения жены.

В шесть часов пятьдесят минут все жилы у него на лбу вздулись, а лицо стало таким багровым, как небо перед заходом солнца.

Пробило ровно семь, когда Ковач повернулся к стенным часам и между приступами астмы промычал жалким голосом:

— Пора кончать…

В семь часов и одну минуту хозяин магазина упал на пол мертвый.

Госпожа Ковач взвизгнула и тут же послала за врачом, который, однако, сказал ей всего лишь:

— Примите мои соболезнования…

— Капут? — спросила жена.

Врача удивил такой вопрос, но он состроил серьезную мину и повторил:

— Самым абсолютным образом капут!

На другой день госпоже Ковач пришлось много побегать и похлопотать. Во-первых, надо было сообщить куда следует, что господин Ковач выбыл из жизни, а для этого необходимо было представить его свидетельство о рождении в доказательство того, что покойник не только умер, но когда-то, задолго до этого, еще и родился; во-вторых, надо было торговаться — всем известно, что торговаться надо во всех случаях жизни — даже с похоронным бюро. А для того, чтобы родная земля легла на покойника легким и дешевым пухом, надо было сослаться на его религиозные убеждения. Затем нужно еще достать одежду, чтобы обрядить усопшего. Придется отдать для этой цели красивый черный костюм, совсем еще новый: всего полгода, как господин Ковач сшил его себе у портного, заплатив за него кругленькую сумму в двести восемьдесят пенгё. А ведь и другой черный костюм тоже еще совсем хорош, но черт с ним, в минуты траура нельзя быть мелочной… Госпоже Ковач даже стало немного стыдно из-за мыслей о костюме, но ведь ей еще надо просить об отсрочке уплаты налогов, которая ей полагается ввиду такого исключительного случая, принимать визитеров, пришедших выразить свое соболезнование, и так далее.

Одним словом, господин Ковач своей смертью вызвал страшную сумятицу. Похороны, однако, прошли прекрасно, вдова была ими вполне удовлетворена, она даже сказала, что устроила своему мужу «отличные похороны». Присутствовали все, кто имел хоть какой-либо вес в обществе; тех же, кого не было на кладбище, госпожа Ковач вообще не принимала в расчет.

Священник кратко, но прочувствованно описал характерные свойства усопшего. Пока он говорил, госпожа Ковач чуть-чуть приподняла крышку гроба, чтобы еще раз взглянуть на своего мужа. Голова у покойника была большая и лысая, она казалась восковой, губы вежливо улыбались, как у всех, кто вполне уверен, что попадет в рай.

После похорон госпожа Ковач пригласила к себе присутствующих на поминки и угостила их кофе со сливками и сдобной булкой. Только за столом выяснилось, как много важного сказал и сделал покойный при жизни: оказывается, у него обо всем было свое собственное мнение, его соседи хранили в памяти бесчисленные весьма ценные высказывания усопшего. Можно смело утверждать, что духовное наследие господина Ковача было обнародовано за чашкой кофе.

Но из всех историй наибольшее впечатление произвела та, которую госпожа Ковач рассказывала уже по крайней мере раз десять, с каждым разом все больше вдаваясь в подробности.

— Знаете ли, до конца жизни я не смогу забыть этого. Мой бедный дорогой муж стоял у прилавка и все кашлял и кашлял, у него прямо грудь разрывалась от кашля, потом он вдруг взглянул на стенные часы и произнес: «Пора кончать!» Ну, что вы на это скажете? «Пора кончать!» Великим человеком был покойный, поэтому он и почувствовал приближение смерти.

— Потрясающе! — сказал бакалейщик Шмальбах.

— Так-то так, но ведь действительно пора было кончать торговлю, — очень серьезно возразил москательщик Краус.

— Верно, что пора, но все же… Смерть придает этим словам особое значение, дорогой господин Краус.

Но Краус с объективной беспристрастностью не дал сбить себя с толку:

— Особое значение! Гм… гм…

Эта история потрясла присутствующих, но не помешала им уничтожить с волчьим аппетитом сдобную булку, а Чанак, толстый пекарь, внезапно сказал:

— Надо отметить, что булка очень хороша.

— Сколько яиц вы положили? — спросила госпожа Шмальбах.

Госпожа Ковач глубоко вздохнула.

— Мой бедный дорогой муж не любил, чтобы было очень сдобно, тогда я клала всего четыре яйца. Но теперь я положила восемь, потому что сама я люблю посдобнее…

Внимание присутствующих с покойного перенеслось на сдобную булку.

Оставшись одна, госпожа Ковач открыла окно, выглянула на улицу Петерди, посмотрела в сторону угла, из-за которого показывался в былые времена ее муж, возвращаясь домой.

«Никогда больше не покажется он из-за этого угла», — подумала про себя госпожа Ковач и горько зарыдала.

Соседям очень быстро надоело утешать горюющую вдову, и ей не оставалось ничего другого, как успокоиться самой. Через четыре недели жизнь вошла в свою обычную колею, если не считать вполне естественной и постепенно притупляющейся грусти воспоминаний.

Госпожа Ковач одна сидела в своем магазине и продавала ребятам восьмифиллеровые тетрадки по десять филлеров. В промежутках между двумя покупателями она обычно думала о покойном муже. Время постепенно очистило образ умершего от земных несовершенств, покрыло его недостатки паутиной забвения, и в минуты воспоминаний он представал перед госпожой Ковач кристально чистым и идеально честным.

Но однажды произошла поразительная вещь: школа напротив магазина закрылась, а в ее здание было переведено налоговое управление.

— Видано ли такое! — говорила госпожа Ковач всем, кто заходил к ней в магазин. — В школу вселить налоговое управление! Да они сошли с ума! Неслыханное дело! Закрыть школу! Нанести такой страшный удар писчебумажной торговле! Катастрофа за катастрофой. Сначала смерть мужа… я думала, что никогда не оправлюсь от этого удара… но кое-как отошла. Все можно перенести, но это уже слишком.

Всего через несколько недель госпоже Ковач пришлось испытать, какая зависимость существует между ее маленьким, но важным для нее мирком, куда входили плита, кладовая и вдовья постель, и громоздкими делами мирового хозяйства. Школу закрыли. Налоговое управление приобретало необходимые ему канцелярские принадлежности официальным путем, лишь налогоплательщики забегали иногда в лавку, покупая главным образом бумагу, карандаш или ручку с пером, потому что многие их них — слава богу — забывали эти вещи дома.

— Но разве это торговля? Одна видимость! Нищенские заработки! Ну, скажем, сто листов бумаги в день. Ну, скажем, двести и еще, скажем двадцать ручек и тридцать карандашей! Доход от такой торговли не покроет даже содержания магазина. Это банкротство! Месяца не пройдет и… — жаловалась посетителям госпожа Ковач, заливаясь горькими слезами и кутаясь в вязаный платок, черный цвет которого еще больше подчеркивал ее вдовствующее положение и наступление неминуемой катастрофы.

Три года продолжала она бороться. Магазин приносил одни убытки, на их покрытие ушел весь капитал.

— Знаете, госпожа Шмальбах, — говорила неутешная вдова. — Я согласна на все что угодно, только бы отстоять магазин. Если я когда-нибудь закрою его, то это будет равносильно тому, как если бы я сама закрыла над собой крышку гроба. До тех пор, пока остается открытой дверь магазина, открыт и путь в жизнь…

— Вы, безусловно, правы, госпожа Ковач! — соглашалась с ней госпожа Шмальбах.

Вдова понемножку продавала вещи. С коврами она рассталась еще в прошлом году. Серебряные ложки навсегда упокоились в ломбарде. В костюмах покойного господина Ковача гуляли жители района. Госпожа Ковач не знала, что бы ей еще продать. Единственная ценная вещь, которая у нее оставалась, была золотая цепь.

Ожерелье являлось для госпожи Ковач как бы символом прежней беззаботной жизни. Оно было похоже на испорченный градусник, всегда показывающий 36,6, даже если его поставить тяжелобольному… Госпоже Ковач надо было уплатить налог, триста пятьдесят пенгё. Это была именно та сумма, в которую вылились разные мелкие задолженности за последние семь месяцев. Триста пенгё у госпожи Ковач имелись; правда, из них восемьдесят были путем мучительных усилий собраны в долг у соседей: тридцать пенгё дали Шмальбахи, тридцать — Краусы и двадцать — мальчик на побегушках Чурек, который был теперь на побегушках уже не у Ковач, а в писчебумажном магазине на улице Дамианича.

Не хватало еще пятидесяти пенгё; они-то и были тем самым темным пятном, которое порочило безупречную репутацию вдовы.

Госпожа Ковач обстоятельно взвесила и обдумала все, как Франц-Иосиф в юбке. Она побывала в налоговом управлении, ссылаясь на светлую память своего покойного супруга, приведя все доводы, какие только может привести злостный неплательщик налогов, но результат оказался плачевным.

Однажды декабрьским вечером она сидела на краю постели в ночной рубашке, растрепанная, против портрета мужа на фоне ионических и дорических колонн и каялась ему, что у нее нет иного выхода, как отнести в залог золотую цепь.

Толстые пальцы госпожи Ковач сжимали этот амулет, окружавший когда-то ореолом славы лысую голову господина Ковача. Теперь сей бесценный символ стал очередной вещью, готовящейся к отправке в ломбард — эту своеобразную клинику, где больные все больше худеют, а врачи становятся все толще.

На глазах у госпожи Ковач сверкнули слезы. Это самое меньшее, на что способен человек в тот момент, когда опускает в могилу знамя, основу и символ всей своей жизни.

— Прости меня, — пролепетала госпожа Ковач, не сводя взгляда с портрета покойного, — прости! У меня нет другого выхода. Как только удастся мне собрать пятьдесят пенгё, я помчусь в ломбард и выкуплю цепь, жизнью своей клянусь, что выкуплю, — только, прошу тебя, не смотри на меня так сурово, тебе не в чем упрекнуть меня. На том свете тебе легко сохранять свои привычки.

Вечный жених, красовавшийся на портрете, теперь словно вернулся обратно на землю и ответил ей внушительным голосом, который когда-то, несомненно, принес славу своему владельцу:

— Ты не смеешь относить цепь в ломбард. Я этого не потерплю! Никогда! С остальными вещами может делать все, что тебе заблагорассудится, но золотую цепь не смей трогать! Если хочешь, заложи мебель, супружескую кровать (мне наплевать на нее!), стенные часы, фарфор, собрание сочинений самых знаменитых немецких писателей, — заложи все это и прихвати еще бюст Наполеона, который стоит на буфете, но золотую цепь трогать не смей!

— Но почему же? — удивилась госпожа Ковач, как если бы покойный действительно сказал ей все это.

— Почему? У меня есть на то причина.

Госпожа Ковач смотрела на портрет, и ей показалось, что глаза покойного раскрылись шире, губы тверже сжались, и он ударил кулаком по тому самому круглому столу, около которого увековечил его фотограф двадцать два года назад, взяв с него при этом шесть крон.

Госпожа Ковач провела беспокойную ночь, до самого рассвета ворочалась она с боку на бок и не могла заснуть. Но утром она заботливо завернула цепочку в три листа папиросной бумаги и позвала Мари.

— Ты пойдешь сейчас в ломбард.

— Что надо туда нести, сударыня?

— Ты отнесешь туда цепочку… золотую цепь. — Хозяйка уставилась на Мари.

— Слушаюсь, сударыня, — ответила Мари и слегка поклонилась.

— Береги ее как зеницу ока. Нет, еще больше, потому что глаз у человека ведь два, а другой такой цепи не сыщешь.

— Слушаюсь, сударыня.

— У оценщика потребуй пятьдесят пенгё. Сколько бы он ни предлагал тебе, ты скажи ему, что достаточно пятидесяти. А квитанцию не клади в карман, держи в руке, так и принеси ее мне. Из кармана ты можешь ее вытащить вместе с носовым платком и потерять. И деньги, пятьдесят пенгё, тоже держи в руке. Ты меня поняла? В левой руке квитанцию, в правой руке деньги. Марш!

Мари ушла.

Госпожа Ковач из окна столовой наблюдала, как Мари повернула с улицы Петерди по направлению к улице Мурани, где был ломбард. Мари, как всегда, размахивала руками. Госпожа Ковач, сложив руки рупором, поднесла их ко рту и закричала:

— Ма-ри-и! Ма-ри-и-и!

Девушка остановилась.

— Не размахивай руками! Прижми к себе то самое. Слышишь?

Мари рассмеялась так звонко, что вся улица Петерди наполнилась трелями ее смеха, но сверток все же прижала к себе и побежала дальше.

Госпожа Ковач спустилась в магазин, накинула на плечи большой черный платок и уселась у печки. Ей пришлось обслужить всего двух покупателей, но она была так взволнована, что за сорокафиллеровую ручку спросила семьдесят филлеров. Потом она опять села у печки и стала дожидаться Мари.

За окном медленно закружились снежинки — первые в этом году.

Госпожа Ковач ждала очень долго, а может быть, ей только показалось, что прошло много времени. Снег пошел сильнее, и она подумала, что он тоже стоит денег, так как дворничихе надо платить за его уборку.

Она взглянула на часы и только теперь сообразила, что Мари ушла из дому всего двадцать минут назад.

Мари вернулась примерно через полчаса. Госпожа Ковач быстро вскочила с места.

— Наконец-то! — воскликнула она. — Где деньги?

Мари стряхнула снег с платка, подула на свои озябшие руки, потом испуганно взглянула на хозяйку.

— Нет денег, — сказала она.

— То есть как это нет?

Карие глаза Мари от страха открылись еще шире.

— Как это нет денег? — закричала на нее хозяйка. — Разве ломбард закрыт?

— Открыт, — пролепетала девушка, — а денег все же нет.

— Ты их потеряла? — заорала на девушку госпожа Ковач. — Ты с ума спятила? Цепь потеряла? Да?! — Голос ее сорвался.

Мари попятилась от нее.

— Нет, нет, — быстро заговорила она. — Она здесь, сударыня… Вот он сверток, у меня в руке…

— Так почему же?..

— Не берут эту цепь, сударыня, извольте знать. Говорят — фальшивая.

И Мари положила на прилавок завернутую в папиросную бумагу массивную золотую цепь.

Теперь я вам опишу со всей грустью, на которую я только способен, веселую историю смерти Томаша Шиндера, состоявшего на государственной должности исполнителя приговоров.

В 1637 году от рождества Христова по совершенно неизвестным причинам случилось так, что в прелестном маленьком монархическом государствочке, названия которого я не привожу уже хотя бы потому, что в виде исключения буду говорить здесь о добром короле, а все прочие глупые и злые короли могли бы подумать, что история написана о них, или (что еще хуже) сделать вывод о возможности существования хорошей монархии как организации вообще, — так, значит, в этом монархическом государствочке, в котором еще отец доброго короля Гудериха XIII казнил и убил столько людей, теперь, в 1637 году от рождества Христова, можно было наблюдать несомненные признаки пресыщения, благодаря чему не только верховным судьям, но и палачу не хватало работы. Попадался, конечно, иногда какой-нибудь закоренелый преступник, а то и несколько, деятельность которых давала повод для быстрого увеличения числа криминалистов, но и эти преступники, отчасти из-за инертности королевской демократии, отчасти же благодаря доброму сердцу его величества Гудериха XIII, вместо веревки обретали пожизненное заключение, из-за чего семья Томаша Шиндера окончательно разорилась. Надо знать, что мастер по исполнению приговоров получал заработную плату «с головы» и, хотя у него был домик и три хольда земли в селе, доходы его не могли покрыть в достаточной степени потребностей безбедного мещанского существования. В 1637 году всего два человека попали на виселицу — по государственным масштабам это сущая безделица, особенно если учитывать, что за выполнение такой ответственной работы, являющейся компетенцией самого господа бога, платили всего по тридцать серебряных форинтов с головы.

В довершение всех неудач один из двух приговоренных революционеров при вешании сорвался с веревки — что, во всяком случае, нельзя назвать пустячным случаем, — и начальство мастера Шиндера так рассердилось за это на своего подчиненного, что вычло из его и без того скудного жалованья десять серебряных монет. Таким образом, Томаш Шиндер своим безупречным мастерством за целый год заработал всего 50 (пятьдесят) форинтов, то есть сумму, совершенно недостаточную для удовлетворения потребностей своей почтенной семьи да, помимо того, все более настойчивых требований кредиторов. Учитывая все эти обстоятельства, мы вынуждены признать правоту Томаша Шиндера, который целыми днями сетовал на свою судьбу и никак не мог примириться ни со свойственным монархии гуманизмом, ни с редчайшим в истории добрым сердцем молодого короля.

По вечерам мастер Шиндер в трактире «У хриплого петуха» изливал свою пылкую, человеколюбивую душу перед благонамеренными согражданами. Хотя он и относился к королю с безусловным почтением, но все же горькие жалобы то и дело срывались с его уст:

— Нет, дальше терпеть невозможно! Его величество король всех милует. Поступая так, можно самое большее тешить собственную совесть. Люди же становятся разнузданными, тюрьмы битком набиты, а палач голодает! К чему все это приведет?!

Друзья утешали его:

— Не грусти, Томаш. Не может того быть, чтобы в скором времени не произошло несколько серьезных убийств, а смотришь, с божьей помощью, какой-нибудь революционный заговор раскроют, и тогда, вот увидишь, все пойдет на лад. Глядишь, и поумнеет наш король, ведь он еще так молод!

Но Томаш Шиндер только качал круглой лысой головой и твердил свое:

— Неприбыльное это дело — ремесло палача! Скверное ремесло! Вы думаете, что так уж много у нас убийц и преступников? Лишь я, палач, знаю, насколько еще сравнительно добры и честны люди: если бы это было не так, то мне не пришлось бы давать моему сыну на обед и на ужин один черствый хлеб, а кредиторы не подтачивали бы мою счастливую семейную жизнь. Да какая там счастливая семейная жизнь! Временами я уже чувствую себя лежебокой, сущим тунеядцем, когда вспоминаю, что вот этими моими трудовыми руками за весь год повесил всего двух человек! Что подумает жена о таком муже? Что я просто-напросто бездельник. Что подумает мой сын? Имею ли я право внушать ему прилежание и уважение к труду, когда я сам — и он это прекрасно видит — лодырничаю изо дня в день и голова моя седеет от вынужденного простоя? Ну а что мне остается делать? Могу сказать лишь одно: я завидую лавочникам, которые усердным трудом имеют возможность выправить свое бедственное положение, тогда как мне не к чему приложить свое старание.

Улрих Тотенвунш, знаменитый гробовщик, самый задушевный друг Томаша Шиндера из застольной компании трактира, поигрывая шелковым цилиндром, сказал задумчиво тем самым менторским тоном, к которому прислушивались не только в корчме, но, можно смело сказать, в целом городе:

— Дорогой друг, всем известно твое прилежание и трудолюбие. Поверь мне, что у нас нет никаких причин сомневаться в этом. Мы все прекрасно знаем, что если бы это только от тебя зависело, то в интересах своей семьи, для поддержания семейного престижа и благополучия ты перевешал бы всех в городе. Ты — примерный семьянин, дорогой друг мой, все мы этому свидетели!

На что Шиндер ответил скромно:

— Что ты! Оставь, пожалуйста! Ведь если бы я в собственных интересах готов был послать всех на виселицу, то чем бы я отличался от самых обыкновенных сумасшедших? Я вовсе не помышляю о каком-то изобилии! Жизнь приучила меня к умеренности! Пятнадцать повешений в год — вот, по моему скромному мнению, прошу покорно, тот минимум, который необходим не только для безопасности государства, но и для удовлетворения чисто материальных жизненных запросов моей семьи.

Так говорил Томаш Шиндер, но чем больше он поглощал вина, тем больше разглагольствовал о монархии, о гуманизме и прочих «недостойных мужчин слабостях», а к рассвету он высказывал уже такие дерзкие суждения, что достойно удивления было, как это его величество Гудерих XIII мог так спокойно спать под своим шелковым королевским одеялом.

Но в 1637 году от рождества Христова, а именно тринадцатого дня декабря месяца, произошли такие события, которые предоставили мастеру Шиндеру все основания ожидать поворота в его судьбе к лучшему. Дело было так. В этот день сын исполнителя приговоров, маленький Кашпар, пухлый и розовый как поросенок, играл во дворе с игрушечной виселицей, которую ему сделал отец: сначала он повесил пойманных кошками крыс, потом — пойманных крысами мышей и наконец — чтобы восстановить равновесие, — отправил на тот свет и мяукавших кошек, что, конечно, не является похвальным поступком, но все же показывает на известную твердость характера. «Пусть себе упражняется ребенок!» — сказал отец, хотя семья и не была слишком обрадована тем обстоятельством, что у малыша появляется неодолимая склонность к такому малоприбыльному занятию. Палачиха относилась к этому также неодобрительно и, когда речь заходила о будущем маленького Кашпара, лишь очень коротко резюмировала: «Что делать? Отцовская кровь!»

Итак, маленький Кашпар без устали предавался своей любимой детской игре, когда во двор вошел Улрих Тотенвунш, знаменитый гробовщик.

— Я принес тебе, дорогой друг, хорошую новость, — сказал он, как всегда слегка нараспев. — Я только что из города, где уже все толкуют о том, что наша бдительная полиция раскрыла заговор семи революционеров, которые хотели покончить с монархией, а вместо нее провозгласить республику. Их судьба, дорогой друг, предопределена! Семь революционеров! Да еще за один раз! Выше голову! Удача не покидает своих избранников, а всемогущий и справедливый господь не оставляет своею милостью любимого им палача!

Но так как Улрих Тотенвунш славился своей привычкой говорить в нос, то невозможно было понять и безоговорочно утверждать, звучит в его словах насмешка или нет.

Во всяком случае, услышав эту прекрасную новость, Шиндер пригласил гостя в дом, усадил в кресло, угостил палинкой и обстоятельно расспросил о революционном заговоре. Как вообще случилось все это? Нет ли смягчающих вину обстоятельств? Будут ли преступники повешены? Повесят ли всех семерых?

Улрих Тотенвунш успокоил своего друга: по его мнению, были все основания надеяться на благоприятный исход дела. Однако жена Шиндера Розамунда пережила уже в своей жизни столько разочарований и столько раз убеждалась в бесконечном милосердии Гудериха XIII, что только вздохнула и неуверенно сказала:

— Дай бог, чтобы муж мог наконец подзаработать: ведь у него так давно нет никакого дела!

Улрих Тотенвунш пригнулся пониже к столу и доверительно сообщил:

— Теперь у вас есть все основания надеяться на лучшее. В этом не может быть никаких сомнений! В планы революционеров входило свержение всех высокопоставленных лиц, они хотели посадить самых обыкновенных крестьян и мастеровых на такие места, которые принадлежали всегда лишь титулованным особам или родовитым дворянам. Его величество, дорогие мои друзья, в этом случае, безусловно, поставит первоочередной задачей защиту общественного порядка, отказавшись от безграничной доверчивости, которая уже не раз являлась причиной невзгод для таких достойных людей, как, например, собственный палач его величества.

Тем временем мастер Шиндер выпил уже три стопки: одну за короля, другую за себя и третью за своего гостя. Он все больше и больше проникался верой в будущее: крепкий напиток и случайная улыбка судьбы возбуждали в нем радужные надежды. Розамунда — идеальная жена и мать — с горячностью объясняла гостю:

— Семь повешенных! Это, считая минимум по тридцать серебряных форинтов с головы, составит двести десять форинтов. Очень приличная сумма по нынешним временам! Мы уплатим все долги, да еще и останется кое-что. Купим новое постельное белье, праздничный костюмчик Кашпарчику, сапоги мужу, да и сама я не могу же вечно ходить голой. Тогда и монахов, приходящих за подаянием, мы не отошлем с пустыми руками!

— Совершенно верно! — подхватил гробовщик. — Что могут подумать бедные люди о нашем короле, когда они видят, что даже о своем исполнителе приговоров он не заботится должным образом?

— Так оно и есть, — поддакнула Розамунда. — Это позор для его величества. Но, может быть, теперь мы оправимся. Должна вам сказать, господин Тотенвунш, что вот приближается наш любимый праздник святого рождества, совсем мало времени осталось до него, а у нас нет денег даже для покупки приличной елки. Но с семи революционеров… — ну, скажем, с шести: ведь с нашим добрым королем никогда нельзя быть уверенным, — все-таки нам перепадет достаточно, чтобы мы могли отметить наш любимый праздник… — так закончила свою речь госпожа Шиндер, и было видно, что под ее огромной грудью теперь бьется успокоенное сердце.

Томаш Шиндер сделал жене замечание:

— Не забегай вперед! В данный момент у нас нет ни гроша за душой, да и откуда знать: может быть, ввиду массового повешения мне заплатят не с каждой головы, а за всех оптом? Гудерих XIII — добрый король, в этом сомневаться не приходится. Но именно из-за своего чуткого сердца его величество всегда проявляет больше внимания к приговоренным преступникам, чем к тем должностным лицам, которые вынуждены содержать свои семьи. Все это со временем, безусловно, приведет к ослаблению общественной безопасности.

Улрих Тотенвунш встал на защиту короля:

— Самым характерным признаком ослабления общественной безопасности как раз и является печальная судьба нашего исполнителя приговоров. Но я все же уверен, что в скором времени все изменится к лучшему. По моему глубокому убеждению, для людей, источник дохода которых зависит от степени преступности наших сограждан, временные затруднения никогда не могут стать окончательной катастрофой! Выше голову, друг мой Томаш! Провидение всегда помогает честным людям.

Улрих Тотенвунш на прощанье опрокинул еще одну стопку, крепко и сердечно пожал руки хозяевам, водрузил на голову цилиндр и удалился из дома.

Во дворе он дружески похлопал по плечу маленького Кашпара: мы, мол, оба мужчины!

— Расти большой! — сказал он мальчику и нетвердыми шагами поплелся по заснеженной дорожке к ветхой калитке.

Новости, принесенные Улрихом Тотенвуншем, соответствовали действительности: через несколько дней верховные судьи собрались, чтобы решить судьбу семи революционеров. Последовали полные волнений дни. Томаш Шиндер прилежно посещал судебные разбирательства, ни за какие сокровища мира не согласился бы он пропустить хоть один день; он первым являлся в зал заседаний и, вытаращив глаза, внимательно следил за всем происходящим. Ничто не ускользало от его взгляда: он контролировал показания, производил расследования, все обнюхивал, все высматривал, был куда бдительнее судей. Он страшно боялся, что судьи могут признать преступление недостаточным и установят слишком мягкое наказание; поэтому, когда взор председателя суда случайно останавливался на нем, Шиндере, он негодующе тряс головой, чтобы этим жестом подчеркнуть свою преданность монархии. Вообще палач вел себя на суде крайне несдержанно: громко высказывал свое одобрение и еще громче возмущался, так что председатель суда был вынужден несколько раз призывать его к порядку или предостерегающе постукивать карандашом по столу. Семь революционеров держали себя с совсем не подобающим их положению спокойствием; мастер Шиндер находил, что они ведут себя слишком высокомерно, выступают, как на митингах, и в словах их не чувствуется никакого раскаяния, даже не на все вопросы судей они склонны отвечать.

— Мерзавцы! — воскликнул палач полным ненависти голосом, за что и получил от судьи выговор, отягощенный пятью форинтами штрафа.

А дома жена и маленький сын палача с напряженным интересом ждали, как повернутся события. Раскрасневшийся Кашпарчик так и ловил каждое слово отца, а мадам Розамунда приходила в отчаяние всякий раз, когда в рассказах мужа ей чудилось появление смягчающих обстоятельств. На третий день судебного разбирательства случилась-таки беда: выяснилось, что один из семи революционеров якобы даже ничего не знал о деятельности своих товарищей по обвинению.

— Тридцатью форинтами меньше! — охнула Розамунда. — Теперь уже остается только сто семьдесят пять форинтов, если вычесть пять форинтов штрафа, да и эта сумма все еще под сомнением.

Однако безоблачно хорошее настроение исполнителя приговоров и его вера в светлое будущее поднимали настроение семьи. Все было бы прекрасно, если бы кредиторы не потребовали срочной продажи с торгов трех хольдов земли дома Томаша Шиндера в покрытие долгов. Это с их стороны явилось предупреждением палачу, что из предстоящего вознаграждения он должен будет немедленно и полностью расплатиться со своими долгами. Кредиторы, как известно, люди нетерпеливые: лавочник не будет даром кормить человека, даже если этот человек — палач; сапожник поставит в счет кожу (она у него не краденая!), не говоря уже о затраченном времени; а столяр, при всем своем уважении к семье палача, не за спасибо привел в порядок супружескую кровать Шиндеров, которая в марте прошлого года после многолетней службы вышла из строя. Одним словом, кредиторы взбунтовались и без зазрения совести, не соблюдая никаких приличий, требовали денег. Они явились прямо к дому палача, остановились посреди двора неподалеку от игрушечной виселицы и начали громко требовать то, что им причитается, в противном же случае грозили конфисковать у палача все его снаряжение. Но палач, известный своим добросердечием, и теперь обратился к разъяренным кредиторам с проникновенной речью:

— Господа, я прошу у вас всего лишь немного терпения. Я надеюсь, что верховный суд завтра уже обнародует приговор по делу семи революционеров, и я имею основательные причины надеяться на то, что их приговорят к смертной казни. А ведь семь человек, господа, считая по тридцать форинтов с головы, это составит кругленькую сумму в двести десять форинтов, более чем достаточную для покрытия всех ваших претензий.

Кредиторы отнеслись к предложению палача недоверчиво. А что если преступников не приговорят к смерти? А вдруг Гудерих в последний момент расчувствуется? А если повесят всего двоих, что тогда будет? В конечном счете не могут же они ставить удовлетворение своих справедливых требований в зависимость от судьбы семи революционеров. Это просто смешно!

Но кроткий взгляд мастера Шиндера, симпатичная мордашка маленького Кашпара и отчаянные мольбы мадам Шиндер все-таки оказали свое воздействие на кредиторов, и они наконец объявили:

— Будем надеяться, что удача наконец-то улыбнется и вам и нам, и от всего сердца желаем мастеру Шиндеру получить свои деньги. Мы ведь тоже люди бедные, нам каждый грош дорог. Желаем успеха!

С этими словами кредиторы вежливо раскланялись и ушли.

Приговор, вынесение которого ожидалось со дня на день, уже давно перерос границы личной заинтересованности палача: можно без всякого преувеличения сказать, что дело семи революционеров приобрело общественный резонанс. Ближние и дальние соседи мастера Шиндера, его кредиторы и кредиторы его кредиторов, совсем не считаясь ни с какими приличиями, каждые полчаса приходили совершенно открыто и без всякого смущения к нему во двор справиться о ходе процесса, бились об заклад, взвешивали шансы, прикидывали возможности. Уже два дня как мадам Шиндер снова пользовалась некоторым кредитом у мясника, и это лишний раз подтверждало уверенность населения в неизбежности смертного приговора суда. По вечерам у дома палача собиралось много народу. Широко открыв глаза, слушали они мастера Шиндера, делившегося своими прогнозами, и так как семь повешений казались все более вероятными, то и отношение соседей к семье Шиндера становилось все более сердечным и дружелюбным. Эта сердечность принимала иногда даже преувеличенные формы: люди так заботились о мастере Шиндере, что, хотя его заплывшее жиром тело могло бы и в одной рубашке вынести легкие предрождественские холода, они укутывали его шею теплым платком, нахлобучивали ему на голову цилиндр, чтобы их милый палач, не дай бог, не простудился, а если он чихал или откашливался, то на дорогого должника смотрели с явным беспокойством. Недаром Улрих Тотенвунш в своем обычном двусмысленном тоне заявил:

— Ничего не скажешь, людям присуща любовь к своему палачу!

Постепенно в дом исполнителя приговоров Томаша Шиндера стали наведываться люди со всей округи: приходили из Позенфельде, Круменау, Бланкенхорста, Шамфельда, Цвиттерау и Дюнекирхфельда, усаживались вокруг разукрашенной желтыми и синими изразцами печки, оживляли выпивкой эти уютные вечерние сборища, превращенные ревностной заботливостью кредиторов и рассказами мастера Шиндера об особо интересных случаях из его профессии в незабываемо приятные, овеянные семейным теплом беседы.

— Расскажи-ка Томаш, — обращался к хозяину гробовщик, — как это было с тем храбрецом, что в последний момент выдернул голову из петли?

И Томаш рассказывал, украшая свое повествование милыми подробностями, так живо и занятно, что отблеск огня из печки освещал лишь одни раскрытые рты и внимательные глаза слушателей, сидевших на низеньких скамейках.

— Да, доложу я вам, — заявил Улрих Тотенвунш, показывая на палача, — этому человеку цены нет!

Ровно за три дня до рождества наконец-то ожидалось обнародование приговора. Взволнованные кредиторы разбудили в этот день Томаша Шиндера, как говорится, с первыми петухами. Они принесли ему на дорогу фляжку золотистой палинки и мягкую сдобную булку, не забыв снабдить его также добрыми пожеланиями и мудрыми советами, а Улрих Тотенвунш сказал ему на прощанье:

— Спокойствие, дорогой друг! Попомни мое слово: всех семерых поручат повесить тебе во имя служения справедливости, все пойдет как по-писаному, и кредиторы благословят твое имя. Храни тебя господь, дорогой Томаш! Да сопутствует тебе во всем удача!

А Томаш, опершись на изгородь и слегка смущенный такими торжественными проводами, обратился к друзьям с ответным словом:

— Благодарю вас за вашу доброту, а главным образом за доверие. Обещаю не разочаровать вас. По моим расчетам, сегодня пополудни обнародуют приговор, завтра представят этот приговор на подпись его величеству королю — да не покинет его энергия, необходимая для счастливого царствования! И если он тут же во славу божию подпишет все семь приговоров, то приговоренные проведут ночь в камере смертников, а на другой день на рассвете или самое позднее в полдень… — Тут Шиндер обеими руками воспроизвел в воздухе акт повешения с таким совершенством и реальностью, что даже многое в своей жизни повидавшие кредиторы зажмурили глаза.

— А в сочельник к вечеру наш друг Шиндер сможет уже вернуться домой, если все обойдется благополучно, — добавил Тотенвунш.

— С помощью божьей все пойдет как по маслу, иначе и быть не может, — отозвался Томаш. — Что же касается остального, то все так и будет, как сказал мой уважаемый друг Улрих Тотенвунш. В святой сочельник к вечеру, а может быть и на час-другой раньше, я буду уже дома! А ты, Розамунда, — обратился он к жене, — приготовь все для праздника, купи красивую высокую елку, убери ее получше, приготовь ужин повкуснее, а если тебе что-нибудь понадобится, без колебаний обращайся к нашим дорогим друзьям… Я уверен, что они тебе во всем помогут…

— Предоставим кредит… — послышалось с разных сторон.

— Да и как не предоставить под такое обеспечение! — прищелкнул языком Дракмешер, мясник, уверявший всех, что язык у него достигает тринадцати сантиметров.

— Спасибо, друзья, — закивал головой Шиндер, — благодарю вас за вашу доброту. Имейте доверие ко мне, к богу, а после всего этого и к королю.

Кредиторы, возведенные в благородную степень друзей, уже настолько освоились с мыслью о семикратном смертном приговоре (потому что, к счастью, все же оказалось, что и седьмой был революционером), настолько были уверены в немилосердии судей, что ни одному из них даже в голову не пришло сомневаться. Они всей толпой проводили Томаша Шиндера до самой околицы, еще раз сердечно попрощались с ним, и Томаш зашагал по направлению к городу.

Тяжелые сапоги исполнителя приговоров равномерно постукивали по слегка присыпанному снегом шоссе между двумя рядами стройных тополей, а верные друзья махали ему вслед носовыми платками до тех пор, пока он, дойдя до опушки леса, окончательно не скрылся за поворотом дороги.

В положенное время, то есть 24 декабря 1637 года, в сочельник, исполнитель приговоров вернулся к себе в село.

Он шел по шоссе слегка неуверенной походкой, очевидно под воздействием выпитых в городских кабаках вин. Его друзья, почитатели, последователи, кредиторы (все эти понятия теперь уже слились в одно) ждали его у первого поворота шоссе, и, когда показалась массивная фигура Шиндера, с опушки леса послышались громкие крики: «Ура!»

— Да продлит тебе бог жизнь! — воскликнули они все нестройным хором, как это у нас принято.

Они были догадливыми людьми и поэтому сразу поняли значение красивых пакетов с подарками, на которых в виде рождественского герба красовались маленькие еловые ветки. Палач был обвешан этими пакетами, как рождественская елка. Они висели у него на пуговицах пальто, торчали из карманов и из-под мышек, а некоторые он просто держал в руках. Томаш Шиндер был очень добрым человеком и охотно делил радости жизни с семьей и друзьями, поэтому он не позабыл ни о своем друге гробовщике, ни о жене Розамунде, ни о сыне, ни о некоторых особенно отличившихся своим терпением кредиторах. Благосклонность судьбы не сделала его спесивым: палач с благодарностью принимал случайные улыбки фортуны, и голос его звучал почти приглушенно, когда он обратился к окружившим его друзьям:

— Всех семерых!

— Значит, все-таки не шестерых? — спросил мясник, который еще не успел приодеться к празднику и в своем окровавленном фартуке резко выделялся среди остальных.

— Нет, нет! — улыбнулся Шиндер. — Смертный приговор для всех семерых.

Тут уж, конечно, посыпался на него целый град возбужденных вопросов. Кредиторам не терпелось узнать подробности. Что говорили революционеры? Каково было их настроение? Как прошло повешение? Да рассказывайте же, дорогой господин Шиндер. Как это произошло?

— Трык и готово? Одного за другим всех семерых? — спрашивал Дракмешер, показывая на своей собственной шее, как, по его представлению, должны были затянуться веревки на шеях у революционеров.

— Нет, — сказал наконец Шиндер с каким-то ледяным бесстрастием. — Приговор еще не приведен в исполнение.

— Что?! — воскликнули все хором. Опять посыпались вопросы, но теперь в их голосах звучало совсем другого рода волнение. — Как прикажете это понимать, господин Шиндер? Их еще не повесили? А подарки?.. Что значат все эти пакеты?..

— Да говорите же! — неистово заорал Дракмешер и положил свою огромную, как лопата, ладонь на плечо палачу.

Шиндер опять улыбнулся и слегка отодвинулся от мясника.

— Успокойтесь… Неужели вы подумали?.. Речь идет только о том, что исполнение смертного приговора отложено по вмешательству церкви на первый день после рождества, для того чтобы не нарушить благочестия святого праздника.

— Сколько в этом такта! — заметил Улрих Тотенвунш. — А я уж было подумал, что наши судьи оскандалились… Но тем больше я теперь радуюсь, что мне не приходится разочаровываться ни в судьях, ни в церкви.

— Правильно! — присоединился к нему мясник, и на его суровых губах появилась улыбка.

— Конечно, правильно! Значит, князья церкви не дозволили повесить трупы семи революционеров на рождественскую елку. Они, вероятно, подумали, что это не слишком подходящее украшение для нашего любимого праздника, — снова вмешался гробовщик и даже приподнял свой цилиндр перед князьями церкви. И хотя всем это показалось подозрительным, никто не мог с уверенностью сказать, содержится в словах гробовщика яд насмешки или нет.

Общее настроение, температура которого из-за невыполнения приговора хотя и на короткий миг, но все же понизилась, теперь снова поднялось, особенно когда кредиторам было сообщено, что палач даже получил от государственного прокурора господина Штенкенбаха (того самого, который в свое время способствовал получению Шиндером должности палача) солидный аванс, а в хорошей осведомленности этого сановника никто не мог сомневаться.

Даже чрезмерная щедрость, проявленная Шиндером при покупке подарков, не огорчила кредиторов. Палач и палачиха пригласили их к себе на елку, и кредиторы с притворной скромностью приняли изъявления благодарности Розамунды и маленького Кашпара за метровую колбасу, сафьяновые туфли, изготовленные за полцены, и за маленькие сапожки из такой прочной кожи, что им износу не было.

Был рождественский сочельник, и каждый, кто хотел, мог убедиться в этом, взглянув на нарядную елку, на ее блестящие украшения, на уютно устроившегося на самой ее верхушке Иисусика; это было видно также по висящим на елке орехам, небольшим яблочкам и бубликам и, наконец, по кольцу, которое мастер Шиндер привез с собой из города, а теперь повесил на ветку и, по словам Улриха Тотенвунша, «хотел этим кольцом еще раз, но уже более основательно скрепить свой брак с Розамундой».

Зажгли свечи, и Кашпарчик в бархатном костюмчике стоял с разинутым ртом около елки вместе с мясником, портным, аптекарем и патером Шамдичем, когда Шиндер вдруг обратился к гостям с такой речью:

— Я чуть не забыл вам сказать, — произнес он тоном, каким обычно говорят люди, ничего не забывшие, а просто не пожелавшие сообщать доброй вести в неподходящий момент, — его величество издал новый указ об оплате труда исполнителя приговоров.

Дрожащие огоньки свечей отражались на изразцовой печке, заигрывали с розами и лавровыми листьями на резном буфете и на высоких спинках стульев, а маленький Кашпар нетерпеливо торопил присутствующих:

— Давайте же петь! — умолял он, зная, что в момент, когда зажигаются свечи, полагается петь: «Oh Tannenbaum, oh Tannenbaum, wie grün sind deine Blätter!»[11]

Но мать строго остановила Кашпарчика:

— Отец подаст знак, когда надо будет петь!

Томаш Шиндер продолжил свою речь:

— Одним словом, как вам известно, плата за повешение с головы равнялась до сих пор тридцати серебряным форинтам. Впредь — вследствие того, что его величество по неизвестным мне причинам не желает устанавливать для меня месячного жалованья, о чем я чрезвычайно сожалею, — плата за исполнение приговоров будет выдаваться следующим образом: за восемь повешений в год мне будут платить по пятьдесят серебряных форинтов с головы, свыше восьми, вплоть до десяти, — сорок и только свыше десяти — по тридцать.

— Да ведь это чудесно! — прервал Шиндера Дракмешер с неуместной для рождественского настроения живостью. — Гудерих Тринадцатый — великий король, да будет благословенна его мошна!

Все радовались, что число подлежащих повешению революционеров не превышает восьми: таким образом, мастер Шиндер получит за каждого из них по пятьдесят форинтов, а это сумма вполне солидная, даже если ее распределить на двенадцать месяцев.

— Вот это настоящий рождественский подарок, дорогой мой Шиндер! — сказал Улрих Тотенвунш.

— И именно к рождеству явил свою милость господь наш Иисус Христос! — воскликнула большегрудая Розамунда, и глаза ее затуманились слезами.

В наступившей тишине присутствующие молча возносили благоговейную хвалу богу и королю. Даже свечи на елке начали трещать от их умиленных вздохов. Тихая радость объяла всех и подарила все остальные человеческие чувства. Настроение было торжественное.

— Триста пятьдесят форинтов! — сказала Розамунда и молитвенно сложила толстые пальцы.

— Хорошенькая сумма! — вздохнул Дракмешер, следуя примеру палачихи.

— А что касается революционеров, то на наш век их вполне хватит! И я вам скажу даже, что их становится все больше. Вот увидите, дорогие друзья, их число будет возрастать с каждым годом, несмотря на все старания нашего высокочтимого друга Шиндера! — и Улрих Тотенвунш, чтобы в свою очередь молитвенно сложить руки, был вынужден надеть на голову цилиндр — тот самый цилиндр, с которым он не хотел расставаться ни за какие сокровища мира.

— А теперь споем, — заявил Томаш Шиндер, и все присутствующие запели хором, растроганно, фальшиво и очень громко, чтобы на небе обязательно услышали эту рождественскую песнь. А звуки неслись ввысь, парили, прославляли красоту и радость жизни, возвещали о семейном счастье, переполнявшем весь этот скромный дом.

Всех собравшихся у Шиндера сплотило еле уловимое веяние братской любви, они стали необычайно вежливыми и говорили друг другу одни комплименты. Розамунда то занимала гостей, то хлопотала на кухне, в чем ей помогала сварливая соседка госпожа Гинзельмахер. В кастрюлях весело потрескивали жирные шкварки, на сковороде жарилась индейка, дразня аппетит хрустящей корочкой, а на кухонном столе красовался крендель с маком — подарок пекаря.

Тем временем гости уселись вокруг огромного дубового стола на стульях с высокими спинками. Стол ломился от обилия вкусных и ароматных яств, прозрачных вин и пенящегося пива.

Это был настоящий сочельник, осененный звездами и месяцем, веянием ангельских крыл, запахом еловых веток, чарующим духом рождества, расслабляющим энергию и усыпляющим разум. Настроение у гостей все поднималось, они много пили, много ели и пели нестройным хором. Глубокий бас Улриха Тотенвунша гудел, как орган, заполняя всю комнату. На коленях у него устроился маленький Кашпар, успевший посидеть у всех кредиторов, и хотя по временам глаза его еще открывались, он давно уже крепко спал.

Около полуночи, когда все собрались в церковь к рождественской мессе, гробовщик снова зажег свечи и сказал:

— Да будет мир, благоденствие, здоровье!

— Аминь! — ответили ему остальные хором. Тембр голосов у всех был разный, но это слово все произнесли с одинаковым благоговением.

Они вышли из дому и пошли по запорошенной снегом дороге в церковь.

Однако на рассвете произошли странные события.

За Улрихом Тотенвуншем, королевским гробовщиком, невзирая на рождественский праздник, был прислан конный гонец с приказом немедленно явиться в город, да не куда-нибудь, а прямо в королевскую канцелярию. Там его встретил сам камергер его величества Хагеншеперл и велел немедленно изготовить тридцать гробов.

— Пусть это будут глазированные, богато украшенные гробы, подтверждающие глубокий траур его величества, — сказал Хагеншеперл, грустно уставившись в одну точку.

— Хорошо, господин камергер, — почтительно ответил Улрих Тотенвунш, теребя двумя пальцами поля цилиндра, — я с моими подручными сейчас же приступлю к делу. Вот только, принимая во внимание святой праздник, придется подручным заплатить немножко больше. Что же касается моего вознаграждения…

— За деньгами дело не станет, — прервал его Хагеншеперл, — можете предъявить нам такой счет, какой вы найдете нужным. Я хорошо знаю, что на рождество бывает особенно много расходов, деньги так и плывут.

— Да, плывут, — вежливо согласился гробовщик, — а кроме того, осмелюсь почтительно напомнить, что вот уже лет десять как не было ни одной сколько-нибудь значительной эпидемии — ни тифа, ни холеры, да и чума наблюдалась лишь изредка, — и за все тридцать лет моей профессиональной деятельности я очень редко получал такие крупные заказы.

Улриху Тотенвуншу очень хотелось знать, какой смертью умерли люди, для которых понадобилось немедленно изготовить тридцать гробов, да еще глазированных. Но в ответ на все его вопросы камергер только вздыхал и отделывался ничего не значащими фразами.

— Могу вам сказать лишь одно, — произнес он наконец, — что только по милости божией я заказываю вам эти гробы, вместо того чтобы самому находиться в одном из них.

— Эпидемия? — настаивал гробовщик.

Но камергер его величества поднес указательный палец к губам и прошипел:

— Т-с-с!

Улрих Тотенвунш низко поклонился, взмахнул цилиндром и, пятясь к дверям, промолвил:

— Какова бы ни была причина, я благодарю вас за то, что смогу повесить эти тридцать гробов на мою бедную рождественскую елку, которая в этом году осталась бы совсем не украшенной. Вера горами двигает! — закончил он, уже выйдя из комнаты, надел цилиндр и поспешил вниз по мраморной лестнице.

Любопытство, мучившее гробовщика, было вполне естественным. Он стал расспрашивать во дворце (где у него было много знакомых среди мастеровых, поваров и лакеев) о тайне тридцати гробов. Но сколько он ни выпытывал, люди прикладывали указательный палец к губам и произносили: «Т-с-с!»

Лишь от одного из слуг добился он более подробного объяснения. Это был некий Зюнецке, который уже давно работал во дворце и поднимался все выше по должностной лестнице: сначала он был поваренком потом купал королевских собак, заведовал кухонными помоями, подметал лестницы, поливал цветы в горшках, и, наконец, его придворная карьера увенчалась чином подавальщика. Кроме того, он был родственником Улриха Тотенвунша — правда дальним: седьмая вода на киселе — старшим сыном троюродной сестры гробовщика. Этот самый Зюнецке рассказал Тотенвуншу, что справедливый король Гудерих, будучи страстным грибником (это увлечение переходило у него в манию), отправился в королевские леса и там собственноручно набрал грибов для рождественского ужина. (Король время от времени угощал своих гостей так называемыми грибными ужинами, на которых присутствовала вся дворцовая знать.) Все кушанья, начиная от супа и кончая тортом, были приготовлены из одних грибов. Никто не смел от них отказываться, конечно, из уважения к королю.

— Значит, они отравились грибами! — воскликнул гробовщик.

— Т-с-с! — прошептал Зюнецке. — Пора бы вам уже отвыкнуть, дорогой дядюшка, называть вещи своими именами.

— Ты прав, — ответил Тотенвунш, — это большой недостаток. Но что я могу поделать, если в жизни случаются такие вещи, которые возбуждают человеческое любопытство. Поэтому я и прошу тебя, дорогой племянник, не обижайся на мой возглас: в него я вложил всю свою верноподданническую радость по поводу счастливого спасения нашего короля — радость, которую я не могу не испытывать и как человек вообще и как слуга короля в частности. Только провидение могло спасти нашего любимого монарха от этих ядовитых и коварных грибов!

— Т-с-с! — прошипел опять Зюнецке. — Мы вторгаемся в очень опасную область. Для выражения подобных мыслей нужны более плотные стены и совсем слабенький голосок.

— Вот мое волосатое ухо, шепни в него, — еще больше загорелся любопытством гробовщик и, сняв цилиндр, приблизил свое, действительно волосатое ухо к толстым губам Зюнецке.

— Это было ужасное дело, — зашептал ему на ухо племянник, — страшное и таинственное, как все вообще в королевском дворце.

— Представляю, что за удар это был для доброго сердца нашего короля!

— Да! — согласился Зюнецке. — Я видел, что он сегодня вместо обычных шести яиц всмятку съел только одно, да и то неохотно. И выглядел он неважно: бледный, глаза красные от бессонницы, под ними темные круги, а его руки, руки короля, дрожали.

— Эти благословенные руки! — сказал гробовщик, пристально глядя на королевского подавальщика, как бы желая проверить впечатление, произведенное словом «благословенные», но, поскольку Зюнецке не реагировал на него, Улрих Тотенвунш продолжал: — Одного я все-таки никак не пойму…

— Спрашивайте, может быть, я и смогу дать вам ответ, — заметил Зюнецке с превосходством сведущего человека.

— Значит, король сам не ел грибов?

— Вы угадали, дядя, — ответил королевский подавальщик.

— А почему?

— Его величеству, как всегда, ужин подавался отдельно.

— Понимаю, — глубокомысленно сказал Улрих Тотенвунш и выбил всеми пятью пальцами на лежащем рядом цилиндре ту самую дробь, которую научился выбивать еще совсем молодым солдатом на королевском барабане.

— А кроме того, его величество вообще ни к чему не притронулся. Только после ужина, когда гостями был съеден грибной торт, король в сопровождении своей свиты подошел к огромной сияющей украшениями елке и изволил скушать один из висевших на ней апельсинов. По знаку его величества в залу вошли лакеи с длинными палками; они потушили люстры, а затем зажгли сотни разноцветных свечей на елке. О, как это было прекрасно, дорогой дядя, прекрасно и божественно, когда с верней галереи зала послышались звуки органа и пение хора, к которому присоединились голоса гостей, и хвалебный гимн вознесся к небу, славословя господа бога нашего. Его величество стоял перед елкой, и я видел своими глазами, как на его королевских очах показалась слеза. И вдруг, когда песнопение еще не замолкло, генерал Троммельхен, этот доблестный рыцарь, начинает шататься, ему становится плохо, он бросается к выходу и, еще не дойдя до двери, делает нечто, совершенно беспримерное при царском дворе; а вслед за ним Шнеттендорф, главный королевский судья, перестает петь, и его тоже тошнит. Рвота охватывает всех присутствующих. Генералы фон Рибау, Иелленсдорф, Книккехерд, Шёнессер, Бреккендорф, Гинзельнест и Шухаффер, граф Тирпау, барон Цулейндер и, конечно, сам канцлер Пуккендорф — все шатаются, стонут, охают, извиваются в судорогах и, поддерживаемые лакеями, оставляют зал. Дорогой дядюшка, я никогда до этого не видел такой ужасной картины и, прошу вас, не расспрашивайте меня дальше: даже воспоминание об этих грибах настолько ядовито, что мне самому становится плохо.

— Ну а король? Что было с королем? — настойчиво расспрашивал гробовщик.

— Не знаю. Помню только, что его величество ни на что не жаловался и с ним ничего не случилось.

— На то он и король! — с подчеркнутым почтением воскликнул Улрих Тотенвунш.

— Да ведь он знал, отлично знал, какими грибами угощает своих гостей в этот сочельник!

И Зюнецке рассказал дяде все подробности этой грибной трагедии; говорил он на том смешанном полупридворном языке, на котором изъяснялись слуги королевского дворца, и по его тону чувствовалось, что поступок Гудериха не вызывает нареканий на дворцовой кухне. По словам Зюнецке, именно в сочельник король пожелал избавиться раз и навсегда от всех, кто называл его милосердие недостойным и мешал ему быть добрым. Таким образом, его величество вознамерился любой ценой отделаться от тех, кто упрекал его даже тогда, когда он миловал преступников, приговоренных верховным судом к смертной казни: король не хотел брать на свою совесть последствия того, что естественно вытекает из насильственных мероприятий и самой профессии монарха.

— Понимаю, — сказал гробовщик, — его величество убрал с дороги всех тех, кто мешал ему быть добрым. Безумный мир! Добрый убивает злых, чтобы иметь возможность быть добрым.

— И делает это при помощи ядовитых грибов, — присовокупил Зюнецке.

— Понимаю, — опять повторил Улрих Тотенвунш.

— Ошибаетесь. Ничего вы не понимаете.

— Почему ты так думаешь? — удивленно посмотрел на него гробовщик.

— А вот почему… Придвиньтесь ко мне поближе… Это такая тайна, что даже самому себе о ней говорить не следовало, но именно потому, что это такая огромная, страшная тайна, она так и рвется наружу… Так вот, именно в этот день, двадцать четвертого декабря утром, его величеству принесли на подпись смертный приговор семи революционерам. — Улрих Тотенвунш от волнения надел цилиндр на голову и стал крутить гербовые пуговицы на придворном костюме Зюнецке. — Граф Пуккендорф, канцлер, положил бумаги на стол его величества. Именно в этот момент я принес его величеству завтрак, обычные шесть яиц всмятку, и, соблюдая верность традициям, стоял, вытянувшись в струнку, с подносом в руках, ожидая, когда его величество кончит завтракать.

— Ну, и?.. — спросил гробовщик. В его выпученных глазах так и светилось теперь жгучее любопытство.

— Король прочитал приговор и сказал: «Нет, дорогой Пуккендорф, об этом не может быть и речи. Я этого не подпишу. Как вы могли даже представить себе такое? Именно сегодня, в канун рождества? Я? Смертный приговор? Да еще семерым?». Пуккендорф расшаркался, проглотил застрявший у него в горле комок и зло сказал: — Значит, нет? — «Нет!» — ответил его величество. Пуккендорф опять: — Значит, снова помилование? — «Значит, снова, помилование! Вообразите, Пуккендорф, опять помилование, разве это не ужасно?» — И Пуккендорф опять королю: — Да, ваше величество, это ужасно, потому что это ведет к ослаблению королевской власти, как бы это сказать, к ее развалу, к распаду… — А его величество тут и говорит канцлеру: «Не настаивайте, Пуккендорф! Запомните раз и навсегда, что я гуманный король, что мне присвоен эпитет «Добрый»! Были ведь Александр Великий, Ричард Львиное Сердце, Иван Грозный, а я… я — Гудерих Добрый… Именно так Пуккендорф!.. И вы должны с этим смириться». Его величество очень разгневался. Как? Пытаться убедить его, чтобы он подписал смертный приговор семерым, пусть даже революционерам, да еще в сочельник утром! Скомпрометировать этим свою добрую славу, ореол христианского милосердия, с таким трудом приобретенный им в должности монарха. Нет. Не-е-ет! И тут король заговорил таким тоном, каким он и должен отдавать приказания: «Слушайте, Пуккендорф! Все семеро, приговоренные к смерти, подлежат помилованию. Передайте им мой привет, мои добрые пожелания, а кроме того, я приказываю, чтобы мой придворный повар Кнеппельшен приготовил для них чудесный торт из тех же самых грибов, которыми я собираюсь угостить сегодня за ужином главных людей моего королевства…» — Что такое, дорогой дядя? Что с вами?

Услышав последние слова племянника, Улрих Тотенвунш свалился как подкошенный. Он пытался заговорить, но, несмотря на все старания, не мог произнести ни слова. Он задыхался от мучительных спазм, глаза его выкатились из орбит. Зюнецке побежал за водой и долго опрыскивал дядюшку, пока тот не пришел наконец в себя и не поднялся на ноги. Разгладив помявшийся при падении цилиндр, гробовщик сказал племяннику на прощанье:

— Никогда бы я не подумал, что этот мир все-таки именно такой, каким я его себе представлял.

Только поздно вечером пешком добрался Улрих Тотенвунш до своего села, так как на обратный путь из дворца ему не дали лошади.

Как сообщить теперь эту новость исполнителю приговоров? Он знал, что подобное известие может тяжело ранить чувствительную душу мастера Шиндера.

Полный сомнений, гробовщик направился в дом палача. Из трубы гостеприимно шел дым. В уютном домике царили тишина и покой. Розамунда сидела у камина с вязаньем в руках. Маленький Кашпар уже спал в своей разрисованной цветами кроватке, а его отец стоял около деревянной бадьи и был занят делом.

Улрих Тотенвунш еле слышно поздоровался и поставил свой цилиндр на один из стульев с высокой спинкой.

— Всегда за работой, — сказал он, подходя к бадье, в которой мокла веревка.

— Приходится, — ответил ему Томаш Шиндер. — Вот готовлюсь. Веревку надо вымачивать, так как сухая не скользит и затягивает процесс удушения. Это не гуманно.

— Какой ты добрый! — заметил гробовщик, и Шиндер, как всегда, не понял, серьезно он это говорит или нет.

— Каждое ремесло требует своих методов. Чтобы веревка стала мягкой и скользящей, ее надо размачивать; для этого в воду необходимо добавлять не только мыло, но и соль: она-то и смягчает коноплю. Я храню тайну этого раствора, куда в определенных дозах добавляю еще имбирь, перец и лавровый лист. Так делали и мой отец, и мой дедушка, а они-то смыслили кое-что в своем ремесле, хотя в те времена веревкой работали совсем мало: тогда в моде был топор… Принеси чего-нибудь закусить нашему милому гостю… — обратился вдруг Томаш Шиндер к жене, прервав себя на полуслове.

Розамунда тотчас же встала со своего места, положила рукоделие на скамеечку и поспешила в кухню, чтобы нарезать для гостя только что купленную в кредит ветчину, розовую, с широкой кромкой сала. Гробовщик некоторое время молча смотрел на своего друга Томаша, потом короткими толстыми пальцами коснулся руки палача и таинственно шепнул:

— Брось ты эту веревку!.. Случилась беда!

Томаш выпрямился.

— Что такое? — спросил он испуганно.

Тотенвунш был далек от мысли сообщать своему другу всю историю, услышанную от Зюнецке. Удар, который он должен был ему нанести, сам по себе был настолько велик и тяжел, что совершенно излишне усложнять вопрос запутанными государственными делами. Томаш Шиндер, по простоте душевной, все равно не сможет разобраться в придворных интригах. А недостойное чувство зависти к гробовщику только приведет к ссоре. Мы упомянули о зависти, которой безусловно бы поддался Томаш Шиндер, ибо он счел бы несправедливым терять плату за повешение семи революционеров (семь раз по пятидесяти форинтов!), в то время как Улрих Тотенвунш получает заказ на тридцать дубовых гробов по повышенной цене, прямо как рождественский подарок… Поэтому гробовщик поступил совершенно правильно, когда сказал палачу всего лишь:

— Увы, наш добрый король…

— Помиловал? — воскликнул Томаш и в ожидании ответа даже глаза зажмурил от страха, а так как гробовщик продолжал молчать, то исполнитель приговоров вытащил из бадьи веревку, похожую на нежащуюся в луже огромную змею. Нечего удивляться тому, что гробовщик так долго обдумывал свой ответ: ведь этот вопрос поставил перед ним одновременно несколько юридических, моральных и всяких других проблем. Страшно подумать, что его величество испробовал грибной яд на семи революционерах, которых он только что помиловал, сославшись на святость рождества, и заменил, таким образом, веревку ядовитыми грибами. Поэтому мы считаем вполне правильным, что в ответ на вопрос палача Тотенвунш сначала только закивал головой, а затем очень тихо, благоговейно зашептал палачу в самое ухо:

— Да, Томаш, да. Он их помиловал…

Томаш перебросил веревку через плечо, закрыл глаза, как бы не желая видеть суровой действительности и крушения всех своих надежд, затем пошатнулся, задрожал мелкой дрожью, побледнел и тут же опять покраснел: в этой смене цветов нашла выражение его внутренняя борьба. Его душа, подобно Лаокоону, сражалась со змеями фактов. При виде таких страданий гробовщик счел долгом поддержать убитого горем друга, сказав ему как можно внушительней:

— Выше голову, Шиндер! Ты должен понять, что верноподданные должны быть готовы ко всяким неожиданностям не только тогда, когда их король злой человек, но и тогда, когда он добрый.

— Мерзавец! — вырвалось у палача из самой глубины души.

Гробовщик понял, к кому относится это восклицание, и нашел вполне справедливым такой взрыв чувств.

— Мы всего лишь прах, — заговорил опять гробовщик. — Достаточно одного королевского вздоха, чтобы рассеять нас как пепел, и нам не остается ничего другого, как взывать к божьему правосудию, хотя оно и является, по мнению многих, не чем иным, как санкцией земного правосудия. Выше голову, дорогой Томаш! Недостойно ни вас, ни вашего мастерства так падать духом…

Тем временем в комнату вернулась Розамунда, обхватив обеими руками поднос с розовой ветчиной, хлебом и двумя большими кружками пива. Пышная пена переливалась через край. Гробовщик, желая помочь своему другу Томашу, резко сказал его жене:

— Помилованы!

Нет, Розамунда не уронила подноса на пол, а поставила его даже как-то особенно торжественно на стол, сама же ухватилась за подол передника, прижала его ко рту и еле слышно с тоской во взоре выдохнула:

— Это невозможно!

— В жизни все возможно! — ответил ей гробовщик.

— Загонит нас в гроб этот добрый король… — прошептала госпожа Шиндер и с христианским смирением склонила голову.

В комнате воцарилась тишина. Ни Томаш, ни его жена не знали, какими словами излить свое страшное разочарование. Улрих Тотенвунш понял, что бывает такое горе, которое не требует ни участия, ни сочувственных слов, и людей в подобном состоянии лучше всего оставить наедине с их горем. Поэтому он взял в руки цилиндр и, не притронувшись к заманчиво пахнувшей ветчине, направился к двери.

— Покойной ночи, — промолвил он с порога и, верный своей привычке, низко поклонившись, взмахнул цилиндром.

Безысходное горе настолько притупило все чувства в Томаше Шиндере и его супруге, что они ничего не ответили гробовщику. Тот открыл дверь и вышел наружу, в сверкающую звездами рождественскую ночь.

Первая пришла в себя госпожа Шиндер.

— Что нам теперь делать? — спросила она и развела своими толстыми, как окорока, рукам.

Томаш ничего не ответил. Он был бледен, как луна в ненастную ночь.

Мы не хотим искусственно раздувать интерес к нашему рассказу, скрупулезно описывая, как разделись и легли в постель супруги Шиндер, как нарушали тишину еле слышные, робкие вопросы Розамунды, разбивавшиеся о твердокаменные утесы молчания ее мужа, как слова ее постепенно перешли во вздохи, а вздохи в храп. Розамунда заснула.

Но Томаш не мог сомкнуть глаз. Видения толпились около его кровати, мятущееся воображение боролось с кредиторами и со стыдом, душа его оплакивала крах прекрасных семейных надежд, вместе с которыми рухнула счастливая троица: покой, уважение, уют.

Время уже близилось к полуночи, когда Томаш поднялся со своего ложа. Он надел домашние туфли, натянул на себя кожаные штаны и кожаную куртку, чтобы не простудиться, перекинул через плечо ту самую веревку, что еще вечером с такой профессиональной заботливостью мочил в составе, секрет которого знали лишь палачи, и на цыпочках вышел из комнаты.

Если бы кто-нибудь увидел теперь Томаша Шиндера, то сразу бы заметил, как изменился кроткий взгляд его воловьих глаз, какими они стали мутными, налитыми кровью и как набрякли, раздулись вены на его толстой шее. Вот он идет, шатаясь как пьяный, мимо дома, пересекает двор, проходит около игрушечной виселицы своего сына Кашпара; его ноги в домашних туфлях глубоко проваливаются в снег, но он неуклонно приближается к абрикосовому дереву, с которого летом они собрали так много плодов. Если бы Розамунда или маленький Кашпар не спали таким глубоким сном, они бы увидели, как Томаш Шиндер в последний раз обвел взглядом их уютный дворик и весь этот занесенный снегом мир. Перед его глазами вставал документ о помиловании семи революционеров, которым король собственноручно выносил смертный приговор своему верному палачу! И еще они увидели бы, как Томаш Шиндер, хоть и дрожащими руками, но с полным знанием дела вешает себя на самой толстой ветке абрикосового дерева, с которой при этом осыпается снег.

На небе, яркие и блестящие, перемигивались вифлеемские звезды, а в семье Томаша Шиндера спали все трое: Кашпар посапывал в своей постельке, Розамунда храпела на семейном ложе, и только один Томаш уснул в вертикальном положении беззвучным и беспробудным сном.

1934

Я учился в гимназии, которая помещалась в старинном здании. Здесь занимались сынки богатых или хотя бы зажиточных родителей. Это были упитанные дети в люстриновых штанишках и матросках. Некоторых из них отцы завозили в школу на автомобилях, других провожали до дубовых дверей гимназии французские или немецкие гувернантки. В однородном маленьком государстве первого класса пролетариат был представлен одним-единственным мальчиком, лохматым замарашкой в залатанной одежде, которого звали Иштван Кликар. Все родители энергично протестовали против того, чтобы их купанные в мраморных ванных чада сидели рядом с сыном истопника школы, «немыслимым» Кликаром. И только я забыл протестовать, возможно, не без причин, связанных с моим темпераментом или с подсознательным мироощущением. Сзади Кликара сидел мальчик по имени Штукс, у которого были золотые часы, похожее на желе тело, белейшая кожа, и весь он напоминал молочного поросенка.

Однажды незадолго до рождества на уроке латыни Штукс, приподнявшись на своем месте, протянул два пальца по направлению к лысому преподавателю Грошнеру.

— Что тебе угодно? — спросил тот с любезностью, соответствующей высокой плате за учение.

— Господин учитель, я хочу пересесть подальше от Кликара.

Просьба эта не вызвала удивления. Ведь в конце концов всем известно, что штуксы всего мира не любят сидеть близко к любому и этом мире кликару. Об этом знают не только ученые, но даже ученики начальной школы.

— Почему ты хочешь пересесть от него? — все же спросил преподаватель.

— Потому что от Кликара воняет!

По классу прокатился презрительный, насмешливый хохот. От Кликара воняет! Так в одном-единственном безличном предложении, рожденном пузатым Штуксом оказались сконцентрированными все те поучения, которыми в течение одиннадцати лет жизни пичкали мальчика отец, гувернантка и бог знает кто еще. Латинист, человек обстоятельный, тут же приступил к разбору дела. Он сошел с кафедры, пристыдил Штукса, сказав, чтобы тот в другой раз не употреблял таких слов, как «воняет» (лучше было бы произнести: «В классе дурно пахнет»). Но так как заявление Штукса основано на факте, то он, как учитель и моральный наставник класса, в одно мгновение установит, откуда, собственно говоря, взялся такой запах.

Господин учитель наклонился над Кликаром, потянул носом и хотя, кроме запаха душистого мыла, исходившего от Штукса, ничего не почувствовал, спросил:

— Скажи мне, Кликар, почему ты не моешься как следует?

Ответ был потрясающе прост:

— Потому что у нас нет ванны.

Преподаватель снял с носа пенсне и стал в замешательстве протирать его.

— Но вода-то у вас есть?

— Вода? — повторил вопрос мальчик. — Вода есть. Во дворе.

— А в квартире?

— Нет.

— А как же ты все-таки моешься?

— Я иду во двор и умываюсь под краном, но иногда бывает так холодно, что вода в кране замерзает, тогда я не могу умываться, потому что вода не течет.

— Ну это уж твое дело! — провозгласил учитель с мудростью, характерной для всех господ учителей вообще. — Мыться все равно нужно! — И Грошнер с чувством собственного достоинства вернулся на кафедру.

На перемене Кликар сказал мне:

— Штуксу, конечно, хорошо говорить. Он может сесть в горячую ванну, гувернантка вымоет ему задницу и отнесет на кровать, чтобы он, не дай бог, не чихнул. Ему так легко быть чистым! Ну а мне каждое утро приходится умываться во дворе, даже тогда, когда плевки замерзают на лету. В нашем квартале все дома такие. Но когда-нибудь, вот увидишь, я набью этому Штуксу рожу.

Но Кликар не набил рожу Штуксу, хотя ему и очень хотелось это сделать. Своим спасением Штукс был обязан либеральному мировоззрению классного наставника. Тот никогда не упускал случая напомнить Кликару, если у него, скажем, падала с шумом на пол чернильница:

— Ты не забывай, что учишься здесь бесплатно: тебе надо вести себя как можно тише.

И Кликар, черт его знает почему, был самым тихим мальчиком в классе.

На следующий день Кликар, как всегда очень аккуратно, пришел в школу, сел за парту, положил в нее свои со всех точек зрения грязные книги и еле слышно застонал.

— Что с тобой? — спросил я.

— Простудился! — ответил он и зашелся лающим кашлем. Глаза у него опухли от насморка, нос покраснел, на висках вздувались жилы. Если бы я так сильно кашлял, то меня отвели бы к врачу. Если бы так кашлял Штукс, то к нему вызвали бы врача домой. Ну а Кликар кашлял просто так, врача ему не полагалось.

Во время утренней молитвы он два раза очень громко чихнул. Классный наставник по окончании молитвы не преминул заметить:

— Ты, Кликар, учишься здесь бесплатно, тебе надо вести себя как можно тише, — и укоризненно покачал головой.

Штукс был очень возмущен и тоже покачал головой.

На второй день Кликар не пришел в школу. В журнале отметили, что он отсутствует. А Штукс сказал шепотом на ухо соседу, но так громко, чтобы слышал учитель:

— Прогуливает!

На третий день я получил по почте письмо:

Все последующие дни никто не вспоминал о Кликаре. Даже имени его не произносили. Только утром во время переклички классный наставник отмечал в журнале, что его нет в классе.

— Отсутствует Кликар! — довольным голосом кричал Штукс.

Надо честно признаться, что никто не сожалел о Кликаре. Он никогда не был органической частью чрезвычайно благородного «первого А» класса. Но однажды Грошнер пришел к нам с особо торжественным видом, сложил на груди руки, возвел глаза к небу и довел до нашего сведения следующее:

— Дети! Ваш дорогой и любимый товарищ Иштван Кликар, заболевший воспалением легких, переселился вчера в лучший мир. Земные останки усопшего будут упокоены на веки вечные в четверг в половине шестого.

— Ну что ж, для него, бедняги, это, пожалуй, к лучшему! — шепнул мне на ухо Штукс, выражая в короткой сентенции свое мнение о пролетариате, согласно которой бедным лучше умирать, так как им все равно жить не на что…

— Он схватил простуду, когда мылся во дворе! — крикнул я учителю. Грошнер посмотрел на меня, потом вынул носовой платок и ответил растроганно:

— Не будем доискиваться причины смерти. Пути господни неисповедимы.

В холодный январский день состоялись похороны. Весь класс пришел отдать последний долг усопшему. Грошнер взволнованным голосом произнес речь.

— Мы предаем земле тело Кликара. Он сын бедных родителей, но по своему прилежанию и поведению был достойным для вас товарищем! — И губы учителя задрожали от еле сдерживаемых рыданий.

Штукс испуганными глазами смотрел, как опускали гроб в могилу, по носу у него покатились две слезы. Очевидно, это был маленький аванс собственным похоронам, на которых он, несмотря на все богатство своих родителей, не сможет присутствовать в качестве зрителя…

После похорон я отозвал Штукса в сторону и без всякого объяснения закатил ему такую оплеуху, что у него потекла кровь из носу.

Так была исполнена последняя воля Иштвана Кликара.[12]

Эти заметки я получил от К. К. — венгерского буржуазного писателя, известного некоторыми прогрессивными тенденциями. Они попали ко мне после его смерти. В письме на мое имя К. К. просил опубликовать их, если мне представится такая возможность. Вот я и выполняю его просьбу.

Допустим, что безнадежно душным летним вечером я пришел к своей любовнице, проживающей в скромной квартире на втором этаже. Все это — и любовница, и скромность обстановки, и второй этаж — вполне соответствовало моей развратной натуре, не признающей старости, несмотря на то, что мне перевалило за семьдесят пять, и моему материальному положению и моему отвращению к крутым и высоким лестницам.

К моим ногам уже привязалась подагра, время смело с головы даже последние седые завитки, зубы за большую цену давно украли врачи. А со вставной челюстью тоже произошло несчастье: два года назад, когда я весело плескался в Северном море, прилив выхватил вставные зубы у меня изо рта, и, к сожалению, даже во время отлива их не удалось найти. Кроме того, мою некогда стройную фигуру уродовал выдающийся вперед животик, размеры которого никак не соответствовали ни моему прогрессивному мировоззрению, ни моим писательским занятиям, ни соответствующим этим занятиям доходам. Наконец, черт знает, как могло такое случиться, но кажется, что за последнее время даже мои ноги искривились.

Степень моей уродливости поражает даже меня самого всякий раз, когда я смотрю на себя в зеркало. Ко всему этому надо добавить ужасающий цинизм моего мировоззрения. С совершенно недостойной моего преклонного возраста беспардонностью всего два года назад я еще раз заменил свои несколько потрепанные, но вполне приличные взгляды совершенно новыми.

Тогда же, в семидесятитрехлетнем возрасте, я предстал перед судьями по обвинению в нарушении норм общественной нравственности. Это, однако, не вызвало слишком большого скандала, так как суду уже не раз приходилось заниматься приведением в порядок моих литературных дел, которые, надо сказать, всем уже достаточно надоели. Ведь в течение пятидесяти лет я старался перевернуть мир, а он никак не переворачивался, потому что я не знал, с какой стороны за него ухватиться. Пошатнуть-то мне его все-таки удалось, но человек на известной ступени умственной зрелости становится ненасытным.

Именно в это время мне довелось познакомиться с одной двадцатидвухлетней дамой, которая охотно связала свою маленькую, но весьма непостоянную жизнь с моим бессмертием. Хотя ее птичья любовь была лишь следствием жалости и расчета, я все же был признателен этому дару на закате моих дней.

Так вот, я находился в скромной, но хорошо приспособленной для любви квартире Бланки, как звали эту даму. Бланка, последняя моя любовница, была очень милой женщиной и, несмотря на свою наивность, граничащую с глупостью, отличалась превосходными качествами. Она прекрасно знала, когда нельзя мне перечить, когда надо смеяться и когда удивляться. Такие свойства имеют огромное значение в жизни, и хорошо, если человек умеет уважать их.

Бланка угощала меня бисквитами, что, учитывая мою беззубость, было чрезвычайно деликатно с ее стороны.

Любовные утехи стоили мне двести двадцать шесть пенгё и сорок филлеров в месяц. Эту поразительно точную цифру высчитала Бланка, заметив при этом не без хитрецы:

— Мне необходима именно такая сумма, не больше и не меньше.

Как все, что высчитывается с такой потрясающей точностью, это было очень дорого.

При всем том Бланка все же не принадлежала к женщинам, которых любители позлословить называют «падшими». Можно даже сказать, что разница между Бланкой и порядочными дамами была такой же, как разница между розничным торговцем и оптовиком. Да, Бланка торговала своим телом. Но товар ее был очень хорош, и никто не мог иметь к ней никаких претензий. Учитывая все вышесказанное, она по праву завоевала мое признание.

Когда у человека лысая голова и он прожил на свете уже половину восьмого десятка, можно быть снисходительным к подобным падшим ангелам, как Бланка. Такой человек умеет ценить маленькие груди, стройные ноги и чувствует себя растроганным, когда пурпурно-красные губки занимаются не только болтовней, а предаются своему истинному призванию и дарят звонкие поцелуи. Но и Бланка была ко мне весьма расположена. Она не замечала моего беззубого рта, кривых ног и лысой головы, а так как всякая истинная дружба основана на деликатном искусстве взаимного снисхождения, то гармония нашей дружбы ничем не нарушалась.

Так вот, в этот безнадежно душный летний вечер я взобрался по лестнице на второй этаж. Бланка открыла дверь, взяла у меня из рук палку, сняла с головы шляпу, повесила ее на вешалку и, как обычно, поцеловала меня прямо в лысую макушку, на которой, конечно, остался след ее накрашенных губок. Тяжело дыша, стоял я в маленькой прихожей и устало ворчал:

— С каждым днем этот второй этаж становится все выше!

— Ничего, когда-нибудь мы переберемся на первый этаж, — успокоила меня Бланка.

— Или под землю, — заметил я меланхолично.

В таких случаях Бланка хмурила выщипанные брови и смотрела на меня с ненавистью. Она не любила, когда я говорил о смерти, и это понятно: ее материальное благополучие зависело от моего пребывания на этом свете. Мое переселение на тот свет было бы для нее равносильно банкротству.

Кроме Бланки, еще один человек будет оплакивать меня: господин Крампецки — жонглер. Этот господин, бросавший по вечерам под купол цирка сразу по десять-двенадцать тарелок, был великолепным артистом, но получал за свое искусство так мало, что мог наполнить только одну из своих тарелок, да и то лишь вареными овощами. Кстати сказать, это было в прошлом году. А в этом году нашелся некто, умеющий бросать вверх по тринадцать тарелок (публика становится все требовательнее!), и господин Крампецки потерял свое место в цирке. Мне он казался человеком симпатичным. Прочитав полное собрание моих сочинений, он стал относиться к профессии писателя с таким же почтением, как и к жонглированию. Господин Крампецки считал, что в жизни важно лишь одно: ремесло, и совершенно неважно, какое ремесло, все остальное — это только внешняя сторона дела.

Именно в этом вопросе и выявилось наше духовное родство. Я чувствовал к господину Крампецки боязливое почтение, когда видел, как он упражняется в кухне у Бланки дешевой посудой, купленной на мои деньги. Был он удивительно немногословен и, что бы я ему ни говорил, только грустно вздыхал и отвечал:

— Так оно и есть! Жизнь — не игрушка.

О чем бы ни шла речь: о политике, о болях в желудке, о социализме, о метафизике, о любви или о литературе, он обязательно сообщал собеседнику этот довольно-таки глупый афоризм житейской мудрости. Но благодаря его особому таланту, когда бы и где бы он ни произносил эту фразу, она всегда оказывалась к месту. Если рассуждать логично, то, несомненно, господин Крампецки был любовником Бланки. Но я не желал разбираться, так как человек на восьмом десятке не хочет увеличивать ни числа своих врагов, ни количества переживаний. Я знал, что расходы по содержанию господина Крампецки входят в сумму двухсот двадцати шести пенгё и сорока филлеров, и это, даже при самом поверхностном подсчете, убеждало меня в скромности притязаний жонглера.

Иногда после ужина мы приглашали Крампецки. Он являлся в своем красном рваном свитере и развлекал нас. Как правило, я возлежал на диване, Бланка, примостившись с краю, нежно гладила мою лысую голову, а господин Крампецки изощрялся, подбрасывая из-под собственной ноги к потолку пятнадцать штук яиц, нож, вилку и тарелку, тут же с великим мастерством ловил падающие на него предметы, становился в позу и кричал: «Гопля!» Окончив представление, он всегда извинялся, расшаркивался, взмахивал рукой и убегал в кухню с видом очень занятого человека. Там он упражнялся в своем ремесле с большим пылом иногда до самого рассвета.

Сегодня, оставшись, как обычно, наедине с Бланкой, я попросил ее показать мне свои маленькие груди. Из всех моих принципов это был именно тот, которому я остался верен до последнего дня жизни. Я всегда боялся, что вместо кругленьких грудей увижу лишь пустые оболочки. Людская злость неизмерима, думал я про себя, поэтому не исключено, что в один прекрасный день какой-нибудь нахальный юнец похитит их. Но достаточно мне было увидеть хоть одну из них, глаза мои загорались благодарностью и даже сумерки жизни начинали казаться прекрасными. Но это было, конечно, еще не все: я ощупывал Бланку от щиколоток до волос, производя настоящую инвентаризацию всех ее прелестей, и чувствовал себя при этом старым, противным скрягой, который по нескольку раз в день пересчитывает свои сокровища.

Сегодня я опять пересчитал их, после чего удовлетворенно раскинулся на диване, закурил сигару и, насколько это возможно, нашел еще более красивой эту уродливую жизнь.

Мои сладкие грезы были нарушены господином Крампецки, уронившим на каменный пол тарелку. «Очевидно, тринадцатую», — подумал я. Однако потом выяснилось, что господин Крампецки упражнялся не с тринадцатью, а уже с четырнадцатью тарелками.

Луч солнца заглянул в комнату, и волосы на голове у Бланки казались окруженными ореолом, в то время как она с прилежанием добросовестного чиновника целовала меня в лысую голову, из которой за семьдесят пять лет жизни появилось на свет тридцать романов, десятитомная монография и пять томов стихотворений, но внутри которой, очевидно по специфическим условиям литературного творчества, осталось примерно еще столько же.

Я очень любил эти маленькие, быстрые и частые поцелуйчики. Я питал к ним доверие и тешился в глубине души тайной надеждой, что под их воздействием у меня отрастут волосы. Волосы у меня, конечно, не выросли, а результат этих поцелуев был неизменно один: от накрашенных губок Бланки сверкающая лысина приобретала пунцовый оттенок, точь-в-точь как от крапивницы, когда она высыпает на попке у маленьких детей.

Бланка услаждала меня не только поцелуями, но и разговорами.

— Знаешь, шпинат уже подешевел. Госпожа Ковач сказала, что я потолстела. Купи мне шесть тарелок и восемь чашек, а то Крампецки все перебил. Сын Куноши, который писатель, сказал, что ты легкомысленный аппертунист, потому что любишь женщин.

На все это я ей отвечал:

— Шпинат я ненавижу. У госпожи Ковач нет глазомера. Затем, прошу тебя принять к сведению, что я не аппертунист, а оппортунист, и тебе пора было бы уже научиться правильно употреблять иностранные слова!

Так мы разговаривали. В дверь постучали, и вошел Крампецки. Он скромно извинился и сказал, что разучивает новый номер, для чего ему нужна селедочница.

— Можно ему взять? — спросила Бланка.

— Пусть берет что хочет.

Крампецки вышел, победоносно унося под мышкой просимое, но страшный грохот, донесшийся через несколько минут из кухни, без всякого сомнения, свидетельствовал о том, что нам необходимо срочно приобретать новую селедочницу.

— Ничего! — объяснила мне Бланка. — Добиться успеха можно лишь ценой упражнений.

Я лежал, вытянувшись на диване, мне было удобно, и я чувствовал себя счастливым. Сложив руки на животе, я крутил большими пальцами и посматривал на часы, которые тикали с устрашающей непоколебимостью. Вычурная стрелка с какой-то, можно сказать, наглой самоуверенностью незаметно скользила по пузатым цифрам.

«Как это удивительно! — подумал я. — За то время, пока часовая стрелка передвинется с пяти на шесть, как много умных людей успеет родиться и почти столько же глупых умереть. Может быть, в этот момент какой-то господин в своем роскошном дворце написал самое потрясающее стихотворение о бедных, или именно сейчас родился тот человек, которому будут потом аплодировать миллионные толпы одураченных людей только за то, что ему удалось, правда, всего лишь на миг, остановить колесницу истории».

Но часы продолжали тикать, ни на что не обращая внимания, пунктуально и безостановочно, стрелки совершали свой путь, скучно регистрируя минуты человеческой жизни.

Может быть, когда стрелка дойдет до семи, я умру. Я сказал Бланке:

— Я никогда еще не был так стар, как сегодня!

Мною овладело какое-то странное, таинственное головокружение, а сердце, которое в течение семидесяти пяти лет могло смело соперничать с любой часовой стрелкой в мире, вдруг застучало быстро и торопливо. Очевидно, я побледнел, потому что Бланка спросила:

— Что с тобой?

— Ничего, дорогая моя, ничего. Кажется, я умираю, — ответил я ей.

— Осел! Это не так просто! — накинулась на меня Бланка.

Предположим, что я лежал на диване, а рядом со мной сидела рассерженная Бланка, которая считала, что нельзя так просто умереть.

В некоторой степени я разделял ее точку зрения. Мне казалось пристойным, уходя из жизни, сделать хотя бы один патетический жест. Было бы хорошо, например, забраться на очень крутую гору, чтобы плюнуть оттуда, надменно и презрительно, на ту самую землю, которую я люблю больше всего на свете. Но могло случиться и так, даже вполне вероятно, что именно так и случилось бы: увидев, что рядом со мной на вершине горы никого нет, я плюхнулся бы в снег и заплакал горькими слезами. Я только предполагаю, что так могло бы произойти. Но ничего подобного не выпало на мою долю, и мне страстно хотелось, чтобы рядом с диваном стоял молодой человек и почтительно держал шляпу в руках. Молодой человек, в жилах которого течет моя кровь, чьи нос, голос и движения напоминают мои, получает в наследство мои рукописи и беззаботно живет на капитал, который я сколачивал с таким трудом. Может быть, один-единственный жест этого молодого человека, например манера приподымать шляпу, сохранил бы меня для вечности больше, чем вся груда книг, рожденных моим ограниченным мышлением, побуждавшим меня верить, что можно помочь миру таким беспредметным мещанским гуманизмом, который служит лишь успокоению моей совести, оставляя миллионы людей страдать, как и раньше.

Но около моего дивана не было этого молодого человека, а была Бланка, с ужасом смотревшая на мое бледное лицо.

— Вот видишь, я же тебе говорила, чтобы ты не ел так много капусты. От нее пучит! — говорила мне Бланка.

Значит, вот как довелось мне умирать! Таков конец гуманиста, который в жизни добился лишь того, что правые называют его левым. Вот он, конец циркового клоуна, который в течение многих десятков лет жонглировал миллионом фраз, слов, запятых и точек. В разных условиях, но с одинаковым вдохновением демонстрировал он свое искусство, чтобы в один печальный день его лебединую песнь объяснили расстройством желудка, вызванным съеденной капустой.

— Врача позвать?

— Не тот порядок слов.

— Позвать врача?

— Нет! — ответил я. — Мне хочется хоть умереть бесплатно.

Человек поступает правильно, произнося перед уходом из жизни мудрую и лаконичную фразу. Пусть мелкота знает, что большие люди по крайней мере умеют умирать.

Мне оставалось жить, по-видимому, не более двух или трех минут. За столь короткое время очень трудно сформулировать в одной фразе все то, чего я не сумел сказать за всю жизнь по крайней мере в тридцати тысячах сложноподчиненных и сочиненных предложений. Две или три минуты могут быть не только очень короткими, но и слишком длинными. Лишь в этот критический миг я понял, что существует два вида времени: одним распоряжаемся мы, другое распоряжается нами. Большую часть жизни мы, безусловно, ничего не делаем, и сколько бы мы ни трудились в этом несчастном, жалком мире, где все только грабят друг друга, мы лишь «проводим время», но для себя лично не можем отнять у вечности ни одного мгновения. Каково бы ни было наше мелкобуржуазное воззрение на возможность расширить границы времени, оно опровергает все эти наши представления. Однако перед самой смертью, если, конечно, она не застигнет нас во сне или в момент мучительных болей, мы узнаем значение времени вместе со всеми его оттенками, которых мы до того не понимали и не ценили. Вот тогда-то мы и убеждаемся, что эта последняя минута похожа на все, прожитые нами в течение семидесяти пяти лет. В ней концентрируется вся прожитая жизнь и становится понятным, что, сражаясь весь свой век со временем, пытаясь покорить его, мы добились одного: именно оно и поставило нас на колени. И все-таки правильно, что мы продолжаем возмущаться и бороться со временем: ведь даже борьба с ветряными мельницами имеет смысл, хотя они прекрасно мелют зерно.

Итак, мне осталось жить всего две или три минуты. Сознаюсь, что уже много десятков лет я ломал себе голову над глубокомысленной фразой, которую я произнесу на своем смертном одре, — такой фразой, которая могла бы изменить весь мир. Мне совершенно ясно, что мир можно перевернуть одной фразой, но, конечно, только в том случае, если ты найдешь фразу, способную его перевернуть. Я искал фразу, которая в общих чертах содержала бы «все». Что такое это «все»? Я этого еще не знаю. Но как бы много ни содержала эта фраза, в ней всегда окажется меньше смысла, чем в одном-единственном «тик-так» часов.

Этой фразы я так и не нашел. Быть может, если бы я отыскал ее прежде, мне не пришлось бы писать всех шестидесяти томов моих произведений. Мне думается, каждая моя строчка, каждая мысль, все бессонные ночи, угрызения совести, горе и радость, по существу, и были поисками этой единственной фразы. Кто знает, сколько раз в самые банальные моменты моей жизни я произносил эту пошлую, даже глупенькую фразу? Я бы, конечно, даже не осмелился написать ее. В одном я твердо уверен, что такая, все в себе содержащая фраза может быть лишь простым предложением, а никак не сложным! Это уж непременно!..

Я стал задыхаться. Бланка испуганно отпрянула от меня.

— Что с тобой? Что случилось? — закричала она.

— Ничего. Я боюсь… — простонал я.

— Чего?

— Боюсь смерти! — ответил я и закрыл глаза.

Вот она, эта фраза — не величественная, не патетическая и не героическая. Может быть, именно в ней-то и есть «все»? Не знаю. Да это и не важно. Теперь важно лишь одно: время победило. Семьдесят пять лет длилось соревнование между часовой стрелкой и моим сердцем. Это было благородное соперничество. Победило время. Это правильно. Стрелка подошла к семи. Я был мертв.

Предположим, что все было именно так. Моя душа вдруг покинула земную оболочку, несколько мгновений нерешительно покружилась по комнате, затем опустилась на буфет и там, никем не видимая, уселась на толстом слое пыли, которую Бланка всегда забывала вытирать наверху.

С высоты буфета открывался чудесный вид на комнату, на плачущую Бланку, на торжественно почтительного господина Крампецки, у которого под мышкой было засунуто несколько тарелок, а сам он слегка наклонился над диваном, где лежал некрасивый, бледный как воск старый господин. Рот его был приоткрыт, поза излишне натуралистическая, но между прочим, этим господином был все же я.

Направо от буфета было большое окно, завешенное кружевной шторой, на которой жеманная дама в фижмах протягивала свою кружевную ручку кавалеру со вздернутым носом. Кавалер тоже был весь кружевной и, к счастью, не мог поэтому вымолвить ни слова. Сквозь дырочки кружевной шторы мой взгляд проникал на улицу, и я, приподымаясь на цыпочки, видел ее на всем протяжении.

Передо мной широкая улица. Направо храм, налево здание суда, рядом с ним тюрьма. Два продавца газет орут, стараясь перекричать друг друга: один из них на правом тротуаре продает левые газеты, другой на левом — правые. Оба они одеты в лохмотья, из чего можно безошибочно сделать заключение, что рентабельность этих, внешне совершенно противоположных, идей абсолютно одинакова, если, конечно, и те и другие легализованы существующим строем.

По улице проносится великое множество автомобилей, в которых сидят и хорошие, и плохие люди. Есть и такие, которые едут на велосипедах или в трамваях или идут пешком. Пешеходов больше всего. Они мечтают о велосипеде, велосипедисты об автомобиле и так далее. У входа в суд стоит человек лет пятидесяти, без ноги и просит милостыню. Этот человек, очевидно, тратит свое время на то, чтобы цепляться за жизнь. Высокий стройный юноша тащит маленькую толстую даму, которая виснет у него на руке. Рядом с высокой и стройной красавицей пыхтит маленький и толстый старичок.

А моя душа, сидя на верху буфета, декламирует стихи немецкого поэта:

Но и в комнате происходили далеко не шуточные события. Бланка стояла около дивана, из глаз ее катились слезы. Она воскликнула:

— Ужасно! Почему это случилось именно у меня? Ужасно!

Господин Крампецки, заложив руки за спину и вытянув шею, наклонился надо мной, внимательно и испуганно рассматривая мой труп, словно любопытный ребенок, который никогда еще не видел мертвого. А так как у него была религиозная душа, то он перекрестился.

— Бедняга, — произнес он, — мне его очень жаль.

— И мне его очень жаль, — ответила Бланка, положила голову на стол и зарыдала. Из глаз господина Крампецки тоже покатились слезы, он вытащил платок и вытер их, поставив на стол свои тарелки.

— Он окончательно умер! — воскликнул господин Крампецки. — Бесповоротно! Никогда больше не купит он мне тарелок, и никто не будет так ценить мое искусство, как он.

— Я побегу за врачом, — продолжая рыдать, заявила Бланка.

Она оплакивала не только меня, но и двести двадцать шесть пенгё сорок филлеров в месяц, а также и то всегда волнующее обстоятельство, что кто-то «ни с того, ни с сего» умер. Бланка по существу была доброй женщиной и принадлежала к числу людей, отмечающих потоками слез приподнятость настроения при рождениях, венчаниях, на серебряных свадьбах и похоронах. Но если даже одна тысячная часть этих по-детски горьких слез, или даже меньшая их доля, была пролита из-за меня, в память наших ласковых вечеров, тихих, слегка спотыкающихся прогулок, моих несчетных качеств, то и тогда эти слезы были приятны моей душе, сидящей в пыли на самом верху буфета.

Но и поведение господина Крампецки умилило меня. Было нечто невыразимо трогательное в том, с какой заботливостью покрыл он мое тело клетчатым пледом (в прошлом году мы втроем лежали на этом пледе в горах и ели колбасу) и, чтобы несколько разрядить обстановку, произнес, показав на окно:

— Дует холодный ветер.

Молодец Крампецки! Мне нравится, что, несмотря на замешательство, ты все же охраняешь мой труп от холода. Пусть в этот момент я сижу всего лишь на пыльном буфете и у меня нет никакого представления о том, существуют на небе ангелы или нет, но я все же обещаю тебе: если они существуют, я обязательно позабочусь о том, чтобы тебе было воздано по заслугам за твой предупредительный жест.

Во всяком случае, таковы были мои помыслы в этот первый младенческий период моей вечной жизни.

Господин Крампецки тяжело вздохнул, обнял Бланку и сказал:

— Так оно и есть! Жизнь — не игрушка.

Ты опять прав, дорогой мой друг Крампецки, думал я, сидя на буфете. Жизнь, безусловно, не игрушка, независимо от того, жонглируем мы тарелками или словами. Я должен признаться тебе, что всю свою жизнь я был таким же, как и ты, жонглером, нанявшимся в этот цирковой балаган с тем, чтобы подбрасывать в воздух, крутить, ловить и метать несколько тысяч слов, пока они не соберутся в одну-единственную фразу. А после удачного завершения первой части представления, от которой волосы на голове становятся дыбом, все начинается сначала: ты снова пыхтишь, пока фразы не выстроятся в ряд, в какую-то чудесную систему, имеющую не только смысл, но и цель. О, сколько раз случалось в самый разгар моей работы, что какое-нибудь одно из всех этих мечущихся в беспорядке слов и предложений разбивалось вдребезги или, наоборот, что в их толпу неожиданно вклинивалось нечто такое, чего я вовсе не ждал. В таких случаях директор цирка угрожал мне всеми карами, какие были в его власти, и хотел совсем выкинуть меня вон с арены, и — к чему отрицать это — к скольким унижениям, низкопоклонству и хитростям приходилось мне прибегать, чтобы, несмотря на все свои промахи, остаться в цирке. Но человек всему может научиться. Можно научиться и азбуке глухонемых, которая так необходима в нашем мире. Можно научиться заранее предвидеть, когда публика будет хлопать, а когда свистеть. В наши времена можно удовлетворить даже самую требовательную публику, смешивая в нужной пропорции три снадобья: опыт, компромисс и талант. Ведь в конце концов и жонглер и публика привыкают к представлению, в котором если что-либо и меняется, то разве лишь то, что из десяти тысяч летающих фраз мы глотаем сначала две тысячи, а потом только одну. Тем самым мы калечим моральных жонглеров нашего века, но это уже зависит не от нас и не от публики. Такие вещи по большей части зависят от противного, подлого директора цирка, ставшего директором лишь потому, что у него не хватило таланта самому стать паяцем. Одним словом, дорогой друг, моя работа не легче — даже труднее, — чем у эквилибристов или укротителей львов. У тех по крайней мере есть возможность в подходящий момент упасть с каната или быть растерзанными львами, а я должен непрерывно выступать со своим номером до последнего дня моей жизни. Мне ни на миг не дозволено предаваться унынию, высокомерию, отчаянию, а не то удивительные средства — слова, которыми я пользуюсь для жонглирования, — разлетятся во все стороны, и мне никогда уже не удастся их собрать, а в минуту смерти я не смогу стать в позу, сделать ручкой и с замирающей на устах улыбкой воскликнуть: «Гопля, господа и дамы! Представление окончено!» Ты прав, мой друг Крампецки, что так глубоко вздыхаешь, я тоже не знаю более точного способа выражения чувств в этом несчастном мире, помимо вздоха. Но ты также прав, когда по нескольку раз в день утверждаешь не терпящим возражений тоном, что жизнь не игрушка.

Так размышлял я, сидя на буфете, а между тем Бланка и Крампецки начали действовать. Бланка считала, что надо предупредить представителей печати, Крампецки настаивал на первоочередности официальных шагов в суде. Во всем этом есть нечто рациональное. Ведь пока человека не положат в могилу, пока в щель гроба не вползет к нему первый могильный червь, он даже мертвый все-таки является членом человеческого общества. Больше того — гражданином своей страны, несмотря на то, что он не в состоянии теперь уплачивать налоги и выполнять другие общественные обязанности. Неважно, что теперь это лишь испорченный механизм, переставший тикать и начинающий распространять вокруг себя зловоние с совершенно очевидной целью сделать неприятное своим ближним. Он пока еще член коллектива. С умершим человеком, перед тем как его предадут земле на съедение червям, бывает еще много хлопот: его надо похоронить, оплакать, поручить милосердию божию. Кроме того, необходимы все те атрибуты, без которых в нашем обществе никто не принимает всерьез даже умерших: газетные извещения о смерти, некролог и, наконец, место погребения, которое может быть первого, второго или третьего разряда. Учитывая все это, приходится заключить, что человеку гораздо легче уйти из жизни, чем из общества.

Бланка нацепила на самую макушку головы крошечную шляпку и собралась уходить.

— Потуши свет, — приказала она Крампецки.

— Оставим его в темноте? — спросил тот с обычной внимательностью.

— О, — сказала Бланка, — зачем ему свет: ведь ему не нужно больше читать, бедняжке…

— Верно, совершенно верно, — торопливо согласился Крампецки, выходя из комнаты вслед за Бланкой. Уже на пороге он вдруг добавил: — Да и платить за свет больше некому.

Я остался один. Представьте теперь себе, в каком странном я очутился положении. В комнате царил полумрак: освещалась она лишь уличным фонарем — тем, что напротив дома. С рыночной площади доносились звуки военного оркестра, фальшиво игравшего «Ты не мужчина, Берци». У трубачей не было, конечно, ни малейшего представления о том, что душа умершего человека дерзко критикует их искусство.

На диване лежали мои земные останки, на буфете сидела моя душа. Она сидела, легко и свободно размышляя, да и что другое ей оставалось делать?

Душа моя задумалась над судьбой моей земной оболочки, неподвижно лежавшей на диване: из «кто» она уже стала «что». Годы смели все волосы с черепа, так что летнему ветерку совсем нечем было поживиться. Вообще, надо сказать, время обошлось с моей земной оболочкой очень немилостиво: она теперь не походила ни на выбывшую из строи машину, ни на какой-либо другой механизм, а скорее всего на старую тачку. Моя молодая и деликатная душа не могла, конечно, продолжать пользоваться подобным средством передвижения, это совершенно очевидно. Мое тело лежало на диване в какой-то немного испуганной и немного обиженной позе. Хотя оно было на редкость безобразным и сухим, я привык к нему, что совсем не удивительно. Теперь, когда мы, возможно в последний раз, остались наедине, я почувствовал желание проститься с ним. Душа моя сказала:

— Спасибо тебе, старина, что ты столько лет носило меня в себе. Я знаю, тебе было тяжело пронести от обывательской колыбели до мещанского дивана такую беспокойную, мятущуюся душу. И все-таки, как это прекрасно, что мы все время были вместе, поддерживали и ободряли друг друга, скрашивая любезным обманом усталость распутной жизни. Мы оба покрыты и шрамами жизненной битвы, и зарубцевавшимися, и еще открытыми ранами. Без единого упрека мы честно делили между собой, в узких рамках наших возможностей, общие невзгоды. И мы оба надломились. У нас были мгновения не радости, а взаимопонимания и доверия; наши часы были полны не удовлетворения, а скорее беззаботности. Вечная ревность опустошала и тебя и меня, и если я страдала, будь то пустая досада или мировая скорбь, то и у тебя громче билось сердце. Рабство вечной обоюдной ненависти сделало нас мятежниками и любовниками, но за все семьдесят пять лет ни разу не выдалось такого мгновения, когда мы осмелились бы легализовать нашу незаконную любовь. Мы часто грешили друг против друга, но, хотя и скрывали свои грехи, все же я взвешивала твои, а ты мои. Мы надломились одновременно: ты увядало, лысело, покрывалось морщинами, я съеживалась, бунтовала, трепетала, взывала к небу, пресмыкалась и… все шло своим чередом. Мы обманывали друг друга, лгали, во мне, как на какой-то гигантской свалке, скапливались тайны, и у меня никогда не хватало мужества уничтожить всю эту дрянь. Наша связь крепла с каждым днем — ты дряхлело, а я оставалась молодой. Я носила в себе твои ошибки, а ты бичевало мои; мне наносили оскорбления, и ты принимало их. Так мы прожили вместе — растворяясь друг в друге и друг друга ненавидя, — семьдесят пять лет. За все это я теперь признательна тебе. Я благодарна твоим ногам, которые носили меня на прогулку в летние вечера, мчали к любимой женщине, были достаточно сильны, чтобы дать пинка не только врагам, а всему миру. Я благодарна твоим глазам, которые позволяли мне видеть листья деревьев, окраску цветов, лица женщин и рваную обувь бедняков. Я благодарна твоим рукам, касавшимся женских волос, державшим перо писателя и хлеб. Особую благодарность приношу я твоему мозгу, этому тонкому и сложному организму, самому верному нашему защитнику, искавшему и находившему, смотревшему и видевшему с помощью своих друзей — глаз. Спасибо тебе, мой бедный частный детектив — мозг, находивший возможность защитить преступников, которых в нашем обществе считают невинными, и разоблачить невинных, которых в наш век обвиняют в тысячах преступлений. Я благодарна ему за то, что он преданно и неустанно сопровождал нас обоих по мучительному и тяжелому жизненному пути, помогал мне изливать свои чувства на бумаге, предупреждая, когда нельзя писать. Но больше всего я благодарна ему за справедливую оценку всего того, о чем я не имела ни малейшего представления. А еще я благодарна сердцу, печени, почкам, селезенке, желчному пузырю и всем остальным органам, к которым я питаю одинаковую признательность, так как они, насколько это от них зависело, верно служили нам. Я хочу отдельно поблагодарить желудок, любивший сардины в масле и копченую селедку; спасибо и горлу, по которому, так весело журча, лились вино, палинка, кофе, чай и вода — только не молоко. Я благодарна выпавшим зубам, так сильно когда-то болевшим, и отсутствующим волосам, которые когда-то с одинаковым старанием трепал свежий ветерок и тонкие женские пальчики. А если части тела иногда и болели, если зубы, почки, легкие и все остальное временами подло мучили меня, я все же не жалею средств, на них затраченных. Мне не жаль денег, отданных зубному врачу, парикмахеру, мозолисту или хирургу, уплаченных за бритье, помаду, зубную пасту, одеколон, мыло, слабительное или аспирин. Прощай, мое доброе тело! Еще раз спасибо тебе за все, будь ты трижды благословенно той, кто больше всех имеет на это право.

— Вы закончили эту чувствительную прощальную речь? — спросил вдруг кто-то басом.

Я настороженно повернулся в ту сторону, откуда слышался голос, и увидел, что на втором буфете, стоящем в другом углу комнаты, маячит странный дух. На голове у него — шлем, сбоку болтается кривая сабля, за спиной — сложенные крылья. Держится он уверенно и решительно.

— Начинается, — подумал я. — Это, очевидно, ангел.

Возможно, нет необходимости говорить, с каким недоверием отнесся я к появлению этого пришельца, а он тем временем победоносно осматривал комнату, позвякивая шпорами, и брезгливо потирал свои белоснежные крылья, испачкавшиеся на пыльном шкафу. Истинная цель прибытия ангела была мне, конечно, еще не известна, но можно было предполагать, что прибыл он на буфет по важному делу, а некоторая напряженность крыльев и торжественность тона еще более подчеркивали официальность его визита.

АНГЕЛ (мягко и торжественно). Не хотелось беспокоить вас, но мне необходимо выполнить некоторые формальности. Разрешите представиться, меня зовут Ёдён, ангел Ёдён. От некоего компетентного учреждения (с ударением произносит слово «компетентного») я получил приказание снять с вас допрос, касающийся одного щекотливого дела. Повторяю, что это всего лишь формальности. Детали. Пустяки. Я задам несколько вопросов, а вы будьте любезны ответить на них. Это в ваших интересах. Только не лгите более, чем это необходимо. На основании моего донесения патроны решат, куда вас направить, в рай или в ад.

Я. Хорошо, Ёдён! Ангел Ёдён! Мне все равно. Я отвечу на ваши вопросы со всей зависящей от меня откровенностью. Мне бы очень хотелось поинтересоваться природной сущностью вышеупомянутого компетентного учреждения, если мне будет разрешено выразиться такими земными терминами. Или лучше не интересоваться подобными вещами? Вы как считаете?

АНГЕЛ (страдальчески вздыхает). Лучше не надо.

Я. Тогда я попрошу вас лишь об одном: не держите так напряженно крылья и отстегните саблю, если это не противоречит служебному уставу компетентного учреждения. А может, вы снимете и шпоры?.. Зачем они вообще вам нужны?

АНГЕЛ. Я езжу верхом на облаках. Для этого мне и нужны шпоры.

Я. Понимаю. Но вы все-таки располагайтесь поудобнее. Чувствуйте себя как дома… Может быть, вы все-таки отстегнете крылья?

АНГЕЛ. Весьма сожалею, но при исполнении служебных обязанностей я не имею права отстегивать крылья и саблю. Необходимо придерживаться предписаний.

Я. Хорошо, Ёдён. Вижу, что вы бравый ангел и, конечно, сделаете блестящую карьеру. Но все же разрешите угостить вас чем-нибудь. Не хотите ли хорошую сигару? Почему вы смеетесь? Вы считаете курение запретным для ангела? Должен вам признаться, что лично я считаю нереальным не сигару, а ангела. Вон они там, сигары, в верхнем кармане жилетки моего праха. Берите, не стесняйтесь!

АНГЕЛ. Крайне сожалею, но я не имею права принимать никаких подарков при исполнении служебных обязанностей.

Я. Да что вы, Ёдён! Если дело только в этом, то спрячьте сигару под крыло. Даже самые пронырливые чиновники небесной администрации не заметят, как вы ее пронесете. Если вообще можно прятать что-либо в крыльях, то я уверен, что все ангелы так делают. При постоянном общении с людьми ангелы обязательно заимствуют у них что-нибудь, хотя люди и ничего не заимствуют у ангелов. Поэтому смелее! Вон там, в верхнем кармане жилета, лежат сигары высшего сорта «Порто-Рико»… Посмотрите, какие они толстые! А после работы выберите себе мягкое, удобное облако где-нибудь в укромном уголке неба и там с комфортом выкурите эту сигару.

АНГЕЛ. К сожалению, правила остаются правилами! (Еще больше напрягает крылья и засыпает меня вопросами.) Имя? Положение? Возраст? Вероисповедание? Место рождения? Имеется ли задолженность по налогам? Выл ли подвержен страстям? Если да, то каким и сколько раз. Занятие?

Я. Я был писателем, ангелочек, писателем.

АНГЕЛ. Гм… Гм…

Я. В чем дело, Ёдёнчик, что-нибудь не в порядке?

АНГЕЛ. С писателями всегда что-нибудь не в порядке. Что значит для нас на небе, что кто-то был писателем? Прежде всего то, что у него не было постоянной службы, а по всей вероятности, и определенного дохода, вследствие чего он вел беспорядочный образ жизни, — следовательно, он недостоин доверия, и его нельзя так просто допустить в рай. Все это еще преодолимо, если покойный был просто писателем, но если он был к тому же хорошим писателем, то это уже является чрезвычайно подозрительным обстоятельством. Хороший писатель всегда в ссоре со всем миром, ему ничего не нравится, он относится неодобрительно и к тому, кто съедает за обедом двух гусей, и к тому, кто не съедает ни одного. Такой писатель обязательно занимается политикой, интригами против небес и с утра до вечера от всего воротит нос. Разве можно допустить такого в рай?

Я. Совершенно верно, ангелочек! Это очень запутанные дела. Продолжайте свой допрос!

АНГЕЛ (после долгого раздумья спрашивает с подозрительной вежливостью и смущением). Я хочу задать вопрос общего характера… Каково ваше мнение о земной жизни?

Я. Умоляю вас, не надо с самого начала обострять отношения.

АНГЕЛ. Значит, вы отказываетесь отвечать на этот вопрос?

Я. Что? Я отказываюсь? Всю свою жизнь я только и делал, что отвечал на этот вопрос, для этого я написал шестьдесят томов. Но, надо сказать, я никогда не отвечал прямо и никогда не был слишком искренен. Мы живем в таком мире, что, если бы я отвечал откровенно на такие важные вопросы, моя бедная земная оболочка едва ли дожила бы до семидесяти пяти лет.

(Ангел хватается за саблю).

Я. Извините. Я не стану больше откровенничать. Буду говорить, как говорил до сих пор, парафразами, ибо именно такое иносказательное описание и является литературой, которая может существовать в данных земных условиях. Я всегда знал, что, плывя против течения, человек наталкивается на множество препятствий. И все же у меня хватало сил, чтобы тявкать через намордник, раз уж он мне мешал лаять. Но и такое тявканье — очень важное дело! Надо тявкать регулярно, не переставая, и то в шутку, то всерьез скалить зубы. При этом целесообразно подмигивать, язвить, намекать. Необходимо знать тайный эзоповский язык литературы, во всем избегать прямоты и искренности. Я убедился, что прямо и откровенно говорят лишь кухарки и мудрецы. Но люди не верят прямым и откровенным высказываниям кухарок и не понимают мудрецов. А ведь они по существу говорят одно и то же. Вообще люди, живущие в безнравственном капиталистическом обществе, все понимают неправильно. Ведь фантазия есть не только у писателя, но и у читателя, а все понятия так искажены, что каждый их понимает по-своему. Вот потому моим печальным уделом было писать «б», когда хочется сказать «а». Я знаю, что подобное поведение нельзя назвать агрессивным, но человек, имея на то возможность, и не должен вести себя так. Надо находить удовлетворение и в скромной самоотверженности. Поверьте мне, Ёдёнчик, что надо иметь мужество для того, чтобы всю жизнь говорить «б», понимая под ним «а». Самоотверженность нужна и для того, чтобы растворить одну-единственную резкую фразу в шестидесяти томах трудов. Это такой же подвиг, какой совершает человек с нормальным зрением, который всю жизнь косит глазами для достижения какой-либо заветной, благородной цели. А я, Ёдёнчик, и был одним из таких героев! (Военный оркестр на рыночной площади начал играть «Сумерки богов».) Надо быть героем, чтобы скитаться по миру, как изгой, которого еле терпят: если он заговорит, на него бросаются те, против кого направлена его речь, а если молчит, его презирают те, за кого он должен был поднять свой голос. Мое общественное положение из-за писательской профессии было также очень сложным, так как я не был ни барином, ни рабочим, ни крестьянином, не принадлежал ни к богеме, ни к одному из определенных классов общества, хотя по существу не мог не принадлежать к ним. Моя жизнь была полна огорчений. В огромной лавке жизни я вечно бродил, ничего не покупая. Разглядывал все товары, интересовался их качеством, приценивался, но никогда ничего не приобретал, так как единственную вещь, о которой мечтал, купить не решался. Я был всего лишь сторонним наблюдателем, интеллигентным, но робким парнем из тех, кто одинаково плохо чувствует себя и во дворце и в хижине. А такой человек, — несомненно, герой, ибо он всегда занимает чуть-чуть нелегальную позицию по отношению ко всем проявлениям жизни. Такой человек скрывает собственные мысли, стараясь пользоваться чужими, видит в младенце, качающемся в люльке, будущего премьер-министра, стремится осушить потоп промокашкой и даже на похоронах не может простить покойнику, если тот был глуп, но это именно он способен зажигалкой поджечь мир. Что вы скажете на все это, Ёдёнчик?

(Ангел молча сопит носом.)

Я. Что с вами, Ёдёнчик, вы плачете?

АНГЕЛ. Вот именно! Я реву.

Военный оркестр продолжает играть «Сумерки богов». Ангел исчезает со шкафа.

Предположим, что все это именно так и было, вслед за чем нетрудно предположить, что после исчезновения ангела моя душа на буфете начала беспокоиться.

Что мне теперь делать? Время мое истекло, жизнь прожита, наступил конец позерству, продолжавшемуся семьдесят пять лет. Я вступил в бессмертие. И если бы захотел теперь подвести итог промелькнувшей жизни, я сказал бы, что на мою долю досталось столько счастья, сколько необходимо для осознания несчастья. Если я курил, то знал, что это разрушает легкие; когда влюблялся, знал, что изнашивается сердце; читая умные строчки, я вспоминал глупые, а если я вдруг проникался к чему-нибудь слишком большим доверием, то понимал, что это просто леность моего ума. Я был реалистом, как все те, кто знает, что мир плох, но одновременно был и романтиком, подобно тем, кто наперекор всему хочет помочь миру стать лучше. Но в романтику я всегда вносил некоторую долю трезвости: увидев утопающего, я не стремился осушить море, а скромно ограничивался тем, что бросал несчастному спасательный круг. Пусть будет ко мне милостив тот, кого призвали быть милостивым ко всем грешникам, если я сознаюсь, что сам факт спасения был для меня всегда важнее, чем утопающий.

Был влажный летний субботний вечер. Мне надоело сидеть на буфете, и я вылетел через открытое окно, чтобы побыть на воздухе. По старой привычке я направился к моему любимому кафе. Мне нравились его широкие окна, мягкие креслица, тактичные официанты; я любил тот семейный уют, которым здесь были окружены постоянные посетители. В кафе зимой бывает тепло, летом прохладно; как для христиан, так и для иудеев до определенного часа чашечка кофе стоит шестьдесят филлеров; ты можешь писать на мраморном столике свои произведения; никто не поносит тебя за грязную рубашку, но и никто не хвалит за чистую. А если в течение продолжительного времени ты соблюдаешь правила игры — то есть не плюешь на пол, не бьешь чашки, не подставляешь подножку другим посетителям, — словом, если ты не переступаешь границ разумного человеческого поведения, то становишься равноправным завсегдатаем и можешь воображать, что на несколько часов ты вольный гражданин, имеющий право вмешиваться в вопросы промышленного производства и во внутренние и внешние дела страны. Для того же, чтобы в полной мере насладиться благословенным правом кофейной демократии, а через нее и парламентаризмом, свободой собраний и слова, можно даже высказывать все, что тебя волнует (правда, при этом нужно понижать голос или вообще шептать на ухо собеседнику). Но если ты человек щепетильный, если твоя чувствительная душа не довольствуется прокуренным воздухом кафе, то скажи мне, восторженный поборник «демократии», где на всей нашей родной земле ты найдешь другое такое местечко, как это прокуренное кафе? Что я могу поделать, если желаю наслаждаться демократией хотя бы за утренним или послеобеденным кофе? Ведь не будешь же ты настаивать, чтобы за этой «кофейной демократией» я ежедневно совершал поездки в несколько сот километров?

Когда моя парящая душа оказалась перед кафе, я увидел одного своего знакомого писателя. Я шепнул ему:

— Что ты скажешь на это, старина? Позавчера мы еще спорили о литературе, а сегодня я уже мертв!

Писатель ничего не ответил, что вполне естественно, так как он был натуралистом, а значит, и не обладал никакой чувствительностью к потусторонним голосам.

Вокруг литературного стола сидело уже множество людей, и для чистой души там не было подходящего места, поэтому ей пришлось опуститься на дно пустого стакана. В этот момент слово взял лысеющий писатель.

— Этот Стефан Цвейг — мыльный пузырь, — сказал он. — Вместо того, чтобы размышлять о кошельке пролетариев, он целыми днями занимается анализом души капиталистов.

Пухленький, розовощекий поэт ответил чуть-чуть плаксивым голосом:

— О боже, вообще-то говоря, совсем не важно, о чем пишет писатель. Хороший писатель может сказать столько же интересного о душе богатого человека, сколько и о кошельке бедного. Богатые, бедные — не все ли равно? Тема остается темой. Важно лишь, чтобы она была интересной.

Лысеющий писатель сердито на него набросился:

— Глупости, мой дорогой, глупости. По-моему писатель не должен во что бы то ни стало придумывать увлекательный сюжет. Он должен быть правдив во имя справедливости. Писатель обязан сообщать, что происходит на свете, говорить об этом точно и недвусмысленно, не добавляя от себя никаких комментариев, ничего не искажая и не углубляя, а только художественно излагая факты. Он должен рассказывать о действительных фактах, потому что люди не любят нереального.

Сухопарый человек с высоким лбом воскликнул:

— Вы совершенно правы! Писатель должен показывать реальные явления, а не забавляться какими-то там потусторонними фантазиями. Это совершенно невыносимо. Писатель обязан взять кусок жизни, раскрывающий действительное лицо общества, и проанализировать самые различные явления, стоя на земле, а не паря в потустороннем мире.

Тут вмешался очень бледный и очень худой молодой писатель:

— Почему нельзя смотреть на вещи из потустороннего мира? Смотреть можно отовсюду, но видеть — не отовсюду. А вообще я смотрю оттуда, откуда мне заблагорассудится.

— Потусторонний мир, молодой человек, — язвительно заметил человек с высоким лбом, — так далеко, что оттуда просто невозможно разглядеть явления.

— Фантастично! — не сдавался худой. — Вам-то откуда известно, насколько острое у меня зрение? И откуда вы знаете, что именно я хочу увидеть? Да и вообще вы-то на что способны?

— Изображать человека! — устрашающим голосом ответил высоколобый. — Вы это понимаете, молодой человек? Изображать человека! Герои моих произведений — это люди из плоти и крови. Мои герои созданы из плоти, и в их жилах течет кровь. Я изображаю моих героев в жизненном плане, а не так, как многие, кто ставит их на службу принципу или идее.

— Видите ли, старина, — опять надменно и зло заговорил тощий молодой писатель, — я делаю со своими героями то, что хочется мне, это во-первых. Во-вторых, образцовые собрания сочинений мировой натуралистической литературы дают возможность даже халтурщикам изображать так называемых «людей из плоти и крови». В-третьих, я лично не нахожусь в таких близких отношениях с читателем и не настолько ему доверяю, чтобы давать мои произведения без всяких комментариев. В-четвертых, я прилагаю все старания, чтобы воздержаться от объективности, так как всякая объективность уже сама по себе полна предвзятости, неприязненности и служит в литературе лишь для того, чтобы, как громоотвод, улавливать и отводить эмоции читателя. В-пятых, я заметил, что точное копирование жизни в искусстве обычно приводит к тому, что описываемое явление невозможно узнать, а это влечет за собой в свою очередь искажения, поэтому я и считаю целесообразным преднамеренно искажать вещи и явления, чтобы читатель увидел именно то, что писатель хочет сказать ему. В-шестых, чего вы все так носитесь с действием? Наплевать мне на действие, как вы его понимаете. Слышите? Наплевать! Уже не говоря о том, что даже невозможно точно определить, что такое действие: когда жена изменяет мужу или когда она не изменяет ему. Если на трехстах страницах герои книги убивают, воруют и умирают, то это действие, но если они ничего не делают, если автор сажает их за стол и они разговаривают о своем месте в обществе или о разновидностях салата из помидоров, то это тоже действие. В-седьмых, довожу до вашего сведения, что слишком тщательное исследование человеческой души с литературной точки зрения также не представляет собой особенного интереса. Я уверен, что такое исследование входит в компетенцию психоаналитических наук — в первую очередь той отрасли науки, которая занимается, например, исследованием почек или печени. В наши дни никого не интересует, по причине каких душевных переживаний человек ведет себя так или иначе, точно так же как я не стану описывать жизнь своего героя, скажем, от начала заболевания его почек до уремии. Теперь людей интересует другое. Насколько, например, интереснее поведение пятидесяти человек с больной печенью по сравнению с поведением пятидесяти человек с больными почками, более того — поведение ста человек с больным организмом по сравнению с поведением ста человек совершенно здоровых. В-восьмых, если кто-нибудь упрекнет меня в таком преднамеренном пренебрежении человеческой душой, то я успокою его тем, что считаю душу таким же важным органом человеческого тела, как, например, мочевой пузырь или почки, и ее так же можно поранить и вылечить, прибегая к достижениям современной науки. Но знания в области биологии никогда не позволят мне указать хотя бы на мочевой пузырь как на один из творческих элементов головного мозга. К человеческой душе я подхожу с тех же позиций. Пусть никто не ждет от меня, чтобы я снова стал доказывать развлекательными историями то, что давно уже всем известно из психоанализа. Психология — это наука, и если писатель в своих литературных произведениях слишком уж копается в человеческой душе, он тем самым отходит от реальности и искажает не только человеческую душу, но и все остальное.

При этих словах тощего молодого писателя некоторые из присутствующих стали стучать по столу и, совсем не считаясь со свободой мнений, принялись выкрикивать крайне неприличные слова. Но потом они все успокоились, снова заказами кофе, стали жадно пить воду, — к счастью, никто из них не обратил внимания на стакан, в котором притаилась моя душа.

Слово взял теперь высоколобый:

— Это все, конечно, не так просто, так как в наши дни психология лишь на пятьдесят процентов наука, а остальные пятьдесят процентов ее все еще остаются поэзией.

— О боже, — несколько мечтательно воскликнул румяный поэт, — все может быть поэзией! Почки — тоже поэзия. И толстый кошелек — поэзия. Да и тощий — тоже поэзия. Вообще же все это зависит не от темы, а исключительно от самого поэта.

— Какой дурак! — проворчал тощий писатель.

Но никто не обиделся, и высоколобый опять заговорил:

— Оставим этот спор. Наш молодой друг вполне способен под предлогом реалистического описания поместить весь этот наш разговор в какую-нибудь новеллу. Мне хорошо известны его взгляды на художественную литературу.

Во время спора моя душа сидела на дне стакана и поневоле молчала, что было просто выше моих сил. Правильнее было бы сказать, что она не могла вмешаться в спор, ибо никто не услышал бы ее голоса. Не отрицаю, что этот новый вид вынужденного молчания чрезвычайно оскорблял меня, хотя за шестьдесят лет нравственного служения обществу мне пришлось сталкиваться с самыми различными вариантами вынужденного молчания, и я должен был бы уже привыкнуть что мои вопли, жалобы, крики, облеченные в форму стихов или прозы, большей частью наталкивались на совершенно глухих людей. А как бы мне хотелось теперь вмешаться в их спор и сказать:

«Дорогие друзья, по существу вы все в чем-то правы. Прав и тот, кто изображает человека без всяких комментариев, но прав и тот, кто считает комментарии самой важной функцией литературы. Прав искажающий во имя истины, но прав и фотографирующий, однако только в том случае, если ему удается показать действительность. Прав тот, кто ставит мозг на первое место перед душой, но прав и тот, кто делает наоборот. Вообще же правы все те, кто старается возместить скудость своего таланта какими-нибудь притянутыми за волосы литературными теориями. Но неправы те, кто лжет, обольщает, кто всем доволен, кто хотя бы на миг хочет скрыть от человечества мучительную правду. Неправ тот, кто отказывается от борьбы только потому, что считает ее напрасной. Всю свою жизнь я разъяснял моим читателям, что в рамках существующего общества все бессмысленно, бесперспективно и безнадежно. Я неустанно говорил им, что так жить нельзя, а умирать стыдно. Все мое творчество было развернутым некрологом, и постепенно манера изложения стала меня интересовать больше, чем сам покойник, которого я оплакивал».

Но присутствующие не могли услышать моего голоса. Грустно сидели они вокруг стола и ждали, когда кто-нибудь из них начнет критиковать мироздание.

— Хотелось бы мне все же знать, — заговорил вдруг румяный поэт, — для кого мы пишем? Для кого и для чего?

Ответа не последовало. Все молчали. Этот ужасный вопрос настолько интересует всех, что каждый должен сам пытаться на него ответить.

— Восемь миллионов человек, — продолжал розовощекий поэт. — Из них один миллион детей, два миллиона стариков, четыре миллиона вообще не читают ничего, пятьсот тысяч читают одни лишь бульварные романы, а четыреста пятьдесят тысяч — только газеты. Сколько же остается для нас? Какой смысл?..

— Никакого! — перебивает его высоколобый. — Никакого смысла нет! Есть всего лишь навязчивая идея, от которой мы никак не можем освободиться. Разве вы думаете, что не одно и то же писать для шестидесяти миллионов или для одного человека?

— Нет, не все равно! — воскликнул худосочный молодой писатель.

— Нет? — набросился на него высоколобый. — Тогда почему ты не укладываешь чемоданы, не садишься в поезд и не едешь за границу?

Молчание. Тощий молодой писатель придвигает свой стул ближе к столу и начинает говорить. Говорит он металлическим, грустным голосом, похожим на вой волка, заставляющий дрожать людей в теплой комнате.

— За границу? Я не могу туда ехать. Почему? Я не хочу, чтобы меня неправильно поняли, и буду говорить с наивозможнейшей четкостью. Я родился на этой земле, на ней же я должен и умереть по той самой простой причине, что мой родной язык — венгерский. Язык равносилен родине, ведь даже отречься от своей страны я могу только по-венгерски. Куда бы я ни направил свои стопы, меня будет сопровождать немой и гибкой тенью мой язык. Будь то на островах Фиджи, на Северном полюсе или у мыса Доброй Надежды, но я выскажу свое пусть даже космополитическое мнение о человечестве только по-венгерски. Куда может убежать человек, в жизни которого стали проблемой запятая, точка и восклицательный знак, который научился уважать эпитеты, знает, что конструкция предложения сложнее, чем устройство кафедрального собора, и которого один-единственный оборот речи крепче привязывает к отчизне, чем кого-либо другого имение в десять тысяч хольдов.

Тощий молодой человек развел руками, высоколобый кивнул и позвал официанта, чтобы расплатиться с ним.

В кафе вошли два разносчика газет с воскресными номерами под мышкой. Человек в пенсне, сидевший в уютном уголке под глухо шумящим вентилятором, купил газету, развернул ее и погрузился в чтение. Я приблизился к нему, заглянул через его плечо и увидел нечто, до такой степени меня поразившее, что, будь у меня сердце, я немедленно бы схватился за него. На первой странице газеты большими черными буквами выделялась надпись: «Скончался министр просвещения».

Значит, все-таки не я! На первую страницу попал министр просвещения. Вот что значит невезение. Умереть в один день с министром просвещения! А теперь официальная Венгрия лишает меня славы даже после смерти! Тут мне стало стыдно. Безмерное тщеславие, так часто донимавшее меня при жизни, и теперь не хотело покидать меня. Я пытался утешить себя: «Пустяки! Это все пустяки! Министра просвещения завтра же заменят другим, а меня…»

Но все-таки это раздражало. В конце концов человек умирает всего лишь раз, всю жизнь готовится он к смерти и, вполне естественно, не может радоваться, когда ему таким образом срывают сие торжественное событие.

Господин в пенсне продолжал листать газету, но напрасно я искал свое имя. На второй странице и даже на третьей писали только о внезапной смерти министра просвещения. Может быть, обо мне вообще ничего нет в газете? Сумели же прямо над интервью с женой министра втиснуть рекламу фабрики зубных щеток! Неужели же для меня не могли найти местечка, если уж не на первой странице, то хотя бы на третьей или на четвертой?! Неужели не нашлось для меня несколько милосердных эпитетов неграмотно построенных предложений и опечаток?

Господин в пенсне просматривал уже четвертую страницу. Из подробных отчетов я узнал, что министра хватил удар во время речи, которую он произносил на банкете, и он тут же свалился замертво. Корреспондент рассказывал, как министр, развивая мысль о том, что «мы нуждаемся в первую очередь не в образованных, а в прилежных людях», вдруг запнулся и рухнул на богато уставленный яствами стол, попав рукой в блюдо со шпинатом. Когда пришел врач, министр был уже мертв.

Господин в пенсне не спеша смаковал газету, она ему нравилась: в ней есть интересные новости, и она вполне стоит своих двадцати филлеров. Жаль только, что на пятой странице информация о смерти министра окончилась. Может быть, на шестой странице буду я? И на шестой меня нет! Здесь видный политический деятель заявляет, что «мы уже покончили с нашими бедами». На седьмой странице ученый говорит, что никаких бед у нас нет вообще, что одним нажатием кнопки мы можем уничтожить всякого, стоит только захотеть. Господин в пенсне покачал головой и стал листать дальше. Вот он дошел до двенадцатой страницы, скоро начнутся мелкие объявления, а меня все еще нет. Тринадцатая страница. Известная артистка говорит о будущем театральном сезоне, о своих планах и мечтах. Четырнадцатая страница! Наконец-то! Наверху страницы большая статья о валютчике, а под ней некролог.

Я только собрался прочитать его, как господин в пенсне перевернул страницу. Он прав. Нельзя же все время читать о покойниках! Хватит и министра просвещения на сегодняшний день. Господин удовлетворенно потянулся и попросил официанта принести ему чашечку кофе с капелькой взбитых сливок.

Грустно удалился я от господина в пенсне. Что мне делать теперь? Посетители кафе постепенно расходились.

Мои коллеги писатели уже покинули кафе; в удобных креслицах осталось лишь немногие читатели. Они непринужденно беседовали между собой, речь их текла плавно, они ругали весь свет и только изредка употребляли хвалебные эпитеты. Я спросил самого себя: «Почему эти люди не опечалены? Ведь в этот безнадежно душный вечер умер видный венгерский писатель?»

Но люди не печалились, не хвалили и не ругали меня, и это было совершенно естественно: ведь и младенцы сосут материнскую грудь, не восхваляя ее молока.

Я бесцельно носился по улицам. Краски природы изменялись ежеминутно. Темнота ночи постепенно рассеивалась.

Потом на востоке с самого края неба появилась узкая алая полоска и залила пастельными красками весь город. Первыми приступили к исполнению своих обязанностей птицы, молочники и подметальщики улиц. Легкий ветерок зашевелил листьями деревьев, нищие стали потягиваться и зевать на лавках, на сонных улицах раздавался стук подбитых гвоздями башмаков заядлых экскурсантов. Становилось все светлее, и вот уже первые лучи солнца заиграли на листве деревьев и на стенах домов. И сразу стало жарко. Я решил сделать привал на огромной площади. Вокруг стояли нарядные правительственные здания, середина площади была пуста. Я подумал про себя: «До чего голая площадь! Надо бы поставить посередине памятник!»

Неизвестно, какое направление приняли бы мои мысли, если бы нечаянное происшествие не нарушило моих рассветных мечтаний. В двух-трех шагах бродила похожая на меня призрачная фигура, равнодушно взиравшая на мир. Видно было, что наша встреча для нее так же неожиданна, как и для меня. Мы оба немного смутились, вероятно, даже застыдились.

Сначала мы только переглядывались, делая вид, что не замечаем друг друга, но одиночество, общность судьбы и любопытство побудили нас вступить в разговор. Признаюсь, я был страшно смущен, так как не знал, с чего начать. Наконец я решился и спросил:

— А с вами как это случилось? Долго страдали?

Мой собеседник любезно улыбнулся и ответил:

— Нет! Благодарение всемогущему! Он послал мне легкую и красивую смерть. Именно о такой смерти я молился в течение всей своей жизни отцу небесному. Меня хватил удар.

— Господь бог внял вашей просьбе, — заметил я.

— Именно так! — ответил призрак и глубоко вздохнул.

Мы немного помолчали, потом стал задавать вопросы он:

— Разрешите поинтересоваться, что вы делаете на этой площади?

— Я? Предаюсь мечтам, размышляю…

— О чем? — опять спросил он, вплотную приблизясь ко мне.

— О пустоте этой площади и о том, как хорошо бы выглядел на ней мой памятник. Я мечтаю не о конной статуе, а о простом памятнике, изображающем меня на мраморном кресле с бумагой на коленях и пером в руке, о таком же скверном памятнике, как и все остальные в Будапеште. Только об этом я и мечтаю.

Он громко расхохотался.

— Несчастная душа! Разве вам недостаточно скверного отношения людей?

— Нет! Этого никогда не бывает достаточно.

— Ну, тогда продолжайте размышлять и предаваться мечтам. Но я могу вам заранее сказать, что памятник посреди площади поставят не вам, а мне.

— Почему? Кто вы такой?

— Я? Разве вы не знаете? Я — министр просвещения.

На одном из памятников кладбища Седерфальвы мне бросилась в глаза надпись: «Здесь покоится Петер Гузмичка из Гузмичей, брандмайор. Год рождения 1850. Погиб героической смертью в 1893 году при большом пожаре в Седерфальве. Да почиет прах его с миром!» Надпись эта показалась мне неправдоподобной, так как я знал наверняка, что при пожарах обычно сгорают не брандмайоры. Для удовлетворения своего любопытства, граничащего с кощунством, я начал рыться в архивах Седерфальвы, откуда и узнал следующее.

Летом 1890 года, за три года до знаменитого пожара, в Седерфальве проживало около двух тысяч человек и столько же свиней. Из двух тысяч душ восемьсот болели туберкулезом, четыреста — базедовой болезнью, сто тридцать — раком, пятьдесят — желудочными заболеваниями и шестьсот — самыми различными болезнями. Свиньи ничем не болели. Посему в очередном донесении нотариуса вице-губернатору мы читаем такие строки: «Состояние общественных дел удовлетворительное, просим, однако, Ваше превосходительство срочно скрепить милостивою подписью документ о создании нового кладбища, так как строптивые крестьяне противятся тому, чтобы за недостатком места двух мертвецов клали в одну могилу». Вице-губернатор от всего сердца радовался удовлетворительному состоянию общественных дел в Седерфальве и срочно санкционировал создание нового кладбища. Теперь Седерфальва располагала почти всем необходимым для благоустроенного села. Здесь была одна улица, два кладбища, один староста, два нотариуса, одна мясная, одна мелочная лавка, один кабак, один священник, одна церковь, две часовни и три придорожных распятия. Правда, на все три распятия имелась всего лишь одна скамеечка для молитв, так как две другие уже давно были украдены религиозными, но бедными, как церковные мыши, прихожанами. В Седерфальве была даже крошечная школа, которая, однако, благодаря удивительным махинациям муниципальной бухгалтерии еще не имела крыши. Таким образом, в Седерфальве было почти все. Единственное, чего здесь не хватало, это пожарной команды. Видавшие виды пожарные шланги, валявшиеся во дворах, использовались не по назначению: обычно крестьяне избивали ими до полусмерти своих жен (повествуя о примерной семейной жизни жителей Седерфальвы, анналы упоминают о девяти случаях убийств мужьями жен посредством пожарных шлангов). Что касается пожарной хроники, известны два достопримечательных случая. В 1887 году зажиточный крестьянин Винце Тот сделал сельскому нотариусу следующее заявление: «Довожу до сведения господина нотариуса, что мой дом сгорел, вместе с коим мною утрачены одна свинья, шесть кур, четыре петуха, восемь гусей, двое мальчонков и жена». Нотариус при чтении этого документа покачал головой, а вечером, потягивая вино в кабаке, сказал аптекарю: «Если человеку нет удачи, пусть лучше катится в преисподнюю!» Но через два года загорелся дом самого нотариуса, и тогда, опять попивая вино в том же кабаке, он сказал уже совсем другое: «Давно пора организовать местную пожарную команду».

Такое заявление господина нотариуса было почти равносильно революции в общественной жизни Седерфальвы. Крестьяне за неимением других, более спешных дел начали дискуссию и разделились на два лагеря. Одни придерживались того мнения, что создание пожарной команды повлечет за собой только лишние налоги, а это совершенно ни к чему — ведь страховые общества и так покрывают убытки, нанесенные пожаром. Другие же были ярыми приверженцами пожарной команды, выставляя главным аргументом, что она подымет пошатнувшийся авторитет их села.

После долгих прений, разгоревшихся в кабаке, победило последнее мнение; тогда начались споры о том, кого назначить на должность брандмайора. Сельский староста сразу выставил кандидатуру Гедеона Лаубала, своего племянника.

— Он очень храбрый человек, — говорил староста, — он самим господом богом создан для того, чтобы быть брандмайором!

Но в селе оказалось слишком много племянников, зятьев, шуринов и других родичей — все они были чрезвычайно храбры и самим господом богом созданы для того, чтобы стать брандмайорами. Нашлись, конечно, и такие умники, которые выдвинули каких-то профессоров по пожарной части, но староста тут же поставил их на место:

— Для такой должности нужен не очкастый ученый, а добрый молодец!

Такое заявление старосты оказалось очень своевременным и заткнуло рты выскочкам. Но, несмотря на это, договориться насчет кандидатуры брандмайора оказалось вовсе нелегко. Крестьянам уже надоели эти бесконечные споры, некоторые даже по вечерам в кабаке стали покрикивать:

— Не пожарная команда нам нужна, а крыша для школы!

При этом нотариус вынул автоматический карандаш, привезенный им из столицы, и что-то записал в блокнот. Нотариус был очень проницательный человек и знал, что если кто-нибудь требует крышу для школы, то это обязательно подрывной элемент, отдающий на выборах свой голос оппозиции.

— С таких типов глаз спускать нельзя, — высокомерно добавил он, засовывая блокнот в кармашек жилета.

Вопрос о создании пожарной команды, может быть, так и сошел бы сам по себе с повестки дня, если бы соседняя деревня Алшогёрень не сгорела дотла. Алшогёрень превратилась в пепел, несмотря на то, что там имелась пожарная команда с двумя шлангами и четырьмя лестницами. Пожар вспыхнул в мелочной лавке, перебросился оттуда на аптеку, с аптеки на мельницу, а хозяин мельницы не дал ее тушить, так как незадолго до этого подписал договор со страховым обществом на очень выгодных для себя условиях. Брандмайор Петер Гузмичка из Гузмичей как раз в это время пребывал в кабаке в слегка нетрезвом состоянии. Не мог же он знать, что пожар начнется именно тогда, когда он приносит дань Бахусу, а после того как брандмайор пришел в себя, от Алшогёрени остался один лишь графский замок, построенный на благоразумном расстоянии от крестьянских домов: господин граф предвидел, что грозит тому, кто слишком тесно соприкасается с народом.

Из тех же анналов мне удалось почерпнуть, что этот самый Гузмичка был племянником жены кантора из Седерфальвы, а значит, имел полное право претендовать на пост брандмайора создаваемой там пожарной команды, тем более что он не смог применить свои великолепные познания в области пиротехники на своем предыдущем служебном посту по той простой причине, что деревня, порученная его заботам, неожиданно сгорела. Благодаря таким обстоятельствам, Петер Гузмичка весной 1890 года был назначен брандмайором, а за выдающиеся заслуги получил дом и три хольда земли.

Итак, однажды весенним воскресным утром Петер Гузмичка первый раз появился в церкви. Его бычья фигура и наряд, похожий на оперенье какаду, внушали почтение и страх. Крестьяне пропустили его в первый ряд; женщины, глядя на него, глубоко и взволнованно вздыхали; девицы с восторгом уставились на его нафабренные иссиня-черные усы, лихо закрученные вверх. Брандмайор был таким пошлым и отвратительным, как мировоззрение, глашатаем которого он являлся. Остряк сравнил бы, пожалуй, Гузмичку с деревенским донжуаном, воплощающим в себе черты ловеласа, парикмахера, петуха и бугая. Простак принял бы его за императора или клоуна: множество золоченых пуговиц и шнуров, украшающих голубой китель брандмайора, придавали его внешности какой-то особый блеск. На правом боку у него болтался маленький топорик, на голове был надет медный шлем, а кроваво-красные бархатные штаны элегантно спускались на туго натянутые голенища сапог. Он браво стоял перед алтарем и время от времени подмигивал жене аптекаря, отвечавшей ему тем же. У прихожан не было никакого сомнения, что Гузмичка человек пылкий.

В это утро священник посвятил проповедь ему одному. Он поведал о разнузданности природных сил, которые по своему бесовскому происхождению будоражат мирный и счастливый народ. Потом он говорил о пожарных, высоким призванием которых является укрощение строптивого огня.

— Каждый по-своему должен быть пожарным, — вещал он с пафосом, — так как в наши дни все чаще вспыхивают искры и разгорается пламя, пронзающее своим гибельным светом тьму ночи. Настоящий мужчина — тот, кто борется с этим дьявольским огнем.

При этих словах священника Гузмичка перестал подмигивать жене аптекаря и величественно застыл, как плохой памятник.

На другой день Гузмичка приступил к работе. С первыми лучами солнца он уже был на ногах и отдавал распоряжения. Он заказал мундиры, выписал шланги, достал краны и даже основал школу пожарных, в которой распределял обязанности, назначал начальников, учил отдавать честь, наказывал, прощал и с раннего утра до позднего вечера производил маневры, по нескольку раз в день давая сигнал «пожар!». Работа кипела во дворе школы, так и не обретшей крыши. Надо было становиться в строй и рассыпаться по одному, шагать направо, налево, кругом, приседать, становиться на колено, ложиться плашмя, прыгать. Гузмичка организовал духовой оркестр, выписал специальные значки. Словом, основывал, творил и осуществлял.

Бывало и так, что он трубил пожарный сбор ночью, особенно когда выпивал лишнее в кабаке, который посещал каждый вечер. А однажды под предлогом тревоги он поднял с постели звонаря и, отправив того на колокольню, сам уделил особое внимание его жене, которую, впрочем, не забывал и после. Это повлекло за собой скандал, кончившийся тем, что звонаря прогнали с работы.

После этого случая авторитет Гузмички поднялся еще выше. Его благосклонное внимание распространилось теперь уже и на детей. Все дети от четырех до десяти лет должны были проходить «обучение». Они получили флажки и шлемы, брандмайор хотел дать им даже оружие, но вице-губернатор, известный своими либеральными взглядами, учитывая бюджет комитета, провалил это достойное начинание.

Через три месяца все село было в боевой готовности. Крестьяне, пожарные и даже сам брандмайор с любопытством ждали первого пожара. Но пожара не было. Крестьяне жаловались, что даже трубку выкурить нельзя спокойно, так как всякие приказы строго регламентировали курение. Для женщин были созданы правила, как безопасно топить печи. Был совершенно точно разработан способ зажигания церковных свечей, что же касается керосиновых ламп, то устав обращения с ними состоял из тридцати шести параграфов. Гузмичка привел все в Седерфальве в такой образцовый порядок, что долгожданный пожар мог возникнуть лишь с большим трудом. Однажды, правда, во дворе Гергея Мучника загорелся стожок сена, и пожарные, к великому удовольствию крестьян, ретиво взялись за дело, устроив такой потоп, что Гергей Мучник для возмещения убытков хотел подавать на них в суд. Но Гузмичка двумя мощными оплеухами убедил Мучника, что подрывать престиж пожарной команды не следует.

Нарядный мундир значительно поднял любовные шансы тех, кто в него облачился. Без всякого преувеличения можно сказать, что в Седерфальве любовь вошла в моду. На свет появлялись дети, которые не походили на своих отцов; совершенно неожиданно две девицы родили здоровых мальчуганов, а повивальная бабка, недавно еще нищенствовавшая, получила кредит в мелочной лавке. Лига борьбы против семей с одним ребенком выдала Седерфальве почетную грамоту, с радостью констатируя возросшую рождаемость, беспримерную в летописях комитата. Таким образом, любовь в Седерфальве была приравнена к патриотической деятельности. Само собой разумеется, пальма первенства в этой области принадлежала Гузмичке. Он развлекал дам в зарослях кукурузы, а если их мужья выражали недовольство, то бравый брандмайор с помощью нескольких пощечин заставлял их отказываться от своих претензий. Но зато Гузмичка, человек по природе благодарный, позволял пострадавшим мужьям беспрепятственно курить свои трубки в любом месте, даже на стогах сена. Подобные привилегии, носящие всегда случайный и кратковременный характер, способствовали еще большему росту авторитета брандмайора. Люди не обижались, даже если он стрелял в их окна из револьвера: они считали это лишь проявлением его «пылкого нрава». Свобода личности трещала под его железным кулаком по всем швам, но это не вызывало большого возмущения хотя бы потому, что народ Седерфальвы и не подозревал о существовании подобного блага. Гузмичка неустанно занимался делами общественного масштаба, созывал сборы, заменял старые значки новыми, выдвигал и назначал, возвышал и повергал в прах; он даже заказал особый марш для своей команды и устроил театральное представление, а гонорар местных примадонн пожертвовал Лиге борьбы против семей с одним ребенком. Крестьяне покуривали трубки, пуская кольца дыма, и одобряли деятельность брандмайора, а если находился какой-нибудь смельчак, открыто выражавший свои сомнения в заслугах Гузмички, ему говорили примерно следующее:

— Да, он действительно человек крутого нрава! Но зато у нас теперь порядок и спокойствие. Как на кладбище! — И нельзя было понять, говорили они это в шутку или всерьез.

Так прошел первый год жизни и деятельности в Седерфальве его благородия брандмайора Петера Гузмички из Гузмичей.

Теперь в Седерфальве было все. Не было только пожаров. Пожаров не было ни зимой, ни летом, ни осенью, ни весной. Их не было круглый год.

— Ничего, где-нибудь да загорится! — успокаивали друг друга крестьяне, пожарные и сам брандмайор.

Но нигде не загоралось. Один раз, правда, вспыхнула крыша на доме еврея Соломона, но этот пожар был потушен в течение двух минут без всякой подготовки другим очень влиятельным брандмайором, а именно дождем. За неимением работы организационный гений Гузмички обратился к иным сферам. Брандмайор стал заниматься градостроительством, упорядочением нравственности, контролем, страхованием, проведением праздников, благотворительностью и здравоохранением. Одним словом, его команда занималась всем на свете, кроме пожаров. А ведь Седерфальва не избежала и так называемых стихийных бедствий. С тех пор как возникла пожарная команда, здесь случилось незначительное землетрясение, несколько раз шел град и бушевали страшные бури, на протяжении двух лет в трех местах ударила молния — одним словом, было всего понемногу, вот только пожара не было. Это последнее обстоятельство, безусловно, подрывало престиж пожарной команды. Люди еще снимали шляпы перед Гузмичкой, но за его спиной уже начинали роптать, правда, пока совсем потихоньку:

— Опять эти сборы! Вечно одни только учебные сборы! Ох-ох-ох! — На большее люди еще не решались.

И все-таки вздохи никогда не бывают напрасными. Вероятно, первое недовольство Адама устройством только что сотворенного мира тоже выражалось вздохами. А в Седерфальве вздыхали все чаще и глубже. Когда по воскресным или праздничным дням пожарные, совершая свой парадный выход, торжественно шествовали по сельской улице, им вслед неслись вздохи. Люди вздыхали при звуке трубы, при оповещении об очередном сборе, вздыхали, когда пожарные нацепляли на себя новые значки. А некоторые вздыхали даже тогда, когда пожарные вообще ничего не делали.

Столь тихая и покорная демонстрация не преминула оказать действие: голубой мундир с каждым днем утрачивал свое обаяние, и даже новые трубы, привезенные из города, не смогли восстановить былого престижа. Как ни странно, но порой вздохи звучат громче трубного гласа. Уже и сам Гузмичка заметил, что не все в порядке. Он стал ужасно раздражительным и без всякой причины закатывал направо и налево оплеухи ребятишкам, игравшим на улице. Брандмайор создал шпионскую сеть и платил из фонда благотворительности по форинту за каждый подслушанный вздох. Увольнения и понижения в должности следовали одно за другим. Ко всем этим бедам прибавилась еще одна: в прекрасное воскресное утро граф, не то случайно, не то преднамеренно, не ответил на поклон Гузмички. Ну а если уж граф не отвечает на поклон, то после этого и нотариус перестает кланяться первым! Эта математическая задача так проста, что ее может решить даже самый необразованный из крестьян, даже Гергей Мучник, так как именно он, находясь в кабаке жарким и душным летним вечером, после соответствующего возлияния, задрав ногу на стол, спросил:

— Будет наконец пожар или нет?

Вопрос этот произвел впечатление первого раската грома перед грозой или первого пушечного залпа, возвещающего начало революции. Гузмичка с большим достоинством поднялся со стула, вытащил из кобуры револьвер и произнес программную речь:

— Заткни глотку, если не хочешь, чтобы я тебя продырявил вот из этой штуки!

Но Мучник не дал себя запугать и продолжал насмехаться:

— Сборы созывать — это ты мастер, деньги из нас выкачивать, значки и трубы покупать в городе — это ты умеешь! В таких делах ты большой мастак — не спорю. Но вот умеешь ли ты тушить пожары?..

Револьвер в руке у Гузмички дрогнул и выстрелил, но пуля попала не в рот насмешника, а во втулку бочки. Кабацкие завсегдатаи громко расхохотались, а Гергей Мучник тут же подставил свой усатый рот под бьющую струю. Гузмичка криво усмехнулся и пересел в дальний угол. Душа его была полна печали, как корыто помоями перед кормлением свиней. Он велел принести еще вина и, напившись по обыкновению до одури, задумался. Раньше ему и в голову не приходило, что настанет день, когда он превратится во всеобщее посмешище. Такой бравый мужчина, как он, безусловно, не сможет допустить этого! У него даже глаза налились кровью от злости: ведь под удар поставлен не более и не менее, как его авторитет, и без того уже несколько потускневший в глазах односельчан, словно контуры горных вершин в предрассветном тумане. Он энергично вливал в себя золотистое вино, следуя примеру своего дедушки, напивавшегося в тех случаях, когда ему говорили горькую правду в глаза. Все пожарные уже покинули кабак, а Гузмичка сидел в углу и чувствовал себя таким же одиноким, как Наполеон на Эльбе: оба оплакивали былое могущество, оба мечтали. Только о чем же мечтал брандмайор Петер Гузмичка? А мечтал он о былом престиже, который за последнее время как-то поубавился и утратил свою силу в глазах жителей Седерфальвы. Тщетно трубил он в трубы, тщетно выписывал новые значки, развивал, как и раньше, неутомимую деятельность — все напрасно! Крестьян это больше не интересовало, им нравилось только насмешничать, нахально вздыхать, прекословить и подрывать тем самым авторитет брандмайора, втаптывая его в грязь грубыми сапожищами. Но недаром предок Гузмички получил еще от покойного короля Лайоша Великого право прибавлять к своему имени «из Гузмичей». Это к чему-нибудь да обязывает. Если он утратил авторитет, то должен непременно завоевать его вновь! В конце концов, это единственное, что может сделать человек с потерянным авторитетом. Гордая прибавка к имени должна служить не только украшением! Он, если на то пошло, не только человек, но и мужчина, и не только мужчина, но и кавалер, и даже не только кавалер, но и брандмайор! Но любому брандмайору — грош цена без пожаров и престижа. Если же престиж потерян, надо его вновь завоевать! Но как? Оружием, кулаком, дубинкой, кнутом, рукояткой мотыги? В руках у настоящего мужчины даже мотыга становится страшным оружием. А если завоевать авторитет так не удастся, то надо поджечь весь мир. Но почему весь? Зачем поджигать весь мир, когда достаточно поджечь одну лишь Седерфальву?..

Именно на этом месте своих размышлений Гузмичка поперхнулся вином, и его сонные глазки засверкали. Поджечь Седерфальву! Что нужно для этого? Немного керосину, пакли, несколько спичек и соответствующее настроение. Больше ничего! Настоящий мужчина, когда речь идет о его престиже, не должен быть мелочным! Поджечь Седерфальву! Пусть вспыхнет огонь, возвещая начало борьбы! Пусть трещат балки, визжат поросята и девки. Пусть ревут коровы и мужики! Пусть разбегаются куры и гуси, встревоженным кудахтаньем и гоготаньем возвещая всему миру справедливую кару, постигшую преступное селение. Поджечь Седерфальву и в решительный момент появиться со своими пятьюдесятью молодцами, облаченными в роскошные мундиры, оснащенными кирками, лестницами, насосами, шлангами, значками, рожками и трубами. А затем, проявив доблестную решимость, потушить пожар. Потушить? Да просто задуть! Задуть легко и непринужденно, как зажженную спичку.

Человек, для поднятия престижа жаждущий поджечь деревню или весь мир, как правило, выпив полный стакан сливовой палинки, наносит кабатчику удар под ложечку, всаживает складной нож в стол и удаляется, не заплатив. Гузмичка так именно и поступил. Подгоняемый противным чувством дурноты, шатаясь, петлял он по улице и, приподняв шляпу перед храмом, зло пнул статую святого Непомука за то, что та не ответила на его поклон. Затем он разбил окно в доме еврея Соломона, произнеся при этом несколько непосредственных, но далеко не изысканных слов, чтобы ознакомить перепуганную еврейскую семью со своей точкой зрения на расовую теорию. Одним словом, он возвращался домой, как подобает доблестному герою, человеку с широкой натурой. Подойдя к двери, он споткнулся о порог, затем, изрядно пошатываясь, ввалился в темную комнату.

— Поджечь Седерфальву! — бормотал он. — Я им всем покажу! Я этих свиней проучу! Чтобы они больше не донимали меня своим хрюканьем, намеками и издевками! Поджечь Седерфальву! А потом спасти ее! Вновь вернуть и былой престиж и власть!.. Где керосин? Где пакля? Где справедливость?

Найдя наконец и керосин, и паклю, Гузмичка спрятал их под мундир и, по-прежнему пьяный до невменяемости, сквернословя и качаясь так, словно буйный ветер бросал его из стороны в сторону, вышел из дому.

Пути брандмайора неисповедимы, особенно если он захмелел, а в кармане у него булькает керосин, и мысли вертятся вокруг одной и той же навязчивой идеи.

Безлунная ночь была темна, как танцевальный зал, в котором потушили люстру. Природу одолевало плохое настроение — было ненастно. Противный влажный ветер казался дыханием зевающего от скуки дьявола. Он окутал звезды ватными облаками, словно ювелир драгоценности. Деревья причитали, как плакальщицы. В Седерфальве было темно и тихо. Быть может, один господь бог бодрствовал над ней… Но и это не наверняка.

По устным преданиям и летописям мне удалось восстановить картину того, как возник и разгорелся пожар. Вспыхнул он в доме еврея Соломона, отчасти в результате замечательных пиротехнических познаний Гузмички, а отчасти вследствие его расистской точки зрения, которая не могла быть поколеблена даже полнейшим опьянением. Именно оттуда начал огонь триумфальное шествие, все уничтожая на своем пути. Старики-очевидцы рассказывали мне, что пламя прежде всего охватило мелочную лавку Соломона. Облизав со всех сторон кровлю, оно пробралось внутрь, прямо за прилавок, где в один момент сожрало все, что только могло: и грошовые детские игрушки, и корзины с фруктами, и шнурки для ботинок, и веники, и рулоны материи, и заплесневевшие пряники, и ящик с табачными изделиями, и незамысловатый календарь с полезными советами на каждый день человеческой жизни. Покончив с лавкой, пламя по деревянной лестнице снова взобралось на крышу и там закружилось, заплясало, словно сотня огненных балерин. Однако выглянувшая из-за облаков холодная луна, увидев все это, снова равнодушно спряталась. По прихоти ветра языки пламени то взмывали ввысь, то приникали к самой крыше, освещая спящие окрестности. Поля пшеницы, журавли колодцев и редкие деревья, похожие на бездомных бродяг, — всё бликами огня было окрашено в красный цвет.

Шесть членов семьи Соломона в ночных рубашках метались по улице, а глава семейства, грозя небу кулаками, кричал что-то, но так как очевидцы не знали ни одного еврейского слова, то не смогли установить, кого звал на помощь разгневанный еврей — Иегову или брандмайора. Одно было ясно: пламя оказалось куда более непостоянным, чем это предполагал Гузмичка. Разделавшись с имуществом Соломона, оно воспользовалось юго-западным ветром и, свернув направо, быстро понеслось по улице. На минутку оно присело отдохнуть на скирде во дворе помощника старосты, чтобы затем закусить гусями и курами, совершенно не обращая внимания на их душераздирающие крики, когда те тщетно пытались выбраться из своих клеток.

Но порыв ветра уже снова подхватил пламя и вовлек его в новые авантюры. Огонь облизал гнущиеся под тяжестью плодов персиковые деревья, перемахнул через забор, заглянул в пустые бочки, выкаченные во двор, полез на стены сараев, прогулялся по чердакам. Не забыл он про конюшни с дико ржущими, перепуганными лошадьми, которые били копытами по кормушкам и предпочитали задохнуться в густом дыму, чем выбежать на зов хозяина. Искры брызгали во все стороны, как поджариваемые на огне кукурузные зерна, а острые языки пламени успешно боролись с немногими ведрами воды, которыми сельские жители пытались усмирить огненную стихию.

Между тем колокол на церквушке все звонил и звонил, так громко и неустанно, что, вероятно, разбудил хозяина дальнего замка.

Многое рассказывают старые крестьяне об этой ночи. Говорят о том, как предстала во всей своей наготе интимная жизнь Седерфальвы, когда свет пожара сорвал с нее покров мрака. Испуганные деревенские парни, усатые мужья и обомлевшие молодухи выскакивали из чужих окон. В их глазах еще сверкало опьянение от любовных объятий, а сами они, низко пригнувшись, уже мчались к своим охваченным пламенем избам. Многие, наоборот, были встревожены тем, что пламя обошло стороной их дома: обстоятельство далеко не радостное, если учесть, что они очень выгодно застраховали свое имущество.

Из материалов судебных разбирательств, последовавших за пожаром, мне удалось извлечь следующие данные. Владелец мельницы Гашпар Лехоцки, огорчившись, что пожар миновал его дом и мельницу, привязал к кошачьему хвосту жестянку с керосином и поджег ее. Его расчеты полностью оправдались: кошка, спасаясь от огня, обежала весь дом и мельницу и подожгла их. Лехоцки получил страховую премию, но впоследствии обман выяснился и мельника посадили. Винце Гедуй, исходя из тех же соображений, засунул под перину горящую свечу, но его младший брат Иштван заметил это и пытался ему помешать. Они начали спорить, но верх все-таки одержал Винце, пустивший в ход такие увесистые аргументы, что Иштван замертво свалился на пол. За свою победу Винце Гедуй отсидел восемь лет, а выйдя из тюрьмы, стал нищенствовать. Болтают еще, что во время пожара вся Седерфальва дышала мщением. Особо непримиримые противоречия были между Петером Крижаном и Адамом Формой. Когда выгодно застрахованный дом Крижана загорелся (а произошло это без всякой помощи со стороны хозяина), то Адам Форма, почувствовав час расплаты, бросился со своими восемью чадами и домочадцами к обители врага. Они мобилизовали все пустые бочки и ведра, все тележки и за несколько минут потушили пожар. Сделано это было, конечно, не из сострадания, а для того, чтобы Крижан не мог воспользоваться страховой премией.

Следует еще упомянуть о том, что жена Габриеля Пергье заперла своего неверного мужа с любовницей в горящем доме и получила огромное страховое пособие не только за убытки от пожара, но и за умершего мужа. Правда, когда через восемь лет вдова Пергье предстала перед судом за то, что она оказала одному лицу совсем небольшое содействие, отправив его на тот свет с помощью мышьяка, то во время судебного разбирательства всплыли и ее прошлые грешки, но это уже относится к совсем другой истории.

Как бы там ни было, но та ночь была действительно ужасной. Очевидцы рассказывают, что улица в один момент наполнилась визжащими поросятами, гогочущими гусями, возбужденными петухами, ревущими коровами, блеющими овцами и воющими собаками. Можно себе представить, что воображали при этом полевые клопы, божьи коровки, светлячки, жуки-рогачи, кузнечики, суслики и ящерицы.

Перед пылающими домами толпились впавшие в отчаяние из-за собственной беспомощности крестьяне, изливая свою ярость в замысловатых ругательствах. Время от времени кто-нибудь из них вбегал в дом, чтобы спасти какой-нибудь дорогой для себя предмет. Некоторые стояли посреди улицы, прижимая к груди подушку, колыбель ребенка, узелок с кредитками, завязанными в красный платочек, или держали в руках украшенный тюльпанами старенький сундучок; другие крепко обнимали визжащих свиней или хмурых телят. Мольбы, проклятия и беспредметная перебранка создавали ужасный шум, а рев скота делал его просто устрашающим. Один лишь Гергей Мучник стоял скрестив руки перед своим догорающим домом и безмолвно смотрел на всю эту адскую суматоху, а затем зычным голосом спросил:

— А где же Гузмичка? Где пожарные?

Действительно, где же был Гузмичка со своими пожарными? Об этом мне удалось собрать только предположительные данные. По мнению одних, многие из пожарных, несмотря на все вызубренные ими приказы, распоряжения, указания, предписания, правила и приказы, отказались действовать согласно семнадцатому параграфу «Общих правил» (автором и редактором которых был сам Гузмичка), где были перечислены «опасности личной инициативы», и бросились спасать от огня собственное имущество. Другие же утверждали, что большая часть пожарных вела себя в высшей степени примерно: они строго придерживались всех предписаний и в первую очередь помчались во двор школы без крыши, где находилось все противопожарное оборудование. Но шланги и прочие принадлежности для тушения пожара были заперты, а ключ, в целях поднятия личного престижа, Гузмичка всегда держал у себя в кармане. Пожарные, правда, взломали дверь сарая, но на то, чтобы привести себя в боевую готовность по всем правилам, у них ушло очень много времени, так как «Общие правила» строго предписывали «приступать к тушению пожара только при полной экипировке». Пока пожарные натягивали мундиры, нацепляли значки, искали никому не нужный горн, Седерфальва пламенела и запылала со всех концов. Когда же они полностью экипировались и под трубный глас мужественно и решительно выступили на борьбу с огнем, пожар был в таком разгаре, что никакая сила не смогла бы теперь остановить его разрушительную работу. Пожарные, едва показавшись, снова ретировались и все трубили и трубили…

Но что бы там ни делали пожарные, они все-таки что-то делали. А чем же занимался Гузмичка? Ответ на этот вопрос может быть дан только на основании очень неполных записей в седерфальвских летописях. Вполне вероятно, что брандмайор, убедившись в своих пиротехнических способностях, поспешил домой за ключом от сарая, где хранилось противопожарное оборудование. Но он был так пьян, что, споткнувшись о порог, упал и тут же заснул. Тем временем его дом тоже загорелся, и когда Гергей Мучник вместе с тремя пожарными откопали тело брандмайора из-под развалин, то перед ними предстало печальное зрелище. Петер Гузмичка из Гузмичей, брандмайор Седерфальвы, лежал посреди комнаты совершенно голый: пламя уничтожило на нем пестрый мундир, не пощадив ни голубого кителя с золотыми пуговицами, ни красных бархатных штанов. И лишь несколько обугленных значков осталось на его опаленной груди, которую он когда-то так победоносно выпячивал.

Я и сам не знаю, за что всем своим существом я так яростно ненавижу герра Вальтера фон Хауфенштейна из Потсдама. Монокль с гранеными краями и шрам сантиметра на два ниже монокля (героическая память о незабываемых студенческих годах) дают, конечно, обильную пищу моей неуемной ненависти.

Вот уже шесть дней как я живу вместе с герром Вальтером Хауфенштейном в этом альпийском отеле на высоте тысяча метров над уровнем моря. Мы обедаем с ним в одной и той же столовой, смотрим на одни и те же висящие на стене рога, платим за пансион по восемь шиллингов в день, кроме чаевых, и судьба наша поэтому совершенно одинакова. Сегодня, например, и перед герром Хауфенштейном и передо мной ровно в тринадцать часов ноль семь минут поставили тарелку с кнедлями, которые оказались чрезвычайно твердыми и безвкусными, а сливы в них все, как одна, с изъяном. Но даже когда мы обнаружили у себя на тарелках по одному кнедлику вовсе без начинки, то и такая общность судьбы не могла нас сблизить друг с другом. Не способствовали нашему сближению и дохлые мухи, найденные нами в грязноватой пене варенья, хотя брезгливые туристы больше всего боятся таких находок.

Герр Хауфенштейн, увидев муху, покраснел как рак и тут же попытался раздуть международный скандал, намекая на «всегдашнюю австрийскую неряшливость». Но этого ему показалось мало, и он продолжал развивать международный вопрос о дохлой мухе в высоком плане религиозных и даже расовых проблем.

Так вот с этим самым герром Хауфенштейном из Потсдама мне пришлось подыматься на Мозербоден, на высоту две тысячи метров, то есть туда, откуда можно принести сувениры, вроде эдельвейса, сломанной ноги, насморка и тому подобного.

Сначала мы шли вверх по горной тропинке на некотором расстоянии друг от друга, но уже на высоте тысяча пятьсот метров тропинка стала такой узкой, что эта новая «общность судьбы» побудила нас сблизиться.

Герр Хауфенштейн нацепил на себя полный комплект снаряжения альпийского туриста — такие комплекты продаются в спортивных магазинах. На его мужественных плечах покоилась веревка столь непомерной длины, что он смог бы повесить на ней всех своих предков-юнкеров. На высоте тысяча шестьсот метров он взглянул на часы, которые показывали ровно десять, и принялся за принесенный с собой завтрак; на высоте тысяча семьсот метров он сел на камень и воскликнул:

— Rast![14]

На высоте тысяча семьсот пятьдесят метров он сорвал эдельвейс, а на высоте тысяча девятьсот метров любовался природой в продолжение десяти минут и десяти секунд, подставив ветру свою широкую грудь, покрытую седеющими волосами. При этом между нами вспыхнула короткая, но стремительная ссора. Герр Хауфенштейн позволил себе утверждать, что даже «самое последнее насекомое» лучше самого совершенного человека. Я же утверждал, что даже самый последний разбойник и убийца более совершенное создание, чем пчелиная матка или даже царь пустыни лев.

Но герр Хауфенштейн ответил мне на своем прусском диалекте всего лишь следующее:

— Papperlapp! Quatsch![15]

А так как подобные вещи относятся уже к вопросам восприятия мира (как, впрочем, и монокль, и полученный на дуэли шрам), то такой спор может быть окончательно разрешен только в том случае, если один из спорящих столкнет другого в пропасть. Однако герр Хауфенштейн в этот самый момент бросился ловить пролетавшую бабочку и, пробежав за ней метров десять, поймал на лету.

— Видите? — сказал он. — Эти бабочки — счастливые существа! Они могут свободно летать над горами, не должны платить по восемь шиллингов в день за пансион и есть жесткие кнедли. Покажите мне хоть одно человеческое существо, которое может быть таким же свободным и независимым, как эта бабочка.

Подозрительное красноречие герра Хауфенштейна о какой-то сомнительной свободе совсем рассердило меня.

— Но, герр Хауфенштейн, — резко ответил я ему, — вы, наверное, с ума сошли? Тиская своими волосатыми пальцами эту бабочку, вы завидуете ее свободе?

Герр Хауфенштейн смутился и выпустил бабочку. Бедное создание проползло несколько сантиметров по земле, а потом с полным сознанием своей «достойной зависти» свободы и независимости прилегло под острым камешком и испустило дух.

До ледника Рамсауера не случилось ничего замечательного. Мы спокойно, насколько это возможно при таких обстоятельствах, брели рядом, хотя наша взаимная ненависть и не думала утихать. В таких вопросах человек очень упрям. Достаточно ему взглянуть на два торчащих уха — и жребий брошен. Ненависть цепляется за эти торчащие уши и не может от них оторваться до тех пор, пока не найдет для себя новой, более благодатной почвы, на которую она сможет изливать свое негодование. Для возбуждения чувства ненависти нужно так мало. Человек — сложное животное, настолько сложное, что ему вполне достаточно неправильно поставленной запятой, вопросительного или восклицательного знака, одного убийственно простого, даже нераспространенного предложения или, что еще меньше, одного слишком изысканного оборота речи — и вот он уже выходит из себя, им овладевает приступ безумной ярости. В таком случае дальнейшее уже зависит от воспитания, полученного человеком: станет ли он обычным преступником, разбойником с большой дороги и убийцей или удержится в застывших рамках приличного общества? Но так как человек — существо трусливое, полное нерешительности и сомнений, то обычно, подождав немного, он приходит к заключению, что оставаться порядочным членом человеческого общества, с одной стороны, легче, а с другой — и целесообразнее.

Все это промелькнуло у меня в голове, пока герр Хауфенштейн наблюдал за яростным поединком двух маленьких жучков. Эти странные жучки делали все от них зависящее, чтобы убить друг друга. Наконец одному из них удалось выйти победителем из этой борьбы за существование, и он удалился, оставив на поле битвы издохшего соперника. Я сидел на скале, вокруг меня ослепительно сверкал снег, верхний слой которого уже начинал подтаивать под солнечными лучами. Как говорится, мы буквально не могли оторвать глаз от жучков.

— Все убивает! — вырвалось у меня в форме невинного и нераспространенного предложения, на что герр Хауфенштейн ответил немного глуповато и пресно:

— Очевидно, без этого обойтись нельзя! — При этом он вынул из правого глаза монокль, подышал на него, протер и, вставляя обратно, так разинул рот, словно хотел проглотить его. — В точности мы, конечно, знать этого не можем, но все говорит за то, что обойтись нельзя!

Пылающий солнечный шар величественно катился по небу, бросая свои ослепительные лучи на снежные и ледяные поля, изобилующие трещинами и выступами. Герр Хауфенштейн опять начал задирать меня:

— А что вы на это скажете? Что? Himmlisch sag’ ich ihnen. Gucken sie’ mal, Mensch![16] Что вы скажете об этой золотой завесе? Знает ли что-либо подобное литература? Скажите, знает?

Герр Хауфенштейн вел себя, как человек, у которого в конце игры оказался на руках козырный туз. За неимением ничего другого он хотел использовать против меня сверкающий солнечный шар. Его поведение вывело меня из себя, и я, хотя все еще вежливо, но уже слегка повысив голос, ответил ему:

— Да ну вас к черту! Разве не книги и не картины научили нас вот так любоваться природой? Да вы просто обнаглели! Откуда вы взяли эту «золотую завесу»? Конечно, вычитали где-нибудь! И вот теперь вы низвергаете литературу, употребляя заимствованные из нее же сравнения! Вам не кажется, что это слишком уж большое нахальство?

Герр Хауфенштейн нахмурил брови, сделал серьезную мину, но ничего не ответил. Он приставил к глазам бинокль, памятуя, что в бедекере сказано: «С ледника Рамсауера можно увидеть небо двух стран: на востоке — небо Германии, а на юге — небо Италии». Ну, а если так говорится в бедекере, значит, так оно и есть. Правда, только в том случае, если за период между составлением бедекера и туристической прогулкой в горах не происходит мировой войны, которая путает все карты в путеводителе, являясь виновницей того, что доверчивые туристы получают неправильные указания.

Герр Хауфенштейн предложил, чтобы для удобства туристов, не говоря уже о всяких других причинах, была проложена вдоль всех границ дорожка из белого цемента, ясно показывающая, где кончается одна страна и начинается другая. Вот тогда-то любующийся небом турист не будет подвержен риску спутать знаменитое итальянское небо с менее знаменитым французским.

— Герр фон Хауфенштейн из Потсдама, да благословит вас прусский бог! — обратился я опять к своему попутчику. — Перестаньте же наконец меня терзать. Не могу я больше! Не все ли равно, какой стране принадлежит та или другая часть неба, если они обе одинаково красивы и под ними одинаково страдают люди?

Я думал, что герр Хауфенштейн резко мне на это ответит, но он даже не пикнул, только отстал от меня настолько, что даже его тень, падающая на сверкающий снег, тоже отстала вместе со стуком его подбитых гвоздями башмаков и острого наконечника его палки. И вдруг я услышал глухой шум падения, сопровождающийся все более удаляющимся воплем.

Я обернулся.

Картину, представившуюся моему взору, нельзя было назвать утешительной. Позади меня образовалась расщелина глубиной метра в три, а на дне ее копошился мой несчастный попутчик, присутствие которого совсем еще недавно приводило меня в отчаяние, — Вальтер фон Хауфенштейн из Потсдама.

Он барахтался и исступленно кричал на своем прусском диалекте, призывая в свидетели все небесные силы и умоляя о помощи. Я же присел у края пропасти и с любопытством смотрел на герра Хауфенштейна, сосредоточив все свое внимание на жалком, крикливом, умоляющем о помощи человечке. В этом было что-то величественное и необычное: в трещине, на глубине около трех метров, среди девственно белого снега копошится и взывает о помощи враг, а на краю обрыва сижу я, полный гуманной гордости, и чувствую, что в моей душе подозрительно быстро проснулся и всплыл на поверхность какой-то древний здоровый инстинкт, склонность к бездумной жестокости, и мне хочется оставить герра Хауфенштейна там, на дне ямы. «Какой это редкий и чудесный случай!» — подумал я и, вероятно, даже прищелкнул языком.

— На помощь! — доносилось до меня из глубины пропасти тягуче, умоляюще и требовательно.

Именно тогда я и подумал, как малодушно и беспринципно было бы вытащить из пропасти этого человека, попавшего в нее по случайной прихоти судьбы! Герр Хауфенштейн — враг: в этом не может быть никакого сомнения! И это не обычный враг. Он не ударил меня по голове, не украл у меня денег, он еще не покушался на мою жизнь. Во всяком случае, он пока не сделал ничего подобного. Герр Хауфенштейн — сложный враг. Таких, как он, опасно, да и просто-напросто нельзя вытаскивать из пропасти. Это было бы бессмысленным гуманизмом, бестолковой добротой, которая в конце концов обратится против того, кто ее совершает.

— Помогите! — донеслось опять из глубины пропасти, нагло, раздраженно, но крик этот, как и любая просьба о помощи, звучал жалобно, взывал к милосердию.

Нет, дорогой мой друг! Я не помогу тебе. Нельзя, конечно, отрицать, что сделать мне это очень трудно: моя инертная, обленившаяся, изнеженная душа нелегко мирится с этим. Ну так что ж? Ведь в пропасти барахтаешься ты, а хозяином положения здесь являюсь я! Все остальное — просто вопрос способностей. Человек — слишком изнеженное существо, любящее приводить всякие подозрительные, а иногда и изысканные теории, позволяющие ему увиливать от горькой и противной обязанности совершать убийство. Такая обязанность ужасна! Человек, пока может, старается уклониться от нее, но наступает пора, вынуждающая его быть на высоте положения, так как если он спасует и в этом случае, то убьют его самого и, что еще хуже, — не только его одного! Ты ведь сам сказал: «Очевидно, без этого обойтись нельзя». Так оно и есть! Хорошо было бы, если бы вдруг стало можно, но, очевидно, — нельзя! Поверь мне, что и для меня этот момент совершенно исключителен: ведь я еще никогда никого не убивал! До сих пор я всегда находил всякие классические и гуманные оправдания, чтобы вытаскивать своих врагов из всевозможных пропастей. Поэтому так и случилось, что моя совесть осталась чистой, лишь немного запачкалась моя гуманная философия. Но теперь, уж извини, если я, сославшись на твои собственные слова, оставлю тебя на дне пропасти. Рассуди сам: я совершенно серьезно уверен в том, что ты оказываешь вредное влияние на других, так что если я тебя сейчас вытащу, то завтра ты сбросишь в какую-нибудь бездонную пропасть огромное число людей, которые никогда никого не хотели ни толкать в бездну, ни оставлять в ней, которые даже мечтают засыпать все ямы, все трещины, все пропасти для того, чтобы никто не мог упасть в них. К сожалению — и ты сам это видишь, — я мягкотелый интеллигент, во мне процесс очеловечивания зашел так далеко, что я не могу ни спасать, ни убивать другие человеческие существа. Ты, пожалуйста, не обижайся, если на этот раз я удалюсь, гордо выпрямившись, от твоей белоснежной могилы. Ведь должен же я когда-нибудь доказать отчасти самому себе, отчасти тебе, что я все же не так уж изнежен, хил и ничтожен и даже могу оставить ближнего в пропасти, если считаю, что это совершенно необходимо в интересах человечества.

Предаваясь таким размышлениям, я, сам того не замечая, по инерции опустил в пропасть веревку, герр Хауфенштейн укрепил ее вокруг пояса, и я с невероятными усилиями вытащил его, а он пожал мне руку и сказал:

— Danke. Sie sind ein netter Mensch![17]

Единственной жертвой этого происшествия оказался монокль, оставшийся на дне пропасти, куда герр Хауфенштейн и бросил полный грусти прощальный взгляд.

По дороге домой мы некоторое время молчали. Я опустил голову, и на моем лице выражалось столь явное разочарование, что герр Хауфенштейн спросил:

— Что с вами?

Сначала я не хотел отвечать на такой вопрос, но потом все же сказал:

— Ничего особенного. Правда, ничего. Я всего лишь выяснил кое-какие вопросы, касающиеся меня самого. Например, что я не умею убивать.

Герр Хауфенштейн изумленно посмотрел на меня, а потом, как будто что-то заподозрив, высокомерно и спокойно, даже с какой-то насмешкой в голосе произнес:

— А ведь… очевидно, без этого обойтись нельзя.

Нас четверо: Джоан Годар — красивая в стиле ренессанса дочь чикагского короля жевательной резины, Катрин — женщина эмансипированная, если и не во всем, то, во всяком случае, в вопросах пола, как это было модно в социал-демократической Германии, господин Теодор Люппих — профессор эстетики Иенского университета, временно бежавший от Гитлера в Австрию, и я. Все мы направляемся к купальному заведению в Целл-ам-Зее.

Впереди идет маленький лысый профессор. Он не любит купаться, боится слишком глубокой воды и слишком жаркого солнца. На пляже находятся только рафинированные Адамы и Евы, заменившие взглядонепроницаемые фиговые листочки ажурными тканями, крохотные лоскутки которых и призваны защищать их нравственность. Мускулистые мужчины прогуливаются взад и вперед, хвастливо выставляя напоказ свои бронзовые тела. Влюбленные пары, словно змеи, извиваются на песке вокруг вздыхающего танговыми ритмами граммофона, их движения следуют тактам музыки, а легкий ветерок бросает им в зубы хрустящий песок.

Люппих в своем халате, закрывающем его от ушей до пяток, равнодушно бредет к кабинам, изредка оборачиваясь, чтобы хмуро взглянуть на женщин, едва прикрытых купальными костюмами. Старая гардеробщица окидывает нас многоопытным взглядом и распределяет по кабинам: Джоан и Катрин направляются в двадцать шестую, мы с профессором Люппихом в двадцать седьмую. Внутри кабины ужасающе жарко, в правом углу висит паутина, деревянные перегородки украшены женскими и мужскими именами и рисунками, представляющими собой порнографический апофеоз любви. Маленький, приземистый Люппих начинает раздеваться. Он ужасно стеснителен. Стянув с себя рубашку, он пытается закрыть свою волосатую грудь маленькими ручками и стыдливо улыбается, встретившись со мной взглядом. Профессор снимает с руки часы, кладет их в карман брюк, потом снимает брюки. У него маленькие, короткие и кривые ножки, тонкие, как у подростка. Он натягивает на себя красные трусики, взятые напрокат у гардеробщицы, при этом совершенно безуспешно старается втянуть в себя живот. Затем Люппих тщательно укладывает несколько имеющихся у него на голове прядей волос, у каждой из которых имеется свое определенное привычное место, И выходит из кабины. Я натягиваю на себя купальный костюм и спешу за Люппихом, который уже подошел к пристани и ведет переговоры с лодочником.

— Достаточна ли она для четверых? — спрашивает профессор, показывая на лодку с надписью «Шпуци».

— Вполне, — отвечает лодочник, и Люппих старается выведать у него как можно больше. Не слишком ли холодная вода? Сколько стоит прокат лодки в час? Как зовут лодочника? За несколько мгновений он уже знает все. Температура воды восемнадцать градусов, направление ветра северо-западное, лодочнику тридцать семь лет, зовут его Францл, жена удрала с рыбаком из Вольфгангзее, а сын Ганс в семилетием возрасте утонул в озере. Но жизнью лодочник все же доволен.

Францл отвязывает лодку. Со стороны кабин показались стройные силуэты Катрин и Джоан. Катрин — здоровая и яркая, как реклама зубной пасты. Сложена она безупречно. А Джоан? У нее тоже нет никаких изъянов. Внешность дочерей миллионеров всегда бывает безупречной. Джоан похожа на раздетую Форнарину. На ней купальный костюм с вышитой черным монограммой; костюм покрывает ее главным образом спереди, сзади костюма почти нет. Белокурые волосы сверкают на солнце.

Мы с Джоан беремся за весла, Катрин садится к рулю, Люппих — на носу. Францл дает лодке толчок, от которого мы скользим метров пять по перламутровой воде, а потом мерными ударами весел направляем «Шпуци» к середине озера. Джоан старается грести равномерно, как хорошая спортсменка, а когда я сбиваюсь с темпа, она начинает считать, как если бы учила меня играть на пианино:

— Ра-аз, два-а!

Нос лодки подымается над водой, Катрин дергает веревку руля то туда, то сюда, а Люппих тревожно оглядывается. Я сижу позади Джоан, ее изумительная спина находится прямо у меня перед глазами, вызывая во мне благодарные чувства по адресу природы. Вода совершенно спокойна, мы молчим, только иногда перед носом у лодки выпрыгивает рыба, и Люппих испуганно втягивает голову в плечи.

Вокруг озера возвышаются горы; на их лысых макушках надеты набекрень снежные шапки, похожие на ночные колпаки стариков. За ними совсем далеко искрятся на солнце ледники, окунающиеся в сверкающее итальянской синевой небо, по которому скользят так же, как паруса по озеру, маленькие веселые облачка. В прибрежной воде отражаются городские домики. Из тени, бросаемой ими на воду, наша лодка постепенно выходит на простор сине-зеленого озера, покрытого белыми гребешками пены.

— Эти озера очень глубоки! — говорит Люппих, боязливо посматривая по сторонам.

— В бедекере говорится, что посередине его глубина достигает трехсот семидесяти пяти метров, — отвечает ему Катрин с чисто немецкой пунктуальностью.

— А если бы в нем было всего двадцать метров?.. — спрашивает Люппих, взволнованный названной Катрин цифрой и точностью бедекера.

Джоан неловко отводит назад левое весло — лодка вздрагивает и накреняется.

— Осторожнее! — тихо говорит Люппих. — Прошу вас, гребите осторожней. Подумайте о том, что моя жизнь в известной степени зависит теперь от вашего умения грести.

— Что вы, профессор! Чего вы боитесь? — звонко смеется Джоан, выставляя напоказ прячущуюся и за ее губками рекламу зубной пасты.

— О! — умоляющим голосом восклицает Люппих, ломая свои маленькие ручки. — Вы не знаете, дорогая, чего только не приходится бояться в этом мире. Между прочим, и природы. Есть что-то жестокое в том, как эта безбрежная, глубокая зеленая вода охватывает снизу нашу утлую ладью, тень которой дрожит так, как будто у нее имеются вполне обоснованные причины трястись от страха.

— Я не понимаю вас, господин профессор, — вмешивается Катрин с чисто прусской непонятливостью. — Если вы считаете природу настолько бесчеловечной, то как же вы вручили свою судьбу этой лодочке?

— О боже, — ответил ей профессор, поглаживая свои блестящие детские коленки, — в этой безумной храбрости, знаете ли, есть все же и что-то человечное…

Маленькие облачка бегут по небу с нами наперегонки, а мы все дальше отплываем от берега, оставляя далеко позади другие лодки. Теперь уже и мне, как и Люппиху, озеро кажется безбрежным и бездонным.

Я не настолько близок с природой, чтобы быть с ней на ты… Мы уважаем и боимся друг друга, но без всякого панибратства. Правда, и особых стычек между нами никогда не было. Как-то я побывал в Таормине и на другой день после моего отъезда прочитал в газете о случившемся там землетрясении. Прибыв однажды в субботу в Штутгарт, я узнал от швейцара гостиницы, что только накануне, в пятницу вечером, кончилось в городе неистовство обрушившейся на него тропической жары. Был и такой случай, когда я прибыл в Вилла Сан-Джованни по железной дороге без всяких злоключений, но следовавшему за нами поезду не повезло: вода подмыла рельсы. Очевидно, природа относится ко мне уважительно, так как и я ни разу не задирал ее. Я никогда не угощал полевых цветов остатками хлеба с маслом, не украшал колбасными шкурками нежные ветви кустов и под видом воскресных экскурсий не пачкал грязными сапогами снежную белизну ледников. Никогда не окунал я мое изнеженное ванной тело в священные воды рыбьего царства, что люди обычно делают только в припадке яростного здоровья. В прошлом году я был несколько раз с визитом вежливости на Дунае, катался в легко скользившей лодке под ласковыми лучами солнца, ни разу не удалившись слишком далеко от берега, и с глубокой почтительностью бросал взгляды на мятежное сердце реки. Ныне я впервые оказался в шатком челне лицом к лицу с враждебной мне стихией. Разве можно назвать особенно дружелюбными облака, спускающиеся с горных круч к озеру, или злобные порывы ветра, который усиливается с каждой минутой и играет носом нашей лодочки? Вряд ли можно рассматривать все это как проявление дружеских чувств. Как раз наоборот. Многочисленные природные факторы предвещали приближение бури. Ледники, блеск которых совсем недавно ласкал наши взоры, теперь, казалось, потемнели от проносящихся над ними траурных туч, а ветер гнал эти тучи прямо к озеру. Сине-зеленая вода потеряла всю свою синеву, стала темно-зеленой, а кружевные гребешки волн метались вокруг нас, качая и подкидывая лодку. Тяжелые удары волн о борт лодки предупреждали нас о грозной опасности.

Джоан, приехавшую из Америки, характеризует не простота бедных, а примитивность богатых. У нее нет фантазии, поэтому она и не боится ничего; ее относительная храбрость питается именно отсутствием фантазии, не то что у Катрин, причиной небоязливости которой является ее решительность и — надо добавить — ее неискренность. Кроме того, дух Катрин поддерживается женской солидарностью. Если Джоан не боится, значит, и она не боится. Да и вообще, чего может бояться женщина, находясь с двумя европейцами такого высокого интеллекта, как Люппих и я?

Люппих качает головой, посматривает то на небо, то на воду, бросает озабоченные взгляды назад, на все более удаляющийся от нас берег.

— Будет беда, — тихо вздыхает он, глядя на меня с мольбой о поддержке.

— Ну что вы! — смеется Джоан.

— Это просто нелепо! — вторит ей Катрин.

— Может быть, — еще тише продолжает Люппих. — Я допускаю, что вам все это кажется нелепым, таким же нелепым, как если бы, скажем, четыре пылинки решили не позволить ветру унести себя.

— Повернем обратно, — обращаюсь я к Джоан, но она словно не слышит моей просьбы.

Катрин теребит веревку руля, дергает ее, лодка поворачивается то туда, то сюда, пока наконец веревка не запутывается в сложнейший узел. Джоан берет на себя командование, объясняет, что одними веслами без всякого руля можно так же хорошо управлять лодкой; просто стыдно хныкать из-за какого-то маленького ветерка — американцы на такие глупости даже внимания не обращают. Стихийные природные силы Европы кажутся Джоан дряхлыми и немощными.

Люппих испуганно сопит и смотрит на меня умоляющими глазами, ища во мне союзника.

Небо все сильнее затягивается облаками, и чем больше солнце склоняется к западу, тем больше крепчает ветер. Капли пота скатываются у меня со лба прямо под нос, я смотрю, нет ли на озере других лодок, но вижу их только у самого берега, да и то мало. Сила ветра возрастает, наша лодка прыгает по волнам вверх и вниз, брызги летят в лицо Джоан которая вскрикивает:

— До чего хорошо!

Люппих воспринимает этот возглас всерьез и спрашивает у нее жалким голосом:

— Неужели вам так хорошо?

Он говорит это с видом человека, обнаружившего в себе какой-то физический недостаток: в его вопросе звучит недоумение глухого, силящегося понять, в чем заключается красота Пасторальной симфонии. Но Люппих не в состоянии уже ничего изменить, так как знает, что, будь у него бицепсы в пять раз больше и тело в три раза сильнее, он все равно не смог бы бороться с разбушевавшейся стихией.

— Вы боитесь, Теодор? — интересуется Катрин, наклоняясь, чтобы лучше видеть маленького ученого.

Люппих смотрит невидящими глазами. На лице у него появляется детский страх, десятки лет дремавший где-то глубоко внутри; он съеживается на носу лодки и отвечает плачущим голосом:

— Очень боюсь!

Какая многовековая культура заключена в этом тихом признании! Какой долгий путь пройден от безрассудной смелости молодости до мудрой трусости старости! Мне хочется пожать ему руку, хочется сказать: «Милый Теодор, поверьте мне, боятся все, у кого есть фантазия. Вы даже сами не подозреваете, какая большая смелость кроется в вашей мудрой трусости».

Густые, похожие на вату облака заволакивают солнце; озеро из зеленого делается серым, волны вздымаются все выше. Только теперь, когда солнце скрылось, видно, насколько стара природа. Солнечный свет для природы все равно что пудра, румяна и лак для ногтей: они украшают дряхлое тело природы, без них она кажется совсем древней и страшной. Так же постарело теперь и это озеро!

Вода сделалась совершенно черной; бесцветные горы уходят вершинами в другое черное озеро, расстилающееся наверху.

Люппих садится на дно лодки и говорит даже несколько сердитым голосом:

— Поворачивайте назад, Джоан! Сейчас же поворачивайте назад!

Сердитый тон профессора режет слух Джоан, она ворчит:

— Трусы! — и медленно, с импортированным из Америки превосходством, поворачивает нос лодки.

Но не успевает Джоан развернуться, как ветер вырывает у нее весло. Напрасно она пытается сохранить равновесие, природе совершенно наплевать на все ее спортивное превосходство. Высокие волны захлестывают лодку, вода доходит Катрин до щиколоток. Она пытается вычерпать воду из лодки, но, разумеется, безрезультатно. Теперь уже и Джоан испуганно оглядывается по сторонам, но на озере не осталось ни одной лодки. Волны все нахальнее хлещут нам в лицо, вода уже то и дело касается колен Катрин, а небо становится таким черным, как будто наверху произошло короткое замыкание. Брызги отскакивают от лысой головы Люппиха, как от гранитной скалы; он сложил на груди свои крохотные ручки, кожа его приобрела лиловый оттенок, он весь трясется. Джоан всем телом подалась вперед, с ее тонкого носа скатываются капли воды. «Что же будет дальше? — думаю я. — Может быть, от нас останется всего лишь одна газетная заметка? Профессор университета Теодор Люппих со своей компанией утонул в озере Целл? А может быть, жирным шрифтом будет напечатано имя Джоан Годар? Кто из них важнее и значительнее: дочь короля жевательной резины или профессор эстетики?» Бррр! Огромная волна захлестывает мне рот, и я вижу, что вода в лодке уже доходит нам почти до пояса. Божественные ножки Джоан тоже мокнут в воде, и волны шаловливо играют вокруг пупка Люппиха. Я чувствую, что мы погружаемся в воду. Даже молнии, разрезающие над нашими головами скопление туч, даже грохочущий гром кажутся нам лишенными всякого значения. Молнии на мгновение освещают озеро, и трагичность нашего положения становится еще более очевидной, нами овладевает панический страх. Люппих поднимается с места, прикладывает руки рупором ко рту и кричит:

— Спасите! Спа-а-а-си-и-и-те-е!

В голосе Люппиха звенит металл. Страх его куда-то исчезает, в лице появляется строгость и даже решимость. Он продолжает кричать еще и еще:

— Спа-а-а-си-и-и-те-е-е!

И откуда-то с берега еле слышно отвечает голос, нельзя даже понять, мужской или женский, слева или справа:

— А-а-а-а-а-а!

Катрин плачет, закрыв лицо руками. Джоан испуганно смотрит вокруг и перестает грести. Я умоляю ее:

— Не бросайте весел!

Она непонимающе смотрит на меня, затем вскакивает на ноги, причем правый борт накреняется и лодка черпает воду; я откидываюсь налево, восстанавливая относительное равновесие. Из груди у Джоан вырываются отчаянные рыдания; она рвет свои прекрасные волосы, кроваво-красными ногтями царапает лицо и истерическим движением впивается себе в подбородок.

— Чего вы боитесь? — кричит на нее Люппих с внезапно вспыхнувшим бешенством. — Теперь вы видите, что стряслась беда?!

Весла выскальзывают у меня из рук, страшные картины встают перед глазами. Когда-то я видел утопленника: он был весь раздувшийся и лиловый! Я тоже буду таким? Я слышу уже запах смерти: он доносится отовсюду. Джоан падает на сиденье лодки и кричит:

— Спасите! О боже, спасите! — Рыдания не дают ей продолжать. Даже теперь она прекрасна: она похожа на мадонну, взывающую к богу. Катрин тоже взывает к богу, и я не могу понять, делает ли она это по привычке или по убеждению.

— Спасательные лодки! — кричит, задыхаясь, Люппих. Вода заливает ему рот, он задыхается и падает на дно тонущей лодки. Я тоже кричу. Охвативший меня ужас действует безо всякой системы, цепи, приковывающие меня к якорю цивилизации, ослабевают, и я теряю связь со всеми этапами человеческого развития, начиная от культуры Вавилона и кончая буржуазной демократией: я визжу и вою, трепещу и впадаю в истерику, как это случается со старыми бабами во время предпраздничной уборки. И лишь мгновениями я вижу в Джоан женщину: купальный костюм у нее спустился с плеч, обнажив маленькие круглые груди, мокрые и дрожащие. В небе над нашей головой грохочет такой гром, словно черт закатил кому-то мощную затрещину. Я испуганно откидываюсь назад. Длинные волосы свешиваются мне на лицо, попадают в рот, мир вокруг меня погружается в темноту, и я теряю всякую способность ориентировки.

Через несколько мгновений я сижу в воде, ухватившись за дно перевернутой лодки, и чувствую себя очень спокойно. Я изо всех сил держусь за лодку и вижу, что Катрин, Джоан и Люппих делают то же самое.

— Тону-у-у! — кричит Люппих и судорожно цепляется за ногу Катрин.

— Оставьте мою ногу! Не тяните! — шипит на него Катрин.

— Какой эгоизм! — возмущается Теодор.

Огромные волны перекатываются над моей головой, я ничего не вижу и не соображаю. Я то оказываюсь под водой, то на поверхности. Люппих висит, ухватившись за лодку, как большой ребенок, глаза у него полны слез, и он тихо подвывает. Катрин тоже всхлипывает, в один миг растеряв все свои великосветские привычки. Губная помада размазалась у нее вокруг рта, покрытые красным лаком ногти судорожно впиваются в перевернутую лодку.

Но где же Джоан? Ее нигде нет. Буря все усиливается, молния падает прямо в воду озера, небо ревет, надрываясь от грома.

«Прощай, жизнь! — думаю я про себя. — Прощай и ты, вероломный подлый соавтор, нарушивший наш договор! Прощайте недописанные романы, неверные друзья, столик в кафе, демонические дамочки, чьи горячие поцелуи еще не остыли на моих молодых устах. Будьте счастливы! А я даже не смогу упокоиться в могиле, купленной по дорогой цене у похоронного общества: мне придется ждать пришествия мессии, лежа на неудобном дне озера, в то время как мирные граждане будут загорать под жаркими лучами солнца над разлагающимися останками моего тела!»

Но все-таки где же Джоан? Пока моя продрогшая душа оплакивала так мало мной прежде ценимые радости покидающей меня жизни, я заметил около носа лодки таинственное, но тем не менее совершенное, словно выточенное из мрамора, произведение искусства.

Что это такое? Что это, прекраснейшее изваяние тела Джоан или земной шар? Какого черта, это вся вселенная! Вот, вся целиком, и именно такая, со всеми ее законами и тайнами. И в этой маленькой, грациозной вселенной есть абсолютно все. Мне кажется, что я вижу на ней всю Америку с ее полями, горами, морями, мудростью и глупостью. В этой мраморной вселенной живет вся литература, все искусство, наука и красота. Я чувствую, что ее коснулся вдохновенный поцелуй мироздания. Да это и есть самая неопровержимая, самая первая и самая последняя истина мироздания. И я, как истинно верующий, благоговею перед этой чудесной красотой, представшей передо мной, подымающейся все выше, до самого неба. Маленькая изваянная из мрамора вселенная! Я приветствую тебя, образ мироздания, как самое высшее проявление божественной справедливости. Какое значение перед твоим всеобъемлющим спокойствием имеет эта буря, которая к тому же уляжется через несколько мгновений? Как можно сравнить экзальтированную красоту свирепых молний с твоей божественной прелестью?

Я забываю и бурю, и игру молний, и раскаты грома, когда мой счастливый и благоговейный взгляд останавливается на поразительно прекрасном теле Джоан. Исчезают все: Люппих, Катрин, катастрофа, озеро и буря, не существует ничего на свете, кроме этого миниатюрного тела, заключающего в себе всю вселенную! Исчез страх смерти, я больше не хочу ни с кем прощаться. Теперь я не могу умереть и дать себя на съедение рыбам. Теперь я должен жить!

Миниатюрная мраморная вселенная тихонько шевелится, пытаясь взобраться на опрокинутую лодку, и я вижу испуганное лицо Джоан.

— Что мне делать? Я потеряла свой купальник!

Она смущенно взбирается на лодку, вздыхает и пытается закрыть руками свое обнаженное тело.

— Слезайте с лодки, вы ее потопите! — говорю я ей, притягиваю к себе в воду, обнимаю за талию и под предлогом спасения ее жизни целую. Джоан с ужасом смотрит на меня, погружается с головой в воду, а когда снова показывается над водой, то уже ничего не говорит и хладнокровно держится за лодку выхоленными руками.

— Мы ведь спасемся? — спрашивает она меня.

Я успокаиваю ее.

— Обязательно спасемся, — говорю я ей и обнимаю ее еще крепче.

Джоан если и не отвечает на мои поцелуи, то, во всяком случае, не протестует, а за ее уступчивостью вовсе не кроется равнодушие. Буря понемногу утихает, гром отдаляется, даже таинственная черная вода как будто становится зеленее.

Люппих цепляется за лодку и ругается. Катрин тоже ругается и взволнованно кричит:

— Зовите на помощь! Почему вы не кричите?

Что-то в ее словах мне кажется странным. Что она говорит? «Зовите?» Значит, не «давайте кричать», а «кричите». Но кто же должен кричать? Люппих и я? Она не будет кричать. Она женщина, эмансипированная, равноправная, так зачем же ей надрывать себе горло? Ведь именно она оказалась в беде, а мы здесь всего лишь для того, чтобы спасти ее. Совершенно неважно, что и нас застигла буря, что и на нас дует ветер, что и у нас перевернулась лодка, что и мы наглотались воды, — все это совершенно не в счет! Для нее мы всего лишь статисты.

— Кричите сами! — сердито отвечаю я Катрин и рассерженно кусаю Джоан в плечо. Джоан тихо вскрикивает:

— Не будьте свиньей! Что вы делаете?

За несколько мгновений мы уже разместились вокруг лодки: у нас создалось маленькое общество, крохотное государство с частной собственностью, обычаями и трудом. Лодка — общественный строй, и мы, все четверо, цепляемся за него. Нос лодки принадлежит Катрин, середина — Люппиху, корма — Джоан и мне. Та небольшая поверхность лодки, за которую мы цепляемся, представляет собой частную собственность. Если один из нас посягает на собственность другого, тотчас же получает по рукам. То я отвоевываю небольшое пространство у Люппиха, то он у меня; меняется лишь результат борьбы, но никак не ее содержание. Мы постепенно привыкаем к такой государственной теории. Мы уже знаем, как держать руки, как хвататься за лодку, как укрываться от волн; мы уже знаем, что служит на пользу равновесия лодки и чего делать нельзя. Мы обсуждаем наши дела, заключаем соглашения и тут же нарушаем их.

Одним словом, мы живем.

Систематически и продуманно мы зовем на помощь. Кричим все четверо вместе, громко и сознательно. Общественный строй качается и дрожит, но не тонет. Люппих выступает в роли недовольного подстрекателя: он хочет плыть к берегу, но, взглянув на волнующееся озеро, отказывается от своей затеи и с отвращением цепляется опять за лодку. Применительно к обстоятельствам у нас протекает и любовная жизнь, хотя и в самых примитивных формах. Как можно иначе назвать тот водный флирт, который установился между моими губами и шеей Джоан? Страх, обретение родины, основание государства — все это уже позади. На их место приходит теперь упорядоченная жизнь, прилежная работа, борьба за существование. Общественный строй служит нам опорой, лодка, правда, то одним концом, то другим погружается в воду, но все-таки не дает нам утонуть. То Катрин отталкивает Люппиха, то Люппих Джоан, то я Катрин, но все это не беда, просто лишнее подтверждение, что мы живем, играем на свой манер в общественные игры, что мы подлы и самоуверенны, то есть что с нами ровно ничего не случилось.

С берега доносится постукивание мотора, шум становится все слышнее, все ближе.

— Спасательный катер! — радостно визжит Катрин.

Да, это спасательный катер. Упруго подпрыгивая, мчится он к нам по воде. Вот катер уже совсем близко, мы видим Францла, слышим его голос, вот он совсем рядом с нами. И в тот же момент мы становимся героями. Четыре взрослых, самоуверенных, чванливых героя сидят в катере и пьют ром, а опрокинутая лодка уже едва виднеется вдали, гордая и одинокая, как витязь, который сослужил свою службу и отошел в сторону, чтобы спокойно умереть. Люппих сидит в углу катера углубленно-задумчивый; он напоминает миниатюрного роденовского «Мыслителя». Остановившимся взглядом смотрит он на окружающий его мир, не поворачиваясь ни вправо, ни влево. И я впервые замечаю, какой это усталый и старый человек. Нервы Люппиха не выдерживают, и он начинает тихонько плакать.

В низеньком и очень узком помещении кафе «Гаити» у огромной «машины» для варки кофе стояла белокурая Маргит в розовом халатике и с розовой лентой в волосах; ее стройные ноги были здесь самым привлекательным зрелищем.

Над немногими столиками кафе, в искусственном полумраке, освещаемом лишь тусклыми лампами, носились голубые облака густого дыма, дурманящего и плотного, как вата, дыма наполовину выкуренных дешевых сигарет. В утренние часы в таких маленьких кафе обычно сидят «изгнанники» особого рода. Они теснятся у крохотных столиков и разговаривают шепотом, потому что в таком узком помещении даже вздох подымает вихрь, сметающий разрезанные пополам бумажные салфеточки, крошечные чашечки и легкие металлические пепельницы, отзывающиеся глухим звоном на каждый стук и без труда гнущиеся, если нажать на них локтем.

За шаткими столиками размещалось человек десять. Все они знали друг друга и коллективно покупали в соседнем гастрономе маленькие булочки, разрезая их пополам, чтобы вложить внутрь тоненькие кусочки дешевой колбасы. В кафе они заказывали себе только черный кофе и иногда съедали по крохотному бутербродику, который вместе с буфетной стойкой, полумраком, свистящей машиной для варки кофе и мучительно приглушенной интимностью возбуждал у этих молодых людей и девушек ошибочное представление о высшем свете и обо всей вселенной. Человек, попадавший сюда впервые, не мог понять их разговоров, хотя они изъяснялись не на воровском арго и не на языке городских окраин. Их язык был какой-то чудовищной смесью из жаргона люмпен-пролетариев (вернее, из пародии на этот жаргон), из диалектизмов разных районов Венгрии, искаженных и употребляемых в шутливом значении, удивительных сокращений, с помощью которых они избегали употребления длинных фраз, и, наконец, из знаков, понятных одним лишь посвященным. На столиках грудами лежали книги (и какие толстые книги!), авторучки, карандаши, рукописи и главным образом стихи, стихи, стихи — в невероятном количестве и самых немыслимых сочетаниях.

В описываемый нами день в «Гаити» было особенно людно.

Вокруг сдвинутых вместе столиков сидело тринадцать человек, которым белокурая Маргит (волосы бедняжки с каждой неделей становились все светлее) без конца приносила стаканы лимонада и бутерброды.

Земанек сидел на своем обычном месте, бледный как смерть, глядя вокруг большими горящими глазами. Его лоб устремлялся вверх, производя почти комический эффект. Синие жилки на висках взволнованно трепетали.

Земанек никогда и ничего не писал, ни единого слова, но, если бы это от него зависело, он смог бы уговорить всех жителей Венгрии писать стихи; он заставил бы их бросить любую работу, оторвал бы их от повседневных занятий, так как свято верил, что в каждом человеке дремлет поэт, хороший или плохой, но обязательно поэт, которого необходимо пробудить волшебной силой слов, а все остальное — пустяки.

Земанек сидел посередине дивана, обтянутого цветастым ситцем, ел хлеб с маслом, посыпая его огромным количеством соли, и казался бледнее, чем обычно. Лицо у него было покрыто ярко-рыжей щетиной, глаза горели испепеляющим огнем. Длинными, нервными пальцами он потянулся к толстой рукописи на столе.

— Сколько здесь всего стихов? — спросила Мела, мечтательная декламаторша, которая уже дважды читала на дневных спектаклях женского общества «Песнь песней».

— Тридцать, — ответил нормировщик с фабрики фетровых колпаков (он же поэт) Петер Протовин и нехотя выпустил изо рта дым дешевой сигареты.

Милчек, уже признанный поэт, два стихотворения которого были напечатаны в газете, и две строчки из них знали все посетители «Гаити» (в это кафе вообще невозможно было ходить тому, кто не знал по крайней мере этих двух «всемирно известных» строк:

— словом, этот самый Милчек сидел в конце стола, делая вид, что он не имеет никакого отношения ко всему происходящему, что ему до смерти надоело и «Гаити», и весь мир, и даже великий, божественный маг Земанек с кроличьими глазами.

Марци (фамилии его никто не знал) — организующее начало кафе «Гаити» — как всегда, держал в руке карандаш, которым быстро записывал все выступления на мраморной доске стола. Несмотря на многочисленные обязанности, Марци в свое время написал семь или восемь стихотворений; особенно прославился его «Продавец подписных изданий», а также еще одно стихотворение в библейском духе, которое Мела, мечтательная декламаторша, собиралась включить в свой репертуар, состоявший пока из «Песни песней».

Мы приведем здесь знаменитое стихотворение Марци о продавце подписных изданий, так как не хотим брать на себя ответственность за утайку этого произведения искусства. Вот оно:

Далее вместо послесловия следовало стихотворное заклятие:

Однако библейское стихотворение Марци было еще более знаменитым, и даже у великого ценителя стихов Земанека оно вызывало одобрительное прищуривание глаз. Это стихотворение неоднократно декламировала Мела в кафе «Гаити», и пользовалось оно таким успехом, что даже Маргит, официантка кафе, почувствовала себя беременной стихами, как тут же выяснилось из записки, положенной ею рядом с чашечкой кофе, поданной Земанеку:

Лишь поэзию Протовина в «Гаити», не знал никто за исключением Земанека Великого. Поэтому, когда Петер Протовин, который был так мал ростом, что сидя не доставал ногами до полу (дотянуться в сидячем положении до пола было самой тайной и самой большой мечтой его жизни), положил на стол, боязливо и застенчиво, свои свежеиспеченные стихи, всеми присутствующими овладело волнение.

В Марци тут же пробудился организаторский и журналистский дух, и он стал интервьюировать Петера:

— Название сборника?

— Опус первый, — ответил Петер, опустив голову. — Подойдет? — Относительно заглавия тут же разгорелись споры. Милчек усмехался.

— Ну-ка, Земанек! — подгонял он великого Земанека, щетинистое лицо и постоянно слегка склоненную на бок голову которого окружал ореол красноватого света лампы.

Тринадцать человек сидели вокруг стола, тринадцать фанатиков — вздорных и болтливых. У них уже вошло в привычку подкарауливать слова Земанека, ждать, что он скажет, и те, кто верил в него, по существу еще ни разу не обманулись в своих ожиданиях.

Скрипачка Лотти (никто и никогда еще не слышал, как она играет на скрипке, только мозоль у нее под подбородком свидетельствовала о том, что она занимается именно этим родом искусства) сказала:

— Опус первый? О боже, все зависит от того, как это понимать!

Земанек взорвался:

— Что значит «понимать»? Что значит «как»? Чего ты там мудришь? Часами сидишь, воды в рот набрав, а потом вдруг такую глупость выпаливаешь!

Лотти промолчала, а Земанек продолжал развивать свою мысль:

— Во всяком случае, «Опус первый» — скверное заглавие, слишком спесивое. Нет в нем никакой скромности. Ни-ка-кой.

Протовин вздрогнул и заерзал на стуле. Земанек продолжал:

— Ночью (я никогда не сплю по ночам) я придумал несколько названий для этого сборника. Я проработал над этим до трех часов утра.

— Представляю себе, — съехидничал Милчек, — как бушует твой отец, когда ему приносят счет за электричество…

— Иуда! — зашипел на него Земанек. — Предаешь своих друзей, предаешь их дух! Ну, валяй, Милчек! Это ведь тоже талант. Так вот, как я уже сказал, я придумал несколько названий. Прошу вашего внимания. Я особенно настаиваю на следующем: «Умирания», или еще: «Да здравствуют умирающие!», или: «Если даже ползком…», или такое твердое, многозначительное, поразительное название: «Не я!» Или, например, импрессионистическое заглавие, мне оно очень нравится, как небольшое видение: «Белые слова на зеленом лугу…»

— Чудесно! — внезапно закричал Милчек. — Но, может быть, было бы лучше: «Зеленые слова на белом лугу…»?

— Дурак! — сказал Марци и тут же написал это слово на мраморе стола.

Земанек продолжал:

— Но из всех заглавий самым подходящим я считаю: «Как бы не так!» Произнося подобное заглавие, человек словно отмахивается ото всего с тихой покорностью. Ведь в нем звучит усталое, умное, даже мудрое превосходство. Жизнь хороша? Как бы не так! Жизнь плоха? Как бы не так! Красива? Как бы не так! Безобразна? Как бы не так! Кроме того, по моему мнению, стихи, из которых я взял эти слова, лучшие стихи сборника. «На горе голубоватой…» Послушаем эти стихи! Продекламируй их нам, Мела.

Мела встала с места, или, лучше сказать в этом случае, поднялась, сложила молитвенно руки на груди и стала декламировать, то закрывая, то открывая глаза, как бы желая этим подчеркнуть свое вдохновение. Читала она стихи искусственно пониженным голосом:

Земанек слушал стихи, закрыв лицо руками. Когда Мела кончила декламировать, он воскликнул:

— Грандиозно! Поистине грандиозно! Какая музыкальность! Какая глубина! Да вы понимаете эти стихи? Понимаете?

Он подозрительно посмотрел на своих апостолов: все они взволнованно ерзали, некоторые опустили глаза, другие большими глотками пили лимонад.

— Ну, — продолжал Земанек, — кто будет так любезен и все объяснит нам? Может быть, ты, Марци?

Карандаш в руках у Марци провел линию по мрамору стола.

— Эти стихи являются символическим выражением того самого выражения, которое, как бы это сказать…

— Садись! — прекратил его страдания Милчек. — Правильнее всего было бы, чтобы сам маэстро Протовин прокомментировал свои стихи. Не скажет ли он нам, если сможет, в чем их смысл?

— Да ни в чем, право, ни в чем, — ответил Петер, потом сам удивился сказанному и спросил: — А разве обязательно должен быть смысл?

Земанек даже присвистнул.

— Ни в чем? Ты говоришь: ни в чем? Так слушай же, и вы все слушайте. Я объясню вам, в чем смысл этого стихотворения, распознать которое гораздо проще, чем разгадать кроссворд, нужно лишь иметь музыкальное ухо (да, ухо и сердце!), надо иметь для этого особый слух, улавливающий поэзию.

«На горе голубоватой…» — говорит поэт, желая подчеркнуть, что эта гора — вершина человеческого существования, куда только в исключительные моменты жизни могут подняться мужчина и женщина, вернее, самец и самка, практически — два полюса животной сексуальности, то есть два фламинго.

Для того чтобы правильно понять символическую образность стихотворения, нужно кое-что знать о птицах фламинго. Прежде всего надо знать, что эти птицы с чудесным оперением, которых называют еще огненными птицами, никогда не живут в горах, а только на побережье морей или других больших водных просторов и всегда большими стаями. Почему же тогда поэт помещает своих фламинго на вершину горы? Почему? Почему? Потому что этим он хочет символизировать путь, проделанный человеком, существование которого в самых древних формах началось в глубине морей и больших вод и чудесная дорога которого ведет к высочайшим вершинам. Чтобы до конца постичь образность этих стихов, необходимо еще знать, что мясо фламинго пригодно для еды, что их перья служат украшением, язык и мозг птиц считались деликатесом еще у древних римлян. Но больше всего напоминают эти птицы человека своей способностью легко привыкать к неволе. Именно благодаря этой особенности символика поэта становится еще трагичнее. И этот человек-фламинго, вознесенный воображением поэта на вершину горы (перестань строить глупые гримасы, Милчек!), стоит там радостно хохочущий, с лопатой, и обратите внимание, с изумрудной лопатой в руке. Но почему же с лопатой, скажите мне, дорогие друзья, почему с лопатой? Этой лопатой поэт хочет символизировать труд, тот постоянный и вдохновенный труд, с помощью которого фламинго прошли полный борьбы путь от моря до вершины горы. Вы теперь, конечно, можете спросить, а почему же лопата должна быть изумрудной? Но я вижу по вашим лицам, что вы и сами уже поняли: лопата должна быть окрашена в зеленый цвет надежды, победоносного ожидания, в цвет оптимизма, ведь это и есть орудие человеческих достижений. Именно так.

Фламинго, огнекрылые птицы поэта, стоят на верхушке голубоватой горы с изумрудными лопатами в руках и хохочут. Два фламинго символизируют миллионы людей, два фламинго и… (теперь вы снова удивитесь?)… четыре отшельника. Давайте разберемся, какое значение имеют эти четыре отшельника? Четыре отшельника: наука, искусство, любовь и справедливость. Отшельники-монахи, которых так и представляешь одетыми в рясы, в эти длинные одеяния, благодаря которым их облик делается еще торжественней. Там, на голубоватой горе, куда возвел их поэт, они выглядят скульптурными памятниками, олицетворяющими помощников человека; монахи — друзья огнекрылых птиц, воплощающих в себе людей.

Таким образом, мы видим, что на горе были два фламинго и четыре отшельника, значит, всего их было шесть? Казалось бы так, но поэт без всяких объяснений заявляет, что два фламинго и четыре отшельника будет восемь. Почему это нужно поэту? Откуда черпает он силы для такого коренного переворота во всей математике? У него имеются эти силы, друзья мои, потому что он настоящий поэт. Я абсолютно уверен: как частное лицо он не подвергает сомнению истину, что два плюс четыре будет шесть, но как поэт, производя такое безумно смелое математическое действие, он хочет показать превосходство поэзии над ничтожными научными истинами, заявляя, что у него, поэта, два плюс четыре будет не шесть, а восемь; начиная с сегодняшнего дня для него это так. Что за фантастическая отвага и поэтическая красота! Я беру на себя смелость сказать: поэт и не должен принимать к сведению, что два плюс четыре равняется шести; поэзия перестала бы быть поэзией, если бы поэты так строго придерживались аксиом науки. (Я очень рад, дорогая Лотти, что вы слушаете меня с таким вниманием, только, прошу вас, не кивайте беспрестанно головой, вам не идет это.) Так! А теперь перейдем к следующей строфе. Подняв своих двух фламинго и четырех монахов на вершину горы, поэт сталкивается с несовершенствами, от которых страдают даже те, кто достиг столь большой высоты. Здесь нет даже маникюрных ножниц (да, вы не ослышались, здесь нет маникюрных ножниц), и вы, конечно, удивлены, зачем понадобились поэту именно ножницы и притом маникюрные? Я вам сейчас это растолкую. Это самый глубокий, самый чистый поэтический экспрессионизм, с которым мы встречаемся в мировой литературе. Поэт не колеблется назвать первый из отсутствующих предметов, который приходит ему в голову. Он мог бы назвать и что-нибудь другое, указать на еще какую-нибудь нехватку. Он мог бы, например, сказать что даже больших библиотек или публичных домов нет на вершине горы. Но зачем ему это говорить? Зачем он должен называть другие вещи, отсутствующие на горе, зачем ему унижать себя, когда ему недостает именно маникюрных ножниц? Это и есть настоящая художественная правда.

Поймите, только благодаря исключительной смелости поэт поставил в начале строчки первое, пришедшее ему в голову: маникюрные ножницы! Ассоциации божественной поэзии неисповедимы. Стоит поэту упомянуть отсутствие маникюрных ножниц, как ему тут же приходит на ум ворон, но не черный ворон, о котором могли бы подумать многие, и не белый ворон, о котором подумал бы каждый только из духа противоречия. Поэт думает о желтом вороне (да, хотя тебе это и кажется удивительным, Марци!), Именно о желтом вороне, о котором мог подумать только он один, а если этого ворона в действительности не существует, то теперь он будет существовать по той простой причине, что замечательный поэт подумал о нем в своем прекрасном стихотворении.

Этот поэт осмелился утверждать, что желтый ворон существует, значит, поэт действительно видел такого ворона, но, конечно, не на земле, где его могли бы видеть многие, а в мире своей фантазии, куда, кроме него, никто не может проникнуть, и где, безусловно, летает такой вот желтый ворон. Абсолютно напрасны всякие споры об этой чудесной птице, поскольку поэт утверждает, что ворон был именно желтым, а ему самому это известно лишь потому, что ворон предстал пред ним таким в его воображении. Но если что-либо появляется где-то, совершенно неважно где, значит, оно существует. А что это именно так, что наш поэт не лжет, мы можем установить из того факта, что до сих пор никто, кроме него, не видел желтого ворона. Если же поэт увидел такого желтого ворона в действительности или в своем воображении, то у него (у поэта) не может быть никакой причины скрывать от человечества существование чудесной птицы. Поэтому вполне естественно, что у ворона (не у черного и не у белого, а у желтого!), у такого исключительного ворона должны быть совершенно иные запросы по отношению к окружающему его миру, чем у всех остальных обычных воронов. Значит, нет ничего удивительного в том, что желтый ворон хочет купить себе четверть фунта леденцов. Я поставлю вопрос иначе: почему бы ворону и не съесть четверть фунта леденцов, если этот ворон желтый? Ведь он принадлежит не к пернатому царству: это ворон нашего поэта. Почему же тогда ему не иметь некоторых странностей, если они символизируют отсутствие необычности, особенности фантазии непривычного и возбуждают в нас ненависть ко всякой обывательщине.

Могут ли быть какие-нибудь сомнения, дорогие друзья, в том, что поэт считает самого себя желтым вороном, и это именно он, достигший вершин, так беден, что не может купить себе даже в рассрочку четверти фунта самых дешевых леденцов? Но это, милые друзья, еще не все. Неожиданно — и, по-видимому, без всяких на то причин — появляется на сцене кот. Мы, конечно, можем задать себе такой вопрос: что вдруг понадобилось здесь коту? В первый момент кажется, что наш поэт просто закрыл глаза и ему в быстрой последовательности пришли в голову слова: фламинго, маникюрные ножницы, ворон, кот. Зачем в начале новой строчки появляется новый персонаж? Да еще кот?! Поэт играет этим словом, оно ему кажется красивым и твердым, как орех. Да ведь это символ огня, здоровья, мужественности. Он весь полон жаждой любви. Для него даже горные вершины уже недостаточно высоки, он стремится к небу, лезет на облака, предпочитает мохнатое плечо тучи, символизирующее могучие силы, чтобы на нем посидеть в компании звезд и месяца. Значит, кот забрался выше, чем фламинго, и они перед ним всего лишь обыкновенные существа, стоящие на горе с лопатой, которая теперь не выглядит уже такой изумрудной. Фламинго смотрят на кота, взбирающегося все выше, к самому божьему престолу. И вдруг неожиданно появляется небесный полицейский, выход на сцену которого оправдывается, с одной стороны, рифмой, с другой стороны, божественным происхождением, символизирующим в данный момент нравственный порядок. И вот, дорогие друзья, зоркие глаза полицейского немедленно пронзают или, лучше сказать, низводят до его настоящей сущности рьяно стремящегося к небу кота, потому что у кота на лапе сандалета. Именно так, как я сказал: сандалета. Только истинное вдохновение могло подсказать поэту этот образ, с чудесной простотой раскрывающий нам сексуальное убожество человечества. Вы, конечно, уже поняли? Сандалета — это символ приниженности, угнетения, попустительства и подавления. На лапе у кота, победоносно рвущегося к небу, опьяненного одержанными победами, для которого даже вершина самой высокой горы оказалась слишком низкой, на лапе у этого кота мы видим предательский знак — сандалету. Поэт, простота выражений которого доведена почти до абсурда, всего-навсего сообщает нам, что полицейский увидел на лапе кота сандалету. Мы даже не знаем, была ли сандалета лишь на одной лапе у кота или на двух? Более правдоподобным, конечно, кажется нам, что символические сандалеты были у кота на обеих лапах, но поэт говорит лишь об одной лапище, на которой полицейский увидел сандалету. Может быть, поэт сошел с ума? Не-е-ет! Поэт всего лишь очень точен. Он преследует вполне определенную цель, когда говорит об одной сандалете: этим самым он хочет показать, что задачей и средством поэзии никогда не может быть стремление к истине на основании выводов, сделанных из двух или большего количества одинаковых фактов. Или, говоря более простыми словами, в своем воображении поэт, конечно, видит две сандалеты на двух лапах у кота, но он ни за что не скажет одно и то же о двух одинаковых вещах, когда достаточно сказать только об одной.

— Довольно! — закричал Милчек. — Хватит, Земанек! Это невыносимо!

— Сожалею. От всего сердца сожалею, но я должен продолжать, — ответил Земанек и вытер ладонью пот со лба.

Петер нагнулся вперед. Его глаза испытующе и вместе с тем испуганно воззрились на Земанека.

— Продолжай, пожалуйста, продолжай! — попросил он своего друга и закурил сигарету.

— Продолжаю. Конечно, продолжаю, — очень серьезно ответил Земанек. — Перехожу теперь к толкованию последней строфы стихотворения. Итак, мои дорогие друзья, можно ли удивляться, что после столь чудесного изображения жизненных недостатков и фантастической нищеты в последней строфе мы встречаемся с рыдающими в лютом страхе фламинго и монахами? Как же им не плакать, если они стоят на вершине горы, взобраться на которую стоило им такого большого труда? Как же не рыдать им над символической трагедией желтого ворона и ужасной судьбой кота в сандалете, сидящего на туче? Как же им не рыдать? И вопреки всему, что еще остается делать фламинго, как не взяться за лопаты и не приступить снова к работе, повторяя друг другу: «Как бы не так, как бы не так!»

Я вижу на ваших лицах верные признаки непонимания и удивления. Вы, конечно, спрашиваете себя, что хочет сказать поэт этим своим вечным рефреном: «Как бы не так, как бы не так»? Наш поэт, именно потому, что он поэт, ничего не принимает на веру, значит и самого себя: искусство и смысл этого искусства бесконечно преследуют его. Иначе говоря, поэт верит в справедливость, но знает, что у всякой правды есть два конца, он знает, что, только обозревая мир с обоих полюсов, можно приблизиться к видению того мира, о существовании которого и должен подать весть поэт. Или, другими словами, мир плох и несовершенен, как мы это видим из символического образа желтого ворона, но поэт чувствует, что такой вывод сделан при обозрении мира с одного лишь полюса. Поэтому он тут же ставит эту истину под сомнение и говорит: «Как бы не так, как бы не так!» Теперь вы поняли? Как бы не так! Жизнь хороша? Как бы не так! Жизнь плоха? Как бы не так! Это грамматически неправильное выражение в поэтическом тигле становится чудесным сплавом. Как его надо понимать? Выражение состоит из четырех слов, являющихся четырьмя основными столпами жизни: как, бы, не, так. Первое слово «как» заключает в себе вопрос, за которым должно следовать продолжение, объяснение; «бы» выражает сомнение и в то же время показывает связь, можно даже сказать — коллективность; и тут же следует отрицание «не» — возражение, символизирующее собой развитие и прогресс; и, наконец, гордое и утверждающее «так»! Как бы не так! Какие глубины таятся в этом выражении! Какие глубины содержит в себе стихотворение в целом! Как велика поэзия! Из-за голубого тумана слов проглядывает сияющий смысл…

— Чудесно! Грандиозно! — рыдающим голосом завопила декламаторша.

Но Земанек еще не кончил.

— В поэзии все должно быть неясно, все непонятно! В понятном для всех нет тайны, а поэзия без тайны не влечет, не может привлекать… Только туман, ту-ман, о вы, поглотители тумана!..

— Он лазит по поэзии, как червяк, буравящий сыр, — заметил Марци, но его тут же освистали, так как подобное сравнение было слишком понятным, а потому безвкусным.

Голос Земанека одержал верх, воспарив над всеми замечаниями, как орел парит над воробьями.

— Лишь немногие понимают такие стихи? Ну и что же! Да если найдется всего сто понимающих… пятьдесят, двадцать… всего два или один лишь я, — все равно, и тогда я буду уверен, что это настоящее искусство. Вся страна, весь мир пишет стихи, но лишь я один умею ценить их! А остальные бродят по полям поэзии, ощупью, словно слепые, подбирают рифмы и стыдятся, бесконечно стыдятся стихов, потому что, подобно глухим, не понимают ни слова…

— Ни слова… — повторил Милчек и усмехнулся. — Ни одного слова… Эх ты, желтый ворон…

— Ни слова никто, только я, я, я…

Земанек вдруг замолчал, устало откинулся на спинку дивана, но момент слабости скоро прошел, и он повернулся к Петеру:

— А ты-то хоть понял, что ты написал? — спросил он.

Петер смущенно смотрел на великого ценителя поэзии.

Около трех часов ночи лифт с легким толчком остановился на третьем этаже, дверца открылась, и из лифта вышел писатель Добак. Он воздал в душе кому следует благодарность за то, что подъем окончился благополучно и ему и на этот раз удалось избежать опасности. Он считал, что вся жизнь состоит из таких вот маленьких опасностей и из их преодоления. Каждый миг человек избегает то несчастного случая, то коварства бактерий, то войны. Сколько же времени можно вот так всего избегать? Самое большее до восьмидесяти лет.

Но как только Добак захлопнул за собой дверцу лифта и направился по внутреннему балкону к своей квартире, освещенной холодным лунным светом, он сразу заметил, что у его двери орудует какой-то парень, пытаясь открыть замок, очевидно ища выход из тупика, куда завело его неустройство личных дел. С таким же успехом он мог бы трудиться и у соседней двери, но он старался открыть именно эту, вероятно потому, что, залитая лунным светом, она была освещена лучше, чем все другие двери, выходящие на балкон.

«Тяжелое это ремесло, нелегко добывать себе таким образом на пропитание!» — подумал Добак, всегда готовый относиться с уважением ко всему, чего сам не умел делать. Он почувствовал, как страх прокрался по его плоскостопным ногам (этим вездесущим такси!), охватил измученный фантастическими измышлениями мозг, проник в желудок, где принятая им порция чайной соды пыталась потушить пожар, вызванный острым и пикантным гуляшом, в который воплотился написанный им рассказ. На воре был берет — всем известно, что грабители всегда ходят в беретах, — вор стоял неподвижно с отмычкой в руке, и по всему чувствовалось, что и он боится, ощущая всю уязвимость своего положения. Писатель и вор смотрели друг на друга, смущенно размахивали руками, шаркали ногами и испытывали явное беспокойство.

При свете луны Добак мог рассмотреть, что у парня безмятежно синие глаза и располагающая внешность. Если бы Добак не боялся, он не стал бы кричать, а заговорил бы с вором спокойно и вежливо. Но Добак боялся. Поэтому он и заорал:

— Что вам здесь надо?

Парень дотронулся до плеча писателя.

— Господин хороший, не кричите, пожалуйста, умоляю вас! Не губите моей карьеры. Я сам уйду отсюда не солоно хлебавши, вернусь в ту самую дыру, в мусорный ящик, где я уже высидел по крайней мере три часа, ожидая, пока в доме все успокоится. Там, на этой помойке, я дождусь рассвета, когда откроют парадное, и смогу удрать.

Юноша так трогательно умолял, в глазах его светилась такая печаль, что у Добака невольно сжалось сердце.

— Нет, — сказал он, — зачем вам ночевать в мусорном ящике? Он слишком узок, и там ужасно грязно. Идемте лучше ко мне.

— О боже, — ответил грабитель. — Какой волнующий момент! А вы не позовете полицию?

Добак положил левую руку на сердце.

— Даю вам честное слово, что не позову.

Добак был писатель, а писатели вообще больше боятся полиции, чем воров.

— Большое вам спасибо, — прочувствованно произнес грабитель. — Я верю, что вы меня не обманете. Передо мной открывается чудесная карьера, не губите меня.

— Ни за что на свете, — заверил его Добак, открыл своим ключом дверь, зажег свет и, вежливо пропустив вперед вора, начал его разглядывать.

— Если я не ошибаюсь, вы грабитель?

Молодой человек отступил на несколько шагов и махнул рукой. Он был смущен, и весь его вид говорил: нет, господин мой хороший, вы преувеличиваете, вы слишком добры ко мне, я еще не грабитель. Для того чтобы им называться, надо иметь массу заслуг, славное прошлое, большие и разнообразные профессиональные знания, а мне до всего этого еще далеко. Я лишь скромный ученик, только начинающий свою карьеру, некоторые задатки у меня, конечно, есть, но я совсем еще новичок.

Все это Добак прочитал в смущенном взгляде юноши. Потом вор опустил глаза и тихо сказал:

— Папино…

— Что такое «папино»? — жадно поинтересовался Добак.

— Папино ремесло продолжаю я. Папино и дедушкино. Мой дедушка был Криштоф Одноглазый, а папа — знаменитый Пепи Кадарка, вы, вероятно, читали о них в газетах, о них, обоих очень много писали. Однажды моего папу шесть недель искали по всей Венгрии, половина всего населения ловила его, а кончилось тем, что премию в три тысячи пенгё за свою поимку получил сам папа: он переоделся, приклеил усы, надел парик и в таком виде нашел себя. Мне еще до этого далеко! Да и времена были тогда другие, совсем другие. В ту пору шкафы и комоды ломились от ценных вещиц, золота, серебра, попадались целые клады, была тогда у нас возможность развиваться, учиться, специализироваться…

— Присаживайтесь, пожалуйста, — вежливо предложил гостю Добак, — вот сюда, в это кресло. Не хотите ли сигарету?..

— Большое спасибо… В моем возрасте у дедушки на счету было уже два ограбления банков, а папа к двадцати двум годам украл уже из разных квартир триста персидских ковров, и все это среди бела дня, так как папа работал лишь днем: он находил, что все порядочные люди работают днем и спят ночью. Мой папа был просто гений. Если бы мой дорогой, мой добрый отец был жив, то вряд ли он смог гордиться своим сыном.

И юноша грустно попик головой.

— Ну что вы! — участливо произнес Добак, желая подбодрить пригорюнившегося вора.

— Тяжелые наступили теперь времена. За неделю до смерти папа сказал мне: «Безотрадное будущее ждет тебя, сынок. Очень уж сильно изменился мир с поры моей молодости. Тогда квартиры ломились от всякого добра, а запоры были плохие, теперь же наоборот: квартиры пустые, а замки крепкие. И это люди называют «прогрессом»!» Так сказал мне папа.

— Так и сказал?

— Так и сказал, — повторил юноша и снова опечалился.

Оба умолкли.

— Да, исчезают старые династии! — нарушил молчание Добак. — Пепи Кадарка! В вашей профессии это такое же имя, как Куглер среди кондитеров или Гёте среди писателей. Ваш отец был классик.

— Правильно, — согласился начинающий грабитель. — Конечно, и нас, молодежь, нельзя осуждать так безоговорочно. Вы только поставьте себя на мое место, господин Добак. Сколько нам приходится по нынешним временам работать. Сначала надо основательно подготовиться: составить план, ознакомиться с местностью, продумать все детали. Скажем, сегодня ночью я хочу проникнуть в такую-то квартиру. Для этого надо сначала установить, сколько человек живет в ней, когда уходит главный съемщик, имеются ли другие квартиранты? Потом до закрытия парадного надо проникнуть в дом и где-нибудь спрятаться, сидеть, притаившись, несколько часов подряд, рисковать своей свободой. Наконец наступает момент, когда можно проникнуть в квартиру, но и для этого нужна предварительная подготовка, так сказать, специальное образование, потому что теперь люди не удовлетворяются каким-нибудь там плохоньким замочком, а снабжают двери всякими сложными механизмами, запорами, шпингалетами, цепями, болтами, американскими замками, верхними и нижними задвижками, а в окна вмуровывают решетки, и все это, чтобы оградить себя от нас. Вот бедным грабителям и приходится прибегать к помощи тридцати, а то и сорока различных инструментов, если они хотят заниматься своей профессией и содержать семью, как все приличные люди, а не как разные там халтурщики. Если бы вы знали, господин Добак, какое это трудное занятие. Привычки в нашем ремесле не бывает: каждый раз идешь на дело и волнуешься, как артист перед выходом на сцену. Вам, может быть, покажется невероятным, но даже самый опытный взломщик нервничает всякий раз, когда приступает к работе.

Теперь предположим, все сошло гладко, никто тебя не заметил — ни дворник, ни соседние квартиранты, — отмычки действуют отлично, запоры преодолены, и ты проникаешь в квартиру, открываешь шкаф и вдруг обнаруживаешь, что кто-то уже побывал здесь до тебя. Вы только представьте себе, господин Добак, что может чувствовать грабитель-профессионал, когда обнаруживает, что кто-то побывал в квартире до него, кто-то, кому не пришлось прибегать к отмычкам, ждать темноты, прятаться и дрожать. Этот кто-то пришел днем, позвонил, ему открыли дверь, с ним были милы и любезны, а он на глазах у квартирантов вынес все их добро, и никто не посмел сказать ему ни слова, с ним здоровались и прощались, а полицейский побежал бы к нему на помощь, если в том появилась бы надобность.

Какими неучами чувствуем себя мы, домушники, перед таким специалистом. Еще до нашего появления он уже вывез из квартиры картины, столовое серебро, мебель, ковры, пианино, книги, приданое хозяйских дочек, фамильные драгоценности, — одним словом, господин Добак, он взял все, абсолютно все, даже такие вещи, которые мы, честные грабители, никогда не забираем. И ничего не оставил нам. Ничего.

На глазах юноши показались слезы, он весь дрожал от волнения. Добак утешал его:

— Не волнуйтесь так. Выше голову. Не надо отчаиваться. Каждая профессия имеет свои трудности, надо уповать на лучшее.

— А мне на что уповать? — спросил писателя начинающий вор. — Мы, грабители, не входим ни в какую организацию, мы просто мелкие предприниматели, не пользующиеся ничьей поддержкой. А они…

— Кто «они»? — перебил его Добак.

— Государственные грабители, судебные исполнители Венгерского королевства, о них ведь я говорю. О, до чего они ловки, до чего беспощадны! Они во всем опережают нас. Вот и здесь, у вас, господин Добак… Я даже еще не видел ваших шкафов, но мне достаточно посмотреть на стены, где еще видны следы от картин, на пол, где уже нет ковра. И отсюда все унесли! Напрасно сидел я в мусорном ящике, напрасно потерял несколько дней на изучение местности! Я вижу, что вы, господин Добак, порядочный добросердечный человек, что вы помогли бы мне если бы сумели. Но вы не можете, господин Добак, вы ничем не можете мне помочь, у вас у самого ничего больше нет.

— Ничего, — покорно согласился с ним Добак. — Именно так, как вы это отметили. Я тоже всегда боялся грабителей. Мелких грабителей. Но на прошлой неделе, как-то утром, остановился перед моим домом грузовик, за моими вещами пришли трое и унесли все, даже письменный стол, хотя по существующим законам государство не имеет права накладывать руку на предметы, необходимые человеку для его профессиональных занятий. У меня нет ничего, дорогой друг. Мне даже нечем вас угостить. Была у меня одна штука копченой колбасы, да и ту мне пришлось отдать судебному исполнителю, чтобы он оставил мне диван, вот этот самый… Я беден как церковная крыса, у меня даже на завтрак ничего нет — Венгерское королевство украло у меня последнюю булку.

— Это просто ужасно! — воскликнул юноша, в замешательстве моргнул несколько раз и переступил с ноги на ногу. — Значит, у вас ничего нет?

— Ничего! — повторил Добак и безнадежно развел руками.

— Гм… Гм… Я не хочу вас обидеть, но… — Юноша полез в карман и вытащил оттуда два пенгё.

— О! — растроганно произнес господин Добак.

— Но… но… но… — стал заикаться молодой человек и, отвернувшись в сторону, сунул господину Добаку монету.

Они пожали друг другу руки, раскланялись, и Добак проводил ночного посетителя до порога.

Одеваться господину Иожефу Даскалу помогала жена. Делала она это лишь в исключительных случаях. Из шкафа был извлечен самый лучший, «выходной» костюм (у господина Даскала их было всего два), и жена взялась удалять с помощью бензина несколько упрямых пятен на брюках.

Глухая бабушка, сидевшая в невероятно скрипучем кресле, спросила:

— Куда идет Иожи?

— По де-е-ла-ам! — заорал ей прямо в ухо Шандорка, сын Даскала.

— Это очень хорошо, когда у кого-нибудь есть дела, — сказала бабушка и понимающе затрясла головой.

Ева, старшая сестра Шандорки, бросила отцу скучающим голосом:

— Адье, папхен, тащи домой монету! — и танцующим шагом вышла из спальни, где господин Даскал сидел в одних подштанниках на хромоногом стуле, ожидая, пока жена сведет пятна с его выходных брюк, и выслушивал ее наставления.

— Не давай над собой издеваться ни Феликсу, ни Алайошу, ни Гуго. Надень другой галстук, а то они скажут, что у тебя даже приличного галстука нет! Если Феликс захочет от тебя избавиться, будь настойчив: ты умеешь настоять на своем, когда захочешь. Не молчи, как чурбан — у тебя есть такая привычка, — а дай ему отповедь. Вот штаны, да не мни их, это тебе не тряпка! Постоянно приходится твердить одно и то же. Что касается Гуго, то с ним ты можешь говорить вполне откровенно: «Послушай, Гуго, мир теперь совсем не тот, что прежде. Сегодня я вынужден обратиться к тебе за помощью, а завтра с тобой может случиться то же самое». Тут ты напомни, как покойный отец подписал ему однажды вексель, по которому в конечном счете пришлось платить нам. Вот всегда ты так делаешь: сначала надеваешь галстук, а потом чистишь зубы, и никак я тебя не научу делать все по порядку. А если увидишь, что жена Алайоша влезает в ваши разговоры, то дай ей понять (но не грубо!), что женщины в такие дела вмешиваться не должны… Покойный папочка терпеть не мог Женике, а ведь она не такая уж плохая — только глупая, как гусыня. Ну, а теперь посмотри, что ты надел на ноги! Поглядите-ка на него! Ты действительно ничего не замечаешь вокруг, совсем дурачком стал, честное слово! Два разных носка натянул. А теперь ты еще и опоздаешь! Пора бы тебе знать этого сноба Феликса… Если он опять начнет свое — мол, у меня дочь больна, да какие на нее расходы, — ты прямо ему скажи, что нам нужно триста пенгё, ни больше, ни меньше, что на двадцать седьмое назначен аукцион и у нас заберут обеденный стол, стулья с зеленой обивкой, комод и буфет… да, и буфет… Я не знаю, зачем понадобился государству мой буфет, когда у него имеется по крайней мере три миллиона буфетов? Возьми носовой платок с цветной каемкой — обо всем тебе напомнить надо. Вот сюда положи, в верхний кармашек, да не комкай его, как грязный носок, и не горбись, подтянись хоть немного. Если ты в таком виде предстанешь перед Феликсом, он сунет тебе пять пенгё и все тут. Знаю я его, уж можешь мне поверить. Ну, а теперь иди! Сначала к Алайошу, оттуда к Феликсу, а от Феликса к Гуго, но можешь сначала пойти к Гуго, а потом к Феликсу, это уж как захочешь, хоть я и не люблю, когда ты самовольничаешь. Дай сюда шляпу…

Жена провела щеткой по шляпе и сама надела ее мужу на голову. Тот уже нетерпеливо топтался в передней и втайне мечтал о том, что не застанет дома ни Феликса, ни Гуго, ни Алайоша.

Господин Даскал ненавидел своих родственников, но к этой ненависти примешивался еще и страх. Ему уже чудилось, что он сидит перед ними в большом кресле — с таким чувством, словно это не кресло, а скамья подсудимых, — и они демонстративно, как бы подчеркивая свое превосходство, сначала угощают его сигаретой, а потом равнодушно, будто глухонемые, выслушивают его жалобы. А он все говорит, говорит… От смущения в голове у него полный сумбур, фразы, приготовленные для Феликса, он говорит Гуго, ощущая при этом, как на лбу у него выступает холодный пот. И наконец понимает, что окончательно запутался в своих жалобах, мольбах и просьбах. А те все так же безучастно слушают его, не проронив ни единого слова, не сказав даже «гм» или «понимаю»: сидят, как судьи, которым осточертели все эти истории.

— От Гуго до Феликса тебе не нужен трамвай, можешь и пешком пройтись, — бросает ему вслед жена.

Господин Даскал выходит из дому, как на битву, которую ему уже не первый раз приходится вести за главный алтарь своей семейной жизни, за этот нелепый буфет.

Ровно в половине второго господин Даскал возвратился домой. По лбу у него струился пот, на лице видны были следы ужасных потрясений. Он тяжело дышал, словно для того, чтобы домашние еще больше оценили его самоотверженность, а может быть, он слишком быстро взбежал на четвертый этаж или же сказывались последствия визита к родственникам. Заслышав его нетерпеливый звонок, вся семья устремилась в переднюю, чтобы как можно скорее узнать о «результатах». Но господин Даскал никого не удостоил ответом и, преисполненный чувства собственного достоинства, принялся маленькими шажками ходить взад и вперед по комнате.

— Ну? — не выдержала жена.

— Давай обедать, — произнес наконец Иожеф Даскал.

По его решительному тону и по тому, что он вообще выражает какое-то желание, даже требование, жена сразу поняла, что дело выгорело.

Все тут же успокоились и стали ходить по пятам за главой семьи: помогли ему снять пальто, повели в ванну, подали мыло и полотенце, а когда бабушка спросила: «Ну, удалось?», на нее зашикали, чтобы она набралась терпения и спокойно занималась вязаньем.

Словом, господин Даскал вел себя страшно интригующе и заявил родным, что обо всем расскажет за обедом.

— А пока пусть быстрее накрывают на стол. Каждый день эта комедия с накрываньем! И нечего вертеться все время под ногами! Пусть дети моют руки: сколько раз приходится говорить, чтобы не садились за стол с грязными руками?!

Такая необычайная самоуверенность, такое решительное поведение, подчеркивающее, что глава семьи — он, окончательно успокоили жену. Она хорошо знала своего супруга, знала, как меняются его манеры, стоит только ему обзавестись деньжатами.

Когда все уселись за стол, господин Даскал потребовал чистую салфетку и повязал ее вокруг шеи, как будто обедал в ресторане. Жена принесла суповую миску, господин Даскал приподнялся и заглянул в нее.

— Что за суп?

— Тминный, — ответила жена.

— Ненавижу, — резко сказал господин Даскал.

— Суп как суп, не так это важно. Ну и?..

— Папхен ненавидит супный тмин! — воскликнула Ева, как всегда коверкая фразу.

— Ненавидит! — повторила непривычное для нее слово госпожа Даскал и вдруг стукнула кулаком по столу.

— Ну и?.. — нетерпеливо воскликнула она, обращаясь к мужу.

— Что будет с нашим буфетом? — спросил в свою очередь Шандорка.

— Достал он денег? — послышался шамкающий голос бабушки.

— Мы еще не-е зна-а-ем, — протянул Шандорка тоненьким голоском.

Вся семья напряженно ждала ответа.

Господин Даскал не отличался многословием даже в ту блестящую пору, когда он подвизался на коммерческом поприще. То немногое, что он считал необходимым сказать, он произносил твердо и решительно. С тех пор тон его стал более мягким, даже заискивающим, и произошло это по многим причинам. Во-первых, конечно, потому, что торговля его потерпела крах. Во-вторых, потому, что еще в 1935 году ему «выутюжили» верхние зубы. Это случилось так: он оставил свою верхнюю челюсть в кармане пиджака и отдал этот пиджак прислуге, чтобы та его выгладила. Бедная «прислуга за все» была совершенно не виновата, что под раскаленным утюгом все шестнадцать зубов господина Даскала разлетелись на куски. Вследствие наступивших «тяжелых времен» он до сих пор не мог возместить этой потери. Отсутствие зубов, естественно, сильно влияло на его речь: он стал шепелявить. Вся семья часто строила планы, каким путем можно «восполнить пробел» в папином рту. Иногда приходили к мысли, что для приобретения новой челюсти надо продать еще что-нибудь из Евиного приданого, и так уже сильно поистощившегося за последние годы, но это были одни лишь мечты, и зубы господина Даскала продолжали оставаться одной из многих нерешенных семейных проблем.

Однако ныне даже самый крохотный успех делал господина Даскала разговорчивым. Чем несчастнее становился он и чем больше росла его лысина, тем подробнее рассказывал он о своих маленьких и редких удачах. Казалось, что обилием слов и подробностей ему хотелось остановить время, с неумолимой быстротой проносящееся мимо самых больших радостей его жизни.

— Горячо! — заявил глава семьи и с такой силой подул на ложку, которую уже поднес ко рту, что находящееся в ней подобие супа с блестками жира на поверхности выплеснулось обратно в тарелку. Потом неожиданно, как будто решив поразить всех, он выпалил:

— Сначала я пошел к Гуго.

— Не к Феликсу? — спросила жена.

— Почему ты спрашиваешь, не пошел ли я к Феликсу, — набросился с тихой яростью на жену господин Даскал, — если я только что сказал, что пошел к Гуго? Почему? Ты можешь сказать мне почему?!

Господин Даскал повозмущался еще некоторое время, потом продолжал:

— Одним словом, ровно в половине десятого я нажал звонок на двери у Гуго. Мне открыла горничная в наколке (обрати внимание: когда у нас постельное белье еще проветривается на окне, у них горничная в наколке уже открывает дверь посетителям). Я сразу заметил, что она у них новенькая. Такая, знаешь, хорошенькая штучка, какие увидишь только на экране. (Мне, между прочим, сейчас пришло в голову, что мы очень давно не были в кино!) Горничная тут же сказала: прошу, мол, покорно, кого вам, мол, желательно видеть? А я ей на это: доложите хозяину, что его хочет видеть зять Иожеф Даскал. Тут горничная посмотрела на меня, да так посмотрела, что мне захотелось влепить ей пару пощечин. Не знаю, что она во мне узрела. Но все-таки направилась к Гуго, а сесть мне так и не предложила. И вот, изволите знать, стою я, значит, в передней (а, должен сказать, передняя у них такая, что у нас она могла бы сойти и за гостиную… камин и два огромных кресла, в них даже спать можно)… стою я в этой передней на прекрасном персидском ковре, на том самом, который Гуго получил в наследство после смерти папы, я даже помню, как он выцыганил этот ковер на другой день после папиной смерти (ты лучше меня знаешь своего братца, каким он умеет быть настырным, когда ему что-нибудь понадобится)… Налей-ка мне, жена, еще супу…

Так вот, стою я в передней и жду по крайней мере уже пять минут. Вдруг слышу голос Гуго из другой комнаты (дверь была открыта, а ты сама знаешь, как громко он всегда разговаривает): «И надо же, чтобы именно теперь его черт принес! Ну, ничего не поделаешь, давай его сюда…» Тут выходит горничная, опять смотрит своими нахальными глазами, которые меня сразу вывели из себя, и разрешает мне войти.

Гуго сидел у письменного стола и что-то писал. Он страшно растолстел, курит все те же огромные сигары и по-прежнему не встает, когда я вхожу в комнату. Всего один раз встал он передо мной, это было в двадцать третьем году, когда мы перебирались с магазином на улицу Доротти. Одним словом, прошу покорно, сидит он за столом, даже глаз не подымает и, не выпуская сигары изо рта, спрашивает меня: «Что случилось, Иожи? Очень мило с твоей стороны, что ты хоть изредка заглядываешь к нам, а то мы можем все поумирать, а вы даже и не узнаете об этом. Присаживайся. Мне нужно тут кое-какие дела закончить, но ты не смущайся, рассказывай, зачем пришел, мне это не помешает». Понимаешь, что за тип этот Гуго? Говорит: «Очень мило с твоей стороны, что хоть изредка заглядываешь к нам», — это для того, чтобы мне было труднее у него что-нибудь попросить. Ну что мне оставалось делать? Гуго сидит за столом и пишет какое-то длинное письмо, а я сижу в кресле и жду. Как я могу в такой напряженной атмосфере выложить ему свою просьбу? Говорю ему: «Пиши спокойно, Гуго, кончай свое письмо, а я могу и подождать». — Но Гуго мне на это упрямо: «Нет, любезный мой Иожика, прошу тебя, говори, рассказывай, потому что я страшно занят, у меня, слава богу, очень много работы. Как вы там живете, как дети? И закуривай, пожалуйста. Вон там, на столе, серебряный портсигар». Я открываю портсигар, а на внутренней стороне крышки написано: «Нашему дорогому директору с благодарностью и любовью от служащих Венгерских объединенных каменноугольных шахт». Беру сигару и закуриваю. Гуго бросает на меня взгляд и говорит: «Возьми еще сигару — дома выкуришь».

После долгого молчания я приступаю наконец к рассказу. Послушай-ка, мол, Гуго, я очень долго раздумывал и с женой советовался, идти мне к тебе или нет. Я не пытаюсь разжалобить тебя описанием нашего бедственного положения… Только дошел я до этого места, как вдруг у него на столе зазвонил телефон. Если бы ты видела этот телефон с красными и черными кнопками. Гуго берет трубку и так возбужденно начинает выкрикивать: «Ты очень любезен, что позвонил мне, я бесконечно обязан вашему сиятельству… Да что ты?! Ну конечно, для тебя я всегда найду время… Когда тебе будет угодно… Да, живем понемножку, благодарю, благодарю, ты очень любезен… Она тоже ничего, целыми днями вяжет… это ее новое увлечение… Чулки, пуловеры для бедняков… Ты ведь знаешь, какая у нее добрая душа. Что ты говоришь? Сто сорок тысяч пенгё? Да… да-а-а! Я уверен, что мы сумеем договориться по этому вопросу. Ваш покорный слуга! До свидания!»

Гуго прямо взмок от такого подобострастия, он даже раскланивался перед телефоном и под столом шаркал ножкой. Потом он отстранил от себя трубку, но не положил ее сразу на рычаг, а подождал, пока его сиятельство первый положит. И вот Гуго снова углубляется в письмо, строчит и строчит, но и обо мне не забывает: «Продолжай, Иожика, продолжай, дорогой, я тебя слушаю». Что я мог ему на это ответить, начинаю все сначала. «Послушай, Гуго, как я тебе уже сказал, мы с женой долго раздумывали и толковали, идти к тебе или нет? Я не пытаюсь разжалобить тебя описанием нашего бедственного положения, к чему рассказывать о том, что иногда у нас нет денег даже на тарелку супа, за квартиру нечем уплатить, и боже нас сохрани от несварения желудка, так как нам не на что купить даже слабительного, а ведь, кроме нас с женой, надо еще прокормить дочку, такую красавицу, сына Шандорку и бабушку…»

Когда я дошел до этого места, послышался звонок в передней, входит горничная и докладывает, что пришел какой-то Хайкоци или Байкоци. Гуго моментально вскакивает из-за стола и устремляется к двери, на ходу бросая мне: «Будь так добр, Иожика, пройди в соседнюю комнату, у нас с этим господином очень важное дело…»

Он выскочил за дверь, показывая жестом: смывайся, мол, поскорей. Что же мне оставалось делать — я пошел в другую комнату, сел там в кресло и стал ждать. Я все жду и жду, а горничная шмыгает то туда, то сюда и недоверчиво на меня посматривает, мне же так хочется поскорей очутиться на улице. Через полчаса она наконец кидает небрежно: «Можете войти». И говорит это без всякой учтивости, не так, как принято: «Пожалуйте в кабинет!» или «Хозяин просит вас к себе!», а просто: «Можете войти». Но я все-таки вошел и увидел, что Гуго сидит все там же и продолжает строчить письмо.

«Ну, Иожика, — говорит он, — скажи мне поскорей, что тебе надо, потому что я действительно очень занят!» Я опять начинаю все с самого начала, но все у меня как-то не клеится, и нужных слов я не нахожу. Наконец встаю я с кресла, останавливаюсь прямо перед ним и говорю: «Очень прошу тебя, Гуго, пойми — эти три стула с зеленой обивкой, комод и буфет, которые мы получили в наследство еще от покойного папы…» И, знаешь ли, мне показалось вдруг таким странным, что я думаю и говорю о нашей старой рухляди здесь, в этой прекрасно обставленной комнате, среди великолепной мебели. А Гуго только время от времени поглядывает на меня как-то рассеянно, казалось, он просто обдумывает, что бы еще написать в письме, и изредка произносит: «Продолжай, Иожика, продолжай».

Когда я еле-еле с невообразимой мукой добрался до самого существа вопроса и уже заговорил о том, что «ничего не поделаешь, такие времена настали» и «мы все-таки кровным родством связаны», вдруг, ты только вообрази себе, снова раздается телефонный звонок. Гуго берет трубку. «Алло, алло? Ваш покорный слуга, ваше сиятельство! Где? Хорошо, прекрасно… Через пятнадцать минут? Буду, обязательно буду!» — кладет трубку на рычаг и продолжает писать письмо, не обращая на меня никакого внимания. Ты представляешь, что это такое, когда ты говоришь, говоришь, а собеседник словно воды в рот набрал? Я просто не знал, что бы ему еще сказать, и тут уже так рассердился! А ты знаешь, какой я становлюсь, когда меня разозлят? Я сказал ему: «Послушай, Гуго. Ты не должен оставаться спокойным, когда у нас хотят отнять эти несчастные стулья с зеленой обивкой! Ты, конечно, не забыл, что когда-то на них сидел твой отец? И буфет нам необходим. Что за столовая без буфета? Хотя бы уже из-за бабушки нельзя допустить, чтобы мы остались без буфета… Пойми, Гуго, есть такие вещи, которых просто нельзя допустить. Как бы ты ни был занят, ты должен это понять…» В этот самый момент Гуго закончил письмо и промокнул его. Делал он все это так спокойно, что я прямо трясся от ярости. Потом он вынул бумажник, из бумажника — сотенную и дал ее мне, сказав при этом: «Не сердись, пожалуйста, Иожика, но я ужасно спешу. Я был очень рад тебя видеть, поцелуй за меня всех своих. Манци, принесите мне, дорогая, мое пальто. Ну, прощай!» Он так торопился, что даже по лестнице мы сошли с ним врозь.

Дойдя до этого места, господин Даскал наклонил тарелку, чтобы было удобнее вычерпать из нее остатки супа. Он тяжело дышал, утомившись от еды и собственного красноречия.

— Получил что-нибудь? — поинтересовалась бабушка.

Вся семья хором прокричала ей, что Гуго дал сто пенгё. Бабушка уже в течение сорока лет питала тихую, но неистощимую неприязнь к Гуго, поэтому она и теперь затрясла головой, и с ее губ шепотком стали срываться такие бранные слова, которые обычно приводят к вполне мотивированной ссоре, особенно если их произносит бабушка.

Господин Даскал хотел продолжать:

— Было половина одиннадцатого, когда…

— Подожди минутку, — перебила его жена, — сначала я принесу второе, а потом расскажешь дальше.

— Мясо есть? — спросил господин Даскал.

— Мясо? Нет, конечно.

— Конечно? А почему конечно? — вскипел Даскал и с возмущением посмотрел вокруг.

Госпожа Даскал в один момент собрала со стола глубокие тарелки и вернулась из кухни с огромным подносом, на котором стояла такая же огромная миска с капустой. На этой неделе капуста уже второй раз появлялась в обеденном меню, и на лицах у всех было ясно написано глубокое уныние. Но госпожа Даскал тут же сообщила членам своей семьи фамилии всех соседей, у которых это блюдо появляется на столе по два, а то и по три раза в неделю, а так как среди них были и лица, принадлежавшие к категории пунктуально вносящих квартирную плату, то недовольство семьи Даскал вылилось в покорное смирение.

— Итак, было уже половина одиннадцатого, — продолжал свой рассказ глава семейства, — когда я вышел от Гуго. Не клади мне столько капусты… К кому же идти теперь? К Феликсу или к Алайошу? Я решил идти к Феликсу… даже не идти, а ехать на трамвае, так как чувствовал себя очень усталым. Что такое? Ты спрашиваешь, почему я сажусь на трамвай, когда там всего четыре остановки? Во-первых, не четыре, а шесть, а во-вторых, не перебивай меня без конца.

Феликс был у себя в магазине, вернее, в конторе за решеткой, за ухом у него торчал карандаш, и он что-то внушал служащему своим тягучим елейным голосом, которому Шандорка так хорошо умеет подражать: «Вы, господин Клементин, после двух лет службы все еще недостаточно знаете основные законы моей фирмы. Уже сорок пять лет, как мой магазин продает товары по твердым ценам, и торговаться у меня совершенно бесполезно: нравится это покупателю — хорошо, не нравится — ну и бог с ним. Я предупреждаю вас, господин Клементин, что если вы хоть раз уступите кому-нибудь филлер, то наши пути разойдутся». Феликс говорил тоном, не терпящим возражений, он вытащил из-за уха карандаш и поставил на лежащей перед ним бумаге птичку.

В этот момент я вошел к нему и сказал: «Здравствуй, Феликс, мне надо с тобой поговорить. Есть у тебя свободная минутка?» Феликс взял в руки лист, на котором было записано все, что он должен был сделать в тот день, долго и внимательно изучал свои заметки и наконец, растягивая слова, ответил мне: «Изволь, дорогой Иожи, я сделаю все возможное, чтобы втиснуть тебя между сегодняшними неотложными делами. Присядь, пожалуйста, и подожди минутку». Тут он вызвал к себе Верняка — ты помнишь еще старого Верняка? — и сказал ему: «Ну-с, дорогой господин Верняк, как обстоит у нас дело с комплектными наборами пуговиц? А бракованные женские чулки? Ах, так? Брак совсем незначительный? Тогда, может быть, стоит пустить их в продажу без скидки? Покупателям ничего не будем говорить, а если кто-нибудь из них заметит брак, то извинимся и тут же переменим. Я вас прошу проследить, господин Верняк, чтобы продавцы не забывали: у нас товары продаются только по твердым ценам. Наша фирма солидная, основа наших традиций — честность. Но молодежь не хочет этого знать. А о том, к чему может привести такое отношение к торговле, расскажет вам мой дорогой родственник… Правда, Иожика?»

Во время своей речи Феликс то и дело посматривал на меня через золотые очки. Я сидел на маленьком стульчике перед его клеткой, видел его многозначительное подмигивание и разглядывал весь этот большой модный магазин. Продавцы услужливо предлагали покупателям горы товаров, в беспорядке раскинутых на прилавках; особенно толпились около них того рода женщины, которые непременно хотят видеть ткань при дневном свете, чтоб уловить все оттенки цвета, и натягивают на руки прозрачные чулки, проверяя их качество. И над всем этим, как капитан на своем мостике, царит Феликс. Из своей клетки он руководит всем этим движением; перед ним стоит слегка повернутое зеркало, в которое он видит весь магазин: не ленятся ли продавцы и не тащат ли покупательницы пару чулок или шелковый платочек (учти, ведь это покупатели дорогого, модного магазина!).

Ты, конечно, помнишь, милая, что и мы когда-то вынуждены были начислять на стоимость товаров известную сумму, чтобы возместить украденное. И вот сижу я себе, наблюдаю, и тут вспомнился мне мой бывший магазин, как я сидел за конторкой, вроде Феликса, и мне очень взгрустнулось, даже слезы навернулись на глаза. Но Феликс вдруг сказал: «Мне удалось выкроить для тебя несколько минут, прошу покорно». Я вошел в клетку, сел на стул у его стола, достал полученную от Гуго сигару и закурил. «Трабуко»? Ты куришь «Трабуко»? — удивился Феликс. — Я рад, что твои дела идут так хорошо!» — «Эту сигару дал мне Гуго», — ответил я Феликсу, а он пристально посмотрел на меня и опять спросил: «Значит, ты был уже у Гуго?» Ты бы видела выражение его лица! Но я не хотел терять времени даром и сразу бросился в атаку: «Я буду говорить с тобой, как и подобает двум родственникам в нынешние времена. Мне нужны деньги, Феликс!» Сказав это, я почувствовал, что слова полились у меня с большей легкостью, хлынули потоком. Я говорил ему о детях, о бабушке, о трех стульях с зеленой обивкой, о комоде, о буфете и о том, как необходимо все это спасти, какое большое участие принял Гуго и что я совершенно не сомневаюсь в его, Феликса, чуткости.

Откровенно говоря, я ждал, что Феликс по крайней мере сочувственно кивнет головой, но он не кивнул, а только все сильнее и сильнее барабанил пальцами по столу, а затем, откинувшись в кресле, внезапно закричал: «Господин Верняк! Будьте добры, принесите сюда досье господина Даскала!» «Что такое? На меня здесь заведено досье?» — подумал я, и вы можете себе представить, как я был удивлен. Но не успел я сказать хоть слово, как Верняк уже выполнил приказание. Феликс водрузил на нос очки и начал читать своим заупокойным голосом, один звук которого бросает в дрожь: «1927 год — дано взаймы четыре тысячи пенгё, возвращено всего пятьсот пенгё. 1928 год — снова дано взаймы две тысячи, возвращено ноль. Шесть закладных квитанций, оставленных у меня в залог под выданный заем, в октябре 1931 года были мною отнесены в ломбард, вещи выкуплены и затем реализованы для возмещения убытков. 1932 год — дано взаймы пятьсот сорок пенгё. 1933 год — шестьсот двадцать. В 1935 году — четыреста шестьдесят семь пенгё…» И так далее, а всего на сумму пять тысяч триста семьдесят пять пенгё. Из этой суммы задолженности погашено в общей сложности две тысячи: в результате многочисленных напоминаний с моей стороны мне были переданы кольцо и серебряный столовый прибор на восемнадцать персон, оставленные твоей покойной матерью в наследство твоей жене. Все это здесь записано, и мне кажется, что в течение долгих лет я вел себя по отношению к тебе, как полагается доброму родственнику».

Феликс отдал господину Верняку досье и, переменив тему разговора, внезапно спросил: «Скажи откровенно, ты, может, думаешь, что я ворую деньги? Налоги растут изо дня в день, а прибыль становится все меньше, но это лишь одна сторона медали. Другая сторона…» Феликс был в своей стихии: он меня стыдил, упрекал в крахе торгового предприятия, говорил о коммерческой порядочности, честности, и все это таким укоризненным тоном — видела бы ты его в этот момент! — что мне страшно хотелось запустить чернильницу в его отвратительную голову. Но тут Феликс остановился и внезапно спросил: «Ну, и сколько ты получил от Гуго? Что? Сто пенгё? Если Гуго дает тебе сто пенгё, то мне надо было бы дать всего одно, но мне хочется, чтобы ты наконец понял, в чем разница между хорошим и плохим родственником…» Тут Феликс потянулся было к карману, затем рука его остановилась на полпути, переменила направление и взялась за телефонную трубку, однако перед тем, как снять ее с рычага, Феликс пристально посмотрел мне в глаза и повторил: «Значит, Гуго дал тебе сто пенгё? Гм…» Он стал набирать номер конторы Гуго и одновременно пояснил мне: «Я переговорю с Гуго по этому вопросу». Наконец Феликсу удалось дозвониться, и он сказал: «Приветствую тебя, дорогой мой! Прости, Гуго, за беспокойство, но здесь у меня сидит этот несчастный Иожи и уверяет, что ты дал ему сто пенгё. Ну так вот…» Не знаю, что сказал ему Гуго. Представления не имею! Но, должно быть, ответ его был очень короток и невероятно груб, так как лицо Феликса побагровело от изумления, он вытаращил глаза и, не промолвив ни слова, не попрощавшись даже, положил трубку на рычаг, потом погрузился в глубокое раздумье и только значительно позже все еще оторопело произнес: «Какая наглость говорить так с человеком только потому, что у него денег меньше, чем у тебя. Уму непостижимо!»

А я подумал, как удивительно устроен наш мир. Моему уму непостижимо то, что говорил Феликс, а уму Феликса — то, что говорил Гуго, и я уверен, что всем людям на свете непостижимо то, что говорят другие.

Господин Даскал сделал небольшую паузу. Он взял на вилку кусочек хлеба, чтобы собрать им соус с тарелки. Покончив с этим, он положил себе еще капусты. Все члены семьи, слушая господина Даскала, хором подтвердили, что «от этого просто с ума можно сойти» и наперебой скороговоркой сообщили, что каждый из них ответил бы на такой выпад. Только бабушка не поняла ни слова и опять спросила:

— А Феликс сколько дал?

Когда ей прокричали, что папа не дошел еще в своем рассказе до этого пункта, она успокоилась и стала поглощать капусту в поразительном для ее возраста количестве. Господин Даскал продолжил свой рассказ:

— Наконец Феликс все-таки пришел в себя после разговора с Гуго. Он повернулся ко мне и произнес: «Этой неприятностью я тоже обязан тебе, Иожи. Но чего только не выносят люди из-за родственников. Хорошо. Я согласен. А чтоб ты понял, что я ничем ни хуже Гуго, то я тоже выделю тебе сто пенгё. Деньги я дам господину Верняку, который в назначенный день пойдет вместе с тобой в налоговое управление и там уплатит сумму, необходимую для отмены аукциона. Ты удивлен, что я не даю денег тебе в руки? Такая предосторожность вполне оправдана, если вспомнить твое легкомысленное поведение в прошлом. Ну, а теперь прощай! И запомни, что деньги я тебе даю в последний раз…» Феликс говорил еще долго, но я совершенно не слушал его, потеряв от стыда всякую способность соображать. Я поспешно вышел из магазина на улицу, но только когда я перешел через дорогу и оказался на противоположной стороне, я заметил, что руки у меня сжаты в кулаки.

На стол уже было подано третье — лапша с творогом и свиными шкварками. Это блюдо все очень любили, не исключая господина Даскала и бабушки. При виде любимого кушанья настроение у всех поднялось. Бабушка ела лапшу с сахаром, отодвигая аппетитные шкварки на край тарелки, чтобы потом вдоволь полакомиться ими, хотя за неимением зубов она их только сосала. При этом глаза у нее становились мечтательными от удовольствия. Господин Даскал ел лапшу, изрядно посолив ее, и запивал холодной водой. Ева лапши с творогом не ела, во всяком случае последнее время она стала ненавидеть это кушанье и называть его «афишным клеем». Шандорка же в этом блюде особенно любил хорошо поджаренные шкварки и творог, лапшу же он ел только как принудительный ассортимент. Госпожа Даскал по отношению к лапше с творогом проповедовала общеизвестный принцип: мол, не в такие времена живем, чтобы быть разборчивыми. Она съедала по две-три тарелки этого яства, причем с таким видом, будто скромно уступала чужим вкусам. В действительности же она сама его очень любила.

Так относилась семья Даскал к лапше с творогом.

— Продолжай, отец, — сказала жена после того, как все тарелки были доверху полны лапшой. — Мы тебя слушаем.

Отсутствие верхних зубов очень мешало господину Даскалу расправляться с масляной и скользкой лапшой. Она то и дело вылетала у него изо рта и шлепалась или обратно в тарелку, или прямо на скатерть, оставляя на ней жирные пятна различной величины. В другое время эти пятна порождали бы горячее возмущение госпожи Даскал или, во всяком случае, обмен колкостями со своим супругом, но сегодня она делала вид, что ничего страшного не происходит, способствуя таким снисходительным поведением сохранению мирной семейной атмосферы.

— Выйдя от Феликса, я направился в Буду к Алайошу, — продолжал свое повествование Даскал, — но теперь уже на автобусе. Я подумал, что так будет быстрее всего, ведь Алайош обычно около полудня уходит на прогулку. Пока я ехал, я все время надеялся, что Женике не будет дома. Бедный папа! Как он ненавидел Женике! Я позвонил к ним ровно в половине двенадцатого. Вы уже, наверное, сами догадались, что дверь мне открыла именно Женике. На ней была красная косынка в белую крапинку и белый халат, покрытый какими-то бурыми пятнами, — ну точь-в-точь — мясник, — и несло от нее жареным луком, газом, жиром и прочей кухонной вонью, от которой начинает тошнить.

Ты помнишь, что сказал Алайош, когда мой младший брат Альберт женился на кухарке? Хе-хе! Он сказал, как всегда изысканно и остроумно: «Гм, гм! Ничего особенного в этом нет. Я женился на даме, и она стала кухаркой. Он же сразу начал с кухарки». Вот это мне и пришло в голову, когда Женике открыла дверь. Не успел я даже снять шляпу, как она уже бросила мне, по обыкновению презрительно и предельно кратко: «Ты? Здесь? Зачем?» В ее тоне, и странном, пристальном взгляде было столько оскорбительного недоверия, что я поневоле начал смущенно моргать, жестикулировать и задавать самые обычные вопросы: «Как поживаешь, Женике? Алайош дома?» А Женике на это: «Алайош? Дома. Чего тебе? Заходи». Я пошел к Алайошу, но не успел закрыть за собой дверь, как услыхал вдогонку голос Женике: «Ты не вытер ноги, Иож!..» Она никогда не скажет «Иошка» или «Иожика», даже «Иожи» сказать не хочет, всегда только «Иож», как будто и на голос скупится. Насколько они разные люди с Алайошем! Он такой тонкий, спокойный, вежливый, сидит в своем кабинете в большом кресле. Кабинет у него чудесный, там по крайней мере пять тысяч томов книг, всевозможные старинные статуэтки, безделушки и картины. Он всегда чуть-чуть улыбается, и это действует так успокоительно, особенно после того, как насмотришься на столько суровых лиц.

Встретил он меня очень любезно, поднялся с кресла, подошел ко мне, обнял и сказал: «Добро пожаловать, дорогой Иожи, располагайся вот здесь, рядом со мной, и рассказывай». Потом опять сел за письменный стол и спросил: «Чем же мне тебя угостить? Ты уже завтракал? Может, скушаешь пару яиц или немного фруктов? Или выпьешь рюмку коньяку? Да? Я вижу, что ты с удовольствием выпьешь коньяку. Ты пришел ко мне, конечно, не просто так? Все мы плохие родственники и приходим только с какой-нибудь определенной целью, нас приводят в дом друг к другу только болезни, нужда или смерть. Вот мне и кажется, что рюмка коньяку развяжет тебе язык и поможет высказаться».

Вот видишь, какой он, Алайош! Речь его текла плавно, словно у дипломата, и сразу меня успокоила. Он поднялся со своего места, подошел к шкафчику с ликерами, что-то поискал в нем, потом откупорил бутылку, налил две рюмки и провозгласил тост: «Да хранит тебя господь, Иозефус! Пусть этот напиток станет пламенем, пожирающим все то, что тревожит и мучит тебя». Только Алайош может произносить такие тосты, да еще в половине двенадцатого утра. Я только собрался опрокинуть рюмку, как дверь открылась, пахнуло кухней и вошла Женике. «Пьете? — тут же спросила она. — Ты откупорил новую бутылку? Мы что, разбогатели?» Потом она стала расспрашивать о Еве, о Шандорке, задумалась на момент и добавила: «Воображаю, сколько у вас забот! Но у кого их нет?» Тут она встала и вышла из комнаты. Алайош посмотрел на меня, и я прочел в его взгляде страдание. Он налил еще по рюмке и обратился ко мне: «Ну, рассказывай теперь, Иожика. Мне бы очень хотелось, чтобы ты удостоил меня полной откровенности. Как раз вчера я прочитал в одном чудесном французском романе, что мы должны идти навстречу нашим ближним, когда они хотят нам что-нибудь сообщить или обращаются к нам с просьбами. Я всегда стараюсь извлекать что-нибудь полезное из чтения. Говори же, я слушаю!» Я выпил еще рюмку и приступил к делу. «Знаешь, Алайошка, мой дорогой Алайошка, я не хочу много распространяться о бедственном положении моей семьи. Не для этого я пришел к тебе. Пойми, что привело меня сюда лишь желание спасти три стула с зеленой обивкой, комод и буфет. Мне кажется, что я высказался достаточно ясно. Много битв я уже выдержал из-за этого несчастного буфета. Часто приходилось обращаться за помощью и к родственникам. У меня такое чувство, что, сражаясь за буфет, я защищаю мир, в котором живу».

Алайош кивнул и сказал: «Это хорошо, что ты отстаиваешь свой буфет, что ты привязан к нему! Продолжай так и дальше. Человек поступает правильно, охраняя семейные реликвии». Я не знаю, что хотел сказать этим Алайош, но несомненно одно: он поощрял меня, и я рассказал ему о своих визитах к Гуго и Феликсу. Видела бы ты его лицо, его взгляд! Только люди с тонкой душой могут принимать все так близко к сердцу.

Выслушав, он сказал: «Какие печальные вещи сообщил ты мне. Я всегда боюсь, что людская грубость и злоба лишат нас последних иллюзий. Не сдавайся, Иожика, борись, борись за этот буфет. Вообще мне хочется тебе сказать: человек должен непременно бороться за что-нибудь (совершенно безразлично, за что именно). Людям важен не буфет, а идея. Понимаешь, Иожика, это-то и есть самое главное. Выпей еще рюмочку!» Тут уж я проникся самым горячим доверием к Алайошу. Я чувствовал, что каждое его слово, каждый взгляд придают мне новые силы, возрождают меня и, несмотря на легкое опьянение от четырех рюмок коньяка, из самой глубины моей души поднимается чувство умиротворенности и благодарности.

Я поднялся с кресла и воскликнул: «Спасибо тебе, большое спасибо, Алайош!» Но, очевидно, я произнес это слишком громко, ибо внезапно открылась дверь и в комнату вошла Женике. «За что спасибо? — подозрительно спросила она у мужа. — Дал ему денег?» Алайош встал, прошелся по комнате и лишь тогда ответил ей: «Нет еще». Женике так и взорвалась: «Что ты ему дашь? У тебя в кармане всего четыре пенгё двадцать филлеров. Уже пятнадцать лет, как ты ничего не зарабатываешь. Стыдись, Иож: ты всегда играешь на его слабой струне». Комната закружилась у меня перед глазами, вместо пяти тысяч томов я увидел по крайней мере все двадцать тысяч. Но не то коньяк, не то слова Алайоша, не то твои наставления дали мне силу для того, чтобы ответить Женике: «Ты не имеешь права кричать на меня! Ты всю свою жизнь посвятила борьбе с блохами, молью и клопами. Ты выбрасывала на улицу кухарок из-за того, что суп казался тебе пересоленным. Только за это ты и боролась в жизни, как я теперь на старости лет борюсь за свой буфет. Понимаешь, Женике, за буфет!» Я даже не сказал, а прокричал ей все это в лицо.

Алайош одобрительно на меня посматривал, а Женике тут же начала визжать: «Не дам, ничего не дам! Ломаного гроша не получишь! Управляйся как знаешь!» Алайош, не повышая голоса, прервал ее: «Плох тот мир, в котором каждый человек должен сам себе помогать. Мне очень не хотелось бы, Иожика, чтобы слова жены изменили твои взгляды на жизнь. Прошу тебя: позабудь их. Душа моя никогда не нашла бы покоя, если бы я вдруг узнал, что именно здесь, среди всех этих книг, человек лишился своей последней иллюзии. Сколько тебе надо, Ножика? Двести пенгё. Нет? Только сто? Я прошу тебя, пойдем со мной вместе, мы раздобудем эти сто пенгё. Я не хочу, чтобы рухнули в твоей душе последние надежды. Ты хочешь спасти свой буфет, я хочу спасти твои последние иллюзии. А ты, Женике, возвращайся к своим кастрюлям. Только теперь я по-настоящему понял, что в них у тебя варится».

Женике выбежала из кабинета, со страшной силой хлопнув дверью. А мы с Алайошем вышли на улицу. В нем было все изящно и благородно, начиная от мягкой фетровой шляпы и кончая элегантными французскими штиблетами. Длинный и острый нос, которым он все время как бы к чему-то принюхивался, придавал еще больший аристократизм всему его облику. А лоб! Ты знаешь, что я не особенно чувствителен к подобным вещам, но лбом Алайоша я просто очарован. Такие лбы бывают только у епископов. А руки! Какие длинные пальцы и узкие розовые ногти! Да, значит, спустились мы с холма Роз по направлению к мосту Маргит, потом повернули налево и пошли по набережной Дуная в сторону Цепного моста. От выпитого коньяка у меня слегка кружилась голова, но это было так приятно! «Уже тридцать лет, как я жду, что Женике изменится, — вдруг поделился со мной Алайош. — Говоря иносказательно, я тридцать лет жду, когда же переберется она из кухни в мой рабочий кабинет. Жду чуда. И верю, что настанет день, быть может, это будет последний день нашей жизни, когда моя супруга отложит в сторону пыльную тряпку, сбросит передник, сядет со мной рядом и скажет: «Ты был прав, Алайош». Я верю в Женике. Ты помнишь, как она была прекрасна в юности?»

Слово за слово мы предались воспоминаниям: вспоминали хорошее и плохое, воскрешали в нашей памяти давно прошедшие события и старых друзей. Вдруг Алайош положил на плечо руку и произнес: «Может быть, тебе покажется странным, Иожика, то, что я хочу тебе сейчас сказать. По существу, я даже рад, что ты разорился. Будем откровенны. Во что ты превратился бы, если бы в тридцать пятом году твоя торговля не потерпела крах? По всей вероятности, ты тоже стал бы не лучше Гуго или Феликса. Бог не наделил тебя таким исключительным сердцем, чтобы, живя безбедно и беззаботно, ты мог оставаться чистым и благородным. В моей жизни тоже есть изъян: я никогда не знал материальных невзгод. Поэтому я и не осмеливаюсь судить бедных. Несмотря на то, что я жил в достатке, я научился скромности и смирению и вот уже шестьдесят лет, как это является в моем характере единственной чертой, заслуживающей уважения». Алайош даже остановился среди улицы, произнося эту маленькую речь. Затем мы пошли дальше и у Цепного моста повернули направо, на улицу Фё.

Вскоре Алайош замедлил шаги, и, можешь себе представить, я вдруг увидел, что мы стоим напротив ломбарда. Я удивленно взглянул на Алайоша, а он с грустной улыбкой снял с руки золотые часы. «Разве тебе они не нужны?» — спросил я. — «Нет! — ответил он. — Время меня больше не интересует, я уже ему не подвластен. Мне ведь, по существу, совсем нечего делать, никаких забот у меня нет, спешить мне некуда. Словом, мои часы давно уже идут бесцельно. Ты понимаешь меня, Иожика? Мое время истекло. Самое большее, для чего мне еще требовались часы, была проверка собственного пульса или же иногда я подносил их к уху моего маленького племянника, чтобы развлечь его тиканьем. Никакой другой более важной роли в моей жизни часы уже не играют». Алайош вошел в ломбард, и мне показалось странным, что именно он посещает это учреждение.

Неужели Алайош входит в ломбард, чтобы «загнать» свои часы? Но что ему было делать, если Женике дала ему на карманные расходы всего четыре пенгё двадцать филлеров, а все остальные деньги заперла в тот большой сейф, который еще у папы в магазине стоял в углу слева… Минут через пять-шесть Алайош показался в дверях ломбарда и с улыбкой на устах протянул мне сотенный билет. «Возьми, Иожика! Только не благодари, пожалуйста, а спеши к себе домой. Мне было бы так приятно, понимаешь, я был бы просто очень счастлив, если бы мне удалось сохранить в твоей душе иллюзию, ту самую последнюю иллюзию, которой Гуго, Феликс и Женике старались лишить тебя. Прощай, Иожика. Не надо, не снимай шляпы: сегодня ветрено и холодно, можешь простудиться».

Даскал замолчал. Вся его лысая голова была покрыта крупными каплями пота. Сегодня он говорил больше, чем за все последние годы, вместе взятые. Лапша была уже съедена, и глава семейства снял с шеи салфетку. Только бабушка все еще продолжала выискивать под тарелками шкварки. Она брала их своими сморщенными пальцами и быстро совала в рот. Ее удовлетворенное чавканье возмещало ей все то, чего она недослышала.

Вся семья комментировала рассказ господина Даскала едкими, бестолковыми, злыми, возмущенными или полными сочувствия словами, а после того, как он был окончен, каждый из них очень кратко резюмировал свое мнение об услышанном. Шандорка был восхищен дядей и первый из всех воскликнул:

— Ecce homo![19]

А Ева тут же на свой лад перевела это латинское выражение:

— Мировой дядька!

Госпожа Даскал уточнила:

— Значит, ста пенгё от Феликса ты еще не получил?

— Я уже сказал тебе, — ответил Даскал.

— Что будет с буфетом? — забеспокоилась бабушка.

— Буфет о-ста-ет-ся! — прокричал Шандорка, приставив ладони рупором ко рту.

— А жаль! — вмешалась Ева. — Никак нам не избавиться от этого допотопного чудовища…

— Молчать! — прикрикнул на них господин Даскал, торжественно, в виде заключительного аккорда к рассказанным им событиям шлепнув на стол два билета по сто пенгё, и, поплевав на пальцы, пересчитал их с таким видом, словно это была большая пачка банкнот.

— Здесь ровно двести пенгё, — добавил он и обвел всех членов семьи усталым взглядом.

Два билета по сто пенгё были спрятаны между простынь в бельевом шкафу, где оставалось все меньше и меньше белья. Вся семья молча столпилась вокруг шкафа. Тишину нарушали лишь вздохи различной глубины, силы и значения.

1938

Сначала крохотный тупорылый паровозик узкоколейки только чихал, как простуженный старикашка, потом засвистел и тронулся по горной дороге, ведущей к Марии Целл.

Поезд был битком набит пассажирами, стремившимися в альпийские отели к знаменитой мадонне Целл, и паровозик разделял нетерпение, охватившее их еще на стоянке в Санкт-Пёльтене. Когда же наконец поезд, послушный рожку проводника, сорвался с места с резвостью молодого жеребенка, так, что в багажных сетках затанцевали чемоданы, а пассажиры повалились в кучу и туристы в перчатках перемешались с паломниками без перчаток, пошатнулись (в полном смысле этого слова) и те и другие: первые — в своем туристском достоинстве, вторые — в благочестии.

Пассажирам передалось настроение весело пыхтящего паровозика, некоторые из них даже закричали «Ура!», но паровозик вдруг рассердился и стал прибавлять ходу — обстоятельство, на которое обращают внимание даже самые испытанные путешественники. Поезд быстро помчался вдоль холмистых пастбищ, подпрыгивая на мостиках, и с невероятной ловкостью пробуравил короткий, но сильно изогнутый тоннель. Когда он вынырнул оттуда, открывшийся взорам пейзаж уже отдаленно напоминал горные виды, восхищение которыми вменяется в обязанность каждому пассажиру.

Должен сознаться, что сначала я недооценил возможностей этого крохотного паровозика. Но тут же обнаружилось, что мое высокомерное к нему отношение лишено всякого основания: он оказался удивительно резвым и мчался по узкому полотну так стремительно, как будто его истинным призванием было терзать людей, страдающих боязнью пространства и другими нервными болезнями, или по меньшей мере выводить их из равновесия.

В интересах полноты повествования должен довести до сведения читателей, что я чрезвычайно труслив, если, конечно, считать трусостью боязнь, а боязнью ту самую фантазию, которая рисует перед нами невероятное количество опасностей, не страшиться которых было бы, выражаясь мягко, признаком ограниченности или, во всяком случае, известного рода ограниченности. Страх такого сорта ничуть не противоречит храбрости или даже, скажем, геройству, порожденному самыми высокими идеалами, какие только может вынашивать в себе человек, — например, идеалом общественного прогресса. Нет ничего удивительного, если вслед за проявлением подобной отваги возникает вполне естественный, можно даже сказать здоровый, страх.

Надо еще прибавить, что, к моему великому стыду, я способен испытывать такой непобедимо панический страх перед возможной катастрофой, несмотря на присутствие других пассажиров, по-видимому совершенно ничего не боящихся. А они действительно чувствовали себя совершенно спокойно в этом тряском поезде, высовывались из окон, сетовали, что ущелье под виадуком недостаточно глубоко, а некоторые из них вообще никак не реагировали на то, что наш поезд мчался, пыхтя, над этим ущельем. Достаточно было, например, взглянуть на одного священнослужителя, о котором я подумал, что он, вероятно, принадлежит к французскому религиозному ордену (к сожалению, мои познания в этой области оставляют желать много лучшего!), как он, ни на что не обращая внимания, с улыбкой на устах продолжал читать свой требник, словно это был не молитвенник, а собрание анекдотов.

Страх мой в первую очередь основан на недоверии, которое в известной степени — а значит, не вообще — я питаю к творениям рук человеческих. Я верю в математику, в физику, в железнодорожное строительство, в расчеты опытных инженеров, в конструкцию тоннелей, но у меня возникает сомнение: верит ли во все это и наш паровозик? Вдруг именно сегодня и именно на примере этой кофейной мельницы, вообразившей себя паровозом, будет доказано, что законы притяжения и скорости — я не говорю совсем, но чуть-чуть, одну лишь капельку — иные, чем это считала до сих пор наука, и тогда…

Но этот маленький паровоз уже двадцать лет пробегает все по тому же маршруту, и никогда ничего не случалось, успокаиваю я себя. Двадцать лет возит он туристов в фешенебельные отели и паломников к альпийской мадонне. Уже двадцать лет! Но ведь в этом-то и вся беда. Если бы, например, я узнал, что вчера поезд пошел под откос, то это, несмотря на мое гуманное умонаправление, все же успокоило бы меня: ведь, надо полагать, крушений поезда не бывает каждый день на одной и той же линии!

Однако до сих пор с нами не стряслось ничего страшного. Длинное и гибкое тело поезда жеманно извивается, он то тащится вверх, то сбегает вниз, скрипит на особенно крутых поворотах — одним словом, делает все что угодно, но нигде не останавливается. От страху пот льет с меня ручьями, а пассажиры, все до единого, даже французский монах, толпятся у окон, из которых открывается вид на все более углубляющееся ущелье, исторгающее у путешественников возгласы восхищения. Все они считают для себя обязательным любоваться пейзажем и делают это с непонятным для меня бесстрашием и слепотой людей, лишенных всякой фантазии.

Пейзаж как пейзаж! Справа — высокие горы, слева — еще более высокие горы, сосны, нависшие над пропастью скалы, а вдалеке — извилины дороги, преодолев которые наш неистовый червяк заберется на высоту тысяча пятьсот метров. Все пассажиры прильнули к окнам на одной стороне вагона; на другой стороне в качестве позорно трусливого противовеса остался один я.

Входит кондуктор-австриец и спрашивает у меня билет. Он для меня является единственной стабильной точкой в поезде и последней моей надеждой: от него мне, может быть, удастся узнать хоть что-нибудь относительно потенциальных опасностей. Я, конечно, тотчас же заговариваю с ним и с места в карьер расспрашиваю его о железнодорожных катастрофах.

— Все мы в руце божьей, — отвечает он.

Мое беспокойство растет. Откровенно говоря, мне хотелось бы, чтобы он сказал: «Даю честное слово, милостивый государь, что с вами ничего не случится». Волнуясь еще больше, я пытаюсь продолжить разговор:

— Это все верно, но я видел однажды, как поезд…

Низенький австрияк все еще не понимает, чего я от него жду, а мне крайне необходимо услышать хоть одну утешительную фразу или хотя бы узреть успокоительный жест. Вместо этого с чисто австрийской обстоятельностью он рассказывает мне известную историю о кирпиче, упавшем на голову прохожего, и каждое его слово бьет меня по голове, как тот самый кирпич, от падения которого никто не застрахован даже на благоустроенных городских улицах. Эта история с кирпичом, подводящая реальный фундамент под возможность любой катастрофы, окончательно выводит меня из себя. Я говорю ему:

— Поймите меня, прошу вас, я не особенно чувствителен ко всяким там кирпичам: они учтены мною как один из реальных факторов того опасного развлечения, которое мы обычно называем жизнью.

Кондуктор идет дальше. Он уже давно ничего не боится. Да и как может бояться человек, не имеющий на то ни времени, ни фантазии? На лице у него написано недоумение: он так и не понял, чего я от него хочу. Из этого, конечно, нельзя сделать вывод, что у кондуктора слишком крепкие нервы, — скорее всего у него психоз другого рода.

Страх мой становится все более мучительным. Вначале я еще кое-как борюсь с ним с помощью самовнушения, но, когда наш поезд вползает на склон какой-то неимоверно высокой горы, мною овладевает нестерпимое желание остановить его и сойти. Я уверен, что все мои читатели очень храбрые люди, совершенно не знакомые с подобным состоянием или знающие о нем только понаслышке. Охваченный страхом человек стоит в тамбуре и ждет, с отчаянием ждет, когда же наконец поезд остановится, а пока он этого ждет, ум его занят таинственными математическими, статистическими и психологическими выкладками. Все обдумав и убедившись в невозможности избежать катастрофы, человек остается в поезде и даже прилипает к окну. Он и вправду начинает верить, что в этой ситуации именно от него, от его поведения, от его спокойствия и бдительности, зависит все на свете. На поворотах такой пассажир внимательно наблюдает за машинистом, нет ли у того тревоги на лице, не высовывается ли он слишком из окна и так далее.

Поезд забрался уже очень высоко.

Природа в этих краях ослепительно прекрасна, величественна, грандиозна, — во всяком случае, так, по-видимому, считали все нормальные люди, облепившие окна поезда.

Вполне возможно.

Но для меня природа не прекрасна, не величественна и не грандиозна, а только страшна. Справа я вижу скалы, слева — пропасть. Бездна глубиной в восемьсот метров. Бог его знает почему, но, несмотря на все доводы рассудка, я охотнее упал бы с высоты двадцати, чем восьмисот метров. Когда у тебя с одной стороны скалы, а с другой — бездна, ты невольно размышляешь: если поезд сойдет с рельсов, то что произойдет — врежется ли он в скалы или свалится в пропасть? Ты с абсолютной точностью высчитываешь, что поезд обязательно свалится в бездну — это факт настолько бесспорный, что не стоит даже голову ломать насчет каких-то других возможностей. Ты уже дошел до такого состояния, что ставишь перед собой вопрос в следующей безумно храброй форме: а почему бы ему и не свалиться?

Ну так вот: стоит, значит, человек в тамбуре и занимается точным подсчетом вариантов крушения на логарифмической линейке своих нервов. А что случится, если поезд только сойдет с рельсов? А если он еще и перевернется? Ну а если сковырнется один лишь паровоз? Тогда… Так постепенно ты доходишь до того, как и поезд, и ты сам очутитесь на дне пропасти, ты уже видишь свое изувеченное тело, зажатое между двух чемоданов, со стоп-краном, торчащим у тебя из живота. Сомнений нет, избежать такого конца нельзя, но тут возникает последний вопрос: а что потом? И вот опять перед тобой целая куча вариантов. Да вы только взгляните, как мала и неприметна пропасть, по краю которой идет поезд, в сравнении с той, которую ты создал в своем воображении!

Последнее время железнодорожные составы слишком часто сходят с рельсов.

Хотя бы наш поезд замедлил ход! Как бы не так: об этом даже речи быть не может. Раскачиваясь на ходу, поезд выскакивает из одного тоннеля, чтобы тут же нырнуть в другой. Ты испытующе обводишь взглядом местность и радуешься, когда видишь нормальную землю, которая дает тебе возможность хоть немного успокоить нервы и приготовиться к новым безднам. Но вот впереди появилось нечто похожее на кошмар: ужасно высокое и узкое, а к тому же и ослепительно белое, и это нечто тянется метров на триста-четыреста. Наш поезд несется прямо туда.

Разве можно проскочить такое?

Паровоз, предположим, проскочит, но удастся ли и мне спастись? То самое «нечто», которое так меня пугает, носит короткое и звучное название: виадук. По словам господина, сидящего рядом со мной, этот виадук — «чудо австрийского железнодорожного строительства». Виадук специальной конструкции. Но почему специальной? Почему не обычной, такой, как принято? И вообще, что это значит — «специальной»? И почему наш поезд должен пройти именно по этому специальному виадуку? Да еще с такой скоростью! Хоть бы он остановился на минутку перед тем, как въехать на виадук! Хоть бы машинисту захотелось выпить стакан воды, спрыгнуть на землю и погладить плоскую грудь паровоза! Все что угодно, только не въезжать на этот виадук просто так, как будто… Остается сто метров, пятьдесят, тридцать, десять… Вдруг слышится скрип тормоза, но это не обычное вежливое поскрипывание и плавный толчок, а такой рывок, от которого все пассажиры падают друг на друга.

Я закрываю глаза, сжимаю кулаки, готовлюсь к бою, вернее — к смерти. Несколько мгновений я сижу, ничего не видя, поджилки у меня трясутся… Но вот поезд останавливается, хлопают двери, кондуктор соскакивает с поезда, пассажиры тоже, — я открываю глаза и вдруг слышу удивительно приятное, ласкающее слух слово, произносимое сразу несколькими голосами:

— Корова! Корова!

Никогда еще я не смотрел на корову с такой радостью. Я тоже схожу (вернее, спрыгиваю) с поезда, делаю несколько шагов вперед, насколько это возможно на узком виадуке, и вижу перед самым паровозом пеструю корову. Она стоит перед паровозом, не обращая никакого внимания на толпящихся вокруг пассажиров, обмахивается хвостом, стыдливо покачивает выменем, и вся она удивительно похожа на домашнюю хозяйку, любующуюся красотами природы.

Кондуктор ведет переговоры с начальником поезда. Скоро к их дебатам присоединяются и самые практичные по своей натуре пассажиры. Что делать с коровой? Провести ее по виадуку вдоль всего поезда? Нельзя: дорога одноколейная, и расстояние между рельсами и перилами моста слишком узко — моя милая, чудесная корова никак не поместится в этом пространстве! Слава богу! Столкнуть ее вниз с виадука? Исключено: всем известно, что у людей сердца добрые, поэтому о подобном варварстве и речи быть не может! Посадить корову в поезд вместе с туристами и паломниками? Тоже невозможно. Что же остается? Только одно: разрешить корове тихо и мирно следовать по виадуку. Пусть она шествует, одинокая и величавая, как давший обет мадонне пилигрим, идущий в Целл помолиться, полечиться святой водой, получить благословение, а возможно, и что-нибудь еще.

Так и сделали. После долгих уговоров корова тронулась в путь. Уговаривали ее все: кондуктор, начальник поезда, туристы, паломники, монахини и дети. Как они умоляли ее, как просили! Как им пришлось унижаться перед коровой-странницей.

Стояло чудесное утро, какое бывает лишь в Альпах. Снизу, из долины, доносился звон церковного колокола, туман поднимался к горам, а горы казались такими волшебными, что я все время ждал, когда на их вершинах появится Рюбецал, сказочный житель тевтонских лесов (мое воображение рисовало его в тирольских кожаных штанах с подтяжками, украшенными эдельвейсами).

На шее у коровы болтается колокольчик и мелодично позвякивает. Она идет, одинокая и гордая, качая из стороны в сторону своей глупой головой, по временам останавливается, смотрит вокруг, потом опять важно и степенно пускается в путь. Здоровая и прекрасная, шествует она по виадуку на высоте восемьсот метров.

Какая чудесная картина, какое отрадное зрелище, целительное для потрепанных нервов! На высоте восемьсот метров величаво выступает корова, а буквально у нее в хвосте плетется поезд. Путешествовать таким манером безопасно и восхитительно. Прибыть так степенно на богомолье к альпийской мадонне — дело славное и благородное. Корова вышагивает, обмахиваясь хвостом, отгоняя мух, торопить ее — занятие совершенно напрасное, поезду приходится соразмерять свою скорость с поступью коровы. Ее величавое спокойствие передается всем окружающим, в огромном вымени она несет уйму здоровья, ее превосходная уверенность в себе успокоительно действует и на мои чувства. Время от времени корова останавливается и ведет себя довольно непристойно, а паровозик целомудренно замедляет ход. Я с восторгом смотрю на то, что корова оставляет за собой на полотне, и шепчу про себя:

— Это лучше всякого брома!

Наше путешествие по виадуку длится по меньшей мере полчаса. Корова шествует перед поездом до самой станции, где останавливаются и она, и поезд. Пассажиры торжественно прощаются с ней и бегут в буфет пить пиво, закусывая его солеными хлебцами.

Утро поистине прекрасно. Сошедшие с поезда туристы в коротких штанишках и длинных чулках, с тирольскими шляпами на голове и с альпенштоками в руках толпятся у буфета и постепенно забывают о корове. А она все еще стоит на рельсах, предоставленная сама себе, гордая в своем одиночестве. Я высоко поднимаю кружку с пивом, подхожу к ней и говорю по-немецки, чтобы она могла понять:

— Твое здоровье, корова!

Говорят, ребенок очень мил. Не знаю. Может быть. У него большие черные глаза, пухлые ручонки, ему только четыре года, а он уже отрастил себе животишко.

— Почему у тебя такое большое пузо? — спрашиваю я у него.

— Много кушаю, — отвечает мне малыш.

В гостиной находятся его мама, папа, две тетушки, два дядюшки, двоюродный брат, я и другие. Ребенок стоит посреди комнаты, взрослые сидят вокруг. Мальчик подходит к каждому из нас и спрашивает:

— А у тебя, дядя, что в кармане? А у тебя, тетя, что? Тебя, дядя, как зовут?

Он отбирает у нас карандаши, снимает с рук часы, развязывает шнурки на ботинках и галстуки, дергает за волосы. Говорят, ребенок очень мил. Не знаю. Может быть. Мать старается отвлечь его внимание от гостей:

— Томи! Прочитай дяде «Голову Михока».

— Да, да, — подхватывают остальные. — Расскажи-ка, как это там начинается?

Томи стоит неподвижно и чего-то ждет.

— Начинай, дорогой, — торопит его мать. — «У Михока голова…» Ну, как будет дальше, Томика?

— Sag schon[20], Томика! — бросается на помощь немецкая гувернантка. — «У Михока голофа…» Also[21], Томи!

Томи смотрит на меня — губы его кривятся в улыбке, жалобной и заискивающей, — и вдруг говорит:

— Если дядя даст мне пенгё, я скажу.

— Пфуй, Томи! — возмущается гувернантка.

— Как тебе не стыдно? — кричит мать.

— Такого брось на льдину, он и там не пропадет, — восхищается один из дядюшек.

— Какой умный ребенок! — умиляется одна из тетушек.

— Не давайте ему денег, не надо его приучать к этому, — обращается ко мне мать.

— Наоборот, надо дать! Если бы у меня была мелочь, я дал бы, — вмешивается все тот же дядюшка.

— К сожалению, и у меня нет, — грустит тетушка.

— Я сейчас вспомнил, что вообще не захватил с собой денег, — вмешивается в разговор второй дядюшка.

— Дядя, ты дай мне пенгё, — обращается мальчик уже непосредственно ко мне.

Я достаю кошелек. В нем лежит одно-единственное пенгё. Ровно одна монета. Каждый филлер этого пенгё уже заранее рассчитан мною: двадцать филлеров надо дать лифтерше за то, что она откроет мне парадную дверь, когда я буду уходить из гостей. Следующие двадцать предназначены для той же цели, но уже лифтерше моего дома. Еще двадцать филлеров мне нужны на трамвайный билет, остальные распределены в том же духе. Ручонка Томи уже тянется за монетой.

— Да уж дайте ему это пенгё, — легкомысленно бросает мне двоюродный брат.

— Почему именно я? А почему не вы? — спрашиваю я его, но так тихо, что он мог и не услышать. Спора не получается, и я отдаю пенгё Томи.

Томи кладет деньги в правый кармашек, нашитый сверху на его брючках. Гувернантка торопит его:

— Sag schon, пожалуйста… Und fang schon an…[22] «У Михока…»

Томи, захлебываясь, начинает вдруг декламировать:

— Ха-ха-ха! Грандиозно! Великолепно! Хи-хи-хи! Браво! — слышится со всех сторон. Томи вынимает монету из кармана, смотрит на нее, и ему, очевидно, кажется, что он слишком мало сказал за эту сумму. Уже по собственной инициативе он произносит еще одно двустишие:

Общее молчание. Гувернантка спрашивает Томи сердитым голосом:

— Hat er wieder das mit dem «гурура» gesagt? Ein Skandal[23].

— Что значит «гурура»? — спрашивает одна из теток.

— Гурура? — переспрашивает папа, целует Томи в щечки и кричит: — «Гурура» значит гурура! Правда, Томи?

— Правда! — ликует Томи. — «Гурура» значит гурура. Такая гурура!

— Тише! Тише! — утихомиривает их мать. — Молодец, Томика, ты очень хорошо декламировал. А теперь отдай дяде пенгё.

Томи прыгает и радостно кричит:

— Не отдам! Не отдам!

Он бежит из гостиной в столовую, прячется за буфет и уже оттуда спрашивает у меня:

— Дядя, ведь вы насовсем дали мне пенгё, правда?

Я молчу.

— Какой милый ребенок! — говорят все вокруг меня.

Не знаю. Может быть.

Один из дядюшек начинает:

— Я подозреваю, что англичане в колониальном вопросе…

Разговор принимает общий характер.

Я смотрю на часы: десять минут одиннадцатого. Надо заплатить лифтерше, потом за трамвай, затем еще одной лифтерше. Да, велика у Михока голова. Но где этот мальчишка? Одно пенгё, старый ящик, гу-ру-ра, у старой бабы фи-гу-ра… Но как мне уйти из этого дома и как войти в свой? Куда же девался этот паршивец? — Томи! Томика! Иди-ка сюда, иди, мой хороший! Дядя хочет с тобой поговорить. — Ох, ну и велика же у Михока голова.

Томи сидит за буфетом, я вижу его блестящие глазенки, смотрю на него в упор. Для меня вопрос жизни и смерти — получить обратно мою монету. Но как это сделать? Если просто отнять у него, начнет реветь, побежит к матери, закричит, что дядя отнял у него пенгё — пфуй, какой нехороший дядя!.. И все это в присутствии гостей. Ужас!

Придумал. Спрашиваю у него:

— Ты любишь гимнастику?

— Люблю, — отвечает Томи.

Я беру его за ноги, подымаю вверх, выше и выше, поворачиваю вниз головой и трясу, трясу изо всех сил. Лицо у малыша становится красным, но монета против моего ожидания не выскальзывает из кармана. Я опять начинаю его трясти, мне кажется, что я скоро вытрясу из штанов самого мальчишку, только не пенгё. Я встряхиваю Томи, словно градусник, но монета не выпадает. Я ставлю малыша на пол так резко, что он вскрикивает. Из гостиной слышится:

— Англия, друг мой, это тебе не фунт изюму…

Я обливаюсь холодным потом. Куда девалась монета? Спрашиваю:

— Что ты сделаешь с пенгё?

— Положу его в поросенка, в дырочку!

Некоторое время мы оба молчим. Будь что будет, думаю я, вытряхну из него мое пенгё! Говорю ему:

— Пойдем со мной, Томика, пойдем вон туда.

Я стараюсь заманить его в другой угол, куда не достигают взоры сидящих в соседней комнате гостей; там-то уж я надеюсь расправиться с этим негодником. Томи плетется за мной, я поднимаю его, переворачиваю в воздухе, приговаривая: «Гоп-ля, гоп-ля, гоп-ца-ца». Я верчу его, тискаю, подбрасываю в воздух, все быстрее, вверх-вниз, вверх-вниз. Проделывая все это, приговариваю: «у Михока голова…», раз-два, раз-два, вверх-вниз, вверх-вниз, «велика голова, голова, как у вола!» Но все мои старания напрасны, пенгё не выпадает из Томи. Наконец я ставлю его на ноги, вытираю пот со лба. Я задыхаюсь, а Томи визжит от восторга. Вот так гимнастика! Пот льет с меня ручьем, мускулы рук болят от напряжения, сердце бешено стучит в груди. Это борьба за мое пенгё, за мое единственное пенгё.

Из соседней комнаты слышится:

— Тогда Рузвельт как хлопнет по столу и говорит: «Я им покажу, где раки зимуют».

Через несколько минут компания собирается расходиться. Томи бежит в гостиную, я следую за ним. Все пропало!

— Половина одиннадцатого, а ребенок еще не спит, — укоризненно говорит папа и качает головой.

Все прощаются. Папа, Томи и гувернантка провожают гостей в переднюю. Объятия и поцелуи. Входная дверь открывается. Сквозняк.

— Прочь от двери, Томи!

Один из дядюшек вспоминает:

— Как это было у тебя? «У Михока голова…» Ха-ха-ха!

И вот мы уже у выхода из дома. Вскоре появляется человек в пальто, из-под которого видны подштанники. Значит, у них даже не лифтерша, а лифтер. Ключ поворачивается в замке. Я старательно протискиваюсь между двумя дядюшками и двумя тетушками, стараясь сжаться, сделаться совсем незаметным. Мы выходим все вместе: первыми идут тетушки, потом я, за мной оба дядюшки.

Проходя мимо лифтера, я делаю многозначительный жест, что платить, мол, будет следующий.

Вот наконец я и на улице. Вдали показался трамвай, все бросаются к нему и кричат мне на ходу:

— Вы не с нами?

— Нет, — отвечаю я им. — Погода замечательная, мне хочется пройтись.

Они так спешат, что даже забывают со мной попрощаться.

Хозяйка сидела на креслице с обшарпанной обивкой перед кривым зеркалом в золоченой рамке, возмещая недостающие волосы — она лысела с каждым днем — чужими белокурыми косами, которые она и укладывала на макушке в высокую, замысловатую прическу. Над туалетным столиком поднималось густое облако рисовой пудры. Под столиком сидела крохотная болонка японской породы. Кличка ее по каким-то неведомым никому причинам была Леопольд Второй, и если кто-нибудь хотел поманить ее и называл Леопольдом Первым, то она и ухом не вела. Хозяйка — как это уже, очевидно, поняли мои уважаемые читатели — возглавляла отнюдь не какой-нибудь монастырский орден. Нет. Она была владелицей паноптикума, что находится в городском парке, и звали ее вдова Шрамм, урожденная Розалия Мальтичка.

Бодог Шрамм лет сорок назад был агентом по реализации земельных участков, то есть покупал и продавал землю, как того требовали законы его профессии. Так, он торговал участками в столице, пока наконец и сам не приобрел землю в парке как раз в то время, когда перед зрелищными предприятиями открывалось блестящее будущее. Шрамм сколотил из досок балаган и первым делом нанял Мартона Жиго, который был тогда учеником каменотеса, а в свободное время с большим искусством создавал из дерева и воска фигуры людей, всякого рода чудовищ, а когда случались заказы, то и другие безделицы.

Бодог Шрамм велел Мартону Жиго вылепить из воска голого негра высотой без малого два метра и такую же негритянку, только чуть-чуть пониже. Мартон Жиго выполнил это поручение с такой натуралистической достоверностью, что господин Шрамм счел необходимым украсить этих огромных кукол фиговыми листками, также восковыми, чтобы смягчить слишком ярко выраженный в этих фигурах характер наглядных пособий по анатомии. Негров поместили на низкий помост, позади них поставили две пальмы, и таким образом балаганчик превратился в паноптикум, открытие которого и состоялось для «многоуважаемой публики, жаждущей расширить свои познания в области естественных наук».

До восьми часов вечера входной билет стоил два крайцера, после восьми — шесть, так как вечером негров показывали без фиговых листков. Публика валом валила, учась и просвещаясь, или, точнее, углубляя свое знакомство с естествознанием, так что Бодог Шрамм вскоре окончательно бросил спекулировать земельными участками, целиком посвятив себя «популяризации естественных наук». Во всяком случае, так заявлял он всегда в полицейском управлении своего района, куда его каждые три месяца приглашали ввиду падавших на него подозрений в нарушении правил общественной благопристойности.

Но у Шрамма был и еще один веский аргумент в свою защиту, а именно: в целях сохранения благопристойности он выставил восковые фигуры не белых, а черных людей, то есть людей неполноценных. Ведь на животных, демонстрируемых в зоопарке, не надевают фиговых листков, точно так же и чернокожие не могут возбуждающе влиять на многоуважаемую публику. Но в дополнение ко всему вышеизложенному «нижеподписавшийся Бодог Шрамм» просил, — даже не просил, а требовал, — чтобы его все же признали виновным в нарушении благопристойности. Более того, пусть на него наложат штраф, если сочтут нужным. «Для популяризации естественных наук необходимы жертвы», — заканчивал он весьма рассудительно.

Однако и полиция, и муниципалитет в качестве первичной судебной инстанции признали вполне обоснованной ссылку на неполноценность негров и установили, что в данном случае речь действительно идет о популяризации естественных наук, снимая тем самым с Бодога Шрамма всякое обвинение. Но Бодогу такое решение вовсе не улыбалось. Он поспешил заручиться соответствующими рекомендациями к инспектору полиции и в муниципалитет и до тех пор настаивал на своем, пока наконец не вымолил наложение штрафа в двадцать пять крон, после чего послал сынишке полицейского инспектора воскового лебедя, приготовленного специально для этой цели Мартоном Жиго.

Бодог Шрамм вернулся домой, радостно размахивая выпиской из судебного протокола, которую он тут же наклеил на стенку балагана вместе с объявлением, написанным каллиграфическим почерком Мартона Жиго:

Начиная с этого дня количество посетителей паноптикума увеличилось вдвое.

Шли годы. Мартон Жиго стал настоящим мастером своего дела. Разве можно перечислить все его творения? Он вылепил итальянского короля Виктора-Эммануила, германского императора Вильгельма II, прославленного американского убийцу Тоби Батлера, число жертв которого, выявленных до 1916 года, достигло четырнадцати. Эта скульптура особенно хорошо удалась Жиго. Со времен Батлера многократных убийц было вполне достаточно, и в своей жестокости они намного превзошли его, однако по количеству жертв все отставали. Лохматая голова Тоби Батлера в течение многих лет находилась в непосредственной близости от Вильгельма II. В правой руке Тоби держал длинный нож (настоящий!), на котором капельки красного воска изображали кровь, левой рукой он вцепился в огненно-рыжие волосы женщины с разинутым ртом. Надпись гласила: «Четырнадцатая жертва Тоби Батлера, чудом оставшаяся в живых и вышедшая замуж за преступника перед его казнью на электрическом стуле». Влюбленные парочки, домашние работницы, склонявшие головы на плечи своих кавалеров-солдат, пожилые обыватели, любопытные школьники порой долгие минуты простаивали перед этим шедевром Мартона Жиго, и мурашки бегали у них по спине, когда они рассматривали женское тело на окровавленном полу. Женщина с огненно-рыжими волосами, все простившая из любви к американцу Тоби, давала богатую пищу их воображению.

Мартон Жиго был талантливым человеком, паноптикум расширялся, совершенствовался, и господин Шрамм в скором времени заменил скромный деревянный балаганчик красивой каменной постройкой. В первом этаже разместились короли, императоры, убийцы и другие знаменитости, второй этаж хозяин отвел для так называемого естествоведческого материала. Прихоти и деловые соображения Бодога Шрамма с помощью искусства Мартона Жиго были воплощены здесь в изрядную коллекцию, в составлении которой принимала участие и госпожа Шрамм, урожденная Розалия Мальтичка, бывшая цирковая наездница, некогда демонстрировавшая чудеса верховой езды на знаменитой гнедой кобыле Пепите. В 1916 году она упала с лошади, получив перелом тазобедренной кости, и с тех пор — правда, еле заметно — хромала. Удачу, изменившую ей на цирковой арене, Розалия решила обрести на арене супружества, вступив в брак со все более богатеющим господином Шраммом. Небольшая хромота невесты не только не отпугнула его, а, наоборот, совершенно очаровала.

Супруги Шрамм собирали как наглядные пособия для творческих опусов Мартона Жиго все рисунки, изображающие венерические заболевания, какие только можно было найти в толстых словарях и медицинских справочниках, а когда и это показалось им недостаточным, они дополнили коллекцию, мобилизовав собственный опыт и фантазию. Мартону Жиго пришлось изображать даже операцию грыжи, которой подвергался Наполеон III; он сделал это под непосредственным заботливым наблюдением Розалии. Описание операции грыжи у Наполеона III господин Шрамм отыскал в берлинском журнале «Die Neue Deutsche Wissenschaft»[24] с цветными иллюстрациями: там была помещена длинная и обстоятельная статья под заглавием «Императоры и другие властители во время операции». На скульптуре Мартона Жиго, правда, виднелись всего две ноги и кровь, вытекающая из оперируемой части тела, а более интимные органы были прикрыты запылившейся полотняной тряпкой. Но зато под этим уникальным произведением искусства стояла подпись: «Операция грыжи у Наполеона III. Детям до 16 лет смотреть не разрешается!» Все, предшествующее операции, посетители должны были восполнить собственной фантазией, представив себе, как его величество снимает горностаевую мантию, победоносную, кованную золотом шпагу, императорскую корону и в голом виде ложится на покрытый клеенкой операционный стол, принимая позу, унизительную даже для агента по земельным участкам, не то что для надменного французского короля.

Жиго выполнил поставленную перед ним задачу очень умело и тактично. Он вылепил императорский зад с истинным почтением верноподданного, поместив его с должной для таких реликвий торжественностью на ложе из красного бархата. Вокруг зада Наполеона III собиралось всегда множество зрителей, люди даже становились в очередь, чтобы взглянуть на этот шедевр, и господин Шрамм подсчитал, что он приносит его культурному заведению по крайней мере полтораста-двести крон чистой прибыли ежемесячно.

Только у Мартона Жиго заработки не увеличивались. Он вечно получал одни авансы и очень маленькими суммами, да и те ему приходилось буквально вымаливать у своей хозяйки. Когда же владелица паноптикума, не раньше чем после десятка косвенных намеков или прямых просьб со стороны Жиго, выдавала ему один из таких авансов, то это всегда сопровождалось желчными замечаниями (а желчи у нее было хоть отбавляй):

— Может быть, вы боитесь, дорогой мой Жиго, что мы удерем? Не удерем мы. Не-ет, господин Жиго, мы не-е-е удерем. Вы не должны этого бояться, деньги за нами не-е-е пропадут.

Вместе с этими растянутыми гласными мадам Шрамм выдыхала огромные массы воздуха, застоявшегося в ее легких. Жиго никак не мог понять системы этих нескончаемых авансов, а также причины упреков госпожи Розалии, хотя Кубанек, рослый швейцар-словак, объяснял ему это общедоступным языком:

— Он не хочед за дебя пладидь налох. Он скубой женщин. Если он даед афанс, то он не саефлял, что ды рабодаешь дуд в панопдикуме.

Эту речь Кубанек произнес перед входом в паноптикум, где была выставлена восковая фигура известного женоубийцы Эрдейи. Он был изображен в костюме туриста и огромных черных очках в тот самый момент, когда собирался столкнуть в пропасть свою жену — артистку Анну Форгач. Горные вершины, на фоне которых происходила эта семейная драма, были воссозданы с помощью опрокинутых одна на другую корзин. Восковые фигуры были отделены от посетителей красным шнуром, который Кубанек и теребил, с трудом подбирая нужные слова. Для устрашения многоуважаемой публики Жиго увековечил артистку в ту трагическую минуту, когда одна нога ее уже висела над пропастью, а лицо было искажено смертельным испугом.

Мартон Жиго, работая много лет над восковыми изваяниями для паноптикума, довел свое искусство до такого совершенства, что мог не бояться никакой конкуренции. Он отдавался своей профессии с такой страстью, что иногда даже во сне продолжал лепить. Весь доход от заведения супругов Шрамм (а он был весьма и весьма приличным) доставлял своим искусством Мартон Жиго. Если бы не он, то не прошло и месяца, как им пришлось бы закрыть свой балаган. Но так как паноптикум Шраммов был единственным в стране, то Жиго совершенно не знал, где бы еще он мог в полной мере применить свой необычный талант, а снизойти до того, чтобы делать скучные манекены для витрин магазинов готового платья, он не хотел. Ни за что на свете! Не говоря уже о том, что манекены — как мужские, так и женские — стали выходить из моды, а у тех, которые еще стояли на витринах, жаркое солнце растопило где ухо, где нос, а где и подбородок. Но солнцу и этого казалось мало: его лучи проникали даже сквозь брюки и, к великой ярости коммерсантов, подкашивали колени у витринных красавцев. Паноптикум — это совсем другое дело! Здесь есть возможность и мечтать, и упражняться в своем искусстве, и творить. Как только на горизонте появлялся новый убийца, прославившийся тем, что число его жертв достигало восьми, а то и десяти, или новый фашистский диктатор, насчитывающий многие миллионы жертв, или скромный, но вдохновенный гангстер, имя которого обретало всемирную известность из-за необычных средств умерщвления, которые он применял (например, молоток, сундук, пила и т. п.), или другие яркие личности (как то: новый король, папа, государственный правитель, палач-юбиляр, известный судья, подписавший много тысяч смертных приговоров), Жиго в одно мгновение чувствовал себя объятым пламенем творческого вдохновения, и все его десять пальцев с быстротой молнии начинали мять и лепить податливый воск.

Госпожа Розалия становилась в таких случаях позади Жиго и наблюдала, как в лице и теле восковой куклы появляется сначала еле заметное, а потом все большее сходство с оригиналом. Фальшивые косы на голове у мадам лежали при этом в таком поэтическом беспорядке — особенно в предобеденные часы, до того как она усаживалась у окошечка кассы, — что были похожи на плетеные калачи, и она, взволнованная желанием помочь Жиго в его работе, передвигала их, словно раскатывая тесто, то направо, то налево.

— Больше ужаса на лице, дорогой мой Жиго, надо усилить выражение смертельного отчаяния, — подсказывала она художнику, в глазах которого светилась мечта, а на лоб падали седеющие кудри, или, вернее, грязно-белые лохмы. Следует отметить, что Жиго лишь в крайне редких случаях и исключительно после получения более крупного аванса красил их в красный цвет у парикмахерских дел мастера Гамолина. У Жиго была странная мания: он красил волосы, но не в каштановый, белокурый или черный цвет, а в огненно-рыжий, так что казалось, будто на голове у него горят красные языки пламени.

Однажды ночью, когда в парке все затихло — визг женщин на американских горах, шарманки каруселей, адский шум выстрелов в тирах, — Мартон Жиго вынес на маленький задний двор паноптикума, весь увитый плющом, свой станок для лепки. Поставив рядом с собой на шаткий садовый столик бутылку легкого красного вина и напевая все ту же песенку «Волны Балатона», которую можно было от него услышать вот уже несколько десятков лет подряд, Жиго принялся лепить из воска маленькие фигурки, на этот раз для собственного удовольствия. В таких случаях он лепил обычно то, что видел за день: коренастого, мускулистого мужчину с тачкой, босоногую девчушку в пестром переднике, подающую кирпичи, рабочего, сидящего с кельней в руках на качающихся досках где-то между пятым и шестым этажами, или старого слепого нищего, ожидающего, чтобы кто-нибудь помог ему перейти улицу. А когда вина в бутылке оставалось совсем немного, Жиго начинал лепить Муссолини, Гитлера, Хорти и им подобных, изливая всю горечь своей души в том, что придавал их физиономиям ужаснейшие гримасы.

В этот памятный день воск так и распластывался под его пальцами, фигурки рождались почти без усилий, сами собой, а Жиго все громче и бесшабашней пел свою заунывную песню. Потом его помутневший взор остановился на уже вылепленной фигурке, и он — что греха таить? — заорал во все горло:

— Заткни глотку, Жиго! — послышался сверху голос Розалии, лысая голова которой (ее волосы в ночное время покоились на тумбочке возле кровати) высунулась с обвитого плющом балкона. А за ее спиной, из глубины спальни, послышалось бормотание Шрамма:

— Оставь его, мать! Ну его к черту! Пусть себе развлекается!

Но замечание мужа подействовало на Розалию отрицательным образом, и ее мясистые губы задвигались еще стремительней:

— Какое он право имеет впустую переводить такой дорогой воск да еще орать по ночам своим петушиным голосом! Ступай спать, ты, филин чертов!

А снизу все страстнее и мощнее лилась песня:

— Заткнись! — заорала вне себя Розалия.

— Сама заткнись! — крикнул ей в ответ Жиго, поразив этим хозяйку в самое сердце.

— Пьяная свинья! — взорвалась Розалия, приставив рупором обе ладони ко рту. — Неблагодарная тварь! Как ты смеешь так отвечать своим благодетелям? Ты слышал, Шрамм? Слышал, что сказал этот ничтожный Мартон Жиго?

Шрамм лежал на кровати, выставив свой большой живот и скрестив тонкие ножки: точь-в-точь одна из восковых фигур его паноптикума. Скучным голосом он произнес:

— Слышал, слышал… Ну и что? Тебе, с тех пор как ты живешь на свете, приходилось слышать и почище… А, мать?

Розалия, ломая руки, забегала взад и вперед по комнате, потом опять устремилась к окну.

— Убирайся вон! — снова заорала она, свесившись с балкона. — Понимаешь, ты? Я вышвырррну тебя отсюда!!

Она именно так и произнесла «вышвырррну» с тремя «р».

Жиго ничего не ответил, но на ресницах у него показались, слезы. Он поднял глаза к небу, по которому среди мерцающих огней июльских звезд с глупой миной на круглом лице медленно катилась луна. От вина и тепла июльской ночи грусть его растаяла, как воск. При этом он вспотел так, что даже кожа на голове под красными волосами стала совершенно мокрой.

«Вышвырну… Вышвырну!..» — с горечью повторял Жиго грубые и обидные слова Розалии, хотя на протяжении всех этих лет ему не раз приходилось слышать подобные угрозы от своей хозяйки. Ему казалось, что он привык к этим угрозам, и они перестали быть для него обидными, он просто не замечал их. Но сегодня!.. Может быть, вино сделало его таким чувствительным или эта летняя ночь, тишина которой время от времени нарушалась лишь стрекотом цикад, ревом дикого зверя в зоопарке или свистком поезда. «Вышвырну! Понимаешь, ты? Вышвырну!» — продолжал повторять про себя Мартон Жиго, засунув под мышку мягкие, как масло, восковые фигурки и отправляясь спать.

У Жиго не было ни квартиры, ни комнаты, ни даже своего угла. Он жил в паноптикуме, на первом этаже, и ночевал на том самом диване, по соседству с которым днем американский убийца Тоби Батлер намеревался покончить со своей четырнадцатой жертвой, в полутора метрах от императора Вильгельма II, в двух от Хорти и примерно в трех метрах от Муссолини и Гитлера. И какой огромной благодарности требовали от него Шраммы даже за этот диванчик!

Шатаясь, пробирался Мартон Жиго среди восковых фигур императоров, диктаторов и убийц к своему скромному ложу. Сердце его было полно горечи и обиды.

Вот он бредет, пошатываясь, среди всех этих чучел и вдруг… Нет! Это невозможно! Как могли здесь оказаться два императора Вильгельма, два Гитлера два папы Льва? Может быть, это просто действие вина? Но здесь действительно стоят два Вильгельма II, совершенно одинаковых, с закрученными вверх усами и короткопалыми руками, и стоят они в нескольких шагах от контр-адмирала Хорти с несколько искривленным ртом, так как с позавчерашнего дня от большой жары воск вокруг его губ слегка подтек. Кажется, что Хорти нахально скалит зубы, и от одного его вида ярость Жиго еще больше распаляется. Но и это еще не все! Вот Хорти, Муссолини и Гитлер сходят со своих постаментов и, угрожающе размахивая руками, приближаются к забившемуся в угол Мартону Жиго.

О боже! Вот они уже совсем близко, ухмыляющийся рот и стеклянные глаза Хорти словно танцуют перед самым лицом Жиго. Теперь уже и Муссолини, и Гитлер, и все другие окружили тесным кольцом нашего друга Мартона. Он отступает, стиснув зубы, пытаясь удержать рвущийся с губ крик. Он забирается на диван, а те приближаются к нему вплотную, продолжают размахивать руками и угрожать. Под кривым носом у Хорти от жары выступили капельки воска, усы Гитлера сердито топорщатся, на лоб свисает немецкий вариант наполеоновской челки, голая, как биллиардный шар, голова Бенито нахально маячит у Жиго перед глазами… Они уже лезут к нему на диван! Жиго продолжает пятиться, вот он уже за диваном, но агрессоры все ближе и ближе, он уже чувствует их дыхание, отступает еще на шаг и упирается в стену. Дальше отступать некуда! Жиго угрожающе поднимает кулаки, ворвавшийся в окно ветер вздымает его красные вихры, развевающиеся, как языки пламени… До Жиго доносится команда на немецком и итальянском языках. Вот Хорти уже начинает лягать его ногами…

— Неужели никто не придет мне на помощь? Даже ты, Тоби Батлер? Четырнадцать человек ты сумел прикончить, а этих не можешь? А вы, все другие убийцы, которых я здесь увековечил, и вы мне не поможете?

Все это Жиго думал про себя. Однако выпитое вино придало ему храбрости. С уст его сорвался воинственный клич, да такой громкий, что господин Шрамм приподнялся на кровати (они жили в двухкомнатной квартире при паноптикуме) и толкнул в бок жирную Розалию.

— Слышишь? — спросил он ее, и губы у него тут же полиловели, как это всегда бывает у людей с больным сердцем, когда они чего-нибудь испугаются.

Боевой клич прозвучал еще раз. Теперь уже и Розалия замерла от удивления.

А снизу доносились хоть и не очень вразумительные, но весьма воинственные крики: «Бей! Режь! Давай! По башке его! Руби!» Эти восклицания сопровождались ужасным грохотом падающих друг на друга тел, страшным топотом, отдающимся в потолке, в полу и в стенах, как будто наступил последний день страшного суда.

Госпожа Розалия с совершенно неожиданным для ее грузной фигуры проворством соскочила с постели и сунула ноги в стоптанные шлепанцы с красными помпонами, ее супруг тоже вылез из-под одеяла и, подкрепившись нитроминтелем, набросил на плечи купальный халат. Они из всех сил напрягали слух, но тщетно: все затихло. На миг воцарилась полная тишина. И вдруг опять: «Бах! Трах!» Как будто на поле боя кто-то из сражавшихся еще оставался в живых и теперь был окончательно повержен. Потом снова наступила тишина. Бесконечная, могильная, победная, великая тишина.

Когда господин Шрамм и его необъятная половина, повернув выключатель, зажгли свет в первом зале паноптикума, их глазам предстало потрясающее зрелище.

Восковые фигуры громоздились как попало. На помосте, рядом с диваном, валялся порванный в клочья контр-адмиральский мундир Хорти, около него морская фуражка с якорем, а немного поодаль — голова самого контр-адмирала Венгрии. Усы Гитлера приклеились к голой, как яйцо, голове Муссолини, а оторванная в пылу сражения нога итальянского паяца покоилась на коленях известного убийцы из Браунау. На диване, однако не вдоль его, как полагается, а поперек, лежал Мартон Жиго, совершенно одетый, но босой: остатка сил хватило у него, очевидно, лишь на то, чтобы снять башмаки. Голова его свесилась с дивана, доставая огненно-красными лохмами до самого пола, правая нога была поднята вверх с такой грациозностью, что походила на ногу стареющей балерины. В этой застывшей позе Жиго не отличался от созданных им самим восковых фигур. Только из широко открытого рта его вместе с боевым запахом алкоголя вырывался на редкость музыкальный храп.

Господин Шрамм вцепился в увесистую руку своей супруги и начал скулить:

— Мы разорены, мать! Этот Жиго возомнил себя исторической личностью. Да он просто с ума спятил. Куда ни посмотри, везде — оскорбление их величеств.

Розалия вырвалась из рук супруга, подбежала к дивану, наклонилась над Жиго и закричала прямо в его широко раскрытый рот:

— Пьяная свинья! Сумасшедший! Приди только в себя! Увидишь, что с тобой будет, когда ты протрезвеешь, цареубийца подлый! Ты… ты… — Госпожа Розалия от волнения никак не могла вспомнить имен всех поверженных Жиго государственных мужей.

Но она зря тратила свое красноречие, зря осыпала Жиго проклятиями: он спал, спокойно и безмятежно, и объятое сном тело его напоминало ладью, качающуюся на мелодичных волнах храпа.

Ровно через два дня, когда в парикмахерской у Гамолина речь зашла о том, что видел во сне Жиго в ту злосчастную ночь, Мартон ответил очень серьезно:

— Не стоит и вспоминать. Все это не так важно. Я просто навел некоторый порядок. Знаете, господин Гамолин, в этом затхлом паноптикуме необходимо было когда-нибудь по-настоящему навести порядок.

Жиго действительно приложил немало труда, чтобы устранить все следы своего пьяного восстания против восковых агрессоров, но сам факт этого мятежа определенным образом сказался на его отношениях со Шраммами. До сих пор хозяева бывали грубы с ним и эксплуатировали его, но все же доверяли ему. Они говорили примерно следующее: «Жиго — большой мастер, талант, но, к счастью, безропотный дурак, которому нет дела до того, что из него выжимают все соки».

Но мятеж показал им, что в Жиго таятся опасные силы, которые на этот раз вырвались наружу под воздействием вина, а в дальнейшем могут проявиться и без алкоголя.

Пытаясь укротить Жиго с помощью кнута и пряника, Шрамм, сунув ему окурок сигары, который он сам уже изрядно помусолил во рту, с таинственным видом нашептывал ему:

— Одно тебе скажу, Жиго: будь другой раз поосторожнее. В наше время люди должны думать о каждом своем слове. Полиция там… и вообще…

Но намек господина Шрамма не произвели никакого впечатления на Жиго, занятого своей работой. Шрамм немного подождал, не задаст ли ему тот какой-нибудь вопрос, потом снова заговорил:

— Полиция о тебе расспрашивала… Из самого городского управления приходили…

Но Жиго и теперь глазом не моргнул, а Шрамм продолжал:

— Спрашивали, что ты за человек? С кем дружишь? Каковы твои взгляды?.. И вообще… — При этом господин Шрамм сделал такой жест, как будто хотел обнять руками весь земной шар.

Жиго, разминавший воск в теплой мыльной воде, с недоверием взглянул на Шрамма.

— Я, конечно, их успокоил, — снисходительно пояснил Шрамм, покачиваясь на каблуках. — Я сказал им, что ты по существу порядочный человек. Я всегда защищаю тебя, где только могу… И еще я им сказал (я и сам убежден в этом), что когда ты разбил в ту ночь фигуры Гитлера, Муссолини и Хорти, то сделал это под воздействием вина…

Жиго все так же молча слушал его.

— Могли быть, конечно, большие неприятности, если бы мне не удалось все уладить. Но в жизни никто и ничего не делает даром, дорогой мой Жиго: всюду все хотят, чтобы их подмазали… и в суде, и в полиции. Даже не спрашивай, сколько это стоило. Ты мне обходишься достаточно дорого.

Шрамм воспользовался случаем, чтобы наполовину сократить Жиго обычный аванс и напомнить ему о несметном количестве оказанных хозяевами благодеяний. Жиго, покраснев, стал требовать увеличения жалованья: он всегда краснел от стыда, когда речь заходила о деньгах, и голос его дрожал. Но Шрамм был неумолим.

— Не надо нахальничать, Жиго! — урезонивал он своего мастера. — Разве может предъявлять какие-либо претензии человек, которому ничего не стоит изуродовать скульптуры Гитлера, Муссолини и нашего высокого правителя Хорти? Мне кажется, я высказался достаточно ясно.

Да, Шрамм был неумолим. Даже после смерти своего хозяина Жиго не мог отделаться от воспоминания о его бесстрастно мерцающих глазках. Быть может, потому, что этот исторический разговор был последним. Он происходил 4 мая 1943 года, в день святой Розалии: покончив с праздничным обедом, господин Шрамм упал со стула и умер.

На владельцев увеселительных балаганов смерть господина Шрамма произвела тяжелое впечатление, хоть и не была большой неожиданностью, так как он уже давно страдал грудной жабой. Особенно глубоко переживал эту утрату некий Армхольц, владелец карусели. В те времена, когда Шрамму это еще не вредило, он выпивал вместе с Армхольцем по пятнадцати кварт пива за здоровье солдат, которые так прилежно приносили в их заведения свои деньги. Чтобы отметить смерть друга, господин Армхольц покрыл черным тюлем те места у скачущих вокруг карусели коней, которые особенно вытерлись и потускнели от многолетнего употребления. Лилипуты тоже горевали о Шрамме: он был их постоянным и единственным защитником, за что со снисходительностью большого барина разрешал им угощать себя пивом. А «Женщина-змея» навеки запечатлела в своем сердце образ покойного, как единственная отныне хранительница сладкой тайны, известной лишь им двоим.

На похороны господина Шрамма собралось много народу. Госпожа Розалия проявила изрядное мужество и присутствие духа. Вдовья вуаль плотно обтянула ее мясистые губы. Во время отпевания она из-под припухших толстых век украдкой посматривала вокруг, чтобы установить, кто пришел, а кто не пришел отдать последнюю дань ее супругу. Рождение и смерть — вот две даты в жизни каждого человека, позволяющие точно определить занимаемое им в обществе положение.

Армхольц произнес на швабском диалекте красивую и плавную речь у открытой могилы. Он говорил о светлой личности покойного, особенно подчеркивая его заслуги в области культуры. При этом, к великому изумлению собравшихся, в ораторском пылу с его уст, окруженных щеточкой усов, внезапно сорвалась следующая фраза: «…Деятельность этого великого мужа в немалой степени способствовала сокращению числа больных сифилисом в нашей столице, отпугивая блудливых людей от свершения тех действий, при которых имеется возможность заразиться этой коварной болезнью. Надо открыто сказать перед еще не засыпанной могилой, что, о уважаемое траурное собрание…»

Люди, стоявшие вокруг могилы, зароптали. Сначала послышались отдельные заглушенные смешки, но было видно, что сдерживать смех становится все труднее. Госпожа Армхольц, супруга оратора, покраснела до ушей: она охотно провалилась бы сквозь землю, опередив самого покойника. Но ничто уже не могло остановить бурного потока траурного красноречия, извергающегося из глубины души Армхольца. Он подводил теоретическую базу под деятельность покойного и окончательно запутался в анализе взаимосвязи между экспонатами паноптикума и половой жизнью столичных жителей. На лбу у него выступили крупные капли пота: было видно, что он и сам не рад, что зашел в своей речи так далеко и теперь никак не может найти выход из лабиринта собственных фраз.

Смешки все усиливались, даже могильщики, стараясь сдержаться, строили ужасные гримасы, а ведь им не привыкать: чего-чего только они не наслышались на кладбищах у свежевырытых могил. Лишь священник, хмурясь, прижимал крест к своей широкой груди. Но тут господин Армхольц, делавший героические усилия, чтобы как-нибудь свести концы с концами, вдруг сказал почти благоговейным голосом:

— Уважаемое траурное собрание, заслуги покойного Бодога Шрамма в половой жизни нашей столицы не нуждаются в дальнейших иллюстрациях, и я должен сказать, что такие же заслуги отличают его примерную супружескую жизнь…

При этих словах разразилась настоящая буря смеха. Никому еще не приходилось быть свидетелем такого неистового хохота у не засыпанной еще могилы; даже самый бывалый из могильщиков не видел за всю свою долгую жизнь ничего подобного. А когда госпожа Армхольц, вся пунцовая от стыда, потянула своего супруга за полу модного сюртука, чтобы увести его от гроба, хохот достиг апогея и стал совершенно неудержимым. Теперь даже щеки священника, которому до сих пор удавалось оставаться серьезным, начали подрагивать, смех так и распирал святого отца, источая из его глаз слезы, стараясь прорваться сквозь сжатые губы пузырями слюны, колыхал все его необъятное чрево. Когда собравшиеся увидели, что даже служитель бога забыл о своем сане, то перед лавиной хохота не стало абсолютно никаких преград. Только три человека не поддались стихии смеха: вдова Шрамм (она подняла с потного лица вуалетку с черными мушками и вне себя от волнения вертела головой, словно желая уяснить свою роль в неведомом ей представлении, на которое она неожиданно попала), Мартон Жиго, стоявший с опущенными глазами, стыдясь за весь мир, и, наконец, сам покойный Бодог Шрамм, который в жизни почти никогда не смеялся, но над которым, уже после смерти, судьба решила подшутить.

Не дождавшись погребения, люди бежали с кладбища, спасаясь от собственного смеха. У могилы остались лишь госпожа Шрамм, могильщики, священник и Мартон Жиго. Могильщики и священник не плакали, так как это не входило в их обязанности, слезы госпожи Шрамм высохли от стыда. Лишь один Мартон Жиго стоял, склонившись над могилой, и из его маленьких, воспаленных глазок скатывались частые слезинки.

Мы можем с полным правом утверждать, что память о господине Шрамме жила среди посетителей увеселительных балаганов парка гораздо дольше обычного именно благодаря этому неуместному смеху у его могилы.

Но все-таки память о нем померкла довольно скоро под натиском будничных забот и хлопот. Вдова Шрамм, сославшись на необычно жаркое лето, — а лето 1943 года было действительно на редкость жарким, — очень быстро довела траур в своей одежде до минимума, а потом вообще заменила черное платье «скромным» светлым. Для того чтобы как-то оправдать перед Жиго такое быстрое забвение памяти покойного, однажды вечером, после закрытия паноптикума, она позвала к себе верного Мартона и заявила ему, что желает увековечить облик покойного супруга в фигуре из воска. Жиго должен вылепить господина Шрамма таким, каким он был при жизни, одеть его в тот парадный костюм, в котором он венчался с Розалией, а на голову ему водрузить цилиндр («Как благородно выглядел он в день свадьбы, о боже!»).

Жиго был поражен таким необычным проявлением почтения к умершему, к тому же он совсем не желал, чтобы бывший хозяин снова ежедневно мозолил ему глаза.

— Пусть господин Шрамм почиет в мире, — сказал он умоляющим голосом. — Если есть бог на небесах, то когда-нибудь он воскресит хозяина, не будем же вмешиваться в дела господни.

Так Жиго пытался сыграть на религиозных чувствах госпожи Шрамм, зная, что хозяйка была чрезвычайно набожна. Она часто ходила в церковь, иногда — правда, очень редко — исповедовалась, жертвовала деньги на нужды храма, а по утрам, садясь за окошечко кассы, она неизменно шептала «Отче наш», будучи в полной уверенности, что это благоприятно отразится на ее делах. Однако возражений госпожа Розалия не потерпела бы ни от кого, тем более от Мартона.

— Я считаю это своим святым долгом перед покойником. Понимаете, Жиго? Если вы удачно его вылепите, я подарю вам что-нибудь из оставшихся после него вещей… Например, галстук… И еще десять штук сигар.

На увитом плющом заднем дворике работа хорошо спорилась. Жиго работал обычно после ужина, а для того чтобы «господин художник» вкладывал в дело побольше души, Розалия посылала Кубанека в ближайшую корчму за вином.

Кубанек опирался о покрытую плющом стену, госпожа Розалия облокачивалась своими жирными руками с ямочками на локтях о стол, и оба они наблюдали, как под умелыми пальцами Мартона заново рождается Бодог Шрамм. Свет электрической лампочки, свисавшей на длинном проводе прямо над ощетиненной головой Бодога, создавал полную иллюзию сияющего ореола. Жиго работал с удивительной страстностью, словно передавая через кончики пальцев податливому воску всю свою горечь и месть.

В один вечер были изваяны большие торчащие уши, в другой — покрытый сетью лиловых прожилок нос, в третий — фиолетовые губы, с которых в течение шести десятков лет слетело столько злых и оскорбительных слов. А хозяйка наблюдала за всем этим, не отрывая глаз, и хотя вид этого чудовища с паучьим круглым животом оскорблял ее тщеславие, она не могла не признать потрясающей правдивости изображения.

— Как он отвратителен! — вырвалось у нее однажды громко и с глубоким убеждением. Розалия разглядывала точную копию своего покойного супруга, и медленно, осторожно обойдя вокруг него, со вздохом заключила:

— Да, это — Бодог.

Мстительное искусство Жиго изобразило Бодога Шрамма с удивительным натурализмом. Скульптор не забыл ни щетины, в таком изобилии выбивавшейся из ушей и ноздрей покойного, ни розовой бородавки над верхней губой с торчащим из нее единственным волоском. Творческая ярость художника не знала жалости. Его пальцы беспощадно мяли только воск, а ему казалось, что он мстит самому хозяину за долгие годы тяжелых обид.

Госпожа Розалия никогда не любила своего супруга, скорее даже испытывала отвращение к нему, но безбедное существование за всю совместную жизнь с ним заглушило в ней это чувство. Когда же Жиго своим магическим искусством воскресил из мертвых Бодога Шрамма, он тем самым разбудил в Розалии дремавшую в ней ненависть к мужу за то, что он не дал ей ни любви, ни радости. Жиго одевал восковую куклу, а в голове у Розалии мелькали такие оскорбительные мысли о покойнике, которые нельзя было бы не только высказать вслух, но даже самой себе в них признаться.

«Ну что ж, пусть хозяйка увидит, что у нее был за муж!» — сам себя подстрекал Жиго, наряжая своего бывшего хозяина по той моде, по какой он был одет на свадебной карточке, вытащенной Розалией из самой глубины пропахшего нафталином комода.

Прошло не более получаса, как воскресший покойник уже стоял посредине залитого лунным светом двора, в парадном одеянии владельца балагана. Цилиндр был ему малость великоват и потому опирался на красные уши; из-под сюртука, немного тесного и слишком туго обтягивающего по-бабьи жирную грудь, виднелся жилет голубиного цвета, застегнутый на одну пуговицу; на ногах были старомодные полуботинки; одной рукой в белой перчатке он опирался на черную трость с набалдашником из слоновой кости, другая была засунута в бездонный карман (покойник, бывало, с утра до вечера позвякивал находящимися там ключами и монетами). В петлицу сюртука была вдета восковая хризантема (когда-то она украшала фигуру убийцы с молотком); через весь живот спускалась толстая цепь (взятая взаймы у английского премьер-министра Чемберлена); изо рта небрежно, держась лишь на одной губе, свешивалась сигара (ее Жиго вынул изо рта у Черчилля), а маленькие капельки воска на висках должны были напоминать потомкам, что лоснящееся лицо господина Шрамма было постоянно покрыто потом. Идеальное совершенство зубов, видневшихся сквозь полуоткрытые губы, доказывало, что у Шрамма были вставные челюсти, щелкавшие во рту вне всякой зависимости друг от друга.

— Он был таким? — спросила хозяйка с дрожью в голосе и с ужасом в глазах.

— Таким! — коротко ответил Жиго.

Отойдя на несколько шагов, Жиго смотрел, прищурившись, на порожденное его местью чудовище. Иногда он переводил свой взгляд с восковой фигуры на Розалию. Опустив плечи, отведя назад локти и слегка разведя ладони, он как будто хотел этим жестом сказать: я здесь ни при чем. Хозяйка заметила взгляд Жиго и поняла его значение. При этом произошло нечто странное, чего не случалось никогда в течение всех этих долгих лет: по глазам Жиго и Розалии было видно, что они вполне довольны друг другом. Общая ненависть к покойному сделала их на какое-то мгновение сообщниками. Нельзя отрицать, что вознесенный на небольшой помост восковой господин Шрамм, лишенный дара речи и вообще не издающий никаких звуков — не кряхтящий, не пыхтящий, не торгующийся из-за выдачи авансов, — выглядел в цилиндре и с тростью очень импозантно и умиротворяюще действовал и на госпожу Розалию и на Мартона Жиго.

— Куда мы его поставим? — спросила хозяйка, еще раз обойдя вокруг фигуры своего супруга и стряхивая приставшие к его костюму пылинки.

Она поправила в кармашке у Шрамма белый носовой платок (взятый у Тоби Батлера), в точности так же, как она это обычно делала при жизни своего супруга. Жиго пожал плечами. Ему была совершенно безразлична дальнейшая судьба Бодога Шрамма: пусть ставят его куда угодно, хоть на крышу дома, или даже растопят на воск.

— Знаете что, Жиго? — спросила хозяйка тем особым тоном, каким она обычно сообщала самые удивительные свои мысли. — Охотнее всего я поставила бы его в паноптикуме.

Жиго был поражен.

— Да, Жиго. Вы, конечно, удивлены? Это замечательная идея! Таким образом мы действительно сохраним его в вечной памяти людей. Поставим его, например, в одном ряду с королем Югославии Александром VI, кардиналом Пачелли, Франко и Дьюлой Гёмбешем[25]. А Александра VI ведь уже давно убили, так чего же он у нас зря место занимает? Ну? Что вы на это скажете?

— Замечательно! — ответил Мартон Жиго, но по голосу его чувствовалось, что он все еще не пришел в себя от удивления. — Действительно, замечательно! Человек может только мечтать о такой вдове, как вы, хозяйка! Вот это и называется — почет покойнику, настоящий, неподдельный. И как вы предприимчивы даже в своем горе!

В этих словах Жиго и глухой услышал бы насмешку, но чванливость госпожи Розалии настолько заткнула ей уши, что она была безнадежней всякого глухого.

— Пейте, Жиго, — Розалия наполнила его стакан, налила себе и первый раз в жизни чокнулась с Мартоном. — Ваше здоровье! — провозгласила она и залпом осушила стакан.

Жиго не умел так сразу вливать в себя вино, но, сделав судорожное движение кадыком, все же кое-как выпил стакан и поставил его на стол одновременно с Розалией. Глаза хозяйки сверкали. Всевозможные планы так и распирали ее пышную грудь, висящий на шее золотой крестик не по возрасту кокетливо вздымался от ее вздохов.

— Я очень сожалею, дорогой мой Жиго, что эта мысль раньше не пришла мне в голову. Выпьем еще по стаканчику! Вот так! Ничего винцо! А теперь, Жиго, берите моего супруга и несите его в зал. Мы его сразу же и поставим куда следует. О боже! Воображаю, что скажет господин Армхольц, когда увидит воскового Бодога! Да сюда сбежится вся публика из балаганов, весь парк! Памятник покойному Шрамму станет местом паломничества. Да это не восковая фигура, а именно памятник. Памятник, Жиго! Выпьем еще по одному! Хи-хи-хи! Пей, не стесняйся! Ну, давай чокнемся. Смотри мне в глаза, не опускай взгляда, Жиго, докажи хоть раз, что ты мужчина! Клянусь, что я съем собственный ридикюль, если завтра сюда не явится пятьсот человек! Пятьсот? По меньшей мере — тысяча!

И госпожа Розалия так хлопнула себя по ляжкам, что маленький Жиго весь задрожал. А она от радости прищелкивала языком и вскрикивала, точно ее щекотали, от каждой новой «идеи», осеняющей ее при виде восковой фигуры покойного супруга.

— Послушайте, дорогой мой Жиго, да слушайте же наконец! Вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что я стану показывать моего дорогого супруга за ту же цену, как и всех этих типов. Как бы не так! Моего славного Бодога я буду показывать за повышенную плату! Понимаете? За по-вы-шен-ную! — заорала Розалия и, придя в экстаз, так хлопнула Жиго по спине, что он мог бы даже персик проглотить, если бы тот находился у него во рту.

— Понимаю, — простонал Мартон, — как не понять! Вы очень понятно все объясняете, госпожа. И какие гениальные мысли! Только теперь я вижу, только теперь понимаю, что господин Шрамм был — как бы это сказать? — настоящим тормозом для вашей неисчерпаемой фантазии. Смело назначайте тройную цену. Нет, четверную. Я вас уверяю, госпожа, что вы можете смело запросить четверную цену за показ господина Шрамма. В конце концов, когда умирает король, то на его место сажают преемника, если уйдет его светлость правитель Венгрии, его место займет другой, когда отправляется на тот свет один папа, тут же приходит следующий. Если публике надоест смотреть на убийцу из Америки, вместо него можно поставить чудовище из нашей Прохладной долины, но Бодог Шрамм был только один, один-единственный, как еврейский бог.

Грудь Розалии колыхалась от волнения.

— Да, да, господин Жиго! Вы совершенно правы, будет четверная цена. А если слух о том, что хозяйка паноптикума показывает своего воскового мужа, разойдется так широко, что дойдет до газет, так ведь я могу заработать на этом целое состояние… Тащите же его скорее, берите под мышку и несите в зал… Мы сейчас же поставим его там, мой бесценный Жиго… Спешите же, Марци… О Марци, Марци!

Все пошло как по-писаному. Толпа валом повалила: здесь были владельцы соседних балаганов и весь персонал каруселей, посетители парка, великаны и лилипуты, артисты и циркачи, официанты ближайших ресторанов. В одной из газет появилась статья под заглавием: «Чуткая вдова», и тут уж началось такое, что госпожа Розалия не смогла управляться одна. Первый раз за тридцать лет, что Жиго работал у нее, она доверила ему кассу, но далеко не отходила, а стояла у двери, отвечая направо и налево на приветствия знакомых, и все время поглядывала на Жиго, не стащит ли он случайно хоть бы один филлер.

— Даже с того света дорогой мой супруг помогает нам зарабатывать деньги, — говорила она по временам Жиго, наклонясь к окошечку кассы, но тот ничего не отвечал, а все разглаживал десяти- и двадцатипенгёвые бумажки да складывал мелочь столбиками.

Одним словом, покойник давал прекрасный доход. Однажды вечером, после закрытия паноптикума, госпожа Розалия сидела за плетеным столиком в саду, пересчитывала деньги, ловко заворачивая столбики монет в бумагу. Жиго раскачивался на стуле, праздно опустив руки на колени, и вдруг сказал:

— Вот это я понимаю, хозяин! Настоящий хозяин! Даже после смерти он прекрасно руководит фирмой.

По лицу Розалии разлилась счастливая улыбка, слегка затуманенная облаком озабоченности.

— Не хвалите солнце, когда оно уже заходит, — бросила она ему. — Наш покойник уже теряет свою силу… Понимаете, Жиго? Посетителей меньше стало.

В последующие вечера кассовый баланс явно свидетельствовал о постепенном снижении притягательности покойного Шрамма. И однажды, во вторник, Розалия, закрыв глаза, сказала Жиго:

— Идем ко дну, Жиго!

В среду она подошла к восковому супругу, молча постояла перед ним, а потом бросила ему прямо в лицо:

— Ну? Что будем делать с тобой, Бодог? Капут?!

В воскресенье дела шли несколько лучше, что было вполне естественно и не возбудило слишком больших надежд у Розалии, а в понедельник… В понедельник хозяйка сказала сердито:

— Уважаемый покойник сегодня не заработал ни гроша. Если так пойдет и дальше, то я совсем не уверена в его будущем.

Последующие дни были днями агонии перед вторичной кончиной покойного Шрамма. А тут еще прибавились нападки печати: прочитав в газете статью под заглавием «Восковой труп в роли новогоднего поросенка»[26], госпожа Розалия почувствовала, что вся кровь бросилась ей в лицо, — а крови у нее было много и очень красной. Соседи тоже начали возмущаться, критикуя поступок Розалии (поговаривали об оскорблении памяти усопшего), а между тем некоторые из них уже по два раза ходили смотреть воскового Шрамма. Таким образом, дело шло к тому, что Бодог должен был ретироваться в кладовую, где хранились вышедшие из моды убийцы, императоры со сломанными ногами, разоблаченные фашистские диктаторы, позабытые государственные деятели и прочий хлам.

Но для господина Бодога Шрамма еще не наступило время почить с миром: судьба его еще не завершилась, или по крайней мере не завершилась окончательно.

Однажды вечером, когда в паноптикуме было уже совсем мало народу и разве только какая-нибудь заблудившаяся парочка бродила, рассеянно рассматривая экспонаты, к окошечку кассы подошел человек такого огромного роста, что даже госпожа Розалия, несмотря на привычку к выставленным в ее заведении чудищам, была повержена в изумление этим одетым во все кожаное великаном.

Этого человека можно было смело назвать кожаным чудовищем: он был с ног до головы одет в кожу, совершенно новую и издающую ужасающий запах. На ногах у него были сапоги до колен, далее следовали брюки из коричневой кожи, исчезавшие под полой кожаной куртки с поясом. На голове у него была кожаная фуражка, точно такая, как у летчиков. Вся эта кожа скрипела при каждом его движении, а исходящий от нее крепкий запах заглушил даже затхлую вонь, доносившуюся из дверей никогда не проветриваемого паноптикума.

У кожаного великана все было гигантским: руки, ноги, рот и зубы, глаза под опухшими огромными веками, похожие скорее на бычьи, чем на человеческие, причем на глаза возбужденного, жаждущего самки быка. Голос же у него был такой оглушительный, что по сравнению с ним все остальное начинало казаться не таким уж страшным.

— Это здесь показывают восковую обезьяну? — гаркнул он в окошечко кассы.

Жиго, так как в тот день он сидел в кассе, услышав этот рев, высунул с любопытством из оконца свою маленькую головку с красными патлами.

— На какую обезьяну имеете вы честь намекать?

Кожаный гигант опять взревел:

— На какую обезьяну? Разве в этой мертвецкой так уж много обезьян?

Жиго поднял на великана свой грустный взгляд.

— Сейчас, — сказал он задумчиво, — во всяком случае, на одну больше, чем обычно.

Слова Жиго ошеломили кожаного великана, он выпрямился во весь рост, выпятил грудь, кожа на нем так и скрипела. Потом он сделал такое движение, как будто хотел одним рывком поднять на воздух будку с кассой. Однако он ничего подобного не совершил, а только разинул рот, словно искал одно-единственное слово, которым хотел уничтожить весь мир, затем смачно плюнул на пол и заорал в окошечко кассы:

— Иудей!

Он крикнул это одно-единственное слово, не прибавив к нему никаких эпитетов, чтобы оно увесистым камнем упало на красноволосую голову. И это голое слово прокатилось по каменному полу вестибюля паноптикума, вызвав раскатистое эхо.

Тут выступила на сцену хозяйка балагана и, подбоченившись, так посмотрела на великана, будто собиралась сказать ему что-то такое, от чего даже этот гигант станет перед ней сущим карликом. Но достаточно ей было лишь раз взглянуть на этого чудовищного самца, как она сразу утратила весь свой воинственный пыл. Она начала беспокойно двигаться, топтаться на месте, даже покраснела. Какие чудеса творит природа! Розалия смущенно затеребила поясок своего платья в черный горошек, кончики ушей у нее запылали, что означало неожиданно вспыхнувшее в ней влечение к мужчине.

Вдове Бодога Шрамма было уже под пятьдесят, но заливший ее жир не давал выдохнуться ее чувствам. В глазах у нее еще сверкал задорный блеск, который и в темноте является путеводной звездой для мужчин и даже в самых разочарованных зажигает свет надежды. Она с таким достоинством выпячивала вперед свою огромную грудь, как будто предлагала бедным одиноким мужчинам склонить на нее, как на подушку, свою усталую голову.

— Что вы! — воскликнула Розалия. — Какой он еврей?! Разве тогда бы я держала его у себя? — И она улыбнулась многообещающей улыбкой.

Улыбка произвела впечатление. Кожаный великан засопел, выдохнув воздух с таким шумом, как будто прочищал душу от злости. Этот вздох (если это можно назвать вздохом!) вихрем обрушился на голову госпожи Розалии, взлохматил накладные косы и обдал ее смешанным запахом водки и кожи.

— Я прочитал в газете об этом восковом мертвяке, — еле выговорил кожаный великан.

Розалия кивнула головой.

— О боже! Восковой мертвяк! Что за выражение! Уж эти мне журналисты! Вы, конечно, читали статью о Шрамме, об основателе этого учреждения?

— Вот именно, прошу покорно. О нем. Об этом доходном покойнике, черт его побери! И еще о его дорогой вдовушке, которая выжала из покойника детишкам на молочишко.

— Как вы смеете, сударь? — вскинулась Розалия. На самом же деле ее куда больше злило присутствие Жиго, при котором надо было делать вид, будто ее возмущают слова кожаного великана. — Как вы можете говорить такое? А вообще-то, «дорогая вдовушка» — это я.

— Да что вы? — заревел кожаный великан. — Значит, это вы — та замечательная вдова. Да мне просто повезло, честное слово! Сегодня утром, читая эту статью, я тут же подумал: великий господь создал эту вдовушку прямо как по заказу для тебя, Лайош Кланица (так меня зовут, целую ваши ручки!), и ты должен пойти посмотреть на нее, на эту вдовушку. Но, к сожалению, я смог прийти сюда только так поздно, чтобы полюбоваться на вас, дорогая вдовушка, потому что был занят в манеже, обучал нашу молодежь из левенте[27] верховой езде, так как я там инструктор, изволите знать… Но это просто чудесно, что я имею честь разговаривать именно с вами, милейшая вдовушка.

Лайош Кланица находился под легкими парами палинки, которая его слегка покачивала и заставляла жестикулировать сильнее обычного. Жиго сжался в комочек в самой глубине кассы, он молчал, как человек, которого уже ничем нельзя удивить в этом мире..

— Но я настаиваю на своем, — продолжал заплетающимся языком Лайош Кланица. — Раз уж я здесь, то не хочу упускать случая взглянуть на покойного. Человеку редко доводится увидеть такое, черт возьми!

Розалия охотно предоставила себя в полное распоряжение инструктора левенте, может быть, даже слишком охотно. Когда они, объятые духовной близостью, скрылись за красной занавеской, висящей перед входом во внутренние залы паноптикума, оставляя за собой запах палинки, кожи и воркующий смех, Жиго стали мучить тяжелые предчувствия. Он отлично знал безграничную способность хозяйки на всякие проделки, особенно если дело касалось мужчины, да еще такого крупного, как этот.

Уже давно было пора закрывать паноптикум. Жиго подсчитывал выручку. Он по привычке складывал мелочь столбиками, разглаживал бумажки. Покончив с этим делом, он прочитал газету, потом стал зевать и потягиваться. Позевывая, он наигрывал пальцами какой-то марш на нижней губе. Потом он вышел из будки, постоял немного, потянулся, несколько раз прошелся по вестибюлю, остановился у плюшевой занавески и прислушался. Тишина. Полная тишина. Может быть, они поднялись на второй этаж? Но тогда был бы слышен скрип деревянных ступенек.

Мартон Жиго был человеком терпеливым и не подозрительным. Но нет ничего странного в том, что даже при таких качествах, прождав более часа, он подошел на цыпочках к красной занавеске, откинул ее и заглянул внутрь. Сердце у него бешено колотилось, но он все же не отрывал глаз от щелки между занавеской и стеной.

На том самом диване, где ночью спал Жиго и около которого днем Тоби Батлер убивал свою четырнадцатую жертву, теперь развалился Лайош Кланица, закинув ногу за ногу. Его кожаная куртка висела на плечах у Гитлера, а сам он сидел в одних подтяжках. В руках у него была рюмка, в зубах сигара. Господин Кланица выпускал изо рта колечки дыма, которые поднимались к самому потолку. Рюмку, очевидно, Розалия принесла сверху, но откуда он взял сигару? Не может быть! Нет, может! Такова уж жизнь, жестокая, ужасная, думал Жиго, глядя на бывшего своего хозяина. Да, именно так! Без всякого сомнения, кожаный великан курил сигару, вынутую изо рта воскового Шрамма. И каким жалким казался хозяин без привычной сигары! Таково фактическое положение вещей, или, лучше сказать, такова «справедливость»!

Потрясенный Жиго не верил своим глазам. В уголке дивана, рядом с Кланицей, кокетливо и преданно лаская его огромную лапищу, сидела, тоже закинув ногу за ногу, полная очарования и раскаяния госпожа Шрамм, урожденная Розалия Мальтичка. Слышно было, как она тихо, удовлетворенно воркует, радуясь неожиданным дарам жизни. А Кланица с самодовольной улыбкой откинулся на спинку дивана, выставив к потолку свою исполинскую грудь и горделиво принимая эти щедрые ласки.

А в полуметре от них, за диваном, стоял Бодог Шрамм в цилиндре, парадном сюртуке, с тростью в руках, элегантный, но слегка грустный, и смотрел на них с бессмысленно печальной улыбкой, запечатленной Жиго на его восковых губах.

Подумаем о чувствительной душе артиста, обитающей в груди у мастера Жиго, которая инстинктивно знала о мире все, но сознательно — ничего. Эта истерзанная душа, струны которой донельзя натянуты, но все же не порваны памятным бунтом, была переполнена горечью, изливавшейся иногда редкими каплями слез, иногда несколькими взволнованными словами (и только!) за многие десятки лет. Да, размышлял Мартон Жиго, Шрамм был негодяем, отвратительной личностью. Называя его мошенником, люди ничуть не грешат против истины. Всю свою жизнь Мартон работал на него за одни авансы, да и из них Шрамм всегда удерживал треть или даже половину. И все-таки Шрамм не заслужил такого бесчестья! Ведь это — оскорбление покойника! Это хуже, чем плюнуть на труп или пощекотать пятки мертвецу! Справедливо и то, что сам он, Мартон Жиго, сильно согрешил, когда в порыве ярости вылепил восковое подобие своего хозяина; чувство мести водило его рукой, когда он ваял эти ужасные ноздри и уши. Все это так. Но его гнев был справедливым, хотя он и выместил его на умершем. Он отплатил за жестокость и хамство, которыми щедро одаривал его хозяин в течение долгих лет. Но то, что делает эта толстая развратница… нет, этому не может быть прощения…

Приблизительно так размышлял Мартон Жиго, опуская снова занавес и на цыпочках удаляясь из паноптикума.

Он торопливо шел, опустив глаза, вдоль выстроившихся в ряд балаганов. Электрическая музыкальная машина чертова колеса выплевывала один за другим мотивы «Риголетто», превращая их в военные марши. Карусельная шарманка играла марш Радецкого, а из пещерной железной дороги доносились еще какие-то совсем невообразимые звуки. Выкрики разносчиков, визг катающихся на американских горах, восторженные возгласы на каруселях, вой дудок, украшенных разноцветными лентами, выстрелы в тире и грохот сбитых снайперами фигур сливались в какую-то адскую какофонию.

Весь этот пестрый калейдоскоп мелькал в глазах Мартона Жиго и так кружил ему голову, что он даже облокотился о стену балагана с пещерной железной дорогой в том самом месте, где надо было заворачивать в узенький переулочек, идущий прямо к заведению мастера Гамолина, над входом в которое висел медный таз. Мартон Жиго вошел в парикмахерскую, где стояли всего лишь два ужасно потрепанных и с технической точки зрения устаревших кресла, которыми пользовались не столько представители чистой публики, сколько жители балаганов. Жиго, не поздоровавшись, сел на одно из кресел и провел всеми пятью пальцами по щетинистому подбородку, показывая этим жестом, что желает бриться. Гамолин намылил ему лицо, как обычно играя кисточкой и накладывая особенно много пены под носом, и одновременно пальцами массировал кожу, чтобы сделать ее более мягкой.

— Как дела, господин Жиго? — спросил мастер Гамолин, сопровождая артистическое намыливание гримасами, от которых вздрагивали его бакенбарды и двигались уши.

— Да ничего нового, господин Гамолин, — ответил Жиго, взглянув на себя в зеркало с выражением скуки и отвращения к самому себе вообще и к своим выкрашенным в красный цвет, линяющим волосам, в частности.

— Будем красить? — спросил Гамолин, взглянув на посеревшие волосы Жиго.

— Нет! — отрезал Жиго. Если бы его ноги доставали до скамеечки под умывальником, то он и притопнул бы. — Не будем красить, Гамолин, — добавил он уже мягче, — ни сегодня, ни завтра, никогда… — а затем сказал совсем кротко: — Пусть остаются седыми, дорогой Гамолин, пусть будут серыми, будут бе…

Он запнулся, в голосе его слышалась растроганность, а кисточка и пальцы Гамолина тоже сразу стали мягче и нежнее: что могло случиться с этим бедным Жиго, если он отказывается навсегда от крашения волос, от своей давней страсти иметь красную шевелюру.

— Ну, что вы!.. — тонко пропел Гамолин, — зачем вы это так? Сегодня у вас такое настроение, завтра будет другое. Может быть, с вами что-нибудь случилось, маэстро?

Таким обращением Гамолин хотел лишить свой вопрос всякого оттенка чувствительности.

— О! — протянул Жиго. — Случилось такое, дорогой мой Гамолин, что весь этот паноптикум надо бы на куски разнести, понимаете? Разбить его, уничтожить, превратить в труху… В тррруххху!.. — повторил понравившееся ему слово Жиго, вкладывая все свое волнение в звуки «р» и «х». Его грустно мерцающие глаза теперь метали искры, так что у Гамолина в ответ еще сильнее задрожали бачки.

— Вы бы все-таки поостереглись так выражаться… Опасно это… — высказал свое мнение парикмахер и уже начал снимать обратной стороной бритвы пену около уха своего клиента — в том месте, откуда он обычно начинал бритье.

— Почему опасно? — воскликнул Жиго. — Если бы вы видели, дорогой Гамолин, если бы вы только видели хозяйку на диване около Тони Батлера с этим кожаным великаном… — Бритва замерла в руке у Гамолина: он внимательно вслушивался в слова своего постоянного клиента, — …с этим кожаным животным, курящим сигару покойного хозяина… И если бы вы видели господина Шрамма, стоящего тут же около них, между Гитлером и Муссолини…

Гамолин не понял ни одного слова из того, что говорил ему Жиго и, будучи человеком обстоятельным, остановил поток слов Мартона вопросом:

— Разрешите спросить?..

Но в этот момент дверь парикмахерской распахнулась, на пороге появился Петур, разносчик газет. Как обычно, он прямо с порога кинул в парикмахерскую вечернюю газету, но сегодня еще и крикнул при этом:

— Муссолини арестован! Капут дуче!..

Теперь уже Гамолин окончательно превратился в статую с бритвой в руке, и на его презрительных губах застыло такое выражение, как будто он сосал лимоны. Жиго, весь в мыле, вскочил с кресла, откинув в смятении белую простынку на плечо, словно это была тога. Глаза его сверкали, от волнения он даже казался выше, чем был на самом деле, в мягком голосе зазвучали стальные нотки:

— В прах разлетается паноптикум! Вы понимаете, дорогой Гамолин! В прах!

Он уселся опять в кресло, провел рукой по голове и сказал:

— Красить волосы!

В голосе его звучал приказ.

— В ярко-красный цвет, — подхватил Гамолин помолодевшим и приободрившимся от такого неожиданного оборота голосом.

— Да, дорогой Гамолин, в огненно-красный цвет! — восторженно воскликнул Жиго, как будто говорил о чем-то, что было символом, о чем-то, имеющем другой, известный ему одному смысл.

Наш герой, Абриш Розенберг, с 1933 года проживал на улице Мурани, если глагол «проживать» можно употреблять и тогда, когда человек снимает угол в комнате, где обитают еще двое.

Уже три года жил он в этом доме, поражая соседей, занимавших различное общественное положение, своей способностью лавировать между подводными скалами нужды. Все удивлялись его устойчивой жизнеспособности в повседневной борьбе с бедностью…

Господин Шлегер, повелитель улицы Мурани, тот самый, у которого были камни в почках, обгладывал гусиную ножку, когда Абриш, закончив какую-то почти что даровую работу в его доме, заглянул к нему в пахнущую жареным луком столовую. На груди у Шлегера топорщилась белая салфетка, концы ее торчали заячьими ушами за его затылком. Он спросил Абриша:

— Ну что, Розенберг? Не работаем?

— Я, к сожалению, нет. У меня нет работы, но вы, уважаемый господин, да: вы трудитесь над гусиной ножкой, а это, вероятно, очень тяжело… Я вижу, что вы даже вспотели. Нелегкое это дело — обглодать гусиную ножку, особенно если у человека зубы так и ходят во рту. Я пришел попросить вас, дорогой господин, чтобы вы нашли и для меня хоть какую-нибудь работу…

— Ну, за тебя я не боюсь, — ответил господин Шлегер, — такие люди, как я, погибают, если у них нет возможности жить как следует, ну а такие, как ты, могут прожить и на льдине…

— Так-то оно так, — сказал ему Розенберг, — но я уже начал есть эту льдину, на которой, как вы изволили сказать, я проживаю.

— Ну иди, иди! — махнул на него гусиной ножкой Шлегер.

Весной 1934 года Шлегер спросил Розенберга:

— Как живешь, Розенберг?

— Никак, дорогой господин, я уже, кажется, съел всю льдину, на которой живу.

— Я нашел тебе работу. В зоопарке. Будешь ухаживать за дикими животными. Главный советник по звериным делам Флориан Вантцнер — мой друг. Можешь поденно ухаживать за львами, если, конечно, у тебя хватит храбрости.

— Хватит! — ответил Розенберг. — Почему бы и не хватить? Уже тридцать восемь лет вращаюсь я среди диких зверей, привык и знаю, как себя вести с ними. Хватит храбрости и для львов. А вам я премного благодарен, большое спасибо за доброту.

Вечером, раздеваясь, чтобы лечь в постель, Шлегер сказал жене:

— Нашел я для Розенберга работу.

— Где? — спросила жена.

— В зоопарке. У львов.

— Зачем тебе понадобилось помогать еврею? — заметила жена, освобождая расплывающееся тело от объятий корсета.

Со следующего дня Абриш Розенберг поступил поденщиком в зоопарк. А уже вечером от его одежды исходил запах диких зверей.

Детвора поджидала его прихода с работы, и Розенберг охотно делился своими впечатлениями. Вскоре на улице Мурани и в окрестностях такие слова, как лев, тигр, слон, жираф, стали совсем обычными. Детские уста произносили их, как названия домашних животных; Розенберг давал богатую пищу фантазии детворы городских окраин. О синем пятне, появившемся у него под левым глазом, он сказал небрежно: «Ерунда, это — лев…» Однажды, вернувшись домой с завязанной рукой, объяснил ребятишкам: «Пустяки, маленькие разногласия с тигром…»

Слава Абриша Розенберга росла не по дням, а по часам. Он стал человеком, состоящим в дружеских отношениях со львом, леопардом и другими мировыми знаменитостями! И каждого из них называет по имени. Это уже не шутка!

В одном доме с Розенбергом жил токарь Ференц Чуторка с сыном Яни, который пользовался уважением среди юных обитателей улицы Мурани. У него был умный взгляд, сильные руки и кроткий характер. Там же жил и племянник Абриша Лаци Розенберг — мальчик на побегушках в бакалейной лавке Штампы. У него глаза были красные, как у кролика, что зависело от пожиравшего его внутреннего огня, но, может быть, и от хронического воспаления слизистых оболочек, а скорее всего от обеих этих причин, вместе взятых. Всякие маленькие события или новости, проходя через фильтр Лациного воображения, загорались ярким светом и становились «невероятными, сенсационными, огромными».

Ребятишки всего района собирались вокруг Яни Чуторки. Улицы Мурани, Петерди, Гараи и другие посылали своих юных героев к Яни.

Мы можем сообщить лишь краткие сведения о деятельности этих ребятишек, о кипящих среди них страстях, возбуждаемых и поощряемых и Чуторкой и Лаци Розенбергом. Мы не имеем возможности привести полный список, укажем лишь несколько человек исключительно для исторической достоверности и для сохранения их имен для потомства. Долговязый Дьёзё Вахмата, веснушчатый Арпад Кленач, Лайош Гунко с кривыми ногами, щупленький Петер Шеймеш, Акош Кун (по прозвищу Карась), всегда морщивший лоб Фери Шён, красноухий Корнел Гимпл, прожорливый Пети Чобрихт, умный Шандор Зюрнер, хитрющий Эде Греветич, здоровяк Геза Шретер, смешливый Аттила Шраммельбахер, Мор Неуфельд (по прозвищу Кукуруза) и многие другие. Все они наподобие древних героев прибавляли к своим именам прозвища.

Яни Чуторке было тогда тринадцать лет, и он очень любил помечтать. Но самой страстной, а одновременно и самой реальной его мечтой стал зоопарк. Он мог часами вертеться у входа в это святилище, охраняемого двумя огромными каменными слонами, подозрительно смотревшими на входящих своими косыми глазками и уже протянувшими огромные каменные хоботы, чтобы схватить всякого, не принадлежавшего к «сливкам общества» мальчика, который осмелился бы переступить семидесятифиллеровый порог зоорая.

Одному небу известно, каким страстным желанием посещать зоопарк был охвачен Яни: это была настоящая страсть, непреоборимая, всеобъемлющая. Ничего так не желал Яни всем своим мечтательным сердцем, как снова и снова видеть огромного слона, скалящих зубы львов (которые, пожалуй, никогда и не скалили зубов), лениво потягивающихся тигров и своих любимиц — мартышек, ну, конечно, и бегемотов, двое из которых уже пятнадцать лет как ослепли и все время только и делали, что разевали рты; дети бросали им прямо в пасть огромные куски хлеба, а мальчики побогаче так даже и яблоки.

Яни уже несколько раз был в зоопарке и даже не один, а с другими ребятами с их улицы; все они очень любили животных. Лаци Розенберг, например, больше всего любил льва (Лаци даже говорил: «больше всего на свете») и был готов целый час стоять, опершись на ограду из красной меди, и смотреть в клетку на лежащего там зверя, рассматривая с глубоким почтением хвост льва, его шерсть, сверкающие дикие глаза, огромный язык и незапломбированные зубы. Увести Лаци от клетки льва было немыслимо, сколько ни говорили ему о прелестях мартышек или о белом медведе, до такой степени приниженном пленом, что он, к великому стыду своих родных, клянчил обезьяний корм, становясь на задние лапы, как какой-нибудь щенок.

Лаци Розенберга не интересовало ничего, кроме льва; величайшей радостью в мире было для него, когда царь зверей, разомлев на солнышке, заливавшем своими лучами его клетку, высовывал через решетку кончик хвоста, и Лаци мог хотя бы на одно мгновение до него дотронуться. Но если лев при этом ленивым кошачьим движением поднимал голову, бросая на Розенберга печально-презрительный взгляд, как бы желая этим показать, что считает с Лациной стороны огромной глупостью такое злоупотребление своим подневольным положением, тут уже радости львиного поклонника не было предела.

Льва звали Муки, но маленький Розенберг не любил этого имени: оно казалось ему слишком унизительным и неподходящим для такого торжественно-гордого зверя, как лев. Бывали периоды, когда Лаци целыми днями говорил только о льве, что в конце концов становилось мучительным для его многочисленных юных друзей. Но Лацина богатая фантазия не знала удержу. Что было бы, если бы лев сломал решетку и пошел гулять, допустим, по улице Андраши? Что случилось бы, если бы лев поссорился с тигром, если бы между ними, например, возникли какие-нибудь разногласия и они вцепились бы друг в друга? Кто из них одержал бы победу? Лаци интересовало, растут ли у льва когти, а если растут, то кто и каким образом стрижет их? Что случилось бы, если бы льву вдруг сказали, что он свободен, как птица, и может вернуться в свою пустыню?

Казалось иногда, что Лаци Розенберг помешался на обожании ко льву. Однажды Муки, проголодавшись, рычал и прыгал вокруг трехкилограммового куска мяса, протянутого служителем в клетку на конце длинного металлического прута.

— Бедный Муки! — воскликнул маленький Розенберг. — Бедняжка.

Ему, действительно, было очень жаль льва, а ведь сам Лаци очень редко видел мясо у себя дома. Ну так что ж, ведь он не лев!

— Я бы сошел с ума, если бы мне пришлось всю жизнь жить за решеткой! — горевал он о судьбе Муки, даже и не подозревая, что и сам живет за решеткой, хотя и не всегда замечает это.

Надо освободить льва! Это было пределом мечтаний маленького Розенберга, и в этом все мальчики были в ним заодно. Освободить Муки! Тю-у! Вот начался бы переполох! Все эти немецкие гувернантки и воспитательницы, сопровождающие группки детей иногда даже человек по сорок, обезумели бы от страха. Так им и надо! До чего же они противны, когда останавливаются у клетки льва и объясняют своим питомцам:

— Вот здесь вы видите льва, царя зверей. Он живет в Африке, Америке и Индии, в густых, дремучих лесах. В Европе, слава создателю, мы можем не опасаться, что встретимся с этим зверем. Лев принадлежит к классу млекопитающих. — На этом лекция о льве заканчивалась, и гувернантка оповещала скучным, деревянным голосом: — Идемте, дети: животных здесь еще много, а времени у нас мало. — Она подталкивает детей, выстраивает их парами и ведет дальше показывать им остальных животных.

Маленький Розенберг с грустью подумал, что при таком беглом осмотре дети никогда не познакомятся со львом как следует, и ему было их очень жалко.

Именно Лаци при помощи своего дяди Абриша дал возможность своим маленьким друзьям регулярно переступать порог земного рая. Каждый раз, когда они запыхавшись подбегали к зоопарку (ходить не задыхаясь и не спеша они, конечно, сюда не могли), Лаци засовывал два пальца в рот и три раза свистел за забором в определенном месте, сзади балагана, где дети за добавочную плату в шестьдесят филлеров могли покататься верхом на пони или в маленьких, расписанных яркими цветами колясочках. Абриш Розенберг слышал свист, сообщнически подмигивал привратнику и пропускал в зоопарк своих маленьких друзей. Сначала он, конечно, старательно проверял, не находится ли где-нибудь поблизости директор парка или Флориан Вантцнер, главный советник по звериным делам.

Последние дни дядя Абриш занимался тем, что катал на пони девочек с бантиками и маленьких барчуков. Они проезжали верхом на пони между рядами родителей, необычайно гордых исключительной смелостью своих детей. Иногда счастливые родители давали Абришу чаевые за то, что их ребенок не свалился с широкой спины коротконогой лошадки.

Нет надобности говорить, что авторитет Розенберга среди жителей городской окраины удивительно возрос, а когда стало известно, что Абриш хоть и очень недолго, но все же работал служителем при львах, то слава о нем загремела далеко вокруг. Правда, дядя Абриш был всего лишь поденщиком, но до известной степени он чувствовал себя муниципальным служащим, чему помогала фуражка с гербом города Будапешта, придававшая ему гордый и важный вид. С детьми же он преображался, становился ласковым и разговорчивым, рассказывая о зверях так ярко и подробно, как будто познакомился с ними не здесь, в зоопарке, а в пустынях Африки или в джунглях Индии. Во время таких рассказов Яни Чуторка не сводил с него своих умных черных глаз и время от времени спрашивал:

— И вы не побоялись войти ко львам?

— А чего же мне было бояться? — снисходительно отвечал дядя Абриш. — За несколько домов от зоопарка, в цирке, укротители львов получают по сорок пенгё каждый вечер за то же самое, что я делаю в зоопарке каждый день и даже по пяти раз в день и получаю за это всего два с половиной пенгё, так как здесь не существует ни прибавки за опасность, ни вообще справедливости. Я вам правду говорю, ребята. Ну, ничего! Когда-нибудь все будет.

— И вам не было страшно? — продолжал все с большим любопытством допрашивать Яни.

— Ну, как же не страшно? — отвечал дядя Абриш. — Я ведь не лишен воображения. Не боятся лишь те, у кого нет воображения. Но боишься ты или нет, а за квартиру платить надо, даже если это только угол. Обедать тоже надо. Такова жизнь, ребята.

Сначала Абриш Розенберг только отвечал на вопросы, потом загорался и начинал говорить, говорить без конца. Дети подчас подозревали, что не все в его словах правда, вернее, что в его рассказах нет ни слова правды, но установить это с точностью они, понятно, не могли, а их любопытство и пылкое воображение побеждали все сомнения.

Перед ними открывался новый, неведомый мир, совершений не похожий на все то, что было им до сих пор известно. Этот новый и чудесный мир был напоен ароматом далеких краев, полон таинственного шума лесов, овеваем соленым ветром неведомых морей. Ребята слушали, затаив дыхание, сказки дяди Абриша, и им казалось, что на зубах у них скрипит песок пустынь. В этом удивительном мире не было мрачных мастерских, там не стирали и не гладили, не питались вечно только фасолью и картофелем, не получали розовых повесток, извещавших о продаже имущества с аукциона, — единственная почта, которую получали их родители, — одним словом, ребята знакомились с большим миром, выходившим далеко за пределы их маленького мирка.

Мальчики стояли вокруг дяди Абриша и, как губка, жадно впитывали в себя его беспорядочную и сумбурную речь. Воображение рисовало им огромных слонов с необыкновенной величины бивнями. Они то выходили на лесные поляны, то среди вековых деревьев укрывались от выстрелов охотников. В стремительном беге слоны с корнем вырывали гигантские столетние деревья и своими неуклюжими ногами могли, играючи, растоптать льва.

Яни Чуторка был ненасытен, ему всегда всего казалось мало.

— Еще о слонах! — твердо заявил он.

Нежный и мечтательный голосок Розенберга поддержал его:

— Расскажите, пожалуйста, еще о слонах.

Остальные кричали вразнобой:

— Еще! Еще!

Дядя Абриш и без того готов был рассказывать без конца, даже если бы его об этом и не просили.

— А если, дорогие мои ребята, — продолжал он, складывая щепоткой пальцы правой руки, — кто-нибудь из слонов умирает, то у них есть такой обычай, мода что ли такая: станут несколько слонов в ряд, а трое из них приподнимают клыками тело умершего и кладут на спины своим товарищам, потом относят его к месту их вечного упокоения на одну из полян дремучего леса. Там беднейшие из слонов роют могилу — надо знать, что рыть могилы заставляют самых бедных, — кладут в нее покойника и засыпают его землей. Остальные же слоны, несколько сотен, стоят вокруг свежей могилы, подняв вверх хоботы. Не могу вам сказать точно, всех ли слонов так хоронят или только самых именитых, — эти подробности мне, к сожалению, не известны, — но зато я твердо знаю, что на похоронах слоны трубят нечто вроде траурного марша.

И в подтверждение своих слов Абриш Розенберг спел ребятам траурный марш слонов, и они совсем не удивились, что слоны поют по-венгерски и даже с некоторым диалектальным произношением, точь-в-точь таким, как у дяди Абриша:

Дети подхватили песню, сначала разноголосо, но последняя строчка звучала у них уже дружно:

Во время пения дядя Абриш весь дергался, как это делали, по его мнению, поющие слоны. Дети внимательно смотрели на человека с длинными свисающими, усами и грустным взглядом. Какие сказки он нам рассказывает! — думали они и боялись пропустить хоть одно его слово. Особенно внимательно слушали они, когда дядя Абриш рассказывал о львах. Яни первым требовал:

— Теперь о львах!

А маленький Розенберг скромно просил:

— Пожалуйста, расскажите о львах.

— О львах! О львах! — кричали остальные.

Дядя Абриш сначала только дразнил их, избегая настоящего разговора о львах.

— Знаете, ребята, как ловят львов?

— Знаем! — отвечал Яни. — Надо просеять песок пустыни через огромное сито, а то, что останется в сите, это и будет лев. Только это неправда!

Дядя Абриш задумчиво обвел, детей глазами и очень строго сказал:

— Так оно и есть, ребятки.

Тут уж они, действительно, удивились.

Абриш Розенберг продолжал:

— Не может быть никакого сомнения в том, что лев — царь зверей. Это так же верно, как то, что вы и я находимся сейчас в зоопарке. Лев очень порядочный, солидный, серьезный зверь — шуток он, к сожалению, совсем не понимает. Он ходит туда-сюда по пустыне. Кончик хвоста у него завязан узлом, чтобы лев ни на один миг не забывал, что он царь зверей. Человек, дети мои, может залезть ему в пасть, заглянуть в горло, чтобы посмотреть, в порядке ли у него миндалины, но это, конечно, в том случае, если у него со львом хорошие отношения. Я знаю это по собственному опыту, ведь у меня было и время, и возможность свести знакомство со львами, но боже вас сохрани дотрагиваться до их хвоста: тут уж никакое знакомство не поможет! Лев очень не любит, когда кто-нибудь трогает его за хвост; он считает, что так можно обращаться только с кошкой. А сравнений с кошкой он совсем не выносит. Надо вам знать, что лев очень редко спешит куда-нибудь, потому что настоящий барин никогда не спешит. Лев гуляет по пустыне в полном одиночестве, широко зевает и валяется на раскаленном песке, таком горячем — как бы это вам получше объяснить, — что яйцо моментально становится в нем крутым. А царь зверей загорает на солнце, сколько ему вздумается, потому что других забот у него нет. Ест лев только тогда, когда очень проголодается; вообще он не жаден, как собака, а за мелкой дичью и вовсе не охотится: не любит убивать животных, которые не вступают с ним в единоборство. Но зато если уж он рассердится, то начинает, ребятки, страшные вещи вытворять.

— Какие? — требовательно понукает рассказчика Яни.

— Даже подумать о них страшно. Мне известны его привычки, могу даже сказать, что я уважаю их. Кричать на него не полагается, и по возможности надо смотреть ему прямо в глаза, да попристальнее. Если на него кто исподтишка смотрит, лев очень сердится. Но каким бы он там ни был диким зверем, а все же некоторых служителей очень боится, так боится, что дрожит весь. Нечего, конечно, отрицать, что иногда ему очень бы хотелось быть обыкновенным зверем, а не царем. Он удовлетворился бы и гораздо более простыми ролями. Лев с завистью думает о тигре, который бегает как ему заблагорассудится и не заботится о том, чтобы постоянно подавать другим хороший пример. И тогда грустит лев и так вздыхает, ребята, что теплый ветерок пробежит, по всей пустыне и немного остудит раскаленный песок. Да будет вам известно, что и звери не очень довольны своей судьбой: у них тоже много бед… Да и почему именно у них не должно быть бед на этом свете?

Абриш Розенберг сделал паузу и задумчиво посмотрел на клетку со львом, как человек, желающий справедливо разделить накопившуюся у него в душе жалость поровну между всеми живыми тварями.

— Ну, а тигр? — вмешался опять Яни.

— Да, да, расскажите что-нибудь о тигре! — закричали остальные, а маленький Розенберг прошептал умоляюще:

— Еще что-нибудь о льве!.. Пожалуйста, еще!..

Дядя Абриш продолжал:

— Тигр — это, конечно, совсем другой зверь: силы в нем, пожалуй, столько же, сколько и у льва, — но лев гораздо чувствительнее, — а у тигра темперамент совсем другой. Уже много тысячелетий он ежедневно ломает себе голову над тем, как бы ему стать царем зверей. И от этого не знает покоя ни днем, ни ночью. Но свергнуть власть царя дело совсем не простое. Сила тигра такова, что он отваживается нападать на льва и, как это ни печально, часто побеждает его. Обращаться с тигром надо умеючи, потому что он очень капризен и доверять ему никак нельзя. Одного тигра, — дядя Абриш тут же показал, которого из трех, находящихся в одной клетке, — служитель Балаж Купецки ударил однажды железным прутом по носу. С тех пор к этому тигру даже подходить нельзя: он всех боится — совсем так, как я. Но и тигр отнюдь не злой зверь. Под вечер, когда солнце опускается за край пустыни и когда у нас пастухи расстилают свои кожухи у подножия деревьев, тигр тоже ложится на песок, поджимает под себя хвост и от скуки предается мечтам. О чем он мечтает? О чем же другом ему мечтать, как не о том, почему он не родился львом с большой гривой и кисточкой на хвосте, раз уж ему выпало на долю родиться диким зверем. Или почему он не родился орлом: сидел бы тогда на самой высокой скале и сверкал глазами, как это и подобает царю птиц. Надо сказать вам, ребята, что тигр даже плачет, до того ему становится горестно. В такое время он и ягненка не тронет, если, предположим, забредет туда какой-нибудь ягненок.

Абриш Розенберг дополнял свои путаные зоологические познания поэтическим домыслом, страстно желая придумать что-нибудь такое, что могло быть плодом только его воображения. Но ребятам как раз это и надо было, потому они и любили рассказы дяди Абриша. Сколько бы он ни рассказывал, они требовали еще и еще. А его и просить не надо было.

Был жаркий летний день. Ребята, покинув клетки диких зверей, шли по дорожке, проходящей между искусственными пещерами лисиц и волков и ведущей в царство пернатых. У их ног сновали павлины; рядом аист стоял действительно на одной ноге. Ребята кидали крошки рыбкам в пруд, заросший лотосами, и прислушивались к шуму поездов, прибывающих на Западный вокзал, до которого было рукой подать.

Яни Чуторка во что бы то ни стало хотел убедить аиста стать на обе ноги. Дядя Абриш прикрикнул на него:

— Оставь в покое аиста! Дети, не тревожьте его. Он делает это из принципа. Один раз аист прочитал в какой-то книге, что он стоит всегда на одной ноге, после этого его совершенно невозможно убедить стать поудобнее. Впрочем, это его дело и не стоит его разубеждать. У животных и так достаточно неприятностей. Вы думаете, что это шутка, целый день сидеть в клетке, особенно для животного, привыкшего как своей собственностью распоряжаться африканскими пустынями, где нет ни регулировщика уличного движения, ни светофоров и где можно бегать и прыгать, сколько вздумается? Или вы, может быть, думаете, что так приятно быть зоопарковым орлом? Бедный старый орел Гедеон — и почему его назвали Гедеоном? — целый день сидит на самом верху скалы, возведенной у него в клетке, откуда ему видны железнодорожные пути, ведущие к Западному вокзалу, и внушает себе, что он царь птиц. Бедняжка! Он уже окончательно впал в детство. Целыми днями сидит он у себя на скале и смотрит на скорые поезда, а заодно и на пассажирские с товарными (откуда ему знать, какие это поезда?); только иногда слетает вниз, когда ему приносят еду: два с половиной килограмма конины в день, и он так бросается на это мясо — как бы вам это лучше объяснить? — ну как будто оно добыто им самим где-то среди североафриканских гор, а не куплено для него дирекцией зоопарка за наличные деньги на центральной лошадиной бойне. В зоопарке двадцать четыре орла, но Гедеон среди них самый старый. Он был стар уже и тогда, когда попал сюда, но и до нынешнего дня у него еще не совсем зажила рана на крыле, которое ему подстрелили несколько десятков лет назад. Старик Гедеон сидит наверху и ведет себя так, как и подобает горному орлу из хорошей семьи.

Я умею думать мыслями животных, поэтому понимаю, что его гнетет и почему у него всегда такое плохое настроение. Прямо перед его клеткой находится чудесный пруд, где живут аисты, дикие гуси и другие провинциальные птицы — ведь вы их знаете. Павлины тоже гуляют по берегу пруда, хоть и не заводят дружбы с дикими утками. Ну так вот, старый Гедеон видит с вершины своей скалы — а вам известно, что это за скала, — всех этих птиц, гуляющих и летающих на свободе, а аист целый день мозолит Гедеону глаза, стоя перед ним на одной ноге: аист ведь прекрасно знает, что если он будет стоять на двух ногах, то ни одна собака на него не оглянется. Вот теперь и скажите вы сами, что может при этом чувствовать орел? Ничего удивительного нет в том, что он совсем выжил из ума. Орел, как-никак, царь птиц, а ему приходится сидеть в запертой клетке вот уже много десятков лет, как какой-нибудь… ну, скажем… канарейке, в то время как ничтожный павлин пыжится перед ним и разгуливает у него на виду, как будто он вовсе не местный житель, а посетитель зоопарка с входным билетом в кармане.

Конечно, ни аист, ни дикие утки, ни павлин не улетят из зоопарка. У павлина рабская душа — он прекрасно знает, что его нигде не будут так хорошо обслуживать, как здесь, а орлу наплевать на два с половиной килограмма конины. Нашего орла не подкупишь какой-то там кониной. Попробовали бы открыть перед ним дверцу клетки, он тут же взмыл бы ввысь, и лишь одному ему известно, как высоко бы он поднялся.

Абриш Розенберг возвел руки к небу, как будто хотел показать, куда взлетел бы орел, а ребята почувствовали глубокую симпатию и жалость к горному орлу и к диким зверям. Он продолжал:

— Но давайте посмотрим на павлина, ребята. Неужели вы думаете, что павлин счастлив? Конечно, в красоте ему не откажешь, особенно когда он распустит хвост и покачивает им, как веером, но зато и тщеславен же он! Некоторые из них даже погибают от этого тщеславия, и, представьте себе, бывают среди павлинов даже случаи самоубийства. В прошлом году, например, один павлин сделал себе харакири: клювом распорол собственный живот. Вантцнер говорит (а у него обо всем есть свое частное мнение, так как он считает себя великим специалистом), что павлин имеет очень деликатную нервную систему. Вот и этот павлин — а звали его Мадам Куку и был он не павлин, а пава — кончил жизнь самоубийством, потому что у него в хвосте сломались два пера. Это так огорчило Мадам Куку, что она еще с вечера начала дырявить себе живот клювом, а когда утром я принес ей завтрак, она лежала бездыханной к луже крови. Вот это тщеславие, по мнению Флориана Вантцнера, и было причиной смерти павлина, но Вантцнер просто дурак и разбирается в животных, как курица в азбуке, хотя и воображает о себе невесть что, особенно после того, как Хорти пригласил его однажды в свой замок охотиться на дикого кабана. С тех пор просто невыносимым стал этот Вантцнер — как посмотрит на какого-нибудь зверя, так и сморозит глупость. Мадам Куку кончила жизнь самоубийством вовсе не из-за сломанных перьев, и это говорю вам я, Абриш Розенберг, которого Хорти никогда не приглашал к себе на охоту.

Розенберг велел детям подойти к нему поближе и зашептал им тихим взволнованным голосом, будто поверяя большой секрет. Ребята слушали его очень внимательно.

— Я понял (да и почему бы мне было не понять?), что павлины принадлежат к группе мечтательных животных. Они видят сны, и в этом нет ничего смешного. По ночам их мучают иногда кошмары, особенно если они переели или страдают несварением желудка, точно так же, как это бывает с Яни Чуторкой или с Дьёзё Вахматой, уж не говоря о Лаци. А павлины очень часто видят сны и даже не только видят сны, но и разговаривают во сне. Конечно, на павлиньем языке. Я мог убедиться в этом во время ночных дежурств, за которые мне дают прибавку всего по тридцать филлеров в час (разориться боятся господа из дирекции!..). Одним словом, у этой самой Мадам Куку было особенно плохое пищеварение, и она особенно часто видела сны. Я много раз наблюдал, как во сне она то распускает, то складывает хвост, хрипит, задыхается, как будто каша у нее застряла в горле и ни туда, ни сюда… И она до того огорчалась, что зерна распирают ее внутренности, что однажды ночью, чтобы избавиться от мучений, сделала себе харакири — это вместо того, чтобы сделать что-нибудь другое. Ну, да птице ведь не объяснишь! Вам, дети, хорошо известно, какое это мучение, когда болит живот, но, конечно, харакири из-за этого делать не надо. А павлин, очевидно, особенно чувствителен к таким вещам и делает себе харакири, но ему это не всегда удается (только того и не хватало, чтобы при первой же попытке харакири все сразу пошло на лад!). А вот Мадам Куку удалось: не успев очнуться ото сна, она уже продырявила себе клювом живот. Если бы вы видели ее, как она лежала с распоротым животом, из которого вылезали непереваренные зерна… Это было душераздирающее зрелище! Когда я сообщил Вантцнеру о своих наблюдениях, он взглянул на меня и сказал: «Иди к черту, Розенберг, ты просто сумасшедший еврей!», потом повернулся ко мне спиной и вышел. Хорошо! — подумал я про себя, — надо действительно стать сумасшедшим, чтобы спорить с этим гением звериных дел, который к тому же ездит вместе с Хорти охотиться на диких кабанов.

Ребята слушали Розенберга. Их личики сияли от восторга, их сердца бились в унисон с сердцами животных, они любили и жалели и грустного слона, и униженного орла, завидующего аисту, и льва, желающего быть тигром, и тигра, горюющего о том, что не он царь зверей, и павлина, страдающего несварением желудка.

— Еще, дядя Абриш, еще, — просил маленький Розенберг, глаза у которого и от любопытства, и от фамильной гордости сверкали, как у крохотного дикого зверька.

— А что еще есть? — спросил Яни.

— Ай-яй! — сокрушенно вздохнул Абриш Розенберг. — Если бы вы знали, как много еще всего!

— Так расскажите же нам, расскажите… — умоляли мальчики дядю Абриша.

— Сейчас, ребята, мне больше нельзя задерживаться с вами, — говорил старик. — Времени нет. Я должен вернуться к пони. Но если бы вы знали, как надоело мне катать в колясках этих милых деток! Я больше люблю диких зверей. Если бы мои слова услышал бедный покойный отец, он бы, наверно, сказал: «Не сойти мне с места, если этот Абриш нормальный человек. Как мог родиться на свет такой сумасшедший в простой, порядочной семье Розенбергов? Он любит диких зверей! Ничего себе вкусец!» И вы знаете, это, действительно, странно. Ребенком я боялся собак, даже козы, молоко которой мы пили там у себя, в Оласлиске, где мой папа работал резником. Один раз отец (а был он большим и сильным человеком) сказал: «Какой ты трус, Абриш! Как может быть Розенберг таким трусом?» Он повел меня во двор и заставил смотреть, как резали козу. Я тогда в первый раз увидел кровь, но не стал храбрее: после этого много лет подряд я даже до цыпленка не решался дотронуться. А смотрите, кем я стал теперь. Чуть ли не укротителем львов. Куда только не забросит судьба человека! Я много размышляю об этом, когда сижу у себя на улице Мурани, и боюсь дворника — ну как вам сказать? — гораздо больше, чем льва. Судьба забросила меня сюда, в зоопарк, и я привык к зверям. Привык? Лучше сказать — полюбил.

Я убедился, что у зверей тоже много неприятностей. Вот, например, у слона, у Сиама, прошу покорно, уже тридцать лет как испортился один зуб во рту. Образовалось дупло, зуб гниет, и Сиам страдает от этого так же, как когда-то страдал мой дедушка там, в Оласлиске, потому что добрых двадцать лет не решался сходить к цирюльнику, чтобы тот вытащил ему этот зуб. Иногда у старика Сиама до того болит зуб, что он стоит на одном месте, покачивается и мотает хоботом то направо, то налево и так страдает, что даже смотреть на него — сжимается сердце. В таких случаях я даю ему с полкило салициловой кислоты в порошке (это немножко помогает), и он даже хвостом виляет мне в знак благодарности. Пробовали ему этот зуб вытащить, но не удалось, хотя мы его и связали и даже специальные щипцы для этого случая изготовили, длиной в полтора метра, потому что ветеринар стоял за загородкой и хотел оттуда залезть Сиаму в рот. Мы говорили ему, что он может спокойно войти к слону и вырвать у него зуб, но он не решился войти к Сиаму и в результате сломал ему гнилой зуб, корень оставил во рту, получил за это пятьдесят пенгё и ушел домой. Бедный Сиам, боком вышло ему лечение.

Может быть, вы думаете, что лев здоров? Как бы не так! Ногтоеда у него. Вы думаете, это пустяки? Два раза в год ему срезают когти, а воспаление все продолжается. Когда он жил в дремучих лесах или в пустыне, бегал себе на просторе, когти у него сами собой обтачивались. Ну, а здесь, в клетке, как он обточит себе когти? Они врастают ему в мякоть, и он так воет от боли — как бы это вам получше сказать? — словом, рычит, как лев. Тогда о нем говорят: настоящий дикий зверь. Дикий зверь? Гм. Я и ему даю двести граммов салицилки, и он за это так благодарен, что мне даже не нравится, когда дикие звери бывают такими благодарными. Ну, а бегемот? О нем и говорить нечего: ведь он слеп. Именно так, уже двенадцать лет, как он ослеп. Разве это жизнь? Хорошо еще, что у него все есть: ему привозят из источника Сечени хорошую артезианскую воду, зимой у него квартира с центральным отоплением, но ведь он все-таки слеп! Катаракта у него на обоих глазах, но оперировать его нельзя. А когда ему бросают хлеб он разевает пасть совершенно так же, как и остальные бегемоты.

Рассказывая все это, дядя Абриш шел по дорожке к домику, где помещались пони, а дети, окружив, его, следовали за ним, и в их взглядах читалось и удивление, и понимание, и недоумение, и благоговейное ожидание дальнейших чудесных рассказов. Яни Чуторка чувствовал, что почему-то он несет ответственность за все, рассказываемое дядей Абришем, и если в словах Розенберга есть что-нибудь не совсем понятное, то именно Яни должен будет объяснить это вечером боевой дружине уличных ребят.

А Розенберг все шел и шел по тропинке, окаймленной старыми деревьями. Походка у него была нетвердая, качающаяся, но плотное кольцо детей, окружавших его со всех сторон, казалось; бодрило его, согревало, побуждало говорить все больше и больше.

— Все они здесь больны чем-нибудь. Я-то уж это знаю. Клянусь вам, что иногда я чувствую себя среди них, как на улице Мурани, дом номер двадцать семь. Там ведь тоже есть и большие, и маленькие клетки. Знатные звери и там живут в больших клетках, много едят и, конечно, тоже пользуются известностью не меньше, чем лев, тигр, леопард, белый медведь или орел. За ними следуют не такие знаменитые — вроде как лисица, волк и тому подобное. И, наконец, идут звери совсем уж незнатные, — как бы это вам сказать? — достойные сожаления, как ослик, заяц, собачка или кошка, которых держат в зоопарке лишь для того, чтобы были здесь все виды зверей. Клетки у них не больше, чем однокомнатные квартиры на улице Мурани, как, например, у портного Слиходы, или на третьем этаже у Лайоша Кадара с семьей, уж не говоря о моем угле, вернее, о моей койке, которая так скрипит, когда на ней ворочаешься!

Льву в нашем доме соответствует господин Шлегер. Этот старый финансовый советник ходит целыми днями взад и вперед, как если бы был царем улицы Мурани, а ведь он тоже болен, и хотя у него не ногтоеда, а камни в почках, он иногда воет от боли по ночам, совсем как Муки. А возьмите, например, барышню Андорку из восьмой квартиры, что на третьем этаже. Целыми днями гуляла она со своей сумочкой и была так же тщеславна, как павлин, но тоже кончила жизнь самоубийством, хотя и не так, как Мадам Куку: ведь у нее нет клюва. Просто уселась однажды вечером у газовой плитки, открыла кран и стала ждать, когда спустятся за ней ангелы, которые должны были унести ее в рай на то самое место, что она высмотрела себе во время воскресных обеден. Или возьмем хотя бы подполковника в отставке, господина Аттилу Аттатаи, проживающего на четвертом этаже в четырехкомнатной квартире. На всех окнах его квартиры решетки, а ведь у него и детей нет, и решетки, очевидно, он поставил из предосторожности, как бы самому из окна не выпрыгнуть. А фигурой он разве не похож на слона? — Розенберг развел руками. — Ну, что еще сказать вам, ребятки? Здесь зоопарк, и на улице Мурани тоже зоопарк, и да помилует нас всевышний, если из одного или из другого вырвутся на свободу дикие звери, будь то Аттатаи или тигр, не все ли равно? У обоих может явиться мысль, что совсем неплохо было бы проглотить весь мир. Разница между ними лишь в том, что Аттатаи начнет свое пиршество, пожирая евреев, а лев будет есть всех подряд, так как он настоящий дикарь и ему не известны обычаи нашей родины. Ну, да вам еще этого не понять. Но клянусь, что и этот и тот мир прогнил насквозь. У обезьян — воспаление глаз, и мы им делаем борные примочки. У волка — накожная болезнь, лисица страдает меланхолией, да вам и понять трудно, сколько всяких бед существует в этом мире. Гнилой мир! Я даже и сам не знаю, что случится, если вдруг начнется война и все эти дикие звери выйдут на свободу. Всей земли они не съедят, я в этом уверен. Ну, а меня? Меня-то они уж наверняка проглотят: известна мне их смелость. Вспомните потом слова Абриша Розенберга, который не привык говорить непродуманные вещи.

Они подошли к деревянному заборчику манежа. По рыхлому песку бегали пони, на их широких спинах сидели дети. У барьера толпились родители, гувернантки с детьми, все они кричали, визжали, выли. Дядя Абриш остановился.

— Вот они, пони! — задумчиво произнес он. — Такая идея могла прийти в голову только господину главному советнику по звериным делам Флориану Вантцнеру, который везде сует свой нос. А я с седой головой должен водить пони, сажать на них детей и по двести раз в день возить их по кругу. И целый день отвечать на вопросы: «Скажите, пожалуйста, ребенок не упадет? Скажите, пожалуйста, лошадка не понесет? Вы видели когда-нибудь, чтобы кто другой сидел так чудесно верхом, как мой Пишта?» О, как мне все это надоело!

Сказав это, дядя Абриш посадил всех ребят с улицы Мурани на лошадок, вернее не посадил, а разрешил сесть, так как его маленькие друзья не нуждались в помощи и сами прекрасно знали, что и как им надо делать. Они гордо скакали по кругу, или, наоборот, придерживали пони, заставляли их идти шагом, потом опять пускались вскачь. Держа в своих руках поводья из красной кожи, Яни Чуторка и остальные мальчики чувствовали себя на верху блаженства, так как их самые заветные мечты теперь осуществились.

Посмотрите-ка! Вот он! Да ведь это Яни Чуторка! Как он сидит на крепеньком маленьком пони! Пони скачет галопом, волосы мальчика развеваются по ветру, глаза горят! Вслед за ним несутся остальные, и маленькие дети за заборчиком с завистью смотрят на конницу дяди Абриша.

Слезая с пони, Яни Чуторка спрашивает у Розенберга:

— Скажите мне, дядя Абриш, нельзя ли получить какую-нибудь работу здесь, в зоопарке? Недурно было бы заработать хоть немного денег.

Розенберг задумывается. Это видно по тому, как он щиплет свой подбородок, словно доит из него мысли.

— Здесь? В зоопарке? Какая же работа может быть здесь для двенадцатилетнего мальчика?

— Подумайте, дядя Абриш! — жалобно тянет Яни и смотрит на Розенберга умоляющими глазами.

Старик переплетает руки и крутит два больших пальца один вокруг другого.

— Есть у меня идейка… — начинает он. — Да и вообще разве бывает так, чтобы я не имел идеи?

Яни Чуторка настораживается.

— Скажу тебе одно лишь слово, — продолжает Розенберг. — Обезьяний корм. Это как раз то, что тебе надо. Купи себе корзину, положи в нее двадцать кульков, в каждом по пятьдесят граммов арахиса вместе с сухими сливами и орехами, стань перед обезьяньими клетками и кричи: «Обезьяний корм! Двадцать филлеров обезьяний корм! Ни на один филлер больше, ни на один филлер меньше! А кому жалко тратить двадцать филлером на обезьян, пусть сам кушает!» Ну можно кричать и еще что-нибудь в этом роде. Но сначала, конечно, надо об этом поговорить с главным советником по звериным делам Флорианом Вантцнером, так как без его разрешения здесь разве только вздыхать разрешается, да и то так, чтобы он не услышал, а то сразу подумает, что ты жалуешься и недоволен тем, как идут дела в мире.

Дядя Абриш взял Яни Чуторку за руку и направился с ним в контору. Флориан Вантцнер, если и не любил, то все же терпел Розенберга. Поэтому он и принял его.

Когда Розенберг и маленький Чуторка вошли в комнату, стены которой были увешаны самыми разнообразными и по размеру и по форме рогами, перед ними предстала следующая картина: главный советник по звериным делам в зеленой охотничьей куртке восседал с завязанной вокруг шеи белоснежной салфеткой у накрытого стола; его красное одутловатое лицо испещряла сеть лиловых прожилок. Против него сидел Фрици — самый популярный обитатель зоопарка. Фрици был гладкошерстной обезьяной среднего роста из породы шимпанзе. Вокруг шеи у него была тоже повязана салфетка, а в лапке, удивительно похожей на человеческую руку, Фрици держал красную кружку с молоком.

Этот самый Фрици ежедневно часов в одиннадцать утра прибывал к главному советнику — не пешком, как любой из обитателей зоопарка, а на собственном велосипеде с красными спицами в колесах. Перед входом в контору он ловко спрыгивал с велосипеда, прислонял его к стволу старого каштана, росшего посредине лужайки, и поднимался к главному советнику. Они садились вдвоем за накрытый стол, завтракали, а потом закуривали: Флориан Вантцнер курил трубку, набитую душистым табаком, а Фрици совал в рот папиросу, поднося к ней несколько неуверенными движениями зажженную спичку. Движения Флориана Вантцнера были тоже неуверенны, но это вызывалось той жидкостью, которой он с великим прилежанием раз за разом наполнял свой стакан. Когда дядя Абриш и Яни Чуторка вошли в комнату, Яни онемел от изумления, а Розенберг, который был уже знаком с такими трогательными сценками, полными семейного тепла, сказал любезно:

— С каким удовольствием согласился бы я променять свою должность поденщика на должность обезьяны.

Вантцнер вынул трубку изо рта и ткнул ею в сторону дяди Абриша.

— Чего тебе, Розенбергер? Мы, кажется, острим?

Но ни искажение фамилии, ни едкость замечания не испугали Розенберга, и он, не теряя времени, изложил цель своего прихода. Главный советник по звериным делам во время пространного объяснения дяди Абриша не сводил глаз с Яни, потом опять ткнул трубкой, но уже в сторону Яни и спросил:

— Тоже иудей?

Вопрос нисколько не смутил Розенберга, а наоборот, сделал его еще разговорчивее.

— Прошу покорно, нет. Он не обладает этим существенным недостатком. Как вы могли подумать, господин главный советник, что именно я нарушу процентное соотношение в зоопарке? Я еще не выжил из ума! И очень хорошо помню, что вы изволили сказать — у меня ведь вообще прекрасная память, — когда оказали мне честь, переведя от львов к политически гораздо более безопасным пони.

— Что я сказал? — спросил Вантцнер, больше всего на свете любивший слушать, как цитируют его собственные слова.

— Драгоценный господин главный советник оказал мне высокую честь, изволив заметить следующее: «Вы, Розенберг, как умный человек, должны понять, что не могу же я поручить ухаживать за львом еврею». А я, изволите знать, действительно неглуп. Сначала я, правда, немножко задумался над тем, почему же все-таки еврей не может обслуживать льва, но потом все же понял, что это совершенно невозможно, что это просто абсурд: не в таком мире живем мы, чтобы еврею можно было поручать льва. Да о льве и говорить излишне: даже тигра, даже слона или леопарда, даже, прошу покорно, рыси нельзя поручать еврею. Самое большее, что еврею можно поручить, так это пони, но не больше того. Пони — это максимум!

Флориана Вантцнера очень рассмешили слова Абриша Розенберга, круглый живот господина главного советника так и колыхался от смеха.

— Ну, Розенбергер, что я вам всегда говорю? — спросил он между двумя приступами раскатистого смеха.

Розенберг испуганно посмотрел на него.

— Я должен перечислить все? Разве могу я пересказать все то, что вы мне говорите?

— Не притворяйтесь дурачком, Розенберг. Скажите лишь, как я обычно делю зверей. Мне хочется послушать!

Повелительный голос Вантцнера был так громок, что даже Фрици перестал пить молоко и поставил красную кружку на стол.

Розенберг скорчил кислую мину.

— Ах, вы этого от меня хотите? Ну что ж, хорошо! Я могу сказать. Только прошу вас поверить мне, что у вас бывали идеи и получше этой. Я-то уж знаю, что у господина главного советника каждую минуту рождаются замечательные идеи, они так и сыплются у вас. Я еще никогда в жизни не встречал такого остроумного человека, как господин главный советник, с вами целый день только и делаешь, что смеешься. Разве это была не замечательная мысль — послать меня к Сиаму, чтобы подпилить ему ногти? Или, например, когда вы меня заставили сесть на велосипед Фрици и проехаться на нем между двумя рядами хохочущих детей? Драгоценнейший господин главный советник при этом хлопал в ладоши и кричал: «Розенберг, Розенберг, как ты себя чувствуешь в шкуре обезьяны?» Что и говорить? Господин главный советник, к сожалению, всегда полон всяких идей.

— Что ты там болтаешь? — ударил Вантцнер по столу. — Говори о том, что у тебя спрашивают!

— Так точно, слушаюсь! — быстро ответил Розенберг. — Сейчас и до этого дойду, только умоляю вас, не торопите меня. Я иногда увлекаюсь, отхожу от темы, но зато всегда нахожу обратный путь к самому существенному. Да вы и без объяснений изволите знать меня… Одним словом, драгоценнейший господин главный советник однажды сказал мне: «Ты, Розенберг, не только большой дурак, но еще и еврей. Поэтому я тебе сейчас скажу нечто, что ты должен очень хорошо запомнить: с сегодняшнего дня ты будешь ухаживать только за зверями-евреями, понятно это тебе?»

— Вот, вот! — поддакнул Флориан Вантцнер.

— Я, конечно, не понял господина главного советника, да и как могу я следовать за течением таких замечательных и глубоких мыслей, которые каждый момент, как пузыри на луже, возникают в драгоценнейшем мозгу господина главного советника? Поэтому я стоял молча и думал: что это значит — еврейский зверь? Тогда вы и изволили сказать мне: «Слушай, Розенбергерер (вы всегда милостиво изволите удлинять мою фамилию), даже ты можешь сообразить, что если бы у льва была религия, то он мог бы быть кем угодно, только не евреем. Ты согласен с этим, Розенберг, или нет?» Тогда я расшаркался и ответил тихо и очень почтительно — я был очень испуган, — что, мол, согласен, безусловно, согласен, даже считаю это вполне естественным, что иначе и быть не может. Тогда вы, драгоценнейший господин главный советник, вытащили из кармана бутылку, глотнули из нее раз, другой и продолжали: «Я надеюсь, Розенберг, что ты согласишься и с тем, что если бы у тигра была религия, то он мог бы стать кем угодно, но только не евреем?» Вы правильно понадеялись на это, так как я и с этим согласился, а вы опять потянули из бутылки, так что у вас даже кадык запрыгал, ну прямо как лифт на улице Мурани в доме номер двадцать семь, все вверх и вниз, вниз и вверх.

— А ты что на это ответил? Ха-ха-ха! — хлопнул себя по коленям Флориан Вантцнер, так и заливаясь смехом.

Ему ужасно нравилось, что Розенберг помнит так хорошо все подробности, а выпитое вино еще больше увеличивало хорошее настроение главного советника.

— А что я мог ответить? Я сказал: «Будьте здоровы, драгоценнейший господин главный советник. Как это вы даже могли спросить такое, согласен ли я? Я никогда, ни на один момент не мог бы даже надеяться, что тигр, имей он религию, стал бы вдруг евреем. Я должен откровенно вам признаться, что при своем узком кругозоре я никогда не мог бы задаться такой мыслью — установить, у какого зверя какая может быть религия. Я как-то никогда об этом даже не думал». Тут вы изволили перечислить половину зоопарка — слона, леопарда, рысь, дикую кошку, ягуара, орла, питона, кита, белого медведя — и вполне убедительно разъяснили мне, что ни один из них, будь у него религия, не мог бы быть евреем. Тогда у вас уже, прошу покорно прощения, язык несколько заплетался, так как вы изволили выпить за здоровье каждого зверя из той же самой бутылки. Вы даже несколько пошатывались, если вообще разрешено признать, что такой благородный господин может стоять нетвердо на ногах. И тогда вы, драгоценнейший господин главный советник, сказали мне по-немецки: «Na, was sagen Sie, Herr Rosenberg?»[28], потом еще разок глотнули, может быть как раз потому, что время подходило к полудню. Я подумал про себя, какой вы гений и насколько вы правы, и хотел уже отправиться по своим делам, как вы изволили меня задержать и продолжали свои объяснения следующим образом: «Видишь ли, Розенбергерка (именно так вы меня тогда назвали), лев — благородное животное, династическое, царственное, сильное и высокопоставленное, значит, лев не может быть евреем. Слон — классическое животное, историческое, храброе и огромное. Поэтому он тоже не может быть евреем. Барс — животное героическое и ловкое, одним словом барс. И он тоже не может быть евреем. Я скажу тебе, Розенбергерка, какие животные — евреи. Во-первых, кенгуру, потому что у него есть сумка, в которой он носит всю свою семью. Во-вторых, жираф. Это тоже еврейское животное, так как всегда высоко носит голову на длинной шее, к тому же он очень любопытен. Попугай тоже еврейская птица, достаточно посмотреть на его клюв. А потом прими к сведению, Розенберг, что крокодил тоже еврейское животное, так как целый день валяется на солнце и никогда не работает. Но есть еще одно еврейское животное — пони, потому что, с какой стороны на него ни посмотри, это неполноценное животное, недоразвившаяся лошадь. Ты меня понял, Розенберг?» Так изволили вы мне тогда заявить. А потом вы еще раз приложили бутылку к своим драгоценнейшим устам, потянули из нее и оказали мне честь на меня опереться, а я подпер вас и заметил: «Сказать, что я просто понял, это значит мало сказать. Каждое слово понял я, драгоценнейший господин главный советник. А теперь извольте пойти со мной в контору и прилечь там немного на диван. Совсем излишне, чтобы все видели, будто драгоценнейший главный советник с самого утра так утомился от работы, что на ногах стоять не может. Еще кто-нибудь, не дай бог, подумает, что вы изволите быть еврейским крокодилом, а это уже совсем излишне». Вы, я помню, написали по этому поводу монографию, даже название ее я помню: «Расовые признаки неполноценности в животном мире. Автор Флориан Вантцнер». В этой монографии у вас все изложено чрезвычайно подробно и научно. Излишне говорить, что я тщательно прочитал вашу монографию, чтобы бог меня сохранил от такого несчастья — перепутать еврейское животное с нееврейским. Иначе большая беда может случиться.

Розенберг помолчал немного, потом спросил:

— Ну что, хорошая у меня память? Помню я каждое ваше слово?

Вантцнер налил половину чайного стакана сливовой палинки и выпил ее одним духом.

— Ты большой дурак, Розенберг, — ответил он, — огромный дурак. Если бы все евреи были, как ты, то в мире было бы меньше бед.

— Вы изволите мне льстить, — ответил ему Розенберг.

Но комнате волнами распространился запах сливовой палинки, к нему примешивался запах душистого табака. Пахло так сильно, что даже у обезьяны голова начала кружиться.

Фрици соскользнул с вертящейся табуретки и юркнул в полуоткрытую дверь.

Яни Чуторка ничего не понял из этого удивительного разговора, но душа его наполнилась презрением к Флориану Вантцнеру, который опять ткнул в его сторону своей трубкой, так что ее мокрый от слюны кончик коснулся лица мальчика.

— Ты, значит, говоришь, он не еврей?

— Нет, — уверенно ответил Розенберг. — Даю вам мое честное слово, ни его дедушка, ни его бабушка, ни прадедушка и никто из предков не были евреи.

Вантцнер поднялся с кресла, и Яни только теперь увидел, какой это огромный человек. Глаза у него покраснели от выпитого, походка сделалась нетвердой. Руки шарили по столу, неловким движением перевернули карточку, на которой была снята большегрудая женщина и несколько пухлых ребятишек. Это была семья господина главного советника.

— Значит, ты хочешь торговать кормом для обезьян? — спросил он низким, вибрирующим голосом, в звуках которого ясно слышался швабский акцент, так же как у Розенберга — его мягкое диалектальное произношение. — Ну ладно, Розенбергерер, разрешаю. Но если ты меня обманул и все же окажется, что мальчишка — еврей, несдобровать тебе, Розенбергерер!

Яни не мог выдавить из себя ни слова. Пятясь, вышел он из комнаты, не отрывая взгляда от главного советника по звериным делам.

Однажды Розенберга вызвали в контору. За ним пришел Элек Цобойя, рассыльный, бывший когда-то служителем при зверях, а теперь, по существу, исполнявший ту же работу в конторе директора. Элек Цобойя перенес на служащих конторы, а в первую очередь на самого главного советника по звериным делам всю симпатию, которую он когда-то питал к обезьянам.

— Ай-яй! — сказал Розенберг Яни Чуторке и двум другим мальчикам — Лаци Розенбергу и Дьёзё Вахмате. Он обтирал соломой порученных ему пони, а ребята с большим вниманием наблюдали за каждым движением дяди Абриша.

— Бог на помощь! — снисходительно поздоровался Цобойя.

— Вам также! — ответил Розенберг. — Что принесли хорошенького?

— Вас зовут в контору, Розинберг, — объяснил Цобойя, умышленно, в подражание своему начальнику, искажая фамилию Абриша.

— Не «и», а «э», как Элек. Понимаете, точно так же, как Элек, Элек Цобойя, от которого мне часто попадает, но который никогда никакой пользы не приносит. — Тут дядя Абриш подмигнул детям и еще раз протянул: «Э-э-э-э-э», чтобы подразнить Цобойю.

— Пройдет у вас хорошее настроение, Розинберг, — раздраженно сказал ему Цобойя, — очень скоро пройдет, когда узнаете, зачем вас зовут в контору.

Розенберг, не оставляя ни на минуту своего дела, тщательно скреб пони и продолжал разговор с Цобойей.

— Оно у меня уже прошло, дорогой мой Элечка, мой единственный любимый сынок, прошло от отвращения к тому, кто мне так угрожает, — продолжал и дальше дразнить его Розенберг, все время подмигивая трем мальчикам. Закончив чистить пони по кличке Лаци, он ушел вместе с Цобойей.

— Сядьте на обезьянью скамейку и ждите меня, пока я не вернусь, — приказал он ребятам.

Все трое уселись перед клеткой с обезьянами и стали уничтожать остатки обезьяньего корма из корзинки Яни. Они очень волновались, пока ждали дядю Абриша, но все же, разговаривая между собой, старались подыскивать все слова на «э» и весело смеялись. Победителем из такого оригинального соревнования вышел Дьёзё Вахмата.

Не прошло и двадцати минут, как Розенберг вернулся из конторы потный, красный и очень сердитый. Еще издали он стал кричать ребятам:

— Уж лучше иметь дело с Муки, чем с этим зверем.

Дядя Абриш весь дрожал. Он присел на скамью рядом с ребятами и тоже принялся за обезьяний корм.

— Дело в том, — начал он наконец свой отчет, — что Пепи, маленький львенок, неделю назад укусил Фридриха за ногу, прямо сквозь штаны вцепился ему в икру. Из-за этого и позвал меня Флориан Вантцнер. Слышали бы вы, как он вопил! И как он пил! Глоток — ругательство, ругательство — глоток. «Идиот! Скотина! Иудей! — так и сыпалось на меня градом. Ты, говорит, организуешь делегацию из-за икры Фридриха? Хочешь на меня жаловаться? Что? Организуемся? Агитируем? Будоражим людей? А если Пепи прокусил штанину Фридриху, мне очень жаль, продолжал он дальше, — да, именно жаль, что Фридрих до сих пор не научился обращаться с животными так, чтобы они его не кусали. Что же касается штанов, то их тоже очень жаль, но дела до них мне нет никакого: столичный бюджет не позволяет нам покупать по нескольку пар штанов служителям. А если господин Фридрих жалеет свои штаны, пусть выберет себе другую профессию, нам здесь не нужны такие крикливые социалисты, как этот Фридрих». Даже передать не могу вам, как он кричал, а я стоял и удивлялся, какое крикливое животное этот главный советник по звериным делам. Потом я сказал ему: «Драгоценнейший господин главный советник, не извольте так волноваться, а то, не дай бог, вас хватит удар, а где мы еще найдем такого звериного советника, как вы? Да во всей Венгрии… — что я говорю! — …во всем мире не найдешь такого». А он посмотрел на меня и говорит: «Разве не ты взбудоражил их?» Тут он зарычал, ну прямо не как звериный советник, а дикий зверь. Я стал его успокаивать, что, мол, клянусь вам, драгоценнейший господин главный советник, никого я не будоражил, вот разве только Пепи… А он как набросится на меня, как заорет: «Не строй мне здесь дурака! Я тебя в тюрьму упрячу! Ты — бунтовщик! Ты к мировому господству стремишься! Иудей ты этакий! Ты что, воображаешь, что твоим сородичам удастся поднять против нас бунт? Что? Ха? Отвечай!» И он опять стал пить и пил так долго, что даже борода его намокла в палинке.

Ребята слушали эту странную, волнующую историю. Чтобы не упустить ни одной подробности из нашего рассказа, надо еще отметить, что день клонился к вечеру, посетителей в зоопарке осталось совсем немного, на открытой сцене у пруда музыканты готовились к вечернему концерту и ветерок доносил до наших друзей звуки настраиваемых инструментов. Розенберг опять заговорил:

— Одним словом, я подумал, что дуракам закон не писан, особенно если этот дурак к тому же еще главный советник по звериным делам, и решил обратить все в шутку. Я сказал ему: «Вы просто гений, драгоценнейший господин главный советник! Как вы могли догадаться, что я и есть такой еврей, который стремится к мировому господству?» А он мне на это: «Откуда? Дурак! Все иудеи к этому стремятся, а раз у всех твоих других сородичей такие глупости бродят в голове, так в твоей и подавно». Очевидно, я все-таки на него посмотрел с большим удивлением, потому что он спросил: «Ну, чего на меня уставился? Если есть в тебе хоть капля совести, немедленно расскажи, что за организацию ты здесь придумал? Если скажешь все начистоту, то… то… я не выброшу тебя отсюда… господин Розенбергерер…» Ну, думаю я про себя, опять он пьян как стелька. Я сейчас расскажу ему, как я стремлюсь к мировому господству, какие организации здесь у меня. Я подошел к нему чуть-чуть поближе и говорю: «Это все очень просто. В один прекрасный вечер, прошу покорно, мы откроем все клетки и выпустим зверей на волю. Их мы, конечно, уже заранее выучили, что они должны есть только христиан, и если им на пути попадется еврей, так они тут же перекрестятся и прочтут молитву…» Вам бы надо было видеть, что с ним при этих словах сталось! Глаза полезли на лоб, он начал рвать бороду, захрипел и заорал: «Иудей проклятый! Я покажу тебе, как шутить со мной! Я тебе покажу!..» И по его глазам было видно, что он даже не знает, какими звериными именами обозвать меня, так как все звери находятся со мной в самых дружеских отношениях.

Ай-яй, подумал я, он еще не созрел для шуток или еще недостаточно пьян сегодня. Ну и влип я в историю! Но было уже поздно. Вантцнер хрипел, глаза у него налились кровью, и я понял, что если тут же не укрощу его, то пришел мой конец. Вот тут-то мне и пригодился опыт обращения с дикими зверями. Я прислонился спиной к стене, поднял вверх правую руку с вытянутым указательным пальцем и, выпучив глаза, пристально стал смотреть на самый его кончик. Вантцнер запнулся. Он не понимал, что я делаю, но глаза его тоже выкатились, и он уставился на мой указательный палец пристальным, долгим взглядом. Он больше не кричал, а потихоньку подошел ко мне, склонился к моему пальцу и прямо впился в него глазами: «Что это такое?» — спросил он наконец. Я ответил ему: «Это? Это, прошу покорно, палец. Волшебный палец. Ужасной смертью умрет тот, кто отведет от него свой взгляд». Тут я и сам испугался, что сморозил такую глупость, но что поделаешь, ребята, если уж такой у меня характер? «Скотина!» — сказал мне Вантцнер, у которого совершенно нет фантазии, чтобы придумать какое-нибудь другое ругательство, но взгляда от моего пальца все же не отвел. Ни за что на свете он не отвел бы теперь своих глаз от моего указательного пальца. Ругался, конечно, но глаз не отводил, все смотрел и смотрел не мигая, а сам бормотал: «Ты огромная скотина, Розенбергерер. Что это за идиотство? Вы, иудеи, всегда придумаете какое-нибудь идиотство!» Я ему отвечаю, что и вы, мол, в чужой карман за словом не лазите, — вот так мы и разговариваем совсем уже мирно и дружески.

Вам-то я могу сказать, что у меня даже поджилки тряслись от страха: вот-вот пройдет все это колдовство, и он кинется на меня. Но ничего, не бросился он, а только все говорил и говорил и так смотрел на мой палец, что его противные, налитые кровью глаза чуть не вылезли из орбит. «Будешь еще всяким свинством заниматься, людей науськивать?» — спросил он, и я понял, что ему хочется простить мне, не потому, что он добрый человек, а просто пора ему отвести взгляд от моего пальца. Тогда я сказал ему: «Не буду, драгоценнейший господин главный советник, не буду! Не стану я впредь стремиться к мировому господству, а если иногда вдруг и взбредет мне в голову такая блажь, вы уж будьте так милостивы, остановите меня, скажите: «Послушай, Розенберг, оставь ты в покое это мировое господство», и я тут же послушаюсь вас и оставлю. А вы будьте так милостивы, согласитесь, чтобы я водил по вечерам Али, сына Сиама, на улицу Андраши в «Аризону», где он выступает. За это полагается небольшая прибавка, а мне как раз пора подзаработать немножко, а то ведь нет у меня денег даже на то, чтобы установить мировое еврейское господство…» Тут Вантцнер кивнул, но с осторожностью, чтобы как-нибудь случайно не отвести взгляда от моего пальца. А я согнул палец, поклонился и поспешил уйти от него. — Розенберг тяжело вздохнул. — Вы даже и представить себе не можете, ребята, каких только премудростей не приходится знать надсмотрщику за зверями!

Совершенно естественно, что, помимо симпатий к дяде Абришу и антипатии к главному советнику по звериным делам, самым интересным для детей показалось сообщение о слоне Али. Вечерние прогулки слона не были для них новостью. Они часто видели, как Али, помахивая хоботом, с красным ковром на спине переходил через площадь Героев, сворачивал на улицу Андраши, следовал по ней до улицы Надьмезё и в сопровождении служителя входил в «Аризону», где каждый вечер показывал свое незамысловатое искусство на вращающемся паркете танцевального зала.

Но теперь, конечно, совсем другое дело! Ведь Али на место его вечерних выступлений будет водить не кто другой, как дядя Абриш. И вполне естественно, что дети будут ходить вместе с ним. Не трое или четверо, а вся детвора с улиц Мурани, Петерди, с площади Гараи и из всего их района. Эта огромная, чудесная новость о том, что теперь слона будет водить Розенберг, даже в течение одного часа не осталась тайной. А такие новости на городской окраине тут же поливаются керосином воображения, вспыхивают и разносятся как пожар:

— В половине восьмого у ворот зоопарка на улице Арена.

Как с самого начала нашей повести, так и теперь мы не будем перечислять всех ребят, которых Яни Чуторка и Лаци Розенберг известили о походе со слоном и соответствующим образом проинструктировали. Ребят не надо было ни уговаривать, ни поощрять: все они без памяти были влюблены в зверей зоопарка и ни за что на свете не пропустили бы такой возможности. Волшебной фразы «В половине восьмого у ворот зоопарка на улице Арена» было вполне достаточно, чтобы в назначенное место и в назначенный час явились все до одного.

Мы не будем приводить весь список, а ограничимся лишь несколькими именами, потому что наша повесть оказалась бы неполной без указания некоторых принимавших участие в этих событиях лиц. Там был долговязый Дьёзё Вахмата, веснушчатый Арпад Кленач, Лайош Гунко с кривыми ногами, когда-то щупленький, а теперь толстеющий Петер Шеймеш, Акош Кун, за которым так и осталось прозвище Карась, Фери Шён, тот самый, что три года назад морщил лоб, а теперь время уже успело разгладить эти морщины на лбу и переместить их под подбородок, Корнел Гимпл с неизменно красными ушами, все такой же прожорливый Пети Чобрихт, умница Зюрнер, хитрый Греветич и все остальные, безоговорочно служившие одному великому делу и теперь с особой охотой примкнувшие к свите Али.

Все вышеперечисленные мальчики составляли спинной хребет войска, сопровождавшего каждый день Абриша Розенберга и Али с неизменной страстной верностью и упрямой привязанностью. В этом войске было и несколько девочек, воительниц с большими красными бантами, как, например, Эржике Веребеш с улицы Петерди, Эстер Корти с улицы Незабудок и еще три или четыре девочки, взволнованные и полные жажды приключений.

Мы можем смело сказать, что Розенберг был настоящим полководцем этого значительного и всегда готового к бою войска. «Мое войско», — говорил он, и в этом не было никакого преувеличения: Абриш Розенберг был генералом этого войска — достаточно было одного его жеста, взгляда, чтобы любой из витязей устремился на свершение таких героических подвигов, на которые при обычных жизненных обстоятельствах не был способен.

Прогулки ребят с Али были овеяны даже не земной, а небесной радостью. Необычайным блаженством казалось им идти сзади Али, потрогать его хвост (конечно, с разрешения дяди Абриша), погладить по хоботу, подложить под ноги орех, который расплющивался, как монета, под тяжелой поступью Али, и слушать, нет, даже не слушать, а упиваться чудесными замечаниями Розенберга, подымавшими Али из рядов обыкновенных животных в общество людей. Никто не мог бы сказать, почему Розенберг величал Али «господин доктор». Например так: «Может быть, вы будете так добры, господин доктор, поднять переднюю ногу? Благодарю вас, вы очень любезны, драгоценнейший господин доктор». Через пару дней все ребячье войско называло Али не иначе, как «господин доктор». А ежедневные большие и маленькие сенсационные события! Например: Дьёзё Вахмата всадил слону в зад кнопку, а «господин доктор» даже ничего и не почувствовал, да, именно не почувствовал, как не обратил внимания и на то, когда Мор Неуфельд на пари за двадцать филлеров с хитроумным Зюрнером уколол Али у самого хвоста гвоздем. Или, например, какое это было замечательное происшествие, когда «господин доктор» не пожелал обойти со своей обычной вежливостью постового полицейского на площади Кёрёнд и даже, совершенно случайно, толкнул его своим хоботом, отчего полицейский так перепугался, что бросился бежать. Это было чудесно! Дядя Абриш сказал Али: «Драгоценнейший господин доктор, я вас умоляю, будьте другой раз внимательнее — с полицией, изволите знать, лучше не связываться, потому как вот такой типчик может до того перепугаться, что со страху схватится за саблю, — не оберешься тогда хлопот. Я вас очень прошу: обходите полицейских сторонкой, это самое лучшее. Пусть они стоят себе на привычных местах, дорогой господин доктор, и считают лошадиные катышки; мы же с вами спокойненько пойдем дальше, а то, если венгерская королевская полиция рассердится, может оказаться, что и вы, дорогой господин доктор, играете на руку социалистам и от них получаете указания, как действовать против эксплуататоров».

Яни Чуторка обычно шел впереди шествия, рядом с Розенбергом. Однажды он спросил у дяди Абриша:

— Что будет, если Али вдруг взбесится?.

— Т-с-с… — приставил ко рту палец Розенберг. — Даже в шутку не нужно призывать черта! Скажи лучше, что случится с нами, если он вдруг взбесится? Будем надеяться, что Али никогда не взбесится, бог будет милостив и не даст нашему драгоценнейшему господину доктору сойти с ума. Это ведь славное и разумное животное, такое же, как его отец, старый Сиам.

Розенберг очень подробно остановился на характерных особенностях старого Сиама. Ораторские таланты Абриша собирали всегда вокруг него большую аудиторию.

— Старый Сиам, — разглагольствовав Розенберг, — за всю свою долгую жизнь бесился всего лишь один раз и не из-за какой-нибудь там мухи, усевшейся ему на нос, а из-за самого императора. Да, да, из-за Франца-Иосифа Первого. А случилось это в Вене на военном параде. Вы, конечно, спросите, как попал Сиам на военный парад? Во-первых, потому, что Сиам принадлежал к личному составу колониального подразделения австрийского императорского войска. Колоний у Австрии, правда, не было, но это еще не причина, чтобы не было колониального подразделения — для императора все возможно. Однажды на площади перед дворцом войска строились на парад по случаю визита императора Эфиопии к старому Францу. Вот австрийский император и придумал, чтобы досадить эфиопскому императору: пусть пройдет перед ним торжественным маршем колониальное подразделение, в котором было два верблюда и Сиам, чтобы бородатый эфиоп убедился, что у него нет никаких причин чувствовать себя так спокойно в Вене. Если у кого-нибудь уже имеется два верблюда и слон, то это не так уж мало, чтобы заложить основы колониальной политики. Но это я говорю только так, попутно. Перед почетным караулом, как раз рядом с Сиамом, стоял майор с обнаженной саблей. Затрубили трубы. Послышалась барабанная дробь. Тра-та-та-та-та! Императорская коляска въехала на площадь, послышались слова команды: «Ha-abt Acht!»[29], и вдруг в Сиаме, в славном, кротком, богобоязненном Сиаме первый раз в его жизни, и — тьфу, тьфу, чтобы не сглазить! — будем надеяться, что и в последний, проснулся африканский борец за свободу, враг Габсбургов. Сиам поднял кверху хобот, сначала помахал им, потом схватил майора и прижал его к себе, так что майор тут же, еще со словами команды на устах, испустил дух.

— А что сказали императоры? — спросил Яни с блестящими от возбуждения глазами.

— Что? — кивнул ему Розенберг. — Да просто прочитали заупокойную молитву.

Шествие приближалось к улице Сив. Время от времени Али высоко подымал вверх хобот, и это все, что мы можем сказать по поводу его поведения.

— О боже мой! — вдруг воскликнул Розенберг и даже схватился за голову, как человек, сердце у которого замерло от страха.

Действительно, было чего испугаться! На тротуаре показалась детская колясочка, рядом с которой шли три мальчика в матросках; было им на вид три, четыре и пять лет. Над детьми возвышались две огромные груди, над ними морщинистая толстая шея, оканчивающаяся маленькой красной и жирной головой. За медную ручку детской колясочки с отцовским видом держался и покачивал ее бородатый господин, на лице которого было изображено довольство и хорошими пружинами колясочки, и своей семьей, и самим собой. Да, это был Флориан Вантцнер с семьей, и хотя в этом не было ничего особенно из ряда вон выходящего, сердце у Розенберга болезненно сжалось.

— Нижайшее вам… — пролепетал дядя Абриш и наклонил голову.

— Ха-ха! — затрубил Вантцнер. — Кого я вижу? Это вы — завоеватель мира, Розенбергерер?.. Что вы тут делаете?

— Я? — переспросил Розенберг и тут же добавил: — Ничего, прошу покорно, в самом деле ничего, просто пришло мне в голову тоже немножко пройтись вместе с моей семьей… Если вы разрешите… мои дети… — дядя Абриш широким жестом обвел пространство за собой, где стояло человек пятьдесят ребят, — а это… — дядя Абриш показал на Али, — если разрешите: моя супруга…

— Er macht immer solche blöde Witze[30], — заметил главный советник по звериным делам своей жене по-немецки, потом повернулся к Розенбергу: — Можете идти… Но только, Розенберг, будьте внимательны, следите за собой, а еще больше за слоном…

Вантцнер предложил своим ребятишкам погладить слона, жене же хотел дать в руки слоновье ухо, но дама стояла надувшись, не желала дотрагиваться до уха, сказала с презрением:

— Оно слишком скверно пахнет! — и погнала дальше разбредшееся было семейное стадо.

Нет, ничего не случилось. Идиллическая семья Вантцнеров проследовала дальше. Вот они удаляются по каштановой аллее под трепещущей над ними темно-зеленой листвой; сверкает белизной детская колясочка, покачиваясь на упругих рессорах, а сердце у Розенберга продолжает сжиматься от тяжелых предчувствий.

Дядя Абриш не стал больше ничего рассказывать детям. Молча шел он рядом с Али, не слыша ни детского смеха, ни пофыркивания слона, ни автомобильных гудков, ни дребезжанья трамваев…

Мы постараемся рассказать о последующих событиях с максимальной топографической точностью, совершенно необходимой для понимания их драматичности.

Солнце уже давно зашло, оставив лишь красноватый сумеречный туман, который уже успел бы поседеть, испепеленный жарким летним вечером, если бы всевозможные кафе и бары, находящиеся на улице Надьмезё, не заливали своим красно-сине-желтым светом гудящую на улице толпу. Над входом в модный кафешантан сверкал ослепительный силуэт неоновой балерины. Вокруг столиков, выставленных перед кафе прямо на тротуар, сидело множество людей, блестели освещаемые разноцветными огнями голые колени женщин (в то лето не носили чулок). Собаки, привязанные к стволам деревьев перед входом в кафе, подлизывали остатки мороженого. Клаксоны автомобилей и нервное позвякивание трамвая, как обычно, разгоняли людей.

Никто не обращал внимания на Али с Розенбергом. Ежедневное появление слона стало уже привычной уличной картиной, а веселое мальчишечье войско делало пропитанную запахом черного кофе улицу еще уютнее.

Казалось, все было таким, как всегда. Али шел спокойным, размеренным шагом. Он был даже внимательнее, чем обычно, остановился, чтобы пропустить трамвай номер десять, а ведь если бы у него была хоть капля плохого настроения, он свободно мог бы стянуть хоботом с площадки переполненного трамвая несколько дюжин пассажиров. Но ничего подобного! Али был воплощением гуманизма, мудрой кротости, когда вот так выступал по улице, молчаливый и величественный, даже ухом не поводя, шаг за шагом ставя перед собой огромные ноги, под которыми — Яни Чуторка может это подтвердить — не взрываются петарды. А ведь если по петарде хоть чуть-чуть стукнуть молотком, она взорвется. Так почему же она не взрывается, когда на нее наступает слон? Такова жизнь! Таковы ее тайны!

Али привык к автомобилям, и они совершенно не мешали ему, когда шмыгали перед самым его хоботом. Али вообще ничего не мешает. Он стоит выше всего; это городской слон в полном смысле слова: не мечется без причины и давно привык к необычным явлениям. Перед ним внезапно тормозит выкрашенный в ярко-красный цвет автомобиль; Али останавливается, со своеобразной грацией поднимает одну ногу, которой он совершено свободно может раздавить по крайней мере крыло автомобиля. Но ничего подобного он не делает, об этом и речи быть не может. Али — продукт абсолютного урбанизма; он отлично знает, что в столичной сутолоке многое может случиться. Нельзя же с места в карьер топтать вещи!

— Здесь, дорогой господин доктор, мы повернем, — говорит ему Розенберг, — так, очень хорошо. Не нужно подымать хобот, драгоценнейший господин доктор, люди могут испугаться, начнется паника, а в этом нет абсолютно никакой надобности.

Али спокойно, даже можно сказать вежливо, идет вперед. До входа в «Аризону» остается не более пятидесяти шагов.

Али останавливается.

— Что случилось, господин доктор? — с любопытством спрашивает Розенберг. — Вам не хочется идти дальше? Но ведь скоро ваш выход на сцену и…

Али не двигается. Он задрал хобот кверху и трубит, хотя и не очень громко, но достаточно нахально. Громкий смех детей вторит трубным звукам слона, ребята радуются необычному поведению Али, некоторые из них даже кричат «ура!»

— Что с вами, дорогой господин доктор? — снова спрашивает Розенберг. — Вы ведете себя совсем как слон. Вы, может быть, думаете, что вы находитесь в Африке или в индийских джунглях? Зачем вы здесь трубите?

Но Али еще выше поднял хобот, казалось, что он привстал на цыпочки, раскрыл рот, и его трубный — скажем прямо, устрашающий — рев привлек внимание всей публики.

Розенберг обошел вокруг слона.

— Чего он трубит? — удивился дядя Абриш. — Какая может быть тому причина? Ведь не станет же слон трубить просто так, без всякого основания?

Но тут случилось совсем неожиданное. Али так напряг свой хобот, как это делают дети с ярмарочной игрушкой «тещин язык», и грозный, пугающий трубный звук, рев слона — в человеческом языке нет таких слов, чтобы объяснить весь дикий ужас, в нем заключающийся, — покрыл все остальные уличные звуки. Автомобильные гудки, звонки трамваев, человеческая речь, скрип тормозов — все эти привычные звуки большого города казались тихим журчанием, над которым призывно, могуче и повелительно, как в джунглях Индии или в топких болотах Уганды, несся призывный крик самца.

Что случилось?

— Чего вы ревете, дорогой мой доктор? — взволнованно продолжал спрашивать Розенберг и вдруг увидел, что на тротуаре стоит высокий, седой, очень элегантный человек, в руках у него бамбуковый зонтик, ручку которого он прижимает к плечу и делает вид, что целится им в Али.

Достаточно было одного взгляда на охотника за слонами с зонтиком, чтобы бросились в глаза его седая элегантная голова, лакированные туфли с гамашами, легкое изящество серого пиджака и монокль. Для того чтобы удержать монокль в глазу, господин оставлял рот всегда полуоткрытым, ровно настолько, чтобы были видны его желтые от никотина, но все же крепкие зубы. Господин стоял против Али с зонтиком в руках, даже не стоял, а медленно шел навстречу слону, пристально смотря ему в глаза и целясь в него зонтиком. Розенберг услышал, что господин, подражая автомату, непрерывно повторял:

— Пак-пак-пак-пак-пак!

Розенберг подбежал к господину в гамашах и сказал ему:

— «Пак-пак-пак»… Хорошенькое развлеченьице. Чего вы его бесите?

Говоря это, Розенберг удивился, как может это глупое «пак-пак-пак» и издающий его господин с моноклем так повлиять на Али? А господин все приближался, морщил лоб, выражение лица у него было строгое, вот он ткнул кончиком зонта Али прямо в лоб, такой большой, что слон мог бы быть самым великим философом на земле.

Но Али не был ни великим философом, ни даже самым маленьким: он был просто взволнованным, истеричным слоном, возбужденным этим ужасным «пак-пак» до того, что ноги у него подкосились и он опустился на колени, как во время представлений в «Аризоне». А господин в гамашах вдруг сделал такое движение надбровной дугой, как будто хотел укусить ею монокль, и внезапно раскрыл зонтик, чем и заслужил громкий смех мужчин и дам, толпившихся вокруг серебристой «испано-суизы».

— Сейчас я его застрелю! — сказал господин с моноклем.

— Стреляйте! — воскликнула стройная дама с торчащей грудью, в желтых туфлях и платье из натурального шелка-сырца. — Стреляйте, Алекс. Разнесите его вдребезги, как вы это делали в Уганде.

— Лекси прямо ангел! Чудо! Дорогой Лекси! Охота на слона посередине улицы Надьмезё!

На затихшей, улице только они шутили и смеялись. Господин в гамашах со своим моноклем стоял перед Али в позе заправского охотника и говорил, поглядывая на слона из-под зонтика:

— Глаза у него уже сверкают! Сейчас он ринется в атаку.

— Берегитесь, Алекс! — послышалось с тротуара, но Алекс не выказывал никаких признаков беспокойства. Он с силой вдавил свой зонтик в лоб слона и произнес очень громким голосом:

— Бумм-бумм, пак-пак-пак, и еще раз: бумм!

Розенберг от удивления всплеснул руками.

— О боже справедливый! Неужели вы не изволите видеть, что слон нервничает?

— Заткни глотку, мужик! — сказал господин с моноклем, обращаясь к Розенбергу сразу на ты.

— Извините, пардон, — удивительно вежливо и почтительно, особенно если учитывать создавшееся положение, заметил ему Розенберг. — Во избежание всяких недоразумений должен вам сообщить, что я еврей.

Господин с моноклем начал теперь фехтовать зонтиком, направляя его уже не на слона, а на Розенберга.

— Не поправляй меня! Слыхали вы такое? Не поправляй меня, ты, вонючий еврейский мужик! — крикнул господин с моноклем. Кончик его зонта находился всего в нескольких сантиметрах от лба Абриша Розенберга. — Не вздумал ли ты учить меня разбираться в людях? Что? Хе? Кенгуру несчастный! Да ты знаешь, кто я? Что?! Знаешь?

— Нет, приношу нижайшие извинения, в точности не знаю, но думаю, прошу покорно, что в вашем сиятельстве надо чтить высокородного господина: вижу это по манерам, по милой непосредственности, с которой вы изволите намереваться застрелить меня из вашего зонтика, по вашему моноклю и по гамашам цвета голубиного крыла, по всему этому я и догадываюсь, что имею счастье разговаривать с сиятельным господином…

— Я — граф Зиелински, — сказал человек с моноклем, которого его друзья с тротуара называли фамильярно Лекси.

— Вот так-так! — воскликнул Розенберг. — Вот это действительно! Даже не барон, а сразу граф, настоящий граф! Вот это мне повезло. А я еще удивлялся, как вам удается командовать своим зонтиком! Теперь мне все понятно… Если господин граф изволит приказать, то и зонтик выстрелит… Да и почему ему не выстрелить, когда даже палки стреляют по велению господа бога, не так ли? Все это так, прошу покорно, но ведь бывает, что человек самых простых вещей не понимает с первого раза. На колени, господин доктор, на колени перед господином графом! — скомандовал дядя Абриш Али, но, несмотря на повелительный тон голоса, слон не послушался и не только не опустился на колени, а устремил свой хобот вверх, как это делали его предки у заросших папирусом болот, и издал такой долгий призывный клич, что по его долготе можно было подозревать об огромном количестве воздуха, вмещающемся в легкие слона. Мажоры и миноры, гаммы и буйные крещендо, глиссандо и фальцеты трубного голоса слона заполнили всю улицу Надьмезё. Местные жители столпились у окон, вдоль тротуаров выстроились прохожие и посетители кафе; толпа все возрастала, по мере того как сюда прибывали все новые и новые любопытные с улиц О и Андраши.

Розенберг всячески уговаривал слона успокоиться, но все было напрасно: Али трубил изо всех своих сил, и его трубный рев, сначала только заглушавший звонки трамваев и клаксоны автомобилей, теперь уже окончательно покрыл эти слабые звуки, заставив их умолкнуть. Али стоял поперек трамвайного пути, трубил и переступал с ноги на ногу, так что казалось, что он удивительно ритмично «танцует».

Граф Зиелински, как завороженный, стоял перед Али и, надо отдать ему справедливость, смотрел на слона с безумной храбростью, без малейшего колебания и — что является очень существенным обстоятельством — взглядом профессионального охотника.

— Драгоценнейший господин граф, — умоляюще обратился к нему Розенберг, — прошу вас нижайше отойти на тротуар! Я знаю Али, такой рев не предвещает у него ничего хорошего. Уж поверьте мне, человеку, достаточно знакомому со слонами.

— Не трясись со страху, ням-ням! — ответил ему граф. — Очевидно, ты все-таки еще не знаешь, кто я такой?

— О боже милостивый! — удивился Розенберг. — Неужели возможно и такое, что граф может быть и еще кем-нибудь? Может быть, вы еще и герцог? Может быть…

— Нечего сказать, хорош знаток слонов! Ты что, никогда не слышал имени графа Шандора Зиелински?

— Нет, прошу покорно. Хотелось бы мне от стыда провалиться сквозь землю, но только должен признаться, что я не слыхал вашего уважаемого имени. Если вы будете так добры и изволите сказать мне, то, безусловно, я хлопну себя рукой по лбу и воскликну: «И именно это ты позабыл, Розенберг? Как же ты мог не помнить то, что всем детям известно?» Если вам угодно, мы можем даже спросить у детей, — повернулся Абриш к напряженно слушавшим весь этот разговор ребятам, — мы вот сейчас спросим у них, знают ли они…

— Ступай к черту! — воскликнул граф.

— Не пойду, прошу покорно, не пойду! Неужели вы изволите думать, что именно перед вами, знаменитым графом, мне не стыдно? — Розенберг опять вернулся к детям и начал: — Есть ли среди вас хоть один, не знающий, кто…

— Да оставь ты, пожалуйста, — запротестовал граф и, для того чтобы избавиться от возможности публичного установления своей неизвестности перед широкими народными массами, небрежно произнес: — Я — охотник на слонов. Три раза я ездил в Уганду охотиться на львов и слонов. А ты хочешь меня здесь учить, как надо обращаться со слонами!

— Вот именно это и не пришло тебе в голову, Розенберг! — ударил себя по лбу дядя Абриш. — Ну, конечно, имя выдающегося, известного на весь мир, самого знаменитого охотника за слонами не пришло мне в голову; послушайте только, дети, этого-то имени не мог я вспомнить! Старею, прошу покорно. А ведь еще совсем недавно я читал о том, как господин граф сел на пароход во Франции. Эта весть наполнила ужасом обитателей древних африканских лесов, слоны стали щелкать клыками со страху…

Али уже не только трубил, но и качал головой, сопел, хрипел, а из его хобота вылетала какая-то жидкость, очень похожая на черный кофе, брызги перелетали через голову господина графа и достигали стоявших на тротуаре людей, пачкали их платье и заставляли их испуганно шарахаться во все стороны. Такое поведение слона вызвало возмущение, послышались возгласы на столичном венгерском языке, люди с меткой красочностью протестовали против нарушения слоном правил уличного движения, высказывали свои взгляды на священное животное, которые в данный момент нельзя было назвать необоснованными.

Зиелински нахмурил брови, опять поднял зонтик, уперся его концом в лоб Али и стал снова подражать выстрелам:

— Пак-пак-пак-пукк! Пакк-пакк-пакк-пакк-пукк, — как будто он был не на улице Будапешта, а охотился на слонов в заросших папирусами топях Уганды.

— Да перестаньте вы, малахольный! — послышалось с тротуара.

— Осторожней, Лекси!

— Не бойтесь!

— Драгоценнейший господин граф, не надо «пак-пак-пак», очень прошу вас, будьте так милостивы перестать…

— Пак-пак-пак… — невозмутимо продолжал граф Зиелински, наслаждаясь вниманием огромной толпы и кокетничая своей неустрашимой храбростью, завоевавшей, как ему казалось, признание присутствующих. Господин граф насторожился лишь тогда, когда услышал, что ребята, стоявшие за Розенбергом, начали в свою очередь:

— Пак-пак-пак, — целясь протянутыми руками в графа, как будто и у них были в руках винтовки-зонтики.

Граф обернулся к ребятам, прицелился в них зонтиком. Эта удивительная битва сначала вызвала у присутствующих взрыв смеха, но тут же смех перешел в изумление перед случившимся.

Али потянулся хоботом к графу, схватил его и поднял вверх, отнюдь не прижимая к себе, а размахивая им в воздухе, как охотничьим трофеем. А Зиелински сидел на хоботе у слона, высоко в воздухе, со своим моноклем, гамашами, бамбуковым зонтиком и, конечно, с перепуганным до смерти лицом и выпученными по-детски глазами. Его седеющие волосы «встали дыбом», согласно поговорке и некоторым тайным законам физики. Розенберг беспомощно бегал вокруг Али, выкрикивая нечто такое, что придавало вечернему настроению уличной толпы далеко не литургические тона, ссылался на вековечную мудрость, упоминал господа бога, но все это не достигало цели, то есть отнюдь не смягчало скорей задиристого, чем злого настроения слона.

— И надо же было вам лезть со своим «пак-пак»! — закричал Розенберг качающемуся наверху графу, который с неподвижностью далай-ламы сидел на хоботе, в то время как Али уже даже не трубил, а вроде как бы гикал, и его мощный рев покрыл все звуки улицы, за исключением торжественных «ура» ребячьего войска. Были моменты, когда крик ребят по своей силе достигал рева слона.

Розенберг совершенно не знал, что ему делать.

Али подпрыгнул, взмахнул хоботом с висящим на его конце Зиелински, потом даже не грубо, а почти осторожно и заботливо выпустил из хобота охотника на слонов. Граф перевернулся раза два в воздухе и шлепнулся между рельсами, зонтик отлетел дальше, а монокль, разбившийся вдребезги, улегся налево от зонтика.

Громкое «ура» приветствовало проделку слона.

Яни Чуторка и Лаци Розенберг протолкались вперед к сидящему на земле графу.

— Пак-пак-пак, — стали они дразнить его, делая вид, что целятся в него, нажимая согнутыми указательными пальцами на собачку ружья.

Смех волной пробежал по толпе. Граф Зиелински, опершись рукой о землю, поднялся. Розенберг помогал ему.

— Не надо… — простонал граф, не желавший, несмотря на мучительность своего положения, поступиться некоторыми привычками.

— С каждым может случиться… — утешил графа Абриш Розенберг, но увидев, что Лекси Зиелински сильно хромает своими обутыми в серые гамаши ногами, добавил: — Такому знаменитому охотнику на слонов, как господин граф, совершенно наплевать на эти мелочи. Обопритесь спокойно на меня, как будто я и не человек, а костыль, и не стыдитесь случившегося. Мне пришлось один раз видеть, как старый Сиам, отец вот этого Али, плюнул его высочеству наследному принцу Иосифу, гулявшему по зоопарку, прямо в шею, но и после этого наследный принц так и остался наследным принцем, а Сиам — Сиамом… Изволите знать, драгоценнейший господин граф…

— А о вас я позабочусь, — ответил на все это Зиелински достаточно двусмысленно для того, чтобы дядя Абриш мог уловить единственный смысл этих слов.

«Ай-яй, — подумал про себя Розенберг, — он тоже обо мне позаботится, как будто недостаточно того, что обо мне заботится уже Вантцнер, печать, да и вообще вся городская администрация. Все обо мне заботятся, а когда о бедном человеке заботится так много высокостоящих людей, то…»

— Хо-хо, Али, драгоценнейший господин доктор! А что это вы теперь вытворяете?.. — заорал Розенберг и помчался за слоном, который, размахивая хоботом, прыгал и скакал по улице, затем остановился, стал кружиться на одном месте и своим страшным ревом в один момент очистил всю улицу от людей и автомобилей, как будто огромный вакуум поглотил все, находившееся на улице Надьмезё, — и людей и все остальное.

Слон бегал по улице, всюду оставляя за собой пустоту: люди забились в глубину кафе, спуская железные шторы, даже ребячье войско, шарахаясь, разбежалось во все стороны. Парадные домов закрылись. Полицейский, регулировавший уличное движение на углу, хотя и выхватил саблю, но перебегал из подворотни в подворотню, пока ему не удалось оставить поле битвы в подвернувшемся такси.

Один только Розенберг стоял посреди улицы и орал:

— Тебе не стыдно? Такая огромная скотина, а ведет себя, как пьяная утка! Достаточно понаделал глупостей, хватит! Святой боже, что скажет теперь Вантцнер?! Господин Али, дорогой, золотой мой Алик, да перестаньте вы меня компрометировать, не губите моей жизни, не…

Но ничто уже не могло остановить Али. У него не было никаких подлых или злодейских намерений: он просто шалил, но это были не чьи-нибудь, а слоновьи шалости, значит, если подумать хорошенько, достаточно неловкие и даже опасные.

Хоть этот случай и заслуживает увековечения во всей своей полной и подробной исторической правдивости в назидание потомству с описанием паники в толпе, необыкновенной ловкости ребят, взбиравшихся на телеграфные столбы, деревья и даже на крыши домов, нам все же придется ограничиться одним лишь Абришем Розенбергом, который еще некоторое время пытался всевозможными заклинаниями остановить беснующегося Али, но вскоре отказался от дальнейшей борьбы, сел у одного из столиков опустевшего кафе, откинулся на спинку кресла и стал разглядывать все, что его окружало. Взгляд его прежде всего упал на окно второго этажа. У окна стоял граф Зиелински и делал весьма воинственные приемы своим зонтиком.

— Уж я позабочусь о тебе! — услышал Абриш голос графа и закрыл глаза, как это и подобает человеку, заботу о котором только что взял на себя граф.

Али продолжал держать под страхом всю улицу, но Яни Чуторка и Лаци Розенберг все же отважились приблизиться к дяде Абришу.

— Ничего себе, хорошенькая историйка! — сказал Розенберг, увидев подошедших к нему детей.

— Не бойтесь ничего, дядя Абриш, — заявил Яни. — Если Вантцнер вас выгонит, мы о вас позаботимся.

— Это будет очень хорошо, ребятки, — ответил им Розенберг устало, но благодарно, — это будет очень хорошо, потому что…

Розенберг запнулся. Страшно знакомый голос прервал его:

— Значит, это все-таки правда? Значит, все-таки к мировому господству стремимся, господин Розенбергерер! Значит, у меня в конторе вы не шутили? Как вы тогда сказали? Выпустить зверей на улицу? Хорошо! Можете быть уверены, что теперь-то уж я о вас позабочусь.

Во время этой речи Розенберг встал с соломенного креслица и медленно повернулся по направлению к говорящему, которого он узнал с первого же слова.

— О! — произнес он. — Драгоценнейший господин главный советник…

— Он самый! — ответил очень холодно Флориан Вантцнер.

Ничего чудесного, никакого deus ex machina нет в том, что господин Вантцнер опять так неожиданно появился в нашей истории: его привела сюда не драматическая необходимость повествования, а вполне естественная реальность, заключавшаяся в том, что Флориан Вантцнер жил на улице Надьмезё, как раз на углу улицы Ловаг. Возвращаясь домой с семейной прогулки, он попал в общую суматоху, вызванную прыжками слона, взбесившегося от встречи с графским зонтиком, и его пронзительными угандскими трубными звуками.

На этот раз от Вантцнера несло не палинкой, а пивом. Выпученными глазами уставился он на Розенберга и медленно еще раз произнес:

— Я уж позабочусь о вас.

— О боже, — вздохнул Розенберг, съеживаясь и переступая с ноги на ногу. — Все-таки хорошо, если подумать, что обо мне, о котором до сих пор никто никогда не заботился, теперь столько людей будет заботиться. Премного благодарен. Я вам в самом деле премного благодарен! Господин граф уже обещал, что позаботится обо мне, а теперь и господин главный советник обещает то же самое, и я, зная вас, совершенно убежден, что вы оба сдержите данное мне слово…

Тем временем Али успокоился, не потому, что мы подошли к концу нашего рассказа, а, безусловно, по другим, никому не известным, да и самому слону неясным внутренним причинам. Слон угомонился, остыл и без принуждения, без просьб, по своей собственной воле вошел в ворота «Аризоны» и, проходя перед украшенным галунами швейцаром, мотал хоботом совершенно так же, как это делает беззаботный посетитель с туго набитым кошельком.

Люди опять отважились выйти на улицу, трамвай обрел свой звенящий голос и агрессивно трезвонил, пугая прохожих; у столиков на террасе кафе все места оказались занятыми.

Палец Флориана Вантцнера снова поднялся вверх, предупреждающий, грозящий, и голосом, в котором слышались раскаты грома и не оставалось больше ничего фамильярного, ничего человеческого, никакой надежды на возможность смягчения затаенной ненависти, господин главный советник сказал уже во множественном числе, желая придать своим словам общественный вес:

— Мы уж позаботимся о вас, Розенбергерер!

На что Розенберг, желая хоть на мгновение отдалить от себя кровавое видение будущего, возникающее в его впечатлительном воображении, закрыл свои всегда несколько воспаленные глаза.

То, о чем я сейчас буду рассказывать, случилось не сегодня, а очень давно, почти в доисторическую эпоху, — уже год назад. (Я говорю это не для того, чтобы рассмешить читателей: мир теперь так быстро мчится вперед, что даже вчерашний день вспоминается, как давно минувшее время.)

В распределительном пункте Южной железной дороги — для большей документальности, в пятнадцатом распределительном пункте (мне не хотелось бы нарушать точность и правдивость повествования пренебрежением к фактическим данным) — около часа пополудни открылась дверь. В переполненную комнатушку вошла супруга Болдижара Гюнтер-Леимли, точнее доктора Болдижара Гюнтер-Леимли. Ее муж происходил из бюккской и тётёшской линии этой знаменитой семьи, а она сама была урожденная Илонка Шробахер из Гинафалвы[31]. Распределительный пункт представлял собой не что иное, как небольшой деревянный сарайчик, где могло поместиться не более пяти человек. Но фактически в нем толпилось не менее двадцати, тесня письменный столик и огромные механические весы. За столиком сидел — вернее, то вскакивал, то садился — товарищ Мартон Палинкаш. Он разговаривал сразу по двум телефонам, но от этого голова кружилась не столько у него, сколько у посетителей.

Итак, как я уже сказал, в домике толпилось человек двадцать, которые пришли сюда за одним-двумя центнерами угля или кокса. В то время в Венгрии каждые пять дней вступал в строй новый завод, и все они поглощали такое невероятное количество топлива, о каком в нашей стране никогда и не мечтали, к тому же людям взбрело в голову, что впредь у нас будут топиться все без исключения частные печи, а не только печи больших господ! Именно тогда впервые в истории Венгрии возникла идея доставлять топливо на зиму каждому трудящемуся по месту его жительства, да к тому же на грузовике, а не на какой-нибудь там ломовой подводе. Нечего поэтому удивляться, что такое историческое событие не могло быть осуществлено в первую же зиму без некоторых трений и неразберихи. Но не прошло и двух лет, как самые рьяные из потребителей топлива уже не довольствовались тем, что государство доставляет им на дом дрова и уголь, а требовали еще щепок, бумаги для растопки и хотя бы один коробок спичек, так как «это самое меньшее, чего люди могли бы ожидать от народной демократии!»

Однако в описываемое нами время будапештские жители еще напирали на столик товарища Палинкаша, протягивая ему синие талончики и понукая: нельзя ли побыстрее. Оба телефона без конца звонили, в комнатушке стоял гул и гомон. Посетители негодовали: ведь уже середина ноября, дети мерзнут — погода стоит холодная. Последнее утверждение вполне соответствовало истине, так как даже в этой битком набитой комнатушке по ногам посетителей гулял мозглый ноябрьский холодок, и сколько они ни толкались, сколько ни подпрыгивали, ноги у них мерзли.

Над всем этим шумом и гамом вдруг послышался высокий, визгливый голос. Он принадлежал Гюнтер-Леимлине. На ней была нарядная, подбитая мехом шуба. Ее напудренный подбородок прятался в пушистом воротнике, рот был ярко накрашен, длинные ресницы быстро взлетали вверх.

— Прошу вас уделить мне одну минуту… Всего одну минуту, — произнес этот голос, а рука дамы взметнулась над головами присутствующих, торжественно показывая товарищу Палинкашу синюю бумажку. — Вот ордер с резолюцией товарища министра…

Люди обернулись в сторону Леимлине, так как слово «министр» всегда обладает притягательной силой.

— В порядке живой очереди… — сказал товарищ Палинкаш, которому были хорошо знакомы многие уловки обывателей вроде «резолюции министра» или «семнадцати детей, оставленных дома без присмотра». Но Леимлине не смутилась и не отступила: она всегда шла напролом.

— Взгляните, товарищ Палинкаш… Дело у меня чрезвычайно спешное. Вот здесь указано: «пять центнеров кокса, два центнера дров» и еще (видите?) «Весьма срочно». — (Это уже она написала собственноручно.) — Будьте добры, распорядитесь немедленно. Мне кажется, было бы бестактно звонить товарищу министру и беспокоить его из-за каких-то жалких пяти центнеров кокса, хотя он мне и сказал, что если будут осложнения, то…

Она говорила, говорила, а тем временем протискивалась, делая это с изумительной ловкостью и так уверенно, что люди сторонились, пропуская ее вперед. Да и как же могло быть иначе: ведь ее направил сам министр.

— Покажите, — протянул руку Палинкаш, который еще недавно сам грузил уголь, а теперь стал начальником отделения по доставке топлива на дом.

— Покажите мне этот ордер. Позвольте, но ведь он совсем такой же, как и у остальных.

Леимлине нисколько не смутилась.

— Народная демократия ни для кого не делает исключений! Вполне естественно, что мой ордер не отличается от других, — снисходительно пояснила она и гордо посмотрела на окружающих.

— Ну, хорошо, госпожа, — ответил Палинкаш. — Я прекрасно знаю, что у нас нет исключений, но вы же сами ссылаетесь на министра…

Все двадцать человек, пришедших сюда за топливом для себя (или для других), уже оказались позади Леимлине, которая успела вплотную протиснуться к столу и стала таким образом хозяином, вернее хозяйкой, положения.

— Во-первых, я не госпожа… В каком обществе вы живете, товарищ Палинкаш? Если я вас называю товарищем, так и вы не имеете права называть меня госпожой. Понятно?!

Палинкаш отличался богатырским сложением, один кулак у него был больше, чем голова у Леимлине, но в словесном поединке бывший грузчик не мог состязаться с ней. Имей он дело с людьми своего круга, он, конечно, не полез бы за словом в карман, но состязаться в изворотливости и дипломатических тонкостях с такой женщиной было ему не под силу. Палинкашу даже стало не по себе, когда какая-то толстушка из очереди вдруг поддержала Леимлине, даже не из солидарности, а просто чтобы тоже вставить свое слово:

— Действительно! В каком обществе мы живем, чтобы господ вспоминать?

Палинкаш изобразил некоторое смущение, что его поймали на слове, но подозрение уже закралось в его душу, и он еще раз посмотрел на ордер и спросил:

— А где же подпись министра?

Тут уж Леимлине разразилась таким хохотом, что он, казалось, не вмещался в тесной комнатушке, бился о стены и взмывал к потолку. Этот Палинкаш смеет еще требовать подпись! Проверять!.. Контролировать!.. И кого же? Ее!

— Вы спрашиваете, где подпись? — Она сделала ироническое ударение на слове «где». — Неужели вы, товарищ, думаете, что у министра нет других забот, как только переписываться с вами? Где подпись? Но если вы сомневаетесь, если что-то подозреваете… то нет ничего проще… — Тут Леимлине схватилась за телефонную трубку. — Разрешите… Скажите мне, пожалуйста, номер министерства внутренних дел… Я тотчас же…

— Ну что ж, можете звонить хоть самому министру… Что бы он ни сказал, а вы без очереди не пройдете… — ответил ей товарищ Палинкаш.

Леимлине огляделась вокруг, слышали ли присутствующие такое оскорбление его величества; она была вне себя от гнева и яростно теребила и дергала свой шарф.

— Как вы смеете говорить так о товарище министре?.. Министре народно-демократического правительства? Ха-ха! Вы, товарищ… господин Палинкаш… не в своем уме! Значит, вам безразлично мнение министра, находящегося на своем посту?..

— Ну, хватит! Чего это она там раскричалась? — заметил дядя Чиха, старый рабочий, проведший половину своей жизни у механической пилы и выдвинутый ныне на административную работу.

— Правильно. И что она тут комедию ломает? Другим тоже некогда! — поддержал его пожилой рассыльный, приехавший получать топливо для метеорологического института.

— Комедию? Это я, по-вашему, ломаю комедию? Ну, хорошо, посмотрим! — Леимлине даже задохнулась от злости.

Палинкаш оглядел ее с головы до ног.

— Ну, ладно, — сказал он. — Я вам сейчас выпишу топливо, но если вы сказали неправду, если ввели меня в заблуждение, то… — И, подняв ордер так, чтобы на него падал свет, он прочел вслух:

— Пять центнеров печского кокса, сорт «первый а» и два центнера дров на улицу Эстер, 94, второй этаж, холм Роз.

— Вот и все, — успокоилась Леимлине. — И стоило из-за этого копья ломать? Как только не стыдно…

Дяде Чихе, тому самому, что когда-то работал у механической пилы, надоело слушать ее разглагольствования, и он проворчал:

— Ладно, ладно, мамаша, ступай восвояси…

Слово «мамаша» поразило Леимлине в самое сердце. Ей было не больше сорока, и она сочла чудовищной несправедливостью, что какой-то грубый старик называет ее запросто мамашей. Это поистине чудовищно несправедливо. А она больше всего на свете ненавидела несправедливость…

Казалось бы, что все самое существенное о Леимлине мы уже рассказали. Так оно и было бы, когда б она смогла тут же отвезти домой полученное топливо. Но возчиков поблизости не было, и Леимлине на какой-то миг растерянно остановилась возле весов. Растеряться она могла лишь очень ненадолго.

Она смотрела, как на весы медленно въезжали многотонные грузовики, как сердитые возчики, надрываясь от крика, подгоняли упиравшихся лошадей, как был взвешен мотоцикл с привязанными по обе стороны огромными корзинами и даже — точь-в-точь, как я рассказываю, — тележка, запряженная двумя осликами, настоящими упрямыми ослами, которые никак не хотели подняться на весы. Добродушный пожилой возчик Михай Боронка — на вид ему было от сорока до пятидесяти — сначала с улыбкой крутил хвосты осликам, стараясь побудить их сделать несколько шагов, и уговаривал почти вежливо: «…добром прошу тебя, Розмаринг, иди, пожалуйста, а не то дам тебе пинок прямо…» — он не преминул уточнить, куда именно, отчего Леимлине хоть и потупила свои видавшие виды глаза, но все же усмехнулась снисходительно, показывая тем самым, что она в состоянии оценить красочность народного языка…

Один из двух осликов, которого звали Тульпица, как это вскоре обнаружилось из обращения к нему возчика (почему именно Тульпица, мне совершенно неизвестно), уже тронулся с места, во всяком случае сделал два шага, показывавших его добрые намерения. Даже человек, ничего не смыслящий в ослах, мог бы догадаться, что характер у Тульпицы был хороший. Второй же ослик, Розмаринг, острые уши которого и насмешливая морда говорили сами за себя, не поддавался ни на какие уговоры: чем больше Боронка старался убедить его, взывая к самым лучшим его чувствам, тем больше упрямился Розмаринг, презирая и свое ремесло и вообще весь мир.

Несмотря на то, что левая рука у Боронки была сухая, он был крепок и мускулист, злость придала ему еще больше силы, он ухватил за хвост упрямого Розмаринга и вместе с ним, Тульпицей и пустой тележкой очутился на весах.

Даже мысленно нельзя было заподозрить Михая Боронку в том, что он эксплуатирует кого-то или питает пристрастие к частному промыслу, а тем более в том, что у него имеется собственный извоз и он строит какие-то там дьявольские капиталистические козни, опираясь на этих двух осликов. И речи об этом быть не могло! В ту зиму Боронку самого эксплуатировали не менее, чем Розмаринга или Тульпицу, а возможно, даже и более.

Для исторической точности (а я всегда стараюсь ее соблюдать) нужно еще упомянуть о господине Ёдёне Гайначке и о его супруге, обитавших на самой вершине холма Роз и всю жизнь бывших частными собственниками и частными предпринимателями. Хотя почти вся их жизнь прошла в степи комитата Шомоди, неподалеку от Дэда, их все же нельзя было запросто причислить к категории помещиков, так как имение, где они жили без малого тридцать лет, принадлежало не им, а брату Ёдёна Гайначки, который уже сорок лет как эмигрировал в Америку. Однако по причине ли налогов и других не менее важных обстоятельств, а может быть, и благодаря нежному родственному чувству, которое американский Гайначка питал к Ёдёну, он не хотел, чтобы имение было переведено на имя брата. Таким образом, Гайначка был чем-то вроде наместника в имении своего брата, лжепомещиком, не имеющим ни звания, ни ранга, ни обязанности уплачивать налоги.

Упомянутый Гайначка проживал теперь на холме Роз, а его собственность состояла из двух парных ослиных упряжек. На этих осликах он возил всем проживающим на вершине холма уголь, кокс и дрова, договариваясь об уплате за извоз на частнопредпринимательской основе. На одной ослиной упряжке ездил он сам, так как считал, что «в труде нет ничего зазорного». На другой ездил Михай, сын Яноша Боронки, бывшего дворника в поместье.

Так вот, этот самый Михай Боронка или, как его звали попросту, Мишка, и понукал Розмаринга, побуждая его подняться на весы. А Леимлине, не выпуская из рук синюю квитанцию, высматривала, кто бы ей отвез домой топливо. Поэтому совершенно естественно, что она обратилась к Михаю Боронке:

— Вы свободны?

— Заплатите — подвезу, — ответил Боронка.

Они как следует поторговались, хотя совершенно непонятно, почему это так говорится: люди ведь никогда не торгуются как следует. Боронка запросил за перевозку каждого центнера по двадцать форинтов, то есть примерно половину государственной цены самого кокса. Услышав такую цифру, Леимлине всплеснула замшевыми перчатками на заячьем меху и воскликнула:

— Иисус, Мария! Да вы в уме, товарищ?.. Чем такие деньги за него платить, да пропади он пропадом…

Боронка пожал плечами с видом человека, которому нет никакого дела до кокса Леимлине.

— Не кидайте слов на ветер, госпожа! Так я вам и поверю, что вы бросите свое добро! Нынче утром уже человек двадцать грозились, что сделают то же самое, а ни один и полена не оставил. Потому что, изволите видеть, уж такая она жизнь: свою выгоду всякий понимает. Хоть надорвется от злости, а обязательно свое добро домой приволочет. Ну ладно, скощу вам до восемнадцати форинтов.

— Мой муж — трудящийся человек, — сказала Леимлине. — Вы не представляете, сколько надо в наши дни работать за восемнадцать форинтов? За те самые восемнадцать форинтов, которые ваши два осла…

— Так везите свое топливо без ослов… если сумеете. Двадцать форинтов, меньше не возьму! — Боронка рассердился и поднял цену на прежнюю высоту.

Весовщик, оказавшийся нервным субъектом, закричал из окошечка, чтобы возчик забирал свою тележку, и тот поспешил к нему за квитанцией на вес упряжки. Как только Боронка вернулся на прежнее место, спор разгорелся с новой силой. Леимлине качала головой и твердила свое:

— Двадцать форинтов! Да ведь это разбой! Вы понимаете, товарищ? — Она произносила слово «товарищ», как чудодейственное заклинание, она обращалась с ним, как с волшебной палочкой, от прикосновения которой распахнутся двери нового мира. — Это же сущий грабеж! По нынешним временам в народно-демократической стране все имеет свою реальную стоимость. Разве может сознательный человек так нахально взвинчивать цены?

Вокруг Боронки собралось уже несколько претендентов на его упряжку. Все они — во всяком случае до тех пор, пока возчик торговался не с ними, а с Леимлине, — были согласны на любую цену. Но у Михая Боронки был наметанный глаз. Шуба Леимлине, издававшая такой приятный запах, подавала больше надежд содрать двадцать форинтов с ее хозяйки, чем пустые обещания всех остальных претендентов. Однако держал он себя, как человек, которому на все наплевать.

— Что вы мне толкуете о сознательности? Ведь не я хозяин упряжки! Вот здесь сбоку на тележке написано: «Владелец Ёдён Гайначка». Меня же наняли на зиму, поэтому не приставайте с вашими разговорами… Мне важны лишь два форинта пятьдесят, которые я получаю в час от Гайначки, да еще… — Боронка сделал многозначительный жест, намекая на чаевые.

— Ну ладно: шестнадцать и чаевые, — сдалась Леимлине.

— Да поймите вы меня, госпожа, не могу я.

— Восемнадцать и чаевые…

— Давайте сюда ордер…

Боронка, Леимлине и два ослика приблизились к тому месту, где была навалена гора кокса. Заведующий складом проверил ордер и подал знак грузчикам: можно отпускать. Леимлине с восхищением наблюдала, как ловко, несмотря на свою сухорукость, Боронка орудовал лопатой и как быстро наполнялась тележка серовато-блестящим, легким коксом. Боронка умел работать. И работал он охотно, с азартом. Лопата так и летала между горой кокса и тележкой. За несколько мгновений лицо возчика почернело от угольной пыли, лишь губы оставались красными да зубы ослепительно блестели. Потом машиной нарезали два центнера дров, что отняло не более двух минут. Леимлине, завороженно смотревшая на работу маленькой проворной пилы, вздохнула.

— Посмотрите, как хорошо работает эта машина, лучше, чем люди. — В словах Леимлине слышалось удовлетворение от того, что кто-то в этом мире прилежно трудится вместо нее…

Минут через пятнадцать тележка была полностью нагружена. Леимлине уплатила деньги, и ей дали пропуск на вывоз топлива со склада. Михай Боронка тем временем снял с осликов попонки, одну из которых положил на облучок, а другую оставил, чтобы укрыть ноги.

— Ну садитесь, что ли! — скомандовал Боронка и взглянул на Леимлине.

Леимлине довольно ловко взобралась на облучок. Тележка была узкая, без рессор, на облучке можно было усесться вдвоем, только тесно прижавшись друг к другу. Юбка у Леимлине задралась, обнажив ногу выше колена, и Боронка отвел взгляд с таким видом, как будто увидел невесть что. В воздухе замелькали снежинки; медленно, мечтательно кружась, покрывали они белым пухом наброшенную на ноги попонку.

— Когда дорога пойдет в гору, слезть придется, — сказал Боронка. — Розмаринг и Тульпица не втащат одиннадцать центнеров, а если посчитать кокс, дрова, тележку да еще и госпожу в придачу, то как раз столько наберется.

Ослики медленно трусили по проспекту Кристины, проследовали мимо Вермезё и даже не особенно проявляли свой строптивый нрав. А если одному из них вдруг попадала вожжа под хвост и он начинал упрямиться, то у Михая Боронки имелись в запасе волшебные слова, посвистывание и причмокивание, с помощью которых он в один момент восстанавливал душевное равновесие осликов, и они дружно, с похвальным рвением бежали по направлению к улице Бимбо. Снег пошел гуще, тяжелые хлопья приглушали уличный шум. Леимлине, урожденная Илонка Шробахер, подняла воротник, закрыв им почти все лицо; лишь ее горящие глаза сверкали сквозь мех, когда она посматривала на пожилого возчика. Но Михай Боронка был человеком опытным, прошедшим огонь, воду и медные трубы: ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять, с кем он имеет дело, и он не терял головы ни от кокетливых взоров, ни от приятного запаха, источаемого шубой сидевшей рядом с ним женщины. Он отлично знал, что это такая особа, которая даже чихать и спать умеет с выгодой для себя.

Но все же столь долгий путь, кажущийся особенно длинным, если едешь на тележке, запряженной осликами, невозможно проделать молча, да к тому же если на облучке сидит такая болтливая попутчица, как прелестная Гюнтер-Леимлине.

Наблюдая за осликами, бегущими по свежевыпавшему снегу, Леимлине вдруг сказала немного прерывистым от тряски голосом:

— А все же, если поразмыслить как следует, то восемнадцать форинтов за центнер — цена произвольная, мягко выражаясь… А вы как думаете, товарищ?

Боронка искоса взглянул на свою спутницу. Чего она всякий раз называет его товарищем? Как-то не идет это слово к ее накрашенным губам. Правда, не следует никогда делать поспешных выводов: по внешнему виду можно судить о многом, но не обо всем. Кто же, в конце концов, эта надушенная особа, которую больше всего пристало называть госпожой? К шубе она приколола два значка (один — Союза венгерских демократических женщин, а другой — Красного Креста) и даже на зеленой фетровой шляпе, рядом с ярко-красным гусиным пером красовался еще один значок, изображающий не то леопарда, не то еще какого-то дикого зверя… Боронка знает, что женщины — народ хитрый: они на себя что угодно нацепят, особенно когда пускаются в странствия по официальным учреждениям, где им надо произвести впечатление и одержать победу. Все это Боронка подумал про себя, а вслух лишь возразил:

— Но и расстояние немалое, госпожа. Видит бог, немалое!

Когда упряжка прибыла на улицу Бимбо, ослики пошли медленнее, с большим трудом таща повозку в гору по заснеженной дороге. Пришлось седокам слезть с облучка. Боронка пошел рядом с Розмарингом с правой стороны, Леимлине — рядом с Тульпицей с левой. Снег уже валил вовсю, и Боронка надел один из мешков себе на голову, опустив его так низко на лицо, что виднелся один нос, остальными же мешками, по настоянию Леимлине, покрыл груз, позаботившись главным образом о дровах. Ослики еле передвигали ноги, и (чего уж там скрывать, да и стыдиться не приходится) Тульпица, может быть, от напряжения, с которым он тянул тележку по крутой дороге вверх, а может, и по другой причине вел себя совершенно непристойно, издавая громкие и недвусмысленные звуки. Леимлине старалась своей болтовней хоть немного заглушить этот похожий на частые выстрелы треск. Что-то мучило и волновало эту бойкую даму, и она снова и снова возвращалась к интересующей ее теме.

— Здесь всего семь центнеров, не так ли? Семь на семнадцать…

— На восемнадцать… — спокойно поправил ее Боронка.

— Ах да, правда, на восемнадцать… Но ведь это кошмарная цена!

— Вполне с вами согласен, — поддакнул ей Боронка, — господа Гайначки очень неплохо зарабатывают на этой упряжке, изрядный капиталец сколотят. Конечно, это сезонный заработок — весной ему крышка, но до тех пор, что и говорить, хорошую прибыль принесут Гайначкам эти ослы.

— Сколько, по вашему мнению, зарабатывают их хозяева?

Боронка провел указательным пальцем у себя под носом, как будто у него там были усы, и сказал задумчиво, с видом человека, уже успевшего достичь вершин математического мышления:

— Вот, прошу покорно, я сам все это уже подсчитал. Возьмем, конечно, такой день, когда дела идут не очень хорошо, а груз и расстояние велики да еще снег или грязь, ну и очередь у весов… все это надо учитывать. Словом, в такой день я больше одной поездки не делаю, хотя Гайначка за это же время успевает два раза съездить, потому что он колотит ослов до полусмерти, а в очереди у весов так и лезет вперед, под самым носом у грузовиков. На это у него ума хватает.

— А сколько центнеров можете вы перевезти за один раз? — пыталась Леимлине разглядеть маячившую перед ней в туманной дали перспективу.

— Самый выгодный груз — семь центнеров, да когда дорога близкая. Но так редко бывает. Возьмем и здесь среднее: пять центнеров. Восемнадцать на пять, это будет, прошу покорно, девяносто. Умножим их на два и получим сто восемьдесят; Гайначка, в свою очередь, добудет столько же, значит, всего — триста шестьдесят. Ну, конечно, есть и расходы: то тележка поломается (вот вчера пришлось чинить ось), то с ослами что-нибудь стрясется, да и едят они много — на десятку в день. Трудно стало для них фураж доставать: у одного кулака из-под полы покупаем, присылает он нам из Гецепусты. Скупиться ослам на еду не приходится: не поедят как следует — не вытянут груза.

— Так… так… — задумчиво повторяла Леимлине, внимание которой сосредоточилось в ее глазах, как снег во вмятинке ее зеленой шляпки. — Ну, скажем, на расходы уйдет самое большее… я нарочно беру максимальную сумму… ну, сотня, что ли?.. Я не ошиблась, товарищ?

— Откуда вы взяли сотню? Конюшни им не нужно: у Гайначки при особняке имеется гараж, а автомобиля они по нынешним временам не держат, вот ослы там и размещаются прекрасно, лучше, чем в конюшне. Мне они платят форинтов двадцать пять — тридцать, да и то стонут каждый раз, особенно хозяйка, когда по вечерам мы рассчитываемся. Но и без того у них остается ежедневно двести пятьдесят — двести восемьдесят форинтов.

— Боже милостивый! — всплеснула руками Леимлине, воображение которой было поражено столь заманчивыми перспективами. — Триста форинтов в день! — У нее было достаточно фантазии, чтобы сумма возросла в мгновение ока. — А в месяц? В воскресенье вы тоже работаете?

— Конечно! На складе при железной дороге выходных дней нет, а Гайначка за лишний грош готов в лепешку расшибиться.

Леимлине раскраснелась. Она больше не замечала непристойного поведения Тульпицы, голова у нее кружилась от волшебных грез, ее пьянили необъятные перспективы частного предпринимательства… Леимлине производила в уме молниеносные математические подсчеты, в результате которых получались такие огромные цифры, что она себе не поверила и принялась пересчитывать снова. А затем сказала Боронке:

— Вы хотите знать, сколько эти самые Гайначки за один сезон зарабатывают на своих ослах? Двадцать пять — тридцать тысяч!

— Так оно и есть! — подтвердил Боронка, и в голосе у него, бог знает почему, зазвучали горделивые нотки.

— Стыд и позор! Если подумать, что мой муж, бывший директор крупного предприятия, теперь целыми днями занимается счетоводством… Целыми днями… И как мало он за все получает! А эти Гайначки со своими ослами… Безусловно, частное предприятие — дело почтенное… весьма почтенное… Не правда ли, товарищ?

— Правда, прошу покорно, чистая истина…

— А на такого человека заявление надо бы написать. Разве можно так бесчестно наживаться? Допустима ли такая несправедливость? Конечно, хорошие мысли или идеи должны и хорошо оплачиваться, в этом сомнения быть не может. Но слишком уж это большое свинство драть такие суммы с бедных людей, которые хотят отвезти домой свое топливо… Скажите мне, товарищ Боронка, где они живут, эти Гайначки?

Боронке этот вопрос показался подозрительным.

— Зачем вам это нужно, госпожа?

— Просто так…

— Я вам уже говорил, живут они на самом верху, улица Тулипан, дом семьдесят два.

Увлеченные беседой, они незаметно оказались на улице Эстер, подъехали к воротам дома, и Боронка стал таскать кокс корзинами в подвал. Таскать приходилось далеко, от тротуара по скользкой дорожке через сад до входа в подвал, потом по ступенькам вниз, всего одиннадцать ступенек. Снег, особенно здесь на холме, начал подмерзать. Сухорукий Боронка удивительно быстро и ловко наполнял корзины углем, по восемь лопат в каждую, и относил их в подвал. Часа через полтора весь кокс уже был в подвале, даже маленькие кусочки, упавшие около тележки, Боронка подобрал под хозяйским взглядом Леимлине, которая, хотя и мерзла, но все же ни на секунду не уходила со двора, наблюдая за разгрузкой.

— Послушайте, товарищ, — обратилась она к Боронке, когда он перетаскал весь кокс и дрова, — вашей работой я очень довольна, но есть у меня к вам маленькая просьба. Мне надо принести с чердака старое кресло.

Боронка все равно в тот день не мог рассчитывать еще на одну поездку за углем: торопиться ему было некуда. Бог уж с ней, с этой мадамой, принесет он ей с чердака кресло, а Леимлине прибавит ему что-нибудь к чаевым. Через минуту стук тяжелых башмаков Боронки послышался на лестнице, ведущей в чердачное помещение. Леимлине освещала ему путь свечкой и, невзирая на поднятые им облака пыли, все время твердила: «Идите дальше, смотрите, вон там…» Кресло действительно оказалось там, но в самом низу, а сверху, вплоть до кровельных балок, была навалена всякая рухлядь. Сначала пришлось разобрать весь этот хлам, свалить его в сторону, о чем у них никакой предварительной договоренности вовсе не было, но Боронка не захотел показаться мелочным, черт ее побери, эту бабу: раз уж он взялся за дело, так доведет его до конца. Но вот Боронке удалось извлечь кресло из-под лежавшей на нем рухляди, и он на спине снес его вниз по лестнице.

— Вы действительно честный товарищ и порядочный человек, — сказала ему Леимлине и принялась так хвалить его и осыпать благодарностями, что ему надоело без конца повторять: «Ну, что вы! Не стоит!.. Не такой уж это большой труд, госпожа!»

Но тут Леимлине внезапно хлопнула себя по лбу, как человек, которому пришла в голову замечательная идея и который получил возможность решить проблему, мучившую его уже долгое время, и снова обратилась к Боронке:

— Раз вы здесь и уже доказали, какой вы порядочный человек, то не можете ли вы мне сделать, товарищ, еще одно одолжение: мне надо отнести вот этот старый испорченный холодильник на чердак. Какого черта он занимает место в кладовой, да еще в зимнее время? Судите сами, товарищ, к чему мне здесь этот холодильник? Только натыкаешься на него по десять раз в день, да он и течет к тому же… Беритесь вот за этот угол, товарищ… вот так… — И не успел еще Боронка понять, почему он вдруг извозчика угля превратился в грузчика мебели, как холодильник оказался у него на спине, и он, сгибаясь под тяжестью, потащил его вверх по узкой винтовой лестнице. Боронка кряхтел, пот лил с него градом, скатываясь со лба, и попадал прямо в рот. Вернувшись в кухню, он уже не удивился и не стал протестовать, когда ему пришлось лезть на верхнюю полку в кладовой, чтобы расставить там в полном порядке банки со всякими вареньями и соленьями.

Не будем тратить лишних слов, перечисляя всю ту случайную работу, которую практический ум Леимлине с удивительной ловкостью и быстротой навязал Боронке. Скажем лишь о том (чтобы доказать благие намерения Леимлине), что после выполнения очередного поручения она восторженно хвалила возчика, а когда все было завершено, предложила умильным голоском:

— Я сейчас угощу вас чашечкой чаю.

— Благодарю покорно, госпожа, — сказал Боронка и рукавом рубахи (он так запарился, работая, что уже давно снял с себя пиджак) вытер пот со лба.

— Помилуйте! — воскликнула с притворной обидой Леимлине. — Почему вы все время называете меня госпожой, если я обращаюсь к вам, как к товарищу?

— Меня, изволите знать, жизнь этому научила. Я боюсь, что если вдруг назову вас товарищем, то вы еще можете подумать, что товарищ товарищу чаевых не дает, и я не получу с вас ни гроша, — ответил Боронка и стал помешивать ложечкой дымящийся чай, который Леимлине поставила перед ним на кухонный стол, накрытый клеенкой.

Я бы, конечно, мог на этом закончить свое повествование, ибо догадливый читатель уже понял — по крайней мере я так думаю, — что за женщина эта Леимлине, а также и то, что Боронка продвигается по пути развития своей сознательности со скоростью, на которую способны лишь его ослики. Но если бы я закончил на этом, то читатель никогда не узнал бы, как изощряются «бывшие люди», чтобы еще раз испытать радость частной инициативы и стихийного накопления капитала. Не увидал бы читатель и того, как улыбающаяся Леимлине сидит, закинув ногу на ногу и соблазнительно выставив коленку, на мягком креслице в комфортабельной квартире, где прописано человек двадцать (из которых трое мертвецов), а проживают только супруги Гайначки, обладающие завидным здоровьем. Наманикюренными пальчиками Леимлине держит крошечную чашечку черного кофе и внимательно слушает разъяснения Гайначки, супруга которого следит за каждым словом своего благоверного. Выслушав до конца подробный доклад Гайначки, Леимлине открывает пурпурные губки и произносит:

— Правильно, уважаемый. Совершенно правильно. Я согласна. Стоимость двух ослов я вам выплачу вперед, это уж как полагается… Прошу вас… не будем говорить об этом… Между деловыми людьми иначе и быть не может…

Гайначка смущенно молчит, поднимая лишь руки в знак протеста, как бы желая этим показать абсолютное доверие, которое он, настоящий джентльмен, питает к Леимлине — настоящей леди.

— Кроме того, я выплачиваю вам пятнадцать процентов с ежедневных заработков… — продолжает Леимлине.

— Восемнадцать процентов! — очень вежливо поправляет ее Гайначка.

— Вы все-таки стоите на своем? Какой же вы упрямец, господин Гайначка! Восемнадцать процентов! Не кажется ли вам, что это в самом деле многовато?

— Но мы ведь только что установили этот процент по взаимной договоренности, — опять очень вежливо отмечает Гайначка.

— Ну тогда семнадцать! Хорошо?

Гайначка великодушно соглашается:

— Разве можно в чем-нибудь отказать такой красивой женщине?

— Итак, семнадцать процентов за осликов, за тележку, за бесперебойное снабжение фуражом и, конечно, за гениальную идею… Это вполне естественно. За гениальную идею никаких денег не жалко.

Леимлине улыбается, Гайначка тоже улыбается, и его улыбка тут же находит отражение на лице его супруги. С собачьей преданностью смотрит она на мужа и на пятьсот семьдесят четыре форинта, которые Леимлине отсчитывает в качестве аванса за двух осликов, тележку и гениальную идею.

Этот аванс ясно говорит нам о том, что душа Леимлине попала в плен капиталистических наваждений, стремясь осуществить представившуюся ей «великую возможность», что ее снова пьянили частнопредпринимательские страсти, совсем было утихшие и задремавшие в очаровательной груди, эффектно обтянутой модной вязаной кофточкой. Последнее время она почти что перестала презрительно усмехаться, когда первого числа каждого месяца муж выкладывал на стол свой месячный оклад (извольте-ка прожить на такую мизерную сумму!). Но если дьявол и дремлет иногда, то лишь для того, чтобы снова проснуться — на то он и дьявол! Этот дьявол, проснувшийся в Леимлине, когда она встретилась с Боронкой и его двумя осликами, не оставлял ее ни на минуту в покое. Она видела во сне, как два ослика, напрягаясь, плетутся по извилистой тропинке все выше и выше, а из отверстия между их серыми, худыми ногами на дорогу сыплются золотые монеты. Кип-коп… кип-коп… И Леимлине в роскошном вечернем платье — она всегда видела себя во сне в вечернем туалете — идет за ними по заснеженной дорожке и веником с золотой рукояткой собирает в кучки эти золотые кругляши. Если в человека вселится демон капиталистического предпринимательства, то ему начинают сниться подобные сны…

Все последние дни Леимлине вообще не могла думать ни о чем другом, как только о двух осликах, везущих ей на маленькой тележке небывалую удачу. По вечерам вместе со своим супругом Болдижаром Леимли они уютно усаживались в кресла и подсчитывали, что при двух поездках в день заработают ежемесячно, за вычетом обязательных семнадцати процентов, шесть тысяч восемьсот форинтов. Но если совершать три поездки… конечно, три поездки очень трудно сделать, во всяком случае, так говорят возчики, но им нельзя верить на слово, так как они работают для кооператива, а значит, и не очень-то надрываются. У супругов же Леимли имеется большой опыт, как увеличить прибыли, уж они-то придумают, как три раза в день обернуться с одной упряжкой ослов между угольным складом и местами доставки угля. И даже не три, а четыре раза — все зависит в конечном счете от находчивости, от коммерческой оборотливости и от личной инициативы… У людей гораздо больше инициативы, когда они работают на себя. Конечно, если бы ослики были собственностью какого-нибудь государственного предприятия… Такое предположение заставляло супругов Леимли весело посмеиваться. Они радовались своей находчивости, тому, что ни в чем не уступают предприимчивости Гайначков. Болдижар Леимли за мизерное вознаграждение («слава богу, что хоть это есть у него!» — суеверно стукнула три раза по дереву стола его супруга) работает целый день, возвращается домой иногда только поздно вечером, потому что после работы бывают еще и политзанятия. («Представьте себе, Болдижар, бедняжка, ходит на политзанятия, где ему в его лысую голову вбивают, что он принадлежит к классу эксплуататоров», — рассказывала об этих занятиях мужа Леимлине.) Значит, Болдижар не может лично заниматься делами, скажем, ослиными. Но недаром его жена, урожденная Илонка Шробахер, чуть не со дня рождения наделена коммерческой жилкой, на нее можно вполне положиться. Она и дело обделает, и Гайначку за нос проведет при расчетах, в этом никакого сомнения быть не может.

И вот наступил торжественный момент, когда Леимлине положила наконец, тщательно пересчитав, на круглый полированный столик Гайначков пачку денег: аванс за осликов. Сделка совершалась в комнате, стены которой сверху донизу были увешаны картинами. Казалось, что все находившиеся в комнате обдумывали стратегические планы: таким напряженным было общее молчание. Правильно ли они делают, заключая договор об эксплуатации осликов совместными усилиями? Делить пополам расходы, безусловно, приятно. Но делить и доходы — это просто ужасно, уж не говоря о том, что все такие деловые связи (даже если обе стороны — и Гайначка, и Леимли — люди благородные) ведут в конечном счете к столкновениям и грызне. Для этого достаточно малейшей ошибки в подсчетах при ежедневной выплате процентов — и готово, подозрение закралось в душу… Нет, нет! Настоящее частное предприятие должно быть по-настоящему частным! Единоличным предприятием называется такое, где человек один, а не вдвоем!

Так размышляла про себя Леимлине (Гайначка с супругой думали, безусловно, то же самое), а так как у нее был известный опыт во всякого рода сделках, то она тут же выразила желание держать осликов при своем доме, где имеется гараж, который может служить прекрасной конюшней. С ослами, конечно, возни будет много, но Леимлине любит, чтобы все, ей принадлежащее, находилось при ней. Осталось еще договориться о некоторых деталях. Кто будет возчиком? Гайначке пришла в голову замечательная мысль выписать в город дядю Михая Боронки — Бенедека Боронку, который у себя в деревне сидит без дела, бедняга. Старый Бенедек прекрасно разбирается и в животных и в извозе. На этом и порешили. Потом обсудили проблему фуража. Гайначка с компетентностью бывшего помещика объяснял Леимлине:

— Изволите знать, сударыня, каждому ослику надо давать в день два килограмма кукурузы, четыре килограмма репы и пятнадцать килограммов сена, что составляет в месяц (прошу заметить, на одного осла) двести двадцать шесть форинтов. Много, согласен, много, но что поделаешь, когда с нас, несчастных, все дерут, кто только может…

— Вполне естественно, — улыбнулась Леимлине.

При упоминании о кукурузе, репе и сене на нее словно повеял ветерок, полный полевых ароматов. На миг опустила она свои длинные ресницы, прикрыла глаза и вдруг представила себе, как она гуляет по имению Гайначки, вдыхая сладковатый запах навоза, смешанный с горьковатым запахом сена.

Официальная часть переговоров на этом закончилась. Мадам Гайначка угощала Леимлине черным кофе, сигаретами и без конца расхваливала достоинства ослов. Правда, они целую ночь жуют у кормушки, много сена съедают, но зато как они выносливы! И по сравнению с лошадью неприхотливы и неразборчивы. Гайначкане больше всего любила в осликах эту неприхотливость — качество неоценимое во всех живых существах, которых мы собираемся эксплуатировать. Так вот, у ослов это качество было развито, по словам мадам Гайначки, в еще большей степени, чем у собак, лошадей, попугаев и всех других домашних животных, поэтому она и расхваливала своих питомцев. Зато была очень недовольна Михаем Боронкой.

— Раньше это был порядочный человек, — мадам сделала ударение на слове «был», — к тому же, инвалид: левая рука у него сухая, значит, нечего и бояться, что ему придет в голову блажь уйти на завод. Но в последнее время ему на складе наговорили невесть что. Недавно он там даже остался какой-то доклад слушать, а когда пришел домой, сейчас же потребовал надбавки двадцать филлеров в час. Мой муж тут же отвел его в сторону и говорит: «Послушай, Мишка, сынок, неужели у тебя хватит наглости просить прибавки? Если бы твой отец мог подняться из могилы, где он покоится, то каких бы оплеух надавал тебе за то, что ты так относишься ко мне, его бывшему хозяину. Скоро же ты забыл, что мы даже врача вызвали из Будапешта, когда твой отец заболел. Помнишь, как он кричал и чесался, когда его кожа покрылась сыпью, ну прямо что твоя красная смородина…»

— Мы боялись, что у него что-нибудь заразное, вдруг и к нам прицепилось бы, — разъяснил гостье Гайначка, чтобы Леимлине не подумала, что они когда-либо держали себя с мужиками запанибрата.

— После этого разговора притих Боронка, замолчал, но с тех пор его словно подменили, — вздохнула мадам Гайначка.

Супруги охали, вспоминая о прошлом. Видно было, что мысли их витают где-то далеко. Молчание затянулось, как показалось Леимлине, женщине светской, слишком долго, и она, как бы возвращая к действительности размечтавшихся супругов, сказала:

— Ну что ж, значит, через три дня, не так ли? — этот самый Бенедек Боронка приведет к нам осликов с тележкой и со всеми их причиндалами. Чудесно! А к тому времени мы переоборудуем старый гараж — о боже, кто бы мог это подумать? — под стойла для осликов… Вот только… — тут ее голос стал молитвенным, казалось, что сейчас послышатся звуки органа, чтобы аккомпанировать ей, — лишь бы всевышний был к нам милостив…

— Аминь, — поддержал ее Гайначка, всю жизнь полагавшийся на господа бога во всем, а в коммерческих делах особенно.

Его супруга опустила глаза долу, очевидно шепча молитву. Леимлине взяла кофейную чашечку из тонкого фарфора с золотым ободком, отставила мизинчик и мелкими глоточками, откинув голову, осушила ее до дна, скрепляя тем самым договор с данными ей богом компаньонами по коммерческому предприятию.

— И да пошлет нам господь зиму подлиннее да похолоднее, а уж тогда… — Она не закончила фразы и постучала костяшками пальцев по доске стола снизу: тук-тук-тук… В торговых делах никогда не следует пренебрегать даже суеверными обычаями…

— Что верно, то верно, прошу покорно, — скороговоркой произнесла Гайначкане и закивала так быстро, как будто у нее тряслась голова. — Вот именно. Нам нужны три очень холодных, очень морозных зимних месяца: январь (звук «р» заскрипел у нее во рту, как снег в зимний день), февраль, а возможно… ну, конечно, могут быть холода и в начале марта, хотя… Нет, не надо требовать слишком много, несмотря на то, что метеорологический прогноз в этом году очень благоприятен…

Господин Гайначка закурил сигару и сказал сквозь зубы:

— Зима, изволите знать, будет холодная. А потом, слава всевышнему, у государства нет транспорта… Лишь бы не взялось за это дело возчиков больше, чем надо. Только бы этого не случилось, а насчет того, какая будет зима, можете быть спокойны. Такие морозы будут, что о-го-го! Есть у меня друг. Настоящий друг. Раньше он служил в хортиевских войсках военным метеорологом. Теперь занимается тем, что за несколько форинтов составляет гороскопы. Его фамилия Фрюхтенбергер, прошу покорно. Так вот он говорит, что в этом году до девятнадцатого марта будет собачий холод, так как созвездие Овна бросает тень на Большую Медведицу, а это означает такой трескучий мороз, что каждая упряжка ослов принесет нам по восьми-десяти тысяч в месяц. Чистоганом!

— Чудесно! — воскликнула Леимлине. — Замечательно!

— Лишь бы не вышло какой беды с перевозкой…

— А какая может быть беда?

— Ну если, например, государственные предприятия со своей стороны выставят большее количество подвод… Тогда крышка нашим…

— Что за вздор ты болтаешь? — перебила своего супруга Гайначкане. — Зима будет холодная, и государственные подводы не смогут вовремя доставить все топливо… Людям придется прибегать к нашим услугам, потому что они будут мерзнуть, а если ударят морозы, то они никаких денег не пожалеют. Ну и господь бог, конечно… Всевышний никогда не оставит тех, кто в него верует!

Они благостно улыбнулись друг другу, и если бы в этот момент заиграл орган, то, по всей вероятности, затянули бы молитву…

На этом месте я мог бы опять закончить свою что повесть. Ведь читатель, безусловно, сам видит, как чахнущие побеги капитализма, даже погибая, все еще цепляются за жизнь, пользуясь малейшей возможностью приспособиться, словно сорняк в прекрасно ухоженном саду. Но если я не расскажу, что же все-таки произошло с Леимлине и ее двумя осликами, то читатель вряд ли сам узнает окончание этой истории. Кто, кроме меня, может нарисовать картину, как над головой Леимлине снова взошло солнце и она еще несколько недель грелась под его горячими лучами.

Все пошло как по маслу. Ослики вместе с Бенедеком Боронкой прибыли к Леимлине. Бенедек оказался старым, беззубым и молчаливым. Вся семья несколько дней спорила, как назвать осликов, но старик, не слушая ничьих советов, своевольно окрестил их: одного — Шаму, а другого Ганайка, а почему именно так, только богу известно.

С Ганайкой не было особых забот. Он охотно и много ел и был упрям лишь настолько, насколько это полагается животному его породы. Зато Шаму доставил массу забот Леимлине, а также ее супругу Болдижару Леимли, который иногда под вечер, возвратясь со службы, заходил в гараж, превращенный в конюшню, и долго разглядывал осликов, заложив руки за спину. Может быть, он просто размышлял на историческую тему, каким образом ослы попали в его гараж на место автомобиля. Кто знает, какие видения проносились в эти минуты перед задумчивым взором Болдижара? Может, он думал о том, как странно выглядят эти два ослика в его гараже. Вокруг земного шара мчатся самолеты, автомобили, скорые поезда! Страна строится, на месте деревень вырастают заводы, а здесь, в старом гараже, — два ослика! «Такова жизнь, — думал, вероятно, Болдижар, оглядываясь по сторонам, не подслушивает ли кто его мыслей, потом наклонялся к уху ослика, сначала одного, потом другого, и шептал им: — Иа-иа…»

Шаму ревел все ночи напролет, и Леимлине довелось собственными ушами услышать, что ослы не довольствуются скромным «иа-иа», а ревут и воют, как шакалы. А сколько с ним было хлопот! К нему пришлось вызывать ветеринара (сорок форинтов за визит), покупать лекарство и эластичные повязки на бабки ног; снадобье предназначалось против гноя, скоплявшегося у него в почках, и стоило девяносто семь форинтов пятьдесят филлеров, а потом началось еще воспаление уха. Однако нездоровье не мешало Шаму аккуратно выполнять работу. Бенедек Боронка ежедневно делал с осликами одну, две и даже три поездки, и сотенные бумажки так и сыпались на стол, около которого по вечерам восседали супруги Леимли. Леимлине считала бумажки, после каждой третьей слюнявя пальчик с покрытым красным лаком ногтем. Им уже было жалко, что в Венгрии зима продолжается всего несколько месяцев, и они взволнованно изучали в газетах сводку погоды. Всего четыре дня жили они полной упоительных надежд жизнью, как вдруг прочитали, что наступит «временное потепление». Это известие было тяжелым ударом для Леимлине, только слово «временное» немного смягчало ее печаль. Но прогноз оказался неправильным, и холод продолжал усиливаться: термометр за окном показывал все более низкую температуру, а Леимлине торжествовала двойную победу: во-первых, из-за упорно державшейся холодной погоды, и, во-вторых, потому, что она оказалась права, так как всегда утверждала, что газеты врут. Правда, газеты сознались в допущенной ошибке и сообщили, что холода удержатся, так как огромные массы холодного воздуха устремляются на Венгрию с востока… Леимлине глубоко вздохнула. Первый раз в жизни радовалась она тому, что получит Венгрия с востока…

Одним словом, дела шли хорошо. Однажды в воскресенье — это было в ванной комнате — Леимлине почти со страстью схватила за руку Болдижара (он как раз собирался намылиться), горячо прижала ее к себе, как будто не хотела никогда выпускать, и прошептала:

— Послушай, Болдижар, лишь бы нас оставили в покое… лишь бы не помешали… да, не помешали нашей индивидуальности снова развиваться. — С какой гордостью произнесла она это слово «индивидуальность»! — Ведь у нас столько предприимчивости! Столько всяких идей! — И она чуть не заплакала от умиления, что наконец-то дождалась возможности проявить свою инициативу.

— Ты права, как всегда, дорогая, — сказал Болдижар. Его поросячье лицо засветилось умилением, и он, отняв свою руку у жены, стал намыливать физиономию. — Частная инициатива, личная предприимчивость — это единственное средство, при помощи которого еще можно было бы снова поставить на ноги этот гнилой мир, черт бы его побрал таким, какой он сейчас есть! Только частная инициатива, а не то… кхе… кхе… — Приступ кашля, как всегда по утрам, чуть не вытряхнул господина Болдижара из полосатых штанов пижамы. Немного откашлявшись, он продолжал: — Да, моя дорогая! Это самое существенное! Только фантазия частного предпринимателя может усмотреть в двух осликах, в двух серых, невзрачных осликах безграничные возможности…

Дальнейшие рассуждения Болдижара Леимли о прелестях частной инициативы были прерваны стуком в дверь. Бенедек Боронка желал поговорить, с госпожой. Он ждал ее на кухне, весь грязный, хмурый, как будто пришел сообщить об очень печальных вещах. Леимлине сразу заподозрила недоброе.

— Что случилось?

— Ничего!

— Что же тогда тебе нужно?..

— Случиться-то оно ничего не случилось, но только на улице Мартирок наехал на нас шестой трамвай. Ганайка уже переступил через рельсы, и я думал, что мы успеем, мы бы и успели перейти, если бы Шаму не заупрямился, как всегда. А он замедлил шаг да еще и головой мотать начал, а когда мне все-таки удалось перевести его через рельсы, трамвай был уже так близко, что толкнул тележку сзади.

— Так что же случилось все-таки?

— Ничего не случилось, прошу покорно. Тележка перевернулась, подошел полицейский, ну и, конечно, начал собираться народ, как это всегда бывает.

Глаза Леимлине метали молнии.

— Большое вам спасибо, Бенедек, — сказала она желчно и еще раз повторила: — Премного вам благодарна!..

Бенедек Боронка был человек бывалый, видавший виды, но в замысловатых выражениях и в тонкой иронии он не смыслил ровно ничего, поэтому из реплики Леимлине он уловил лишь знакомые слова благодарности и ответил ей спокойно, стряхивая с рукава угольную пыль:

— Ну что вы, не за что… Не стоит и говорить об этом…

На другой день Леимлине исколесила весь город, побывала во всевозможных учреждениях: в городском совете, в полиции, в налоговом управлении. Ни на один момент не забывала она о чарующей улыбке, грудь ее украшали все значки, какие только нашлись в доме, и вместо «Здравствуйте», она произносила: «Свобода!» Слово «товарищ» так и порхало вокруг ее уст, когда она разъясняла всем, у кого была охота ее слушать, что ею руководит лишь сознание гражданского долга, который и заставляет ее спешить на помощь Народно-демократической республике, испытывающей трудности в снабжении населения топливом из-за нехватки транспортных средств. Она, Леимлине, считает, что у сохранившегося временно частного сектора не может быть более прекрасной, благородной, патриотической обязанности, как спешить на помощь социалистическому сектору, если он в этой помощи нуждается.

Расточая улыбки, проникала Леимлине в кабинеты начальников и — что толку скрывать? — после двухдневной осады добилась некоторой компромиссной победы. Правда, заплатить ей пришлось немало, но оба ослика и Бенедек остались в ее власти.

Однако надежды на лучшее будущее, не успев расцвести, снова увяли. Это случилось в день святой Оттилии (Леимлине точно запомнила эту дату, потому что в тот день были именины ее сестры), в среду, двенадцатого декабря. Леимлине выглянула в окно и даже глаза протерла: такое может только во сне присниться — деревья, поля, гора Яноша и весь склон холма, видневшийся из окна, только вчера еще покрытые белым пушистым снегом, теперь предстали перед ней обнаженные. Слышалось журчание ручейков и звон капели, а над всем этим ослепительно сверкало голубое небо, и яркое зимнее солнце посылало на землю лучи, способные растопить самые большие глыбы льда. Леимлине посмотрела на термометр… Да, и термометр официально подтверждал это изобилие льющихся сверху лучей, под действием которых пейзаж принимал свой обычный вид: из-под сугробов выглянули деревья, холмы и поля, между которыми тянулись знакомые дороги. Их вид возбуждал в Леимлине робкие воспоминания, на глазах у нее появились слезы; сначала они только сверкали на ресницах, потом брызнули из глаз, полились на нос, с кончика носа закапали на подбородок, с подбородка — на выхоленные кисти рук: слезы следовали своим обычным, веками установленным путем…

В тот день Бенедек Боронка нашел лишь одного клиента. В последующие дни погода также оставалась теплой, и в делах не намечалось улучшения. Напрасно Леимлине караулила у радиоприемника сводку погоды, она не приносила ей ничего утешительного: каждый день сообщали, что «теплые массы воздуха устремляются на Венгрию с запада». «Пропади он пропадом, этот запад, — первый раз в жизни посетовала Леимлине, — даже и оттуда нельзя ожидать ничего путного…»

Удары судьбы сыпались на нее один за другим: казалось, бог частных предпринимателей не желает больше помогать своим приверженцам. Бенедек Боронка хмуро сидел на кухне — ему очень не нравилось сидеть без работы, но делать было нечего. По утрам он не запрягал больше осликов, не ездил с ними на склад, где все равно никто не нанимал частных подвод. Поэтому Боронка целыми днями просиживал в кухне или лечил Шаму; кроме того, он регулярно засыпал корм своим питомцам. Аппетит у осликов по-прежнему был хороший: ни дела, ни заботы их не донимали, времени для еды было сколько угодно.

Леимлине иногда заходила в кухню, бросала на Боронку меланхолический взгляд.

— Пришел нам конец, — надломленно говорила она, употребляя множественное число.

— Ну это смотря кому, — отвечал Боронка.

Каждый день заходила Леимлине в церковь святой Анны на улице Фё и преклоняла колени на каменных ступеньках перед алтарем, делая это очень осторожно, чтобы не порвать нейлоновых чулок. В нетопленном храме изо рта молящихся шел пар, и Леимлине, крестясь, шептала молитвы, выпрашивая у святой Анны таких холодов, чтобы вода замерзла даже в ванной. Она просила святую Анну спасти от краха эту чудесную частную инициативу, предприятие с осликами: на то она и святая. Только пусть не ломается, ведь ей ничего не стоит сотворить чудо… А если стоит, так вот здесь один форинт, два, три…

Монеты, звякая, падали в кружку: Леимлине прекрасно знала, что никакие дела не делаются без капиталовложений.

Святая ли Анна способствовала этому или само по себе наступило странное явление в природе, когда и зимой подмораживает, — не будем сейчас доискиваться причин… Факт тот, что на третий день после моления Леимлине весь холм Роз покрылся инеем, в умывальнике замерзла вода, неприятности случились и в некоторых других подсобных помещениях, связанных с водопроводом и канализацией, — можно считать, что святая Анна свое дело за полученные ею три форинта сделала…

— Боронка! Боронка! — ворвалась Леимлине в кухню. На ней был поношенный красный капот, но вся она сияла от возбуждения. — Дорогой Боронка! Выводите осликов! Запрягайте! Скорее за дело! Верующие да утешатся!

Благословенный, чудесный, драгоценный холод не уменьшался, а как раз наоборот: ртуть в термометре — благослови ее бог за это — все падала и падала. Минус три, четыре, пять… шесть… почти минус семь… Спасибо!.. Жизнь все-таки прекрасна…

Леимлине была счастлива. Она была так счастлива, что даже повысила цену перевозки, учитывая внезапное похолодание.

— Боронка, послушай-ка, сынок, — сказала она седому возчику, — за каждый градус мороза надо надбавлять по пяти форинтов с центнера.

— А мне плату вы не прибавите? — спросил Боронка, который уже успел накопить форинтов шестьсот с тех пор, как нанялся к Леимлине.

— Это совершенно невозможно, — вздохнула Леимлине. — Нельзя пропивать шкуру еще не убитого медведя, деревья тоже не растут до неба, по одежке протягивай ножки! Вдруг холод недолго продержится? Вдруг стрясется какая-нибудь беда? По нынешним временам такое скромное предприятие, как наше, подвержено тысячам случайностей…

Леимлине была права. На частный сектор, как на бедного Макара, все шишки валятся, даже святые помочь не в силах, сколько ни опускай им в кружку денег.

Дело началось с того, что на другой день Леимлине развернула газету («чтобы с раннего утра знать, какие неприятности тебя ожидают»), и тихий, изумленный полувздох-полукрик сорвался у нее с губ:

— О боже!

То, что она прочитала, было делом нешуточным. В газете черным по белому было написано, что «в интересах бесперебойного снабжения населения топливом угольным складам передано двести новых грузовиков». Тут Леимлине, скомкав газету, швырнула ее в угол комнаты. Разве можно так жить? Разве тут можно заработать? Неужели им не совестно разорять маленькое, скромное частное предприятие? Нет у них сердца! Да! Нет сердца! Предпринимательские заботы терзали пышную грудь Леимлине.

Но это было еще не все. В вечерней газете на третьей странице… Нет, не может быть! Это неправда! Назначен новый директор предприятия по доставке угля на дом… (Нет! Здесь, очевидно, вкралась ошибка…) …товарищ Палинкаш, тот самый, из пятнадцатого распределительного пункта… Грузчик, простой грузчик… И вот он дает интервью газетному корреспонденту и говорит, что если двухсот грузовиков будет мало для бесперебойной доставки топлива населению, то найдется и еще — столько, сколько надо. Значит, конец! Конец частной торговле! Конец всем делам! Конец всему! — Леимлине стала читать дальше интервью Палинкаша: «…всеми средствами расправимся с теми, кто назначает спекулятивные цены за перевозку угля и дров. Таких спекулянтов следует по всей строгости закона…»

При этих словах глаза Леимлине сами собой закрылись.

Двести грузовиков! А если надо, то и больше! Какой дьявол помог им осуществить такое? Умно ведут дела, не откажешь им в этом, удивлялась Леимлине. Является эдакий товарищ Палинкаш, бывший грузчик, бросает на перевозку двести грузовиков, угрожает… Ничего не скажешь, умело действуют! Как это говорил Болдижар Леимли? Каждые пять дней — новый завод. Каждые пять дней! Ужасно! А ты стоишь беспомощно посреди этого мира, где все растет, все развивается, и должен смотреть на все это и молча терпеть…

Такие и еще более кошмарные мысли роились в голове у Леимлине. Она была далеко не кроткая женщина — если бы ей сказали: посмотри, вот перед тобой тысяча горл, десять тысяч горл, можешь их все перегрызть, — перегрызла бы! Она и вообще-то никогда не отличалась кротостью, а если взбесить ее, то ли еще будет!.. Товарищ Палинкаш… Как это сказал он ей тогда, в распределительном пункте? «Но если вы сказали неправду, если ввели меня в заблуждение, то…» Вот оно и пришло это «то». Но… спокойствие. Не так страшен черт, как его малюют! Не рой другому яму, сам в нее попадешь! С целым войском приходящих ей на ум пословиц Леимлине готова была вступить в бой со всем миром. Супругу доктора Болдижара Гюнтер-Леимли, да еще из бюккской и тётёшской линии этой знаменитой семьи, урожденную Илонку Шробахер не так просто запугать двумястами грузовиков, даже грузчик угля не сможет запугать ее, какие бы там у него ни были огромные кулаки! Нет, Леимлине была далеко не кроткой женщиной!

Больше всего прельщала ее мысль (когда она бывала очень раздражена, то развивала эту идею дома за ужином) полить керосином все свои бывшие владения и поджечь их: пусть горит всё — поля и леса, дома и целые хутора; пусть гибнет скот и люди, никого не пощадит она: ни детей, ни беременных женщин… (ведь они-то и рожают товарищей Палинкашей!)

В таких случаях Болдижар Леимли не возражал своей супруге, лишь просил ее говорить потише, а сам тайком выглядывал в окно, не подслушивает ли кто их вечерней супружеской молитвы?

Только к вечеру немного успокоилась Леимлине, когда Бенедек Боронка доложил ей, что хотя люди и не толпились вокруг частных возчиков, но два клиента у него все же нашлись, и он отвез им топливо, правда не по восемнадцати форинтов за центнер, а всего лишь по двенадцати.

— Во что бы то ни стало хотят разорить всех в этом проклятом мире, говорю я вам! Во что бы то ни стало хотят разорить!.. — жаловалась Леимлине.

— Смотря кого, — тянул опять свое Боронка. — Вот этого самого товарища Палинкаша, например, вовсе не разорили…

— А вы его знаете? — спросила хозяйка.

— Как не знать? Он все время гнал меня в кооператив. Ну а с чем мне идти в этот кооператив? У меня ведь ни ослов, ни тележки нет. Может, если бы были… Ну, а так…

— Правильно, Боронка. Совершенно правильно. Вы единственный человек, которому я еще могу доверять.

А Боронка положил на стол деньги, полученные им за две поездки с углем, и сказал тихонько:

— Только уж вы, пожалуйста, и мне не очень доверяйте… Не хочу я вас обманывать, госпожа… Чтобы вы потом не сказали, что этот, мол, Боронка самый последний… Ни за что на свете не хотелось бы мне услышать такое…

На другой день нашелся всего лишь один клиент, а на третий и вовсе ни одного. Погода тоже постепенно теплела (как будто нарочно!): всю вторую половину декабря, январь, февраль температура держалась на четырех-пяти градусах выше нуля. Очевидно, и святые вступили на путь прогресса и тоже помогали государственному сектору. Вот ведь до чего пришлось дожить!

Так и не похолодало. А потом наступила весна. Это было заметно и по веселому щебетанью птиц, и по голубому цвету неба, и по тому, как размечтались ветви деревьев, воображая себя уже одетыми в цветы и листья. Ну, а для тех, кто хорошо знал этот очаровательный холм Роз, было совершенно ясно, что весна уже у его подножия, и не пройдет нескольких дней, как она взбежит на склон холма и разукрасит его своими выдумками. И не успеешь ты вдоволь налюбоваться на художественные причуды весны, на украшенные ею луга, небо, клумбы и стены домов, как тут же пожалует лето во всей его пышной красе.

С убытками еще можно было бы смириться, но тут начали сыпаться повестки: штраф за сокрытие деятельности, подлежащей обложению налогами! Вот ведь черт! Штраф за просрочку уплаты налогов! Какого дьявола! Штраф за неуплату налога! Пропади он пропадом! Штраф за то, что Бенедека Боронку не зарегистрировали в страхкассе. Тут могут быть большие неприятности. Ну и черт с ними! К черту и Гайначку, чтоб ему пусто было (и угораздило же ее оказаться во время этого проклятого снегопада именно на его подводе!). Но штрафы, налоги, убытки — все это еще можно вынести. Можно вынести и взгляды Бенедека Боронки, то обвиняющие, то пристыживающие, а вот злорадство соседей, их язвительность и едкие замечания — это пережить уже гораздо труднее. «Как поживаете, дорогая Леимлине? — спрашивают они. — Как ваши малютки-ослики? Мы слышали, что Шаму теперь выздоровел? Ну, слава богу, работы-то у него стало поменьше, не надо ему теперь надрываться!» Нет, скажите, как можно все это вынести? Как пережить такой стыд и позор, такое полное унижение, крушение авторитета? Невозможно ведь целыми днями, да еще весной, держать этих паршивых ослов взаперти в бывшем гараже? В окрестностях то и дело появляются члены общества защиты животных (чтоб им пусто было!), нагло лезут в чужие дела, спрашивают: «Почему это вы держите взаперти ваших ослов в такую хорошую погоду? (Весной ослики превратились во взрослых ослов.) Почему не выпускаете их в сад?» А что им ответишь на это? Ничего. Приходится молча выпускать ослов в сад, а самим узнавать исподволь, не найдется ли на них покупателя. Но здесь, на холме Роз, покупателей найти трудно. Один, правда, нашелся, но вместе с ослами потребовал и тележку, а в конце концов оказалось, что ему нужен и гараж-конюшня, чтобы держать в нем ослов. Ну уж нет! Да, ослы никому не требуются. А они гуляют себе в саду, вокруг клумб без цветов, греются на солнышке и время от времени так ревут, будто они не ослы, а буйволы.

Услышав их рев, Леимлине зажимает уши пальцами, краска стыда заливает ее щеки, даже на висках выступают алые пятна. И ее вера в бога колеблется.

Весна уже была в полном разгаре. Ослы целый день разгуливали у изгороди на радость соседним ребятишкам, протягивавшим сквозь щели пальцы, чтобы до них дотронуться (дети без конца толпились у дома супругов Леимли, как будто нашли здесь бесплатный зверинец). Суеверные люди — такие везде находятся — несколько раз на дню проходили мимо забора, чтобы «невзначай» увидеть осла, а потом схватиться за пуговицу и пробормотать волшебные слова: «Осла увидать — счастья ждать», плюнув три раза через левое плечо. Многие считали, что суеверие на всякий случай не помешает.

Леимлине все это осточертело. Однажды она позвала Бенедека Боронку и спросила его с видом человека, идущего ва-банк:

— Ну, Бенедек Боронка, нужны вам эти ослы?

— Нужны! — ответил Боронка.

— Сколько дадите за них?

Боронка взглянул на ослов, перевел взгляд на тележку, потом на хозяйку и опять на ослов.

— А вы сколько за них хотите?

— Девятьсот.

— Шестьсот.

— Восемьсот.

— Шестьсот.

Боронка повернулся к ней спиной. Леимлине закричала ему вслед:

— Шестьсот пятьдесят.

Боронка, не оборачиваясь, медленно пошел к воротам, и, по мере того как он удалялся, Леимлине все снижала и снижала цену.

— Шестьсот сорок… шестьсот тридцать… шестьсот двадцать… Эй, Боронка! Послушайте! Вы сможете вступить с ними в кооператив! Шестьсот двадцать. — Боронка не обернулся. — Ну ладно, пусть будет по-вашему: шестьсот!

Боронка остановился, медленно повернулся и сказал:

— Пусть будет по-моему.

Вот и весь их разговор. Бенедек Боронка тут же забрал осликов.

Леимлине смотрела им вслед, пока Шаму и Ганайка не исчезли за поворотом спускавшейся с холма дороги. В душу человеческую, конечно, не влезешь, но по выражению лица Леимлине было видно, что ей очень хотелось помахать им вслед платочком.

«Прощай, Шаму! Прощай, Ганайка! Благослови вас бог!» — мысленно прощалась она с ними.

Ибо, хотя Леимлине испытала много забот и мучений с осликами, вынесла из-за них немало насмешек и стыда, все же именно они доставили ей последний раз в ее жизни незабываемую радость частного предпринимательства.

1952

Вовсе не из тщеславия, желания стать известным или по другим низменным причинам сообщаю вам, что меня зовут Года. Я вынужден это сделать, иначе мой рассказ не имел бы никакого смысла. Такого, конечно, никто не может от меня потребовать, ведь писатель очень часто пишет именно с той целью, чтобы в написанном был смысл.

Также не из хвастовства, а по необходимости приходится упомянуть, что я был советником по делам культуры нашего столичного города Будапешта (конечно, после его освобождения), а упомянуть об этом стоит хотя бы для того, чтобы читатель немного задумался об обязательном бюрократизме любого учреждения и о его естественно антибюрократической сущности.

Мои владения были огромны. Сюда входили: библиотека, турецкая баня, восемь различных музеев, раскопки и завод газированной воды. Это был, одним словом, не совет по делам культуры, а форменный зоопарк. Не говорю уж о том, что в мои владения входил и настоящий зверинец с живыми дикими зверями. Но здесь я преувеличиваю: в те времена, о которых идет речь, зверей в зоопарке было совсем мало. Мне помнится, там проживало пять обезьян, один верблюд (мне сообщили, что его привезли сюда немцы из своих африканских походов, для чего в крыше грузового вагона была специально сделана дырка), было там и несколько бегемотов, один слон и несколько представителей пернатого царства. Все эти экземпляры, оставшиеся в живых после осады города, боев и бомбежек, были записаны поименно в инвентарные списки зоопарка.

Я не любил подолгу сидеть в своем роскошном кабинете: как бы ни были удобны в нем кресла и красивы ковры, мне гораздо больше нравилось, как говорилось тогда, «инспектировать». В былые времена, когда Будапешт еще назывался не только столичным, но и престольным городом (с тех пор эпитет «престольный» потерялся, львов с городского герба отправили в зоопарк, а ангелов сдали в аренду церкви), за инспектирование не полагалось никакой надбавки к заработной плате, поэтому меня никто не может обвинить в том, что я преследовал какие-то корыстные цели, разгуливая по своим владениям. Я очень любил такие прогулки. На манер венгерского короля Матяша или арабского Гаруна аль Рашида я неожиданно появлялся в той или другой подвластной мне стране. Рано утром приходил я, например, в турецкую баню, проверял чистоту простынь, состояние бассейнов, банщиков и купающихся, а для углубления личного опыта тут же принимал ванну. Охваченный, как и справедливый король Матяш, страстной любовью к искусству, я посещал картинные галереи, обследовал, в каком состоянии находится у нас в столице живопись, пока в один прекрасный день…

Это случилось за несколько недель до объединения коммунистической и социал-демократической партий[33]. Часть социал-демократов, склонявшихся вправо, и тех, кто был еще правее, очень удивилась, услышав, что мы всерьез поверили их левизне и возможности сделать из них коммунистов. Некоторые из них до того стали за нами ухаживать, что приходилось постоянно держать руки за спиной из боязни, что они бросятся их целовать.

Словом, в то примечательное утро я уселся в допотопный автомобиль, или, иными словами, в служебный экипаж, как это делали король Матяш или Гарун аль Рашид, разъезжавшие по своим делам в таких же или подобных моему рыдванах, и отправился в зоопарк. Я уже и до этого кое-что слыхал о социал-демократическом председателе зоопарковского месткома. Вот я и подумал, что, осматривая это свое культурное владение, проверяя, в каком оно находится состоянии, не мешает еще до слияния двух партий взглянуть и на председателя месткома. Инкогнито проехал я через город. Никто даже и не заподозрил, что в старомодном, ветхом автомобиле едет государственный муж и едет не в какое другое место, а в зоопарк, «проинспектировать» оставшихся там бегемотов, бездельниц-мартышек, а заодно и социал-демократического председателя месткома.

Однако я недооценил его бдительности: меня уже ждали у главного входа, украшенного скульптурами слонов. Сердце ли вещее подсказало председателю, что надо готовиться к встрече со мной, а может быть, и кто другой шепнул ему об этом на ухо — не знаю. Когда я вылезал из своего рыдвана, председатель месткома так поддерживал меня под руку, будто я был не Гарун аль Рашид, а дряхлая старуха.

— Сюда, вот сюда извольте пожаловать, товарищ советник! — показал председатель месткома на украшенный двумя слонами вход, как будто я еще с детских лет не знал, как попасть в зоопарк.

Меня встретил не только председатель месткома, но и беспартийный директор зоопарка в тирольской курточке и с внушительной бородой, которой он так и тыкал в мою сторону. Последний раз с таким почетом в зоопарке встречали, вероятно, Франца-Иосифа. Председатель месткома тут же начал произносить речь:

— Большая честь для нас, что дорогой товарищ советник почтил своим посещением наш более чем скромный зоопарк!

Длинная и плавная социал-демократическая речь его была пересыпана множеством сравнений. Говорил он обо всем понемножку, между прочим и о том, сколько животных было до войны в зоопарке и как все здесь было прекрасно. Он отлично видит, что теперь это невозможно, так как в нашей стране имеются другие, более срочные капиталовложения, чем покупка тигра, пумы или енота, но все-таки социал-демократический вице-губернатор обещал, невзирая на разрушения, причиненные осадным положением, поговорить с вице-губернатором-коммунистом, чтобы тот в будущем году не голосовал против «закупки зверей» на бюджетные средства.

Сея с удивительной легкостью раздор, он даже глазом не моргнул.

— Я вполне согласен, — присоединился к председателю месткома бородатый директор, который во время этой речи только и делал, что расстегивал и застегивал пуговицы на своей тирольской курточке.

— Конечно! — согласился и я. — Нельзя допустить, чтобы тигры и пумы пробили брешь в коалиции.

— Я вполне согласен, — опять сказал директор, получивший этот пост по личной рекомендации Хорти.

Мы шли под чудесными развесистыми липами, мимо клумб, которые уже были приведены в порядок. Я сказал моим спутникам:

— Хотя тигра здесь еще нет, но ведь обезьяна и осел имеются. Гм…

— Ну и ну! — ответил мне председатель месткома, утвердительно кивая головой. — Я, изволите знать, веду разговор не о пумах или о каких-то там обезьянах: наша столица может пока что и без пум обойтись. А вот, говорят, что по случаю объединения партий будет введена надбавка за опасность для служителей зоопарка.

— Гм… — сказал теперь я. — А кто это вам говорил?

— Да вот ходят слухи, что социал-демократы уже давно дали бы эту надбавку, если бы коммунисты не вставляли им палки в колеса. Вот я вам и толкую, изволите знать, что и спору о надбавке не должно быть. У нас люди работают не с кроликами, а со львами, тиграми и вообще с дикими зверями.

— А разве в настоящее время здесь имеются и дикие звери?

— Пока еще нет, прошу покорно, но служители зоопарка в конце концов не виноваты в том, что их нет. Не так ли?

— Но зачем же тогда надбавка за опасность? — спросил я с прозорливостью Гаруна аль Рашида.

— Ну, это опять другой вопрос, изволите знать, но товарищ социал-демократический вице-губернатор все же согласен дать разрешение, если вы, товарищ советник, будете так добры поставить перед ним этот вопрос…

Беседуя о делах, мы проникли в самую глубину зоопарка, постояли перед гулкими львиными пещерами и пустыми клетками, я уже обследовал слепого бегемота, разыскал зебру, видел несколько уныло снующих обезьян, длинные хвосты которых изгибались, словно ожившие цифры расходов на культурные цели.

«Беспартийный» бородатый директор старался оправдать передо мной свое директорское звание, давая мне время от времени вежливые указания и профессиональные пояснения. Но по части обходительности председатель месткома оставил далеко за собой директора. Он давал пояснения буквально всему: указывая на кактус, говорил «кактус», обезьяну называл «обезьяной» и зебру «зеброй», чтобы у посетителя зоопарка не оставалось никаких возможностей для неправильной классификации зверей.

— Извольте пожаловать сюда! — рассыпался в любезностях председатель месткома, показывая на приземистое длинное здание.

Мы попали в царство пернатых. Председатель месткома объяснял:

— К сожалению, птиц у нас осталось чрезвычайно мало. Орлы, разрешите вам доложить, погибли все. Немецкие солдаты убивали их штыками и ели их мясо, чтоб их самих черт сожрал на том свете!.. Но несколько милых птичек у нас все же осталось. Вот сюда, прошу… Сюда… сюда…

Мы шли между двумя рядами клеток. Помещение было в ужасном состоянии, на стенах еще виднелись отверстия от пуль, но птичье щебетание заставляло забывать о следах войны.

Председатель месткома пользовался большим авторитетом. Давал пояснения главным образом он. Здесь не было никаких знаменитых африканских или азиатских птиц; в клетках находились лишь венгерские скромные птички, которых удалось водворить сюда уже после войны. Был даже воробей; он сидел, нахохлившись, на ветке искусственного дерева и грустно взирал на свое латинское название. У председателя месткома нашлось несколько слов для каждой птицы. Он сообщил мне, что сорока — воровка и что про соловья Янош Арань написал стихи. Мне это полагалось, очевидно, знать, раз уж я стал советником. У клетки с попугаем председатель месткома произнес латинское название этой птицы, но, по-видимому, перепутал, так как директор поправил его. Однако председатель месткома хмуро посмотрел на бородатого директора в тирольской курточке, который тут же поторопился утвердительно кивнуть головой и согласиться с тем, что председатель месткома может называть каждую птицу тем именем, какое ему больше нравится.

О попугае мне доложили, что его принесла в зоопарк какая-то женщина: во время осады Будапешта этот попугай залетел к ней в окно. Это был очень странный попугай: всех, кто подходил к его клетке, в том числе и нас, он приветствовал возгласом «Хайль!»

— Покорно прошу прощения, — сказал мне по этому поводу председатель месткома, — его немцы научили.

Бородатый директор сделал шаг назад, прижал руки к груди, слегка поклонился и тоже сказал:

— Покорно прошу прощения, господин советник, в самый короткий срок мы его перевоспитаем.

С большим вниманием изучал я глазами советника мир животных. С особой любовью рассматривал я щелкающих, щебечущих, чирикающих, свистящих и издающих всякие другие звуки пташек, бюджетные графы оживали у меня перед глазами, статья «Расходы на покупку корма для пернатых» свиристела и копошилась, сухие цифры оделись перышками.

Но особый, гарунальрашидовский интерес возбудили во мне клетки с курами. Как попала сюда этакая масса кур, петухов и всякой прочей домашней птицы? И курицу, и петуха, безусловно, надо причислять к пернатым, а также утку и гуся; даже самое строгое административное бдение не найдет ничего преступного в том, чтоб эти птицы были в зоопарке.

Эти милые пташки, на клетках которых красовались их латинские названия, с большим аппетитом клевали рассыпанный перед ними обильный корм — тот самый корм, стоимость которого взималась с будапештских налогоплательщиков, а расходы были зарегистрированы в одиннадцатой главе бюджета, третий раздел, семнадцатый подраздел, сто двадцать седьмая графа, под общим названием «Корм для пернатых».

В клетке было штук двадцать кур, несколько петухов, довольно много гусей. Словом, вполне достаточно для того, чтобы весь местком мог прокормиться да и директора с семьей угостить. Натянутая улыбка не сходила с уст председателя месткома, он тихо покашливал, как бы желая отвести от себя всякие подозрения. Но я был бдительным советником и осмотрительным деятелем общественной администрации, потому-то я и спросил:

— Это тоже певчие птицы, товарищ?

— Во всяком случае, это пернатые, извольте знать, — ответил председатель месткома.

— Вам не кажется, что их слишком много?

— Это смотря с какой точки зрения, товарищ советник. Ведь возможности развития зоопарка до некоторой степени покоятся на возможностях обмена.

— Вы тоже так считаете, господин директор?

— Со своей стороны я вполне согласен, — ответил человек в тирольской курточке и шаркнул ножкой.

— Достаточно было бы демонстрировать одну из этих пернатых… — заметил я им с превосходством, маскировавшим иногда во мне снисходительность к обнаруженным мною же мелким хищениям.

— Для показа, конечно, было бы достаточно, об этом и говорить нечего, но… — снова заговорил директор и этим многозначительным «но» бросил подозрение на весь местком.

Одним словом, они их ели, а бюджетные суммы, предназначенные на «корм пернатых», пускали на «корм месткома и дирекции». Во всяком случае, такие подозрения мелькали в моем мозгу столичного советника по вопросам культуры. Пребывание у клетки с курами, гусями и утками слишком затягивалось, и председатель месткома поспешил мне на выручку, заявив не без волнения:

— Это наша птица.

Мы находились примерно в середине длинного коридора. Разбуженная в человеке подозрительность гонит его все вперед и вперед, даже если этот человек и не советник по делам культуры. Можете себе представить, что бывает, если это происходит с советником. Что там, в другом конце коридора? Что находится вон в тех клетках? Я хотел видеть все, как король, желающий обследовать все закоулки своего королевства.

Но председатель месткома взял меня осторожно, можно сказать ласково, под руку и сказал:

— В той стороне, уважаемый товарищ советник, разрешите вам доложить, нет ничего интересного для обозрения.

— Как? В том конце коридора все клетки пустуют?

Председатель месткома только кивнул, делая вид, что не хочет тратить слов на таких ерундовых птиц, которых можно увидеть в том конце коридора. Тирольский директор также выразил мысль, что остальные клетки «не содержат достойных упоминания птичьих экземпляров». Сопровождавшие меня должностные лица предложили мне пройти в кабинет директора, где нас уже ждал небольшой завтрак, и выразили уверенность, что я, безусловно, устал от этой экскурсии, так как, будучи советником, конечно, не привык много ходить пешком. Да и вообще ведь смотреть пустые клетки гораздо утомительнее, нем полные редких экземпляров. Может быть, и средства на угощение меня завтраком тоже изъяты из сумм, ассигнованных на корм зверей?

— Спасибо! — решительно сказал я. — Я не голоден. Я не хочу, чтобы меня кормили на отпущенные мною же бюджетные средства. Хочу смотреть птиц.

Они попробовали убедить меня.

— Может быть, рюмочку домашней палинки? Так сказать, за мир и дружбу… — улыбнулся мне бородатый директор и показал сквозь дремучую чащу бороды необыкновенно крупные желтые зубы.

— Покажите мне всех птиц! Я хочу видеть всех птиц, всех до единой!

— Слушаюсь, — ответил председатель месткома, — только поверьте мне, товарищ, там действительно нет ничего, что стоило бы посмотреть…

— А это что такое? — показал я на птицу в огромной клетке, стоявшей в самом конце коридора. Эта одинокая птица беспрерывно прохаживалась по клетке взад и вперед.

Я сказал это таким жестким, начальственным, лишенным всякого либерализма суровым тоном, как это и подобает напавшему на след советнику, которому хотят помешать удовлетворить гарунальрашидовское любопытство.

Быстрыми и нервными шагами я прошел в другой конец коридора. Приблизившись, я увидел то же самое, что и издали: в огромной клетке, как раз напротив входа, прогуливалась одинокая птица, посматривая не то высокомерно, не то печально (никогда нельзя быть уверенным насчет того, какие чувства таятся в птичьей груди). Одинокая и угрюмая, эта странная птица ступала своими красными ножками по искусственным крохотным скалам, деревцам и мху. Время от времени она опускала кирпично-красный клюв в искусственное озерцо, но чаще хватала разбросанные по клетке зерна. Было видно, что птица очень любит покушать. На решетке клетки красовалась белая эмалированная дощечка, на которой черными буквами было написано: «Великий Года», а ниже, в скобках, латинскими буквами: «Limosa-Limosa».

— А вот и мой тезка! — воскликнул я, и сердце мое наполнилось каким-то теплым чувством, испытываемым человеком, когда он неожиданно встречается с дальними родственниками.

Тирольский директор смущенно переминался с ноги на ногу и дергал себя за галстук. Председатель месткома потирал руки, потом несколько раз кашлянул.

— А это кто? — спросил я.

— Это, извините, птица, — ответил председатель месткома.

— Разве? — воскликнул я.

— Прошу покорнейше прощения, но это все же птица, по-латыни она называется лимоза-лимоза, — объяснил председатель месткома с подчеркнутой любезностью, желая избежать упоминания моего имени — как-никак, а ведь это имя советника — для обозначения пернатого существа. А вдруг я обижусь? Вдруг я человек чувствительный и обидчивый? Может быть, я вообще незнаком с естествоведческими названиями, и в таком наименовании птицы заподозрю со стороны социал-демократического председателя месткома завуалированное оскорбление? И это перед самым объединением наших партий! Коалиция — инструмент чувствительный, даже самые незначительные факты, способные вызвать какие-либо трения, должны быть удалены с ее пути, пусть это будет всего лишь название птицы с длинным красным клювом.

Безмолвные и растроганные, стояли мы перед клеткой с птицей. Мы смотрели на нее почти благоговейно. Это была странная, но хорошенькая птичка. Она тоже обладала длинным носом (который вероятно, везде совала); она, как и я, неустанно бродила по своим владениям. Бородатый директор почтительно отошел в сторону, откашлялся и ученым голосом стал объяснять:

— Это, изволите видеть, птица величиной с голубя, но благодаря длинной шее и ногам она кажется значительно больше. Клюв у нее, как вы изволите видеть, длинный и гладкий. Если разрешите, я очень коротко расскажу о ней. Гнездится она в средней Европе, пояс ее распространения на севере захватывает южную часть Швеции, как морской берег этой страны, так и более глубинные районы. На юге границы ее распространения идут от Средней Азии до реки Енисея, гнездится она у заболоченных озер и на заливных лугах. Зимует главным образом на берегах Средиземного моря, прилетает с юга довольно рано, примерно в конце марта.

Бородатый директор закончил свои пояснения, шаркнул ножкой и торжественно поклонился.

— Правильно, — сказал председатель месткома, очевидно, почувствовавший, что в его обязанности входит заверение слов беспартийного директора.

Я обратил внимание на маленькое гнездышко, свитое между двумя ветвями искусственного дерева.

— А это что такое, там, наверху? — спросил я.

— Это, прошу покорно… — ответил мне председатель месткома, — это, прошу вас, как бы сказать… это — гнездо Годы, где она выводит своих птенцов… иногда они там гнездятся вместе с чибисами.

Председатель месткома издал какой-то странный, свистящий звук, который должен был изображать смех, директор засмеялся вслед за ним.

Мы продолжали стоять у клетки. В этом помещении, полном чириканья, щебетанья, кудахтанья, гогота, воркованья, я стоял молчаливо и пристально рассматривал своего тезку. Я чувствовал, как взгляды директора и председателя месткома скрещиваются у меня за спиной, и из этого перемигивания созревает тактический план.

Молчание нарушил председатель месткома. Безмолвный разговор глазами, очевидно, был кончен. Говорил он, немного заикаясь и показывая пальцем то на Великого Году, то на эмалированную табличку.

— Если товарищ советник считает это для себя — как бы это сказать? — неудобным… И если… хе-хе-хе… это самое — как бы это сказать? — совпадение имен… хи-хи-хи… то мы можем удалить отсюда и птицу и дощечку с надписью… В конце концов уважение к товарищу советнику не позволяет нам…

Он замолчал, отошел в сторону и стоял там, слегка наклонив голову. По лицу его еще бродила тень прежней улыбки, прячась в углах рта. Бородатый директор с высоты своего роста смотрел поверх голов Великого и Маленького Годы, на которые и упал его директорский голос:

— Конечно… удалить…

Птица высунула через прутья клетки длинный красный клюв и весело смотрела на нас. Хорошо быть птицей!

Я обернулся к директору и председателю месткома и сказал им с мудростью короля Матяша:

— Оставьте ее в покое. Не может она повредить моему авторитету. И она дольше останется птицей здесь в зоопарке, чем я советником в Будапеште. А потом она, очевидно, всегда будет Великим Годой, а я как был, так и останусь Маленьким Годой.

Птица посмотрела на меня и улыбнулась почти по-родственному. Она была мила и любезна, как все Годы…

Сохраним собственное достоинство: не будем улыбаться, каков бы ни был предмет нашего повествования, не будем тревожить праздным любопытством осеннего спокойствия Фаркашретского кладбища.

Видит бог (это только так принято говорить), что у меня не лежит душа ни к отчетам о траурных церемониях, ни к высмеиванию помещения с задрапированными черной материей стенами, которое попросту называется покойницкой. Не хочу я вызывать у моих читателей похоронного настроения, хотя не секрет, что постоянно кто-нибудь умирает и каждую минуту в этом мире хоронят мелкобуржуазные пережитки, чтобы освободить место для постоянно возникающих, как пузыри на лужах, новых. Поэтому здесь и речи не может быть ни о каком траурном настроении. Не желаю я этого, вот и все! Мое воображение почтительно, как и подобает этому месту, останавливается у входа в упомянутую уже покойницкую, где на возвышении, обтянутом черной материей, стоит открытый гроб, а вокруг него — четыре высоких и стройных серебристых (значит, не серебряных) подсвечника. В подсвечниках горят толстые свечи, света от них мало, вокруг царит полумрак. Два подсвечника в ногах. Два в головах. Они освещают потусторонним светом отвисшую челюсть, наконец-то освободившуюся от вставных зубов, и желтоватую кожу.

Чтобы избежать натуралистических подробностей, мы не задержимся на созерцании покойника, отвернемся от смерти, но сначала отметим, что в гробу покоится в бозе почившая супруга Дьюлы Макулы. Лежит она в черном платье, украшенном по вороту кружевом. Ближайшая родственница покойной, Мелинка Крутачи, в порыве безумного расточительства не пожалела кусочка оставленных ей в наследство кружев, чтобы покойница могла предстать перед лицом господа бога в приличествующем этому случаю одеянии.

Госпожа Макула была женщиной религиозной, так же как и ее золовка госпожа Крутачи. Дьюла Макула тоже был когда-то человеком верующим, а может быть, он и до сих пор оставался им, но в настоящее время он работал главным бухгалтером в Государственном Шпинате и не хотел на виду у общественности служить одновременно двум господам. Он, конечно, знал, что нигде во всем свете у людей нет возможности так свободно отправлять религиозные обряды, как у нас в Венгрии. Даже евреи имеют право ходить в синагогу, а христиане, если они мужчины, могут по своему желанию приподнимать шляпы, приветствуя церкви, даже если они (мужчины, а не церкви) находятся в этот момент в автобусе, трамвае или доставленном в Венгрию из Советского Союза троллейбусе, уж не говоря о женщинах, которые могут креститься, когда и где им заблагорассудится. В женщинах вообще сохранилось больше суеверия, чем в мужчинах; они верят не только в бога на небесах, но и в земных осликов, и в пегих лошадей, а встречая трубочиста, обязательно лепечут заклинание, так как бабья мудрость гласит: не надо упускать даже самой малой возможности ухватить удачу за хвост.

И все же Макула, бывший своему предприятию, как он любил говорить, отцом родным, почти что член партии, должен был теперь придерживаться «недвусмысленной линии поведения», точно согласованной с его материалистическим мировоззрением. Если человек в понедельник на политзанятиях разглагольствует об историческом материализме, твердо занимая антиидеалистическую позицию, а во вторник, хороня умершую супругу, зовет священника, чтобы тот благословил усопшую и прочитал над ней молитвы, то такого человека очень скоро обвинят в непоследовательности, и ему придется согласиться с обоснованностью такого обвинения.

Но госпожа Кондаи, проживающая с ним в одном доме, на первом этаже в квартире три, придя проститься с покойницей (и даже вопреки обычаю не принеся цветов), начала вести совсем уж глупые разговоры. Макула слышал, как она говорила другой женщине:

— Этот самый Макула мог бы позвать священника, но он и сам не знает, есть ли загробная жизнь или после смерти всего лишь пресловутые черви съедают усопшего.

— Ну, а священника он все-таки мог бы позвать! Это никогда не мешает! — заметила Телегди Фюлепне, проживающая на четвертом этаже в квартире двенадцать.

— А на кой черт он нужен? — набросился на женщину Лайош Акош, рассыльный Государственного Шпината.

Сказал он это, однако, слишком громко, так что многие из собравшихся строго взглянули на него.

Провожающие все еще продолжали прибывать. Каждый из вновь пришедших у порога покойницкой снимал шляпу и несколько раз ее встряхивал: на дворе шел частый осенний дождь, и на полях шляп скапливалась вода. Женщины на пороге стирали с лица скорбную улыбку, которой они приветствовали знакомых (немногих родственников, соседей усопшей и нескольких сослуживцев мужа), в глазах их светилась одна лишь печаль, и губы принимали такую горькую складку, как будто они сами умерли. Каждый из вновь прибывших подходил к Дьюле Макуле, чтобы выразить ему свое соболезнование в соответствии с собственным темпераментом и установившейся традицией.

Макула поднимал на всех грустные водянисто-голубые глаза и едва слышно шептал:

— Благодарю!

Были, конечно, и такие, кто долго тряс ему руку, а некоторые даже прижимали голову Макулы к своей груди и так тискали его, что черная траурная шляпа падала у него из рук. С этой шляпой вообще было сплошное мучение: с головы она слетала с точно такой же легкостью. Голова у Макулы была большая и круглая, и шляпа, которую он взял взаймы у шурина Калмана Чорбача, бывшего скорняка, теперь рабочего кожевенной промышленности, не налезала на нее. Большая голова Макулы никак не подходила к его щуплому телу: казалось, что ее совершенно случайно привинтили к нему, и она была похожа на футбольный мяч, случайно попавший на хрупкую и тонкую подставку. В руках Макула держал зонт, который тоже очень мешал ему принимать соболезнования. Темное пальто, также взятое взаймы, было ему слишком длинно. На калоши комьями налипла осенняя грязь, хотя он и приехал на кладбище в такси. Восемнадцать форинтов семьдесят филлеров накрутил счетчик, к которым следовало почему-то еще прибавить пятьдесят процентов. Надо было ехать трамваем!

Обычно говорят, что горе туманит человеческий мозг. Человек, переживающий большое горе, едва ли замечает, что вокруг него делается. Может быть, и есть такие люди, но Дьюла Макула не принадлежал к их числу. Его шустрые, глубоко посаженные глаза так и бегали по лицам присутствующих, никто из них не мог ускользнуть от его пристального внимания, он замечал каждого, кто находился в покойницкой, ожидая вознесения на небеса души его усопшей супруги. Количество толпившихся вокруг гроба людей казалось ему незначительным. Он замечал всех и вся. Замечал, кто пришел, а кто не пришел. Например, Бунетер, директор предприятия, где Макула работал, не пришел. Липпаи, секретарь партийной организации, тоже не пришел, из министерства никто не явился. Что же касается размеров горя самого вдовца, то давайте лучше не углубляться в эту область.

Люди кругом шептались, холодно взвешивая случившееся. Куруцне, кассирша из продовольственного магазина, состоявшая с покойницей в одной и той же организации демократических женщин (госпожа Макула, пока могла, занималась общественной работой), шепнула на ухо господину Кронавецу (ему так и не удалось пробиться в «товарищи»), маленькому человечку, исполнявшему общественную работу уполномоченного по домоуправлению:

— Для нее это лучше: уже около двух лет она была между жизнью и смертью.

— Рак! — убежденно произнес Кронавец.

— Никакой не рак! — возмутилась кассирша. — У нее было нечто вроде костного туберкулеза. Началось с ног. Она уже года полтора не могла ходить.

— Да что вы! — удивился Кронавец.

В другом углу покойницкой швейцар дома Иожеф Дьюре шептался с председателем домового комитета Шомокине:

— Эта бедная госпожа Макула последние месяцы своей жизни так мучилась, что если и были у нее грехи, то она их все искупила своими страданиями. Из жильцов нашего дома многие даже летом закрывали окна — не могли вынести ее крика. А пока она не слегла (о мертвых надо говорить только хорошее или уж лучше ничего не говорить, но тут приходится сказать), характер у нее был сварливый. Один раз у них протек потолок, потому что Блаунеры, уезжая на Балатон, оставили открытый кран в квартире — торопились очень, путевку получили в дом отдыха, — так вы представьте себе, что она подала на них в суд, сама переехала в гостиницу и сначала издевалась над Блаунерами, а потом взялась за собственного мужа…

— Хорош был при жизни человек или плох, каждому отпущена его доля страданий…

— Вот именно… — печально согласился Иожеф Дьюре. — А чем все это кончается? Принесут сюда, в покойницкую, и хорошего и плохого.

Неподалеку лежал другой покойник, которого хоронили по религиозному обряду и по первой категории. Оттуда доносилось пение церковного хора, и толпившимися вокруг гроба жены Макулы стало овладевать религиозное настроение. Низкие голоса певчих звучали горестно, и все внезапно почувствовали запах, исходивший от покойников, а благовоние ладана, которым окуривали соседнего мертвеца, не только не заглушило, но даже усилило запах разлагающихся тел. Дух смерти был всюду: пахли прелью осенние желтые листья, увядающие цветы, промокшая от осенних дождей земля. Все эти запахи гармонировали с видом кладбища, с мыслями о недолговечности всего сущего, со смертью. А запах промокших насквозь пальто и шляп, отвратительный запах мокрого сукна и шерсти, еще усиливал кладбищенское настроение присутствующих.

Рядом с Макулой стояла лишь одна его родственница, та самая, которая украсила белым кружевом ворот платья покойницы, и ее сын — Янош Крутачи, который совершенно откровенно скучал на этих отнюдь не торжественных похоронах; ему было, очевидно, совсем непонятно, зачем выставили вот так на всеобщее обозрение покойницу, к чему эти свечи, если похороны не религиозные, а свечи — принадлежность церковных обрядов. Там, у входа — его видно даже отсюда, от изголовья гроба, — есть электрический выключатель; достаточно повернуть его, и наступит конец всякому потустороннему мистическому настроению. А обо всех этих атрибутах похорон — о катафалке, украшенном черным бархатом и позументом, о высоких колпаках с какими-то кисточками или перьями не то цапли, не то просто петушиными (кто их знает!), — даже и говорить не стоит.

Единственное, что возбуждало интерес Яноша Крутачи, была сама покойница. А так как он до сих пор никогда не видел мертвых, то считал, что когда-нибудь надо с ними познакомиться. Интересно было посмотреть, во что превратилась тетя Тереза, у которой когда-то был визгливый голос и которая никогда не говорила просто так, а всегда изливала на него свой воспитательский пыл, и только ее долгая ужасная болезнь могла пробудить у Яноша некоторую симпатию к ней.

— Пардон, — сказал Янош дяде Дьюле, освобождая руку, и поднялся по двум ступеням к гробу.

— Смотри, смотри, сынок, — сказал ему Макула, — чтобы тетя Тереза навсегда осталась у тебя в памяти, — и он закивал головой, но глаза его, не отрываясь, смотрели на присутствующих.

Янош наклонился над гробом. То, что он увидел, успокоило его. Тетя Тереза, безусловно, была совсем мертвой, это не вызывало никакого сомнения. Лежать в гробу было ей, очевидно, удобно: руки ее были сложены на груди, голова покоилась на белой подушечке, но Яношу показалось, что под опущенными веками все еще сверкает ее гневный взгляд, каким она обычно обводила весь дом со всеми его жильцами, держа их под постоянным, хотя и неофициальным педагогическим надзором. Если уж говорить совсем откровенно, то жалость, вызванная в Яноше болезнью тети Терезы, уступила место здоровому недружелюбию, которое он всю свою жизнь испытывал к тетке. Когда Янош возвратился к дяде Дьюле и предложил ему опять опереться на свою руку, Макула сказал ему:

— Нет больше у нас тети Терезы… — и взмахнул руками, как человек, хватающийся за воздух, чтобы не упасть, но все, кто знал актерские способности Макулы, прекрасно видели, что он и не собирается падать в обморок.

Полтора года тяжелой болезни жены постепенно стерли в его сердце и без того слабое чувство любви, державшееся на одной лишь привычке, как железнодорожные рельсы держатся на ржавых болтах. В течение полутора лет каждый день, каждая минута закаляли его, подготавливая к неминуемой катастрофе, а когда она действительно наступила, он увидел в ней всего лишь жизненную закономерность, власть над человеком сил природы. Затянувшаяся смерть жены не только не отдалила его от жизни, а, наоборот, приблизила к ней. И хотя Макула никогда не интересовался большими жизненными делами, однако маленькие интересовали его, и даже очень.

Траурное сборище нетерпеливо топтавшихся людей вот уже минут десять находилось в покойницкой. Очевидно, больше никто не придет. Время тянулось медленно и тягостно, если что-нибудь и удерживало здесь собравшихся, так это сама покойница.

Влажный осенний воздух проникал в покойницкую, залезал в калоши, под полы пальто, сырость забиралась за воротник. Присутствующим казалось, что даже чулки и носки на них становятся волглыми. Все чего-то ждали, но ничего не случалось, хотя только очень поверхностный наблюдатель мог сказать, что не случилось ничего. Здесь произошло не только то, о чем мы уже успели доложить читателям, но и еще многое. Например, замечания, сделанные служащими Государственного Шпината об их коллеге Макуле, и выводы, последовавшие за этими замечаниями, не могут быть так просто свалены в корзину для мусора. Замечания эти могли иметь даже историческое значение, особенно если мы примем во внимание тысячеликие формы бдительности ближайших сослуживцев Макулы. Многие из собравшихся уже заметили то, на что первым обратил внимание служащих Государственного Шпината рассыльный Лайош:

— Посмотрите-ка, как у него бегают глаза. — (Это замечание относилось к главному бухгалтеру Макуле.) — Всех на учет берет: кто явился, а кто нет!

Лайош обратил внимание присутствующих и на то, что Макула каждую минуту вынимает из кармашка, подшитого у него к брюкам, часы, для чего ему всякий раз приходится проделывать немалую работу, если учесть препятствия, чинимые пальто, пиджаком и вязаным жилетом. Предвестниками больших событий, которых с таким нетерпением ждал Макула, можно было считать и гримасы, непроизвольно появлявшиеся у него на лице каждый раз, когда он клал часы обратно в кармашек: он выпячивал губы, морщил нос и делал еще целый ряд ужимок, которые, по мнению людей сведущих, были в нем хоть и небольшими, но недвусмысленными признаками злобного недовольства и досады.

Товарищ Шурек, кладовщик Шпината, которому Лайош также тихонько посоветовал обратить внимание на поведение Макулы, присоединился к общему мнению, что Государственный Шпинат не был представлен на похоронах ни в количественном, ни в качественном отношении, как того заслуживал главный бухгалтер. Но, установив этот факт, присутствующие начали подозревать, что произошло какое-то нарушение демократических принципов их предприятия. Этого они не могли допустить и тут же решили, что было совсем неправильно посылать на похороны даже таких служащих, которые занимали хоть и не руководящие, но все же достаточно ответственные должности, если учесть лужи, плохую осеннюю погоду, непрерывно моросящий дождь, а также и то обстоятельство, что предприятие отказалось предоставить им для поездки на кладбище грузовик, на котором обычно перевозили шпинат, заготовленный в восточной Венгрии.

Ага! Вот то-то и оно! Их предприятие маленькое, и перспективы у него лягушечьи. А весь этот гниющий шпинат можно было бы привезти и часом позже из Ньярадбече (именно туда посылали за ним грузовик), а машину предоставить в распоряжение служащих, чтоб Земанек из бухгалтерии, Янчи Кодар из отдела распределения, Кришгане — секретарь-машинистка главного бухгалтера, Лайош и все другие могли с удобством поехать на ней на кладбище и вернуться обратно. Но директор предприятия товарищ Бунетер был совсем другого мнения: шпинат надо доставить немедленно, а на кладбище можно и на трамвае съездить. Шпинат в первую очередь — и никаких разговоров.

— При социализме самая великая ценность — человек, — несколько задиристо провозгласил Янчи Кодар из отдела распределения.

Секретарь-машинистка ему возразила:

— Это все же правильно, что в первую очередь привезут шпинат из Ньярадбече. Мертвым шпинат не нужен, а живым еще как.

— Подхалимка, — сказал ей товарищ Шурек.

Секретарь-машинистка покраснела, потому что Шурек не только заведовал складом, но и пользовался большим авторитетом на всем предприятии.

Ну вот! Как будто мало им драмы, исходящей из самого факта похорон, тотчас же к ней добавляют еще одну драму — оскорбление: ведь подобные прозвища имеют свойство приставать к людям, как муха к липучке, и их не смоешь никакой прилежной работой.

— Я протестую! — попыталась Кришгане освободиться от липучки. Ей хотелось сказать еще многое, но она и сама чувствовала, что не поможет ей и подхалимство перед Шуреком: она навсегда потеряла его доверие. Да и спорить-то приходилось шепотом, что представляло собой большое неудобство.

— У вас все-таки должно хватить порядочности, — сказала, обращаясь к Кришгане, работавшая в кассе Геребенне, — чтобы быть рядом со своим начальником, когда его постиг такой удар.

— Что вы мне все тычете начальником? Я вообще не признаю культа личности. Можете принять это к сведению, — отбрила кассиршу Кришгане.

Разговор происходил шепотом, но Шурек только кивнул головой, как человек, который насквозь видит Кришгане и не верит ни одному ее слову.

Тем временем родственники по очереди подошли к гробу, немного постояли перед ним, мужчины поклонились, некоторые перекрестились, другие лишь пристально смотрели в лицо усопшей. Вдруг кто-то громко всхлипнул сразу и ртом и носом. Это неожиданное всхлипывание вырвалось у старухи, которую не знал никто из присутствующих. Дряхлая бабка рыдала так горько, что многие подумали, не мать ли она покойницы, пока служители, мягко взяв ее под руки, не отвели в сторону, говоря:

— Уходите отсюда, матушка, опять вы здесь комедию разыгрываете.

Но для старушки это вовсе не являлось комедией. Она вся была охвачена серьезным и глубоким желанием прощаться с незнакомыми ей покойниками, чтобы таким образом понемногу распрощаться с собой. Есть ведь люди, которые ходят в кино, в театр, на концерты — им это нравится. А эта старушка ходила на кладбище, потому что она любила покойников. Наивысшей радостью для нее было способствовать своими слезами вознесению умерших. Чем холоднее и бездушнее были похороны, тем сильнее ощущала она в себе это желание. Откуда брались у нее слезы, чтобы оплакивать каждый день иногда даже по десятку покойников, мы этого не в силах объяснить. Зато мы совершенно уверены, что до дня своей собственной смерти она их выплачет, все до последней слезинки.

Неожиданно прозвучавшее рыдание нарушило холод похоронного настроения. Казалось, каждый звук этого плача взывает к присутствующим: опомнитесь, вы же на похоронах! Обратите внимание на покойницу, она ведь тут перед вами, и, хотя она молчит и ее бледные губы крепко сжаты над беззубым ртом, все же вы собрались сюда именно ради нее: она находится здесь в центре всего, речь идет о ней, она умерла, никто никогда больше не увидит ее, не поздоровается с ней и не попрощается; разве только, да и то очень редко, воспоминание о ней выльется во вздох над ее карточкой (совершенно на нее не похожей), и тут же и карточка, и воспоминания будут снова на долгое время погребены в пыльном ящике комода.

Внезапный плач поставил покойницу в центр внимания всего лишь на несколько мгновений. Мне лично кажется, что так и должно быть. Во всяком случае, всем кажется, что это правильно, особенно когда речь идет о чужих похоронах, а не своих собственных.

Минутная стрелка, как заметил Макула, передвинулась по циферблату еще на три деления. Три минуты — время большое, особенно если человек проводит эти три минуты у гроба. Собравшиеся на похороны начали нервно топтаться. Некоторым из присутствующих казалось, что осенняя сырость подымается по ногам все выше и выше и уже пронизывает даже те части тела, лечение которых требует длительного времени и больших расходов.

Главный бухгалтер подсчитал присутствующих. На похороны явились ровно тридцать два человека. Остальных, очевидно, задержала плохая погода, да и дневное время не особенно удобно для похорон. Но надо еще учесть, что многолюдные и слишком частые собрания изнурили людей. Небольшая группа легко разместилась вокруг гроба, и Макуле было прекрасно видно, что у двери нет никого, а на площадке перед покойницкой топчутся двое или трое. Это были страстные курильщики, не вытерпевшие затяжного темпа, в котором Тереза возносилась на небо, и решившие убить время одной-двумя сигаретами.

Мало, думал Макула, очень мало. Ну, допустим, что долгая болезнь Терезы за последние полтора года не только разрушила ее мышцы, ослабила сердце, лишила сил, но и разогнала всех ее друзей. Но все равно мало. Ведь я-то не умер! И как я работаю, как работаю! Что было бы с Государственным Шпинатом без меня? Да и был ли бы вообще Государственный Шпинат? Что они хотели сделать? Объединить и централизовать все овощи страны в одно огромное предприятие. Ну и что бы из этого получилось? Безликое ничтожество. Чего только не пришлось мне проделать, обмозговать, осуществить, организовать! Децентрализация. Именно так! Децентрализовать… децентрализовать… Это правильно и принципиально, с моей точки зрения. Ну, я и стал на такую позицию. Заслужил я этим уважение и признание? Нет. Разве пришел Бунетер, чтобы пожать мне с сочувствием руку? Разве пришел секретарь партийной организации? И ни одного представителя из министерства! Никого… никого… никого!..

Могильщики стояли в ногах гроба и ждали сигнала, чтобы взяться за него. Снаружи, перед покойницкой, послышалось звяканье лопат, скрип повозки и странные, глухо звучащие профессиональные выкрики возчиков:

— Но, сволочь! Тпру… Назад… — за которыми последовали короткое ржание и тихий вздох.

— Пора, дядя Дьюла! — сказал Янош Крутачи и крепче взял дядю под руку.

Наступил тот момент похорон, когда люди, осознав, что покойник уходит под землю, пугаются; страх проникает даже в самые бесчувственные души, и рыдания сотрясают присутствующих. Смерть становится серьезным делом, так как, пока покойник еще среди живых, смерть не является смертью, да и покойник не кажется настоящим покойником. Пока мертвец лежит в открытом гробу и все его видят, он еще сохраняет хотя и слегка искаженное, но все же человеческое обличье усопшего, он еще человек, все у него — и одежда, и форма рук, и цвет волос — обычное, он еще до известной степени — гость человеческого общества.

Макула опустил глаза, но все же видел, как четверо мужчин, украшенных перьями цапли (а может быть, петуха) и позументами, поднимают гроб, теперь уже закрытый крышкой. Хотя Тереза за последние полгода очень похудела, бедняжка (с семидесяти трех сбавила до сорока пяти), эти четверо все же с трудом подняли гроб. При этом один из них не удержал угла, и гроб стукнулся о помост. Крышка сдвинулась с места, и стало видно, как голова покойницы, так аккуратно лежавшая на белой подушечке, пришла в движение и съехала в сторону. Могильщик схватил покойницу за голову, поправил ее и закрыл крышку.

Гроб понесли из покойницкой между двумя рядами провожающих, которые сторонились, чтобы пропустить вслед за гробом членов семьи и в первую очередь, конечно, мужа, главного бухгалтера, их коллегу, почти что товарища — одним словом, Дьюлу Макулу.

Чего бы только не дал Макула из всех своих сокровищ, если б таковые у него имелись, чтобы в этот памятный момент все его внимание было направлено на усопшую жену. Он старательно засовывал свои мысли в тиски воспоминаний, чтобы они не разбегались от гроба, чтобы остались хоть на эти последние несколько мгновений рядом с Терезой. Но, сколько ни старался Макула, у него ничего из этого не получалось.

Жизнь все же была сильнее смерти.

Ни один из них не пришел. Ни один из руководящих товарищей. Макула думал все о том же. Еще сегодня утром он говорил по телефону с Бунетером, директором предприятия. Голос Бунетера звучал, как всегда, решительно, но ласково, когда он сказал Макуле, что придет на похороны, если у него будет хоть малейшая возможность… Вот именно… Если будет возможность! Не должен был этого говорить Бунетер, оставляя лазейку для отступления. Да, не должен.

С непокрытой, опущенной головой шел Макула за катафалком, который медленно (лошади шли шагом) катился по посыпанной желтым гравием главной аллее Фаркашретского кладбища. Даже гравий весь промок от дождя, и на дороге стояли маленькие лужицы, а небольшие ручейки устремлялись к выстроившимся с обеих сторон могилам. Колеса катафалка подпрыгивали, во все стороны летели брызги.

Куруцне, кассирша из продовольственного магазина, мечтательно вздохнула:

— Эта печальная, мокрая, осенняя погода, как она подходит для похорон. Падают листья, товарищ Дьюре, увядают цветы, и небо такое серое. Осенью у людей возникает желание покинуть этот насквозь промокший мир.

— Ну, а весной, знаю я вас, вы вылезете из-под земли! Клянусь, что даже за все сокровища мира не откажетесь от первого мартовского луча солнца!

Сопровождающие были философски настроены и вели разговоры в тихом, мечтательном тоне, но никто из них не упоминал уже имени госпожи Макула, урожденной Терезы Мори (умершей на пятьдесят седьмом году жизни).

Люди постепенно покрывались грязью. Как ни старались они избегать луж, грязь брызгала на полы пальто, у многих не было перчаток, и их руки покраснели, с веток деревьев по обеим сторонам дороги падали большие капли, попадая то одному, то другому за воротник, а Кришгане нечаянно ступила в лужу и набрала полную туфлю воды. Нет ничего удивительного в том, что по пути многие отстали — у одних было заседание, у других насморк, третьи хотели избежать воспаления легких, — но Макуле было уже все равно: пусть уходят хоть все, он даже не оборачивался и, все более сутулясь, шел за гробом.

— Он очень убит горем, — сказал Янчи Кодар из отдела распределения; из группы служащих Государственного Шпината никто не ушел, мужественно выносили непогоду не только официальные представители, но и явившиеся добровольно.

Макула сдавал все больше и больше. Его обутые в калоши ноги без малейшего колебания погружались в самые глубокие лужи, черное, взятое взаймы пальто было до пояса в грязи, седеющие волосы мокры от дождя и растрепаны ветром. Со лба, ушей и носа текла вода. Может быть, вместе с дождем по его лицу текли слезы, кто знает?

Катафалк тащился медленно и тряско. С лошадей и с всевозможных погребальных украшений скатывалась вода. Двое в бархатной одежде, сидевшие на облучке, ругали дождь такими словами, которые переходили всякие границы, даже принимая во внимание мертвецкую глухоту покойницы.

Тем временем колесница свернула с главной аллеи, и, подпрыгивая, покатилась по узким дорожкам все дальше и дальше в глубь кладбища, туда, где вокруг свежевырытой ямы ждали их могильщики похоронного предприятия. Какой сырой казалась эта могила — достаточно было хоть час пролежать в ней, чтобы получить ревматизм, — и до чего тяжелой выглядела выброшенная из ямы глина.

Мысли Макулы независимо от его желания были далеки от смерти. Он шел и сердито отдувался, выражение лица у него стало необычайно упорным, как у человека, который назло всем и вся (и самому себе) безропотно перенесет все превратности судьбы.

— Еще несколько шагов, дядя Дьюла: уже видно могилу, — сказал ему Янош, а когда увидел горькое выражение посеревшего дядиного лица, то подошел к нему ближе и обнял.

— Оставь меня, сынок, — мягко отстранился от него Макула, — я могу еще и сам держаться на ногах.

Он действительно еще мог держаться на ногах, у него даже мелькнула обиженно-гордая полуулыбка. Он стер ладонью с лица дождевые капли и взглянул на катафалк.

Ни один из них не пришел. Ни один. Не пришел Бунетер. Не пришел секретарь партийной организации товарищ Липпаи, уж не говоря о представителе из министерства! А ведь мог бы прийти по крайней мере главный референт Дьёрдь Кюллё, если уж начальник отдела Ференц Шомош не удосужился сесть в машину и заглянуть сюда хоть ненадолго. Им даже не нужно было здесь задерживаться, только приехать и сказать: «Примите мои соболезнования, товарищ Макула!» — Пожатие руки. — «Примите соболезнование» — пожатие. — «Примите соболезнование» — пожатие. Всего три рукопожатия, и перспектива его жизни сделалась бы совсем другой. Люди увидели бы, что он не какой-нибудь там… не какое-нибудь ничтожество… От некоторых рукопожатий человек растет. Не из-за Терезы — они ведь даже не были знакомы с ней, бедняжкой, — а из-за меня, из-за меня…

Катафалк проехал мимо вырытой ямы и покатился дальше. Значит, это не та могила, не та, а ведь скоро и конец кладбища, они приближаются уже к подножию холма, уже видна изгородь. Вот так на кладбище становится ясным, в каком ряду жизни ты находишься, а скрыть и завуалировать этого уже нельзя. Макула весь дрожал, ноги у него подкашивались, теперь уж он сам оперся на руку племянника.

Не пришел ни один из них! — думал он про себя. — А ведь им прекрасно известно, в каком положении было бы у нас в стране снабжение овощами, не представь я своих соображений. Овощей ведь очень много и сортов масса, так что их совершенно невозможно вот так просто распределить в централизованном порядке. Что же я сделал? Потребовал децентрализации! Я составил четырнадцать заявлений с различными текстами, работал и днем и ночью, сутками напролет. Мои заявления прочитали по меньшей мере сто человек, и ни один из них не заметил, что, по существу, в каждом из заявлений написано одно и то же, только немного разными словами. Так был создан Государственный Шпинат. И наше предприятие занимается исключительно одним шпинатом. Хе-хе! Помню, как выбирали название для предприятия… «Предприятие по торговле шпинатом?..» — Плохо! — сказал я, — слишком длинно и не звучит. — «Государственное предприятие по сбору шпината в Венгрии?» — Плохо. Опять слишком длинно, а потом, если предприятие государственное, то где же ему собирать шпинат, как не в Венгрии. Очень плохо. Надо дать предприятию короткое и звучное венгерское название, крестьяне не станут учить таких длинных фраз. — Уже и тогда я заботился об интересах крестьян, ну а если мы еще децентрализуем морковь, тыкву, репу… Доберемся и до этого, у меня уже есть кое-какие наметки!

Мысли Макулы бродили по извилистым тропам среди огородов, где растут централизованные и нецентрализованные овощи, в голове у него вертелись десятки способов их сбора и распределения. Он вернулся к действительности только тогда, когда колеса катафалка, проехав по мокрой траве, совсем утонули в грязи у выкопанной могилы. О боже, подумал он, ведь мы погребаем Терезу… Похороны Терезы?.. Возможно ли это? Да, мы ее хороним, но хороним после смерти, а меня… меня хоронят заживо… И горькие рыдания потрясли все его тело.

— Дядя Дьюла, дорогой дядя… — окружили его родственники и те немногие из знакомых, кого не смутили плохая погода и дальняя дорога.

Коллеги пытались успокоить его:

— Товарищ Макула, дорогой товарищ Макула! Вы так храбро держались до сих пор, так мужественно, и вдруг… — сказала ему его секретарша Кришгане.

— Два года назад и я похоронил жену, — попытался утешить его товарищ Шурек. — Ничего не поделаешь! Надо жить, работать…

Но Макула рыдал все громче и громче.

— Вы не можете этого понять! Вы меня здесь хороните! Меня! — твердил он, шатаясь, ноги у него подкашивались, руки дрожали, и он машинально надел на голову насквозь промокшую и потерявшую всякую форму шляпу. Теперь стало особенно заметно, какая у него большая голова и какая маленькая на этой голове шляпа.

— Вы еще поживете! — утешал его швейцар дома Иожеф Дьюре, но тут же отошел, чтобы помочь могильщикам вытащить из грязи колеса.

— Нет, нет! Я конченый человек!.. — застенал опять главный бухгалтер. Остальное он подумал про себя, и его душевные муки еще усилились.

Ни один из них не пришел. Ни один. А меня действительно хоронят заживо. Таково положение. Такова справедливость. Если рай существует, то Тереза обязательно туда попадет. А я? Я здесь как в аду, в самом пекле. Не пришли они? А зачем им было приходить? Какой же я несчастный! Я думал, что имею некоторый вес в обществе, может быть, совсем маленький, но все-таки вес. А оказывается, никакого. Именно так. Плохи мои дела. Никакого будущего у нас на предприятии. Если бы меня считали нужным человеком, то пришел бы и директор, и секретарь партийной организации, не говоря уже о представителе министерства. Но они не пришли. Прощай, жизнь!

Горькие всхлипывания его не утихали, напрасно вытирал он лицо носовым платком, напрасно чья-то чужая женская заботливая рука откинула у него со лба мокрые седые пряди и пригладила их на голове. Под колеса катафалка засунули деревянный крест, лошадей погоняли не кнутом, а какими-то кладбищенски тихими волшебными словами (и лошади эти были печальны и медлительны). Лошади напряглись, колеса скользнули по мокрым планкам креста, процессия тронулась дальше.

Макула так раскис, что еле плелся, поддерживаемый с двух сторон. Хоть это было не принято, шляпу он оставил на голове, и она невыразимо смешно торчала у него на макушке.

Он никак не мог примириться с отсутствием директора и секретаря партийной организации. Отсутствие представителя овощного отдела министерства не особенно мучило его истерзанную душу, потому что Дьёрдь Кюллё или Ференц Шомош были так далеки от него, витали в такой безнадежной министерской дали, что она даже не могла быть обиталищем реальных страстей. Но все же? Собственно говоря… — да, это правильное выражение, — собственно говоря, почему же они не пришли? Но ведь, это так просто, сам себе кивнул в глубине души Макула, надо лишь иметь смелость сказать, признаться себе в этом прямо.

Подозрение Макулы, что его положение в Государственном Шпинате стало шатким, превратилось в уверенность. Для него это, правда, было совершеннейшей неожиданностью, потому что не далее как вчера он своими ушами слышал, как Дьёрдь Кюллё произнес слова, которые ему тогда показались признанием собственных заслуг: «В этом предприятии все в полном порядке! Хорошо было бы, если бы и в других был такой порядок!» Макула тотчас же попросил у товарища Кюллё, чтобы тот дал ему об этом письменное подтверждение, чтобы продиктовал эти несколько слов машинистке и поставил подпись, но Кюллё только улыбнулся и сказал: «Я и так от своих слов никогда не отказываюсь». Не захотел поставить подпись! Значит, уклонился; может быть, он это просто даже в насмешку сказал, потому что тогда не только он сам улыбнулся, но и Липпаи, секретарь партийной организации, рассмеялся, а Бунетер так прямо расхохотался. Лишь он, он, как дурак, стоял среди них и почти что раскаивался в том, что его сердце, сердце человека, овдовевшего всего лишь сутки назад, наполнилось таким счастьем.

А теперь? Ни один из них не пришел на похороны! Ни один. Человек должен считаться с фактами, а не предаваться иллюзиям. Даже на кладбище. Ведь если они не пришли, то это значит только одно, что для них Дьюла Макула, главный бухгалтер, не имеет никакого веса, никакого значения! Наплевать им на него. Был Макула, и нет Макулы. Может быть, они уже присматривают себе другого Макулу. Пока у того, другого, нет еще имени, одно только общее определение: кадр. Теперь все так говорят: хороший кадр, плохой кадр. Может быть, уже завтра, когда он пойдет на службу, то увидит за своим письменным столом другого главного бухгалтера… Совсем бы иначе выглядели похороны, если бы… если бы пришли эти большие люди! Совсем иначе, гораздо торжественнее, а одновременно интимнее и утешительнее. Как все было бы прекрасно!..

При этой мысли Макулой овладевает новый пароксизм слез, и он закрывает лицо ладонями. Может быть, его отчаяние слишком несдержанно, слишком неуместно? Но разве он виноват в этом? Может ли он нести ответственность за то, что судьба навалилась на него всей своей тяжестью? Живые не могут, как они ни стараются, как ни лезут вон из кожи, настолько погрузиться в свое горе, в оплакивание умершего, чтобы совсем абстрагироваться от окружающей их жизни с ее будничными мелкими делами и делишками. Что скрывать от себя, ведь эти похороны могли бы быть прекрасными, возвышенно прекрасными, если бы на них пришли те, чьи рукопожатия являются залогом устойчивости положения главного бухгалтера в Государственном Шпинате, признанием его необходимости, возвышающим человека, подымающим его на головокружительные вершины жизни.

Катафалк все еще движется вперед. На нем гроб, а в гробу Тереза… О боже! Тереза еще здесь, вернее, там, в гробу, а он уже почти забыл о ней, забыл о ее смерти!

Колеса окончательно застревают в грязи всего в нескольких метрах от выкопанной для Терезы могилы. Могильщики снимают гроб с катафалка и ставят его на доски рядом с ямой, просовывают под гроб веревки. Они ждут несколько минут, чтобы собравшиеся (которых теперь осталось не больше восемнадцати человек) могли бросить последний взгляд на закрытый гроб из дешевого дерева, на котором наклонными золотыми буквами выведена какая-то надпись.

Макула, как того требует обычай, стоит в ногах могилы, калоши его глубоко увязли в тяжелой, мокрой земле. Шляпу у него с головы сняла одна из его родственниц. Главный бухгалтер поднял свои маленькие, заплывшие от пролитых слез глазки и посмотрел на присутствующих. Его поразило, как мало их осталось. В течение десятилетий он поддерживал знакомства, всегда первым здоровался, ему жали руки, он встречался с большим числом людей, думал, что у него масса друзей, потому что многие любезно улыбались ему при встрече. И из всех этих людей осталось всего лишь восемнадцать человек! Да и что это за люди! Швейцар Дьюре, председатель домового комитета, кассирша из продовольственного магазина, несколько родственников и сослуживцы, присланные сюда представлять учреждение, где он работает. Итог пятидесяти восьми лет жизни! Слез у него не было: он их все выплакал.

— Меня хороните… Меня… — вырвалось у него чуть ли не со злобой.

Его слова поразили маленькую кучку присутствующих. Они поняли их как выражение супружеской верности и неутешного горя вдовца.

Швейцар Дьюре шепнул на ухо председателю домового комитета:

— Теперь он кричать начал. Ну что ж, так даже лучше… Пусть выкричит свое горе, скорее утешится.

Могильщики уже взялись за доски, чтобы вытащить их из-под гроба, и схватились за веревки. Мокрые доски глубоко увязли в глинистой земле, но могильщики были люди опытные и быстро справились. Гроб, покачиваясь, повис на веревках, между небом и землей, как гроб Магомета… Вдруг…

Нет, мы не можем принизить величие этого момента, говоря о нем будничными, равнодушными словами! Послышалось легкое пыхтение мотора. Макула поднял голову. Сквозь слезный туман пред ним возникло сияние, его ослепил свет редкой, огромной, неожиданной радости. В нескольких метрах от могилы затормозила в грязи «победа», у которой не только все четыре крыла, но даже дверные ручки были забрызганы грязью. Дверца машины открылась, и появился (спустился, как ангел с неба) товарищ Бунетер, а вслед за ним, с другой стороны машины — секретарь партийной организации Липпаи.

— Одну минутку, — обратился к могильщикам Дьюла Макула, — подождите всего одну минутку! — И он уже хотел броситься навстречу Бунетеру прямо через бугор земли и даже через гроб, если бы верный Янош и его мать не удержали его.

Но могильщики не хотели ждать, ибо нелегкое и даже невозможное дело удерживать качающийся тяжелый гроб над вырытой могилой. Они потерпели еще несколько секунд, а потом плавными профессиональными движениями красиво опустили его в яму, в родную мать-сыру землю, глубоко-глубоко, так глубоко, что, вероятно, в день страшного суда даже трубы архангелов не донесутся туда. Яма поглотила бедную тетю Терезу так ловко, как будто та провалилась сквозь землю.

Внимание присутствующих разделилось между опускаемым в могилу гробом и прикатившим в автомобиле начальством. Главному бухгалтеру все-таки удалось освободиться из рук родственников и броситься навстречу прибывшим.

— Свихнулся старик, — сказал Дьюре, но так тихо, что мало кто услышал его.

Бунетер и Липпаи с обнаженными головами и с подобающим случаю унынием стояли по ту сторону могилы, держа в руках огромный архироскошный венок, концы лент которого уже выпачкались в грязи. Увидя, что Макула торопится им навстречу, они оба тоже поспешили к нему, неловко волоча за собой венок.

Вот оно, вот оно наконец!

— Опоздали мы, заседание было в министерстве, примите наши соболезнования, дорогой товарищ Макула! — И Бунетер крепко жал и тряс руку главного бухгалтера.

— Благодарю, благодарю, — почти простонал Макула и еще, третий раз, сказал: — Очень вам благодарен! — Он был ослеплен солнцем, и розовый цвет жизни опять играл и переливался на его лице.

— Примите мои соболезнования, товарищ Макула! — сказал Липпаи, секретарь партийной организации, неловко перекладывая венок в левую руку, чтобы правой пожать руку Макуле. Потом он добавил: — Мы постараемся помочь вам пережить и преодолеть этот тяжелый удар…

— Благодарю… — прохрипел Макула. — Я бесконечно благодарен вам, товарищи, всему партийному руководству, всему предприятию, поверьте мне, я так сча…

Остановись, Макула, это уже слишком! Но он действительно никогда еще в своей жизни не был так счастлив… Счастье заполняло все его существо, он уже больше не дрожал, казалось, что он даже вырос на несколько сантиметров, хотя и стоял, согнувшись в поклоне, как человек, смиренно принимающий обращенные к нему слова похвалы и признания. Шофер Государственного Шпината товарищ Холуба (который всегда возил товарища Бунетера) тоже вылез из машины, подошел к Макуле и крепко пожал и потряс ему руку. В глазах у Холубы было много сердечного тепла, согревшего еще больше душу главного бухгалтера. Шофер ничего не говорил, а только молча тряс правую руку (у него не было достаточного опыта в высказывании соболезнований), но зато в левой держал букет белых астр.

Наконец венок и букет были помещены вместе с другим цветами у одного конца могилы, а вновь прибывшие остановились молча и неподвижно у другого.

Тем временем и Макула вернулся на свое место. Могильщики глубоко воткнули лопаты в липкую, мокрую глину, которая комьями, тяжело шлепаясь, полетела на крышку гроба. Пожалуй, этот звук — самый ужасный из всех звуков для человеческого уха — и есть окончательное и последнее прощание с покойником.

По мере того как груда земли уменьшалась, присутствующие все ближе подходили к самой могиле, которая постепенно наполнялась землей, и даже с одного края уже возникал над ней холмик. Дождь перестал, и хитрое октябрьское солнце, как бы желая подшутить над кучкой людей, собравшихся на кладбище, выглянуло из кружевного узора облаков, поиграло с ржавой листвой деревьев и подмигнуло быстро растущему могильному холму. Люди совершенно машинально поворачивались к солнечному лучу и, хотя тепла в нем почти не было, все же щурились и жмурились, опускали глаза, ибо всё и всегда тянется к жизни, к человеку, к солнцу, к свету — так уж сотворен этот мир, даже когда люди хоронят одного из своих собратьев.

Значит, и Макула устроен так же, и даже тяжелые минуты похорон не смогли повлиять на него. Ведь только что комья земли падали на крышку гроба, теперь вот уже и холмик вырос над могилой, один из могильщиков перестал бросать землю, оперся на лопату в ожидании, когда кончит другой, и невольно улыбнулся, повернувшись небритым лицом к солнцу. Пусть оно ласкает и греет его обветренные щеки, для того ведь оно и создано. И какое оно умное, это позднее лукавое солнышко: лицо товарища Макулы оно оставляет в тени, но зато как ярко озаряет стоящих напротив товарищей Бунетера и Липпаи, без удержу бросая на них свои лучи, слепит им глаза, сверкает на их руках, на лбах, как будто они сами светятся каким-то внутренним светом. Да, это не солнце, это товарищи Бунетер и Липпаи излучают удивительный свет и тепло, это от них падают блики на листву деревьев, на могилы и на этот только что возникший, совсем еще свежий холмик, который так симметрично и ловко заканчивают отделывать своими лопатами веселые живописные могильщики. Еще немножечко надо похлопать по холмику лопатами, поставить крест — и могилка готова…

Макула не дрожал больше. Чего ему было дрожать? Он не спускал глаз с двух товарищей, стоящих по ту сторону могилы и ярко освещенных солнцем. О боже, как переменчива жизнь! Совсем еще недавно лил такой дождь, что, казалось, не будет ему ни конца ни краю. И вот уже светит солнце. Светит! Да. На него оно тоже светит. Важен не только тот факт, что они оба лично явились на похороны — они ведь не были обязаны приходить сюда, они даже не были знакомы с покойницей, — важны произнесенные ими слова, это и есть настоящий солнечный свет. «Дорогой Макула!» Не просто Макула, а «дорогой Макула», это слово навсегда останется в его памяти. А что сказал Липпаи? Разве это пустяки! «Мы постараемся помочь вам пережить». «Мы» — то есть вся партийная организация: Шомош, Вадаш, Надор, Галфи и все остальные, все они постараются помочь ему пережить и преодолеть этот тяжелый удар. А что это значит на деле? Премии, повышение в должности, а может быть… нет… это невероятно… но все же, может быть, и награда… А почему это кажется ему невозможным? В конце концов, ведь и он, Макула, участвовал в улучшении снабжения всего венгерского народа шпинатом, в правильном, социальном распределении этого овоща… Так почему же это невозможно?

Из министерства, правда, никто не приехал. Ну, да они там в министерстве никогда не отличались тактом. Правда, тогда бы все его мечты сбылись окончательно! Это был бы тогда самый большой и самый яркий день всей жизни главного бухгалтера Дьюлы Макулы! Это был бы его праздник, день его победы! На губах у главного бухгалтера появилась маленькая, дрожащая, неуверенная улыбочка, которую все заметили, а швейцар Дьюре не преминул ее прокомментировать:

— С ума сошел с горя, бедняга! Смеется уже…

— В самом деле, — подхватила кассирша из продовольственного магазина. — О боже, кто бы мог подумать, что он так любил эту женщину?

Да, действительно, вот тут лежит его жена, его покойная супруга. Никто больше не думает и не заботится о ней. Солнце разыгралось вовсю, бичом ветра оно разогнало остатки туч и очистило на небе большую голубую поляну для своих осенних игр. Здесь нет больше места покойникам. Кому охота разговаривать об усопшей Терезе, страдания которой теперь уже прекратились, и над ее разлагающимся телом вырос ровненький могильный холмик.

Макула поднял голову. Нет. Это невероятно. Жизнь не может быть так прекрасна, так совершенна, так безупречна! И все же… Он ясно слышит очень слабый шум мотора (может быть, это всего лишь трепет ангельских крыльев?), нервы его опять напрягаются. Шум мотора как будто даже и не усиливается, когда стройная элегантная машина, едва покачнувшись, останавливается рядом с «победой» Государственного Шпината. В окошечке машины показывается знакомое мужское лицо. Он сначала оглядывает присутствующих, как будто проверяет, на те ли похороны попал. Затем открывается дверца, и высокий мужчина выходит из машины, делая это легко и уверенно, как человек, привыкший ездить в автомобилях.

— Нет, это не Дьёрдь Кюллё… Как мог он подумать, что по такому важному случаю из министерства пошлют всего лишь референта? Вполне естественно! Кого другого могли они послать?

Макула приложил руку к сердцу, как восточный вельможа. Голова его склонилась на грудь, словно под тяжестью милостей, так щедро расточаемых жизнью.

Могильщики уже возились с венками, покрывая ими могилу. Вслед за венками они стали класть букеты, и присутствующие тоже возложили на могилу принесенные с собой цветы. Венок товарища Шомоша занял самое почетное место.

Макула стоял неподвижно, но Янош с матерью заметили, что его опять трясет. Однако и они, державшие его все время под руки, не смогли понять, что с ним происходит на этот раз. А Макула дрожал теперь от счастья, он чувствовал, что снова ожил, общественное признание опьяняло его. Ноги у него подкашивались, спина сгибалась, он был весь охвачен лихорадкой огромного внезапного счастья. Он увидел, что товарищ Шомош подходит к нему, еще один шаг, еще один… Макула ощущает его приближение… Ближе, еще ближе, вот он уже рядом с Макулой.

— Нас очень опечалило известие… — (Значит, не его одного, а «нас», значит, все министерство.) — Но у жизни свои законы. Выше голову, товарищ Макула.

«Нас» — какое это замечательное слово, какой в нем общественный смысл! Но ведь и Липпаи сказал так, и Бунетер! Товарищ! Не коллега, а товарищ! Макула глубоко вздохнул, как бы не желая упустить ни одной из возможностей сегодняшнего великого дня. Значит, все-таки? Вот они стоят здесь, все шпинатное государство: Бунетер, Липпаи, Шомош.

Макула был весь охвачен сладостным чувством, оно наполняло не только его сердце, каждая жилочка трепетала им. Мы не преувеличиваем, утверждая, что ему в этот момент хотелось крикнуть, провозгласить что-то радостное, какую-то красивую и большую благодарность, в которую он мог бы вложить всю охватившую его радость. Но он, конечно, не закричал, а только смотрел, не отрываясь, на стоящий перед ним трех мужей, принесших ему благословение ангелов, небесное спокойствие, райское блаженство.

Могильщики закончили возню с цветами. Венок Государственного Шпината они поставили по правую сторону могилы, с левой стороны поместили венок, привезенный Шомошем, и аккуратно расправили на нем ленты: ведь этот венок прибыл на самом шикарном автомобиле. Посередине был возложен венок, присланный партийной организацией, на черных лентах его золотыми буквами все работники предприятия выражали свое соболезнование. Один из могильщиков (тот, что выражал особое нетерпение, держа гроб на веревке) поднял валявшийся на траве крест и стал быстрыми и сильными ударами всаживать его в землю. Крест глубоко ушел в рыхлую почву, но все же среди цветов была хорошо видна надпись на овальной жестяной пластинке: «Макула Дьюлане, урожденная Тереза Мори, 57 лет». Могильщики отошли от могилы и дали возможность присутствующим полюбоваться произведением их искусства.

Бунетер, Липпаи и Шомош подошли к Макуле, который нервно освободился от державших его под руки Яноша и его матери. Они стояли вместе все четверо, и Макула смотрел на крест. Удивительно странное чувство охватывает человека, когда он видит на кресте свою собственную фамилию.

А Тереза? Бедная Тереза! Она была уже так далека от мирской суеты. И только у швейцара Дьюре нашлось, что сказать о ней; он это и сделал, поглаживая рыжеватые усы:

— Да будет земля тебе пухом, дорогая госпожа Макула! Я не знаю, существует ли рай, но если он есть, то я ни на минуту не сомневаюсь: при первом же твоем стуке тебя туда впустят.

А Макула не мог заставить себя думать о покойной жене. Как ни усердствовал, как ни насиловал ой свое воображение, не мог вызвать ни одной мысли, связанной с ней. Он даже глаза сомкнул, чтобы мысленно представить ее лицо, лежащее теперь глубоко под землей, в гробу, на белой подушечке. Но, сколько он ни старался, образ умершей жены ускользал от него и он не мог восстановить его в памяти. Лишь на один момент мелькнуло перед ним видение: Тереза в подвенечном платье, а он сам в темном костюме, вот они идут рядом к алтарю церкви святой Анны, а потом он подсаживает ее на извозчика, коляска которого украшена маленькими белыми розочками, и жаркое чувство счастья наполняет его сердце, заставляет трепетать все струны души.

Да, тогда он был счастлив. Теперь он тоже счастлив. Блаженству нет предела, когда Шомош спрашивает его:

— Вы на чем приехали сюда, товарищ Макула?

— На такси, — отвечает Макула.

— Если вы разрешите, я отвезу вас домой…

— Благодарю, о благодарю… Но разрешите вас попросить отвезти меня не домой, а в контору…

— Ну что вы, товарищ Макула! — вмешался в разговор секретарь партийной организации Липпаи. — Неужели вы хотите прямо с похорон ехать на работу? Вы должны ехать домой и там отдохнуть, это будет самое лучшее.

Макула кланялся, благодарил за все, полный великой признательности.

— Я вас очень прошу, товарищи… Единственный отдых для меня теперь — работа. Единственный. А кроме того (товарищ Бунетер знает об этом), мне надо подготовить отчет для министерства: здесь присутствующий товарищ Шомош просил представить ему к завтрашнему утру отчет о запасах шпината, имеющихся в южной Венгрии.

— Успеется, — отмахнулся Шомош. — Один день — не беда! Я вам серьезно говорю, успеется.

— Нет, не успеется! — запротестовал Макула. — Срок остается сроком. Срок сильнее смерти. Если вас не очень затруднит, товарищ Шомош, если вы на меня не рассердитесь, то я очень вас прошу: будьте так добры, отвезите меня в контору. Нет у меня другой жизни, кроме работы, извольте знать.

Расселись по машинам. Товарищ Шомош, как это всем было известно, курил сигары. Одну он закурил сам, другую предложил Макуле.

— Благодарю покорно! «Турул»? Очень, очень хорошо, — сказал Макула и закурил.

Не прошло и нескольких секунд, как душистый дым сигар наполнил весь автомобиль. Главный бухгалтер откинулся на мягкое сиденье и всем своим существом почувствовал, что этот день был действительно самым прекрасным, самым счастливым днем его жизни.

Машина скользила, мягко покачиваясь. Макула курил с такой страстью, как будто хотел вместе с дымом втянуть в себя весь мир. Автомобиль свернул с кладбищенской дорожки. Макула выглянул из окна и еще раз в дыме сигары увидел могильный холм с крестом. Фамилии «Макула» отсюда уже не было видно, и лишь на миг мелькнуло перед ним имя «Тереза», но серые облака дыма тотчас закрыли его. Сколько раз за свою жизнь произнес он это имя? Вероятно, больше миллиона?..

Автомобиль, мягко покачиваясь, выехал на главную аллею кладбища и покатил еще быстрее.

Нет, сегодня на небо вознеслась не Тереза. Это было вознесение Дьюлы Макулы. Если кто-нибудь в тот день и оказался в раю, то это был именно он.

Дело было чрезвычайно деликатное.

Читатель это очень быстро поймет, как только, хотя бы поверхностно, ознакомится с топографией местности. Так вот, здесь находится одна вилла, и в ней живет семья Граначей. А там — другая вилла, где в должности швейцара состоит и проживает Тинко с семьей. Первая — двухэтажный особнячок. Вторая — большой трехэтажный дом, разделенный на квартиры. Обе виллы окружены маленькими запущенными садиками, заросшими сорняком, каких очень много в окрестностях холма Роз. Люди работают много, они сажают древо социализма, и нет у них времени заботиться о цветочных клумбах. Правда, обязанность строго соблюдать рабочие часы, не задерживать людей после трудового дня начинает уже сказываться и на состоянии садиков. Человек, кончающий в пять часов рабочий день, приходит домой, хватает лейку и садовые инструменты, поливает, копает, подравнивает, выпалывает сорняки, одним словом, по совету Вольтера, ухаживает за своим садиком.

Садики двух соседних вилл разделяются забором. Этот забор не что иное, как результат горячих споров, компромиссов, нарушаемых то одной, то другой стороной, разрыва добрососедских отношений, вступления в переговоры, завершившиеся, наконец, кое-как скрепленными соглашениями. Все вышесказанное началось между владельцем особнячка и швейцаром большой виллы еще в 1950 году и продолжается вот уже четыре года, непрерывно переходя из одной стадии путаницы в другую.

Точка зрения Гранача следующая: стоимость забора — сто двадцать шесть форинтов за метр. Значит, практически забора вовсе и не нужно, так как он обойдется слишком дорого. Забор нужен только символический, поскольку при социализме еще существует частная собственность, за которую хотя теоретически и не следует бояться, но практически все-таки надо. Особенно приходится опасаться мелкобуржуазных пережитков у супругов Тинко, которые совершенно выводят их из душевного равновесия. Это случается чаще всего осенью, когда они вдруг принимаются красть орехи с единственного дерева в саду у Граначей. Формально забор тоже является мелкобуржуазным пережитком, плодом недоверия людей друг к другу, поэтому-то Гранач и не торопился выстроить ни двадцати, ни десяти, ни даже одного метра забора, а ожидал результата постепенного пробуждения разбойничьих буржуазных инстинктов у Тинко.

Точка же зрения Тинко состояла в следующем: раз стоимость забора сто двадцать шесть форинтов за метр — значит, забора не надо. К тому же он отделяет людей друг от друга, вместо того чтобы сближать их. Это аргумент принципиальный. Аргумент же практический состоит в том, что забор только отгораживает часть упавших на землю орехов и препятствует свободному переходу в соседний сад, хотя одновременно и защищает хорошо ухоженный сад Тинко от слишком большой свободы передвижения со стороны соседей, которых до некоторой степени приходится опасаться. Ведь люди вследствие сохранившихся в них мелкобуржуазных пережитков не могут еще разумно пользоваться предоставленной им свободой.

Таковы были мнения Тинко и Гранача, если бы эти люди были способны их сформулировать так обстоятельно.

Вследствие всех этих мелкобуржуазных пережитков (в одних случаях одинаковых, в других разных) забор все-таки возник, но для этого понадобилось четыре года.

Понятно поэтому, что дело о заборе было далеко не простое. Гранач был вообще большим буяном, но такое свойство своего характера проявлял лишь в узком семейном кругу: как только волна буйства наталкивалась на препятствие внешнего мира, пенный гребень ее тут же спадал. Надо сказать, что в последнее время он стал тише воды, ниже травы, прикинувшись таким кротким и боязливым, таким притворно беспомощным, что первым здоровался не только с соседями, но даже с лошадью мусорщика. Таким образом, супруги Тинко, швейцары трехэтажной виллы, пользовавшиеся ее садиком под предлогом содержания его в порядке, а значит, и всеми плодами этого садика, исходили из принципа, что плод принадлежит тому, кто первый его подымет.

С самим Тинко особых неприятностей не случалось, хотя его и нельзя назвать человеком тихим или боязливым, а характер у него скорее запальчивый. Это был человек лет пятидесяти. Несмотря на свой больной желудок, он всего три раза донес на Гранача, да и то сделал это, когда колики в желудке были нестерпимыми, губы дрожали и с лица градом катился пот. Однако когда колики проходили, он не только не доносил на Гранача, но даже приглашал его в гости посидеть под ореховым деревом. Они усаживались вдвоем под тенистыми ветвями и, склонившись над шахматной доской, довольно мирно старались одержать друг над другом победу. А потом посылали кого-нибудь за кадаркой[34] и дружно бранили эту красноватую жидкость. Можно смело сказать, что отношения между ними в это время были вполне терпимыми. Когда же Тинко чувствовал колики в желудке, то громко заявлял, что Гранач плутует. Если в желудке у него все было спокойно и к тому же он выигрывал, то, учитывая вежливость владельца виллы и его всегдашнюю готовность разрешить взять обратно уже сделанный противником ход, Тинко заявлял:

— Гранач все-таки барин, да к тому же настоящий!

Был ли когда-нибудь Гранач настоящим барином, установить теперь очень трудно. Известно, что у него когда-то имелся заводик, на котором изготовлялись сиропы. Именно поэтому, когда у Тинко бывали колики в желудке, он обзывал Гранача «гнилым банкротом». Слово «гнилой» не обижало Гранача, так как его натренированное политзанятиями ухо воспринимало это слово скорее как общественное понятие, чем как личную обиду, тем более что заводик, производящий сиропы, был давно национализирован. Играя в шахматы под ореховым деревом, Гранач иногда что-нибудь рассказывал о бывшем своем заводе, называя его, однако, «национальное» предприятие, и объяснял, что завод изготавливал очень дешевые сиропы, которые и раньше, то есть до национализации, предназначались отнюдь не правящему классу, а простому народу.

— Извольте знать, — говорил он в таких случаях, — что мои сиропы утоляли народную жажду.

Тинко молча кивал головой и делал ход королевой.

Сиропный завод национализировали. Виллу, где Тинко служил швейцаром, тоже, так как в ней было три квартиры. А особнячок Гранача не тронули — в нем было всего четыре комнаты. Согласно закону, такие дома считались семейными.

Были, правда, в этом особнячке прописаны еще двое или трое жильцов, но в действительности они здесь не жили, а только приходили иногда, усаживались в саду, вздыхали и громко, так чтобы и супругам Тинко было слышно, на все лады склоняли слово «уплотнение». Со своей стороны Тинко, который не имел ко всему этому делу никакого отношения, кроме разве обязательной для каждого гражданина бдительности, за тридцать форинтов в месяц принимал к сведению существование мнимых жильцов и молчал о них, как могила.

Бела Гранач длинными, извилистыми путями, посредством небольших отклонений от фактов в своей автобиографии и на основании глубоко обдуманной переоценки curriculum vitae[35] получил должность изготовителя сиропов на государственном сиропном заводе. Кроме зарплаты, премий, благодарностей от дирекции за хорошую работу, он принес также домой полученный от министерства диплом и повесил его в передней, чтобы утвердить тем самым свою классовую принадлежность.

В результате переговоров, длившихся четыре года, забор совместными усилиями был возведен, даже не забор, а изгородь из проволоки. Деревянные колья они поставить не захотели, потому что дети, как бы хорошо они ни были воспитаны, все равно выроют их в первый же год. На верхний ряд проволоки насадили колючки, чтобы желающие перелезть через эту изгородь как минимум разорвали штаны. Но когда Робика, сынишка Граначей, раскровянил попку, а куры Тинко не на шутку поранились, представители обеих сторон снова уселись под ореховым деревом и после обсуждения вопроса решили, что колючки с ограды надо снять.

Супругам Тинко и супругам Гранач пришлось порядком попотеть, чтобы лишить изгородь кровопускательного характера. Они дружно проработали целое воскресенье. Граначне путалась у всех под ногами, пытаясь прикрыть безделье зонтиком, который она все время держала над своей головой, а порой и над головой мужа, чтобы защитить его от палящего солнца.

До сих пор все шло мирно. Неприятности снова начались из-за орехового дерева. Это дерево росло в саду у Граначей, но так близко к линии, на которой поставили изгородь, что пришлось даже немного изогнуть проволоку. Почему это дерево выросло именно там, никто не ведал. Не знали даже такие люди, которые вообще хорошо знакомы со всякими странностями природы. Ствол развесистого, тенистого двадцатипятилетнего орехового дерева рос в саду Граначей, благодаря чему Гранач утверждал, что оно принадлежит ему, и считал, что вопрос о правах на дерево решается тем фактом, на чьей земле оно растет. Все бывшие жители дома также могли подтвердить, что дерево относится к саду Граначей. Это подтверждала даже старая акварель, некогда написанная генеральшей Кокашди. (Надо сказать, что вилла была построена супругами Кокашди, мечтавшими создать маленькое уютное гнездышко на случай, если военная конъюнктура пойдет на убыль. Того же, что в действительности произошло, генерал предвидеть не мог. Он был плохим стратегом.)

Но Гранач не спорил. Разве мог он спорить о такой ничтожной вещи, куда относится и кому принадлежит ореховое дерево? Тем более с Тинко. Ведь если у того вдруг начнутся колики в желудке, он способен рассвирепеть и устроить бывшему сиропозаводчику такие неприятности, от которых его с большим трудом завоеванное общественное и семейное положение может пошатнуться и затрещать, как отяжелевшие от плодов ветви орехового дерева под порывом налетевшей на них бури.

Но как бы ни обстояло дело и в какую сторону ни простиралось бы дерево, ничто не могло изменить того факта, что его ствол произрастает из сада Граначей. Зато ветви, эти густые развесистые ветви, на которых каждый год появлялось так много орехов, почти целиком протянулись над садом Тинко. Туда же сыпались и поспевавшие орехи. Так уж криво выросло это дерево. Те же немногие ветви, что простирались над садом Граначей, несмотря на уход Гранача, почти не приносили плодов. Чего только он ни делал, даже вымазал ствол дерева известью по крайней мере на метр от земли, отчего бедное дерево выглядело так, как будто на него надели гамаши. Один лишь черт ведает, почему эти ветви были бесплодными, а те немногие плоды, что появлялись на них, уже ранней осенью падали, не дозрев, на землю или же высыхали на самом дереве и становились похожими на сушеный чернослив.

Значит, дерево принадлежало Граначу (если взять за основу частной собственности ствол и корни), но его ветви, вернее гордость и краса этих ветвей, простирались над запущенным садиком Тинко, заросшим травой и изгаженным курами.

И это было бы еще ничего, если бы, как вероятно думает и внимательный читатель, дело действительно не отличалось большой важностью. Всем ведь ясно, что орехи, растущие на дереве, являются собственностью хозяина дерева.

Нет, слишком уж просто смотрят на жизнь благонамеренные и трезвые люди, не имеющие никакого воображения…

Пусть домашние хозяйки попробуют себя поставить на место хорошенькой Граначне. Вот она красуется у окна своей комнаты, бледненькая, в платочке на голове и с щеткой в руках — длинной и весьма внушительной щеткой. Она нарочно стоит у окна, чтобы Тинконе видела, что и Граначне трудящаяся женщина. Тинконе стоит внизу у орехового дерева и говорит Граначне, показывая на ветви:

— Много орехов будет в этом году, вот увидите, до четырех центнеров…

— Да, и похоже, что они будут крупнее, чем обычно.

— Крупнее? Да они такие большие будут, что двух орехов не уложишь на ладонь. Иожи, — так звали Тинко, — знал, что говорил, когда советовал вам вымазать ствол известью, чтобы на дерево не полезли гусеницы.

— О, — воскликнула дама в халатике (грудь ее двумя холмиками возвышалась под легкой материей и нежилась под теплым, но уже осенним солнышком), — товарищ Тинко во всем хорошо разбирается, а мы даже не отблагодарили его за совет! Ну, уж когда поспеют орехи…

Все это верно, но как смогут они отблагодарить соседей, если орехи растут на стороне Тинко? Когда они падают на землю, их подбирает то Тинко, то его жена. Не будет же человек за каждым орехом подходить к проволочной изгороди! Это было бы и слишком мелочно, и неудобно, да и мелкобуржуазно, наконец. Но ведь и орехи, которые сами не падают с дерева, тоже окажутся на стороне Тинко, если потрясти дерево.

В ту осеннюю, а скорее летнюю теплую ночь (специалист по сиропам страдал бессонницей и хорошо слышал все тайные и явные шумы и звуки, раздающиеся в окрестностях) Гранач прилежно склонился над книгой, готовясь к политзанятиям. Он изучал ту часть конституции, где говорится, как социалистическое общество защищает личную собственность. Слово «собственность» всегда бросалось ему в глаза, если даже оно упоминалось всего один раз в толстенной книге в шестьсот страниц, особенно если рядом с этим словом в какой-нибудь связи с ним обнаруживалось еще и слово «частная». Говоря о Граначе, нам кажется не лишним заметить, что он был склонен заниматься даже социалистическим сельским хозяйством, лишь бы это в какой-то мере было связано с вопросом о приусадебном участке. Он даже был бы способен вступить в колхоз исключительно из-за этого приусадебного участка.

Гранач читает: «…социалистическое государство защищает собственность трудящихся, нажитую ими своим трудом», и чувствует, что в нем начинает копошиться идеологический червячок, направляющий его мысли к ореховому дереву. Разве это не собственность, нажитая своим трудом? Ведь если считать доходы, которые он получал когда-то от сиропного завода, результатом эксплуатации, то ореховое дерево в конечном счете является его теперешней собственностью, подчиняющейся законам новой производственной системы, никогда не находившейся на службе эксплуатации… О боже, от всего этого можно с ума сойти!.. Гранач уже начинает обливаться потом, опускает голову на руки и вдруг слышит: хлоп, хлоп, хлоп. Он мгновенно узнает этот звук, означающий, что орех срывается с ветки, прокладывает себе путь среди листьев и хлопается на мягкую от дождя землю.

Хлоп… хлоп… «Социалистическое государство защищает…» хлоп… хлоп… К этим звукам теперь прибавляется шум ветерка, налетевшего с горы Шаш. Первые порывы ветерка сотрясают плохо закрывающуюся дверь ванной, проникают в открытое окно, играют с занавеской и, конечно, гнут ветви орехового дерева. Листья перешептываются, делятся между собой осенними сплетнями об увядании, о коварной желтизне, а некоторые из них жалуются, что еще две недели назад их ветви свободно выдерживали тяжесть садившихся на них дроздов и голубей, а теперь боятся даже воробья, способного своим слабым клювом сорвать чахлые листочки и пустить их кружиться по ветру все ниже и ниже, до самой земли. Все чаще и чаще слышится шум падающих орехов… хлоп… хлоп… Орехи падают на мягкую землю… «Социалистическое государство защищает…» Ветер затих, унесся в самый дальний конец соседского сада — туда, где живет семья академика Тулипана. Слышно, как скрипят детские качели маленького Яноша, сына Тулипана… Этим делом тоже стоило бы в конце концов заняться, а то академик то, академик сё, а качели скрипят вот так иногда целую ночь напролет, порождая непримиримые противоречия между академиком Тулипаном и проживающими поблизости гражданами, нервы которых не выносят скрипа… Но как с этим бороться? Тулипан — большой человек, говорят, что он по какой-то совсем маленькой рыбке объясняет прошлое всего человечества, а его сын Янчи тоже очень популярен, и ему пророчат необыкновенное будущее. В соседней квартире живет редактор Рамзауер с семьей. Его дети Катика и Дьюрика тоже качаются на академических качелях, да и Тинко иногда качается на них с газетой в руках. Вот окрестные жители и терпят эти качели, тоскливо скрипящие по ночам.

Снова воцаряется тишина, и Бела Гранач опять углубляется в зубрежку. Пусть убедятся все, какое прилежание живет в душе у тех, кто когда-то безобидными сиропами услаждал жизнь трудящегося народа… Снизу доносится скрип двери, он узнает звук: это дверь швейцарской квартиры в соседней вилле. Но это не явный дневной скрип, а таинственный, ночной. Так открывают дверь люди, которые не хотят, чтобы их услышали, умышленно приглушая шум, производимый предметами. Раздаются глухие шаги по лужайке.

Гранач, как мы уже говорили, знал все звуки в окрестностях, а этот звук особенно. Знакомы были и эти шаги, уверенные и четкие днем и крадущиеся, смягченные домашними туфлями ночью. Шаги Тинко. «Битюг паршивый, — думает Гранач, — ну и негодяй! И когда язва, наконец, прогрызет ему желудок?.. Уже три года грызет… Но как медленно действует кислота на стенку желудка… За орехами идет, разбойник, подберет все, что за ночь упали с дерева».

— Ты спишь, Эстер? — зовет Гранач жену из соседней комнаты; он знает, что жена способна часами лежать с закрытыми глазами и не задремать ни на минуту.

— Разве я когда-нибудь сплю? — вздыхает жена.

— Ты слышишь? Прислушайся! Опять эта скотина идет за орехами…

Эстер лежала в лиловой ночной кофте на кровати, покрыв только ноги: ночи были еще теплые. Ночную кофту она надевала для того, чтобы не простудиться от случайно залетавшего в комнату свежего ветерка. Супруги говорили шепотом, так как в ночной тишине каждый звук разносился далеко, каждый вздох ясно слышался в саду.

— Выйди на балкон, тогда он не осмелится собирать орехи, — тихо сказала Эстер.

— Как бы не так! Почему бы ему не осмелиться? Этот человек все может.

— Выйди туда, Белу. — (Супружеская интимность превращала строгое «а» в конце имени мужа в задушевное «у».) — Не бойся. Мне уже надоела твоя трусость. Я отсюда чувствую, как ты дрожишь. Зачем ты волнуешься? Вот так за ночь не меньше трех килограммов соберет… А три килограмма — это тридцать шесть форинтов.

— Ну, вот еще! Из-за каких-то там дрянных орехов… Да пусть пропадут они пропадом.

— Ступай туда! — Своей красивой, полной ручкой жена показывала, куда именно. В комнату светила луна. Голос жены звучал повелительно.

Гранач вышел на балкон. Большие пальцы рук он засунул за резинки подтяжек и сделал вид, что смотрит на небо. Взор его бродил по Млечному пути, остановился на катящейся по небу луне, которая летом по вечерам часов в восемь подымается из-за кладовой, а в одиннадцать освещает спальню с балконом и кажется такой близкой, как желтый абажур настольной лампы.

— Он тебя заметил уже?

Гранач не ответил. Он наблюдал за Тинко, как тот медленно, вразвалку идет к ореховому дереву, находящемуся не более как в тридцати шагах от их двери. В зубах Тинко держит окурок сигары, под носом у него то вспыхивает, то гаснет блестящая точка. Он идет и не оглядывается. Да и зачем ему оглядываться? Ведь он у себя дома и прятаться ему не от кого.

— Ну? — спросила жена из-за груды подушек.

— Пока нет, — ответил Гранач.

«Этот человек умеет красться, как кошка. А человек с такой походкой всегда опасен», — подумал Гранач и попятился в комнату.

— Уже подбирает? — волновалась жена, не вставая с кровати.

— Тс-с! Нет еще.

— Осторожнее, чтобы он тебя не заметил, пока не начнет собирать.

Как, однако, все это глупо, размышлял Гранач. Какая ерунда! Зачем мне с ним связываться? Тинко — человек злой, грубый, а если у него начнутся колики в желудке, так спаси бог. Да ему скорее, чем мне, поверят, что он демократ: он в хороших отношениях с Бёдёньи, проживающим в соседней вилле на втором этаже, как раз над Рамзауером. Бёдёньи очень милый человек, утром за ним приезжает автомобиль и отвозит его в министерство легкой промышленности, а кроме того, он депутат и недавно возил на машине супругов Тинко, просто так, чтобы покатать. Другой сосед, товарищ Рамзауер, очень большой человек, в некотором смысле стоит выше академика, потому что он главный редактор газеты, хотя его имя и не значится в ней. Он действительный, внутренний, тайный главный редактор, а жена его даже на рынок ездит в автомобиле; Рамзауер небрежно бросает «Свобода!» вместо «Здравствуйте!» и носит на голове берет. На поклон Тинко отвечает холодно, но все же… Недавно Гранач видел, как Тинко стоял перед его автомобилем, потом полез в карман, вытащил оттуда горсть орехов и сказал:

— Вот, пожалуйста, орешки для ребятишек, для Катики и Дьюрики.

— Спасибо, — отвечал Рамзауер и даже не улыбнулся. Но Тинко человек настойчивый.

— Вы не любите орехи? Грызите на здоровье, берите, берите больше.

И он набил карманы Рамзауера орехами. А тот хотя и протестовал, но посчитал невежливым отказаться. Тинко даже снял берет у него с головы, чтобы наполнить орехами. Напрасно товарищ Рамзауер нетерпеливо отмахивался и бормотал:

— Да оставьте, пожалуйста, товарищ Тинко, оставьте! Не раздавайте все свои орехи, дорогой товарищ!

Он так и сказал, «свои орехи», то есть орехи Тинко. А ведь орехи вовсе и не Тинко, а мои, ткал нить воспоминаний Гранач; Тинко только подобрал их, а потом отдал главному редактору.

Так чьими же орехами наполнил Тинко берет Рамзауера? Чьими? Совершенно ясно, что орехами Гранача. А Рамзауеру надо бы знать об этом, нельзя оставлять главного редактора в таком заблуждении. Главного редактора надо обо всем правильно информировать, а то может случиться, что он будет писать неправильные вещи. Это действительно уж слишком!

Так размышлял Гранач.

— Подошел к дереву! — сообщил Гранач супруге, и в голосе у него, хотя он и говорил шепотом, задрожали металлические нотки. Эстер от волнения уже не могла лежать и села на кровати.

— К самому дереву?

— Да.

— Подбирает?

— Подбирает.

— Тогда кашляни, чтобы он тебя услышал.

Луна заливала своим ярким светом дерево, освещала его искривленный ствол и надетую набекрень густую крону листьев. Виден был двор и, конечно, Тинко, который в своих длинных белых подштанниках, с корзинкой в руке безмолвно двигался по саду и казался привидением. Он наклонялся, выпрямлялся, прислушивался, оглядывался, но, прежде чем квадратная голова Тинко повернулась в сторону Гранича, специалист по сиропам опять отступил в комнату.

— К чему эта комедия? — зашептал он Эстер. — Да пусть они пропадут пропадом, эти орехи. Теперь такие времена, что из-за каких-то там орехов ссориться со швейцаром было бы глупо. Это, конечно, большое свинство — красть чужие орехи, но ничего не поделаешь, надо терпеть.

Одним словом, Гранач чувствовал, что его классовое положение по сравнению с Тинко недостаточно устойчиво для того, чтобы он мог решиться на столкновение, чреватое непредвиденными последствиями. Но это все-таки уж слишком!.. Тинко, не довольствуясь орехами, которые валялись на земле, подошел к дереву, бесшумно, но очень решительно схватился за одну из нижних ветвей и стал трясти ее. Орехи градом посыпались на землю, и Тинко наклонился, чтобы подобрать их.

— Что случилось? — спросила Эстер, услышав стук падающих орехов.

Гранач даже покраснел от ярости.

— Мало ему тех, что сбил ветер, так он еще сам трясет дерево, этот негодяй.

— Свинья! — твердо заявила жена и встала с кровати. Она сунула ноги в маленькие голубые домашние туфельки и направилась к окну, на ходу надевая на себя капот. Лунный свет заливал всю ее фигуру.

Гранач вышел на балкон, подошел к перилам и почувствовал, что его вдруг обуяла необычайная храбрость. Будь что будет. Тинко подымет историю по поводу той самой мебели в старонемецком стиле, которую Гранач получил по наследству еще от бабушки: он прячет эту мебель в доме, где Тинко работает швейцаром. Пусть! Захочет, чтобы ему платили больше, чем тридцать форинтов в месяц? Пусть! А если у них вдруг произойдет в доме короткое замыкание, то Тинко, чего доброго, наберется нахальства и не придет, чтобы исправить пробки. Ну и пусть набирается нахальства! А когда осенью привезут уголь, то Тинко откажется постоять у ворот, пока будут сваливать кокс в подвал Граначей. Ну и пусть! И если ветер перепутает провода антенны на крыше, то Тинко заявит ему: «Меня это не касается, я швейцар соседнего дома, а к вам никакого отношения не имею. Чините сами». А жена Тинко тоже перестанет посыпать зимой их тротуар песком, так как в доме у Граначей нет швейцара, у них все делают домработница под руководством жены да Робика, который еще прошлой зимой показал себя большим мастером по уборке снега. Потом Тинко может еще донести на него по поводу каких-то мифических квартирантов, прописанных в доме. Ну и пусть доносит! А если лопнет водопроводная труба, то Тинко не придет ее чинить. Ну и пусть не приходит! Он за каждую починку запрашивает такие суммы, какие только ему могли прийти в голову, принимая во внимание отсталость кооперативного обслуживания. Но все равно, больше терпеть невозможно!.. Гранач стоял у самых перил балкона, затем уперся в деревянную подставку для цветов и приступил к действию.

— Кх… кх… кх…

Он даже громко высморкался. Этот звук в полной тишине — сверчки недели две назад перестали задавать свои концерты — прозвучал, подобно взрыву. По ночам подобные звуки обычно слышны за три улицы, а самый маленький ветерок приносит на своих крыльях громкий храп спящего за три улицы отсюда человека.

Тинко поднял голову и от неожиданности выронил несколько орехов, которые уже держал в руке. Луна ярко освещала и дерево, и Тинко, и балкон со стоящим на нем Граначем. Тинко смутился и сказал:

— Свобода.

— Свобода! — ответил Гранач звучно и сознательно, всколыхнув своим голосом ночную тишину.

Тинко сделал шаг вперед, чтобы закрыть собой маленькую корзиночку.

— Вышли воздухом подышать? — спросил Гранач, покачиваясь на каблуках.

— Вот именно, воздухом. Колики были у меня. Только что прошли. Вот я и подумал, что на свежем воздухе быстрее приду в себя.

— Это кислота разъедает ваш желудок.

— Именно она. Кислота.

Говорили они тихо, чтобы не разбудить соседей, приставив ко рту сложенные рупором руки.

— Нейтрализовать надо кислоту, чайной содой нейтрализовать.

— Чего ты с ним цацкаешься? Скажи ему про орехи! — приказала Эстер, вышедшая тем временем на балкон и рассматривавшая лужайку под деревом.

Гранач качнул сердито головой, но не удостоил жену ни единым словом.

— Ни к черту эта сода не годится! — сказал Тинко. — От нее у меня только отрыжка.

— Что? Не понимаю.

— Говорю, что отрыжка у меня!

— Это уж совсем неприятно.

Последовала небольшая пауза. Первым прервал молчание Тинко:

— Ну, я иду спать. Это мне лучше всего поможет.

— Правильно, сон — лучшее лекарство… А знаете, что вам еще поможет? — ехидно проговорил Гранач. — Орехи. Ешьте побольше орехов, они вам нейтрализуют кислоту. Можете мне поверить. Ступайте в магазин или на рынок, купите себе побольше орехов, а если почувствуете колики, то скорей суйте в рот орех…

— Как, как? Прошу покорно…

— Говорю: суйте орех прямо в рот…

— Это я уже слышал. Да ведь они дороги, орехи-то, двенадцать форинтов кила вместе с скорлупой.

Эта «кила» всегда выводила Гранача из себя. — Кила, кила, — передразнил он и поморщился. — Что? Дорогая кила? — переспросил он, повышая голос.

Громкий голос Гранача немедленно пробудил в Тинко швейцарский дух, и он зашипел в сторону балкона. Это шипение еще больше разъярило Гранача.

— А вам-то что до того, что кила дорогая? Вам ведь достаточно прийти с корзиной в сад ночью, в подштанниках, и подобрать все то, что стряхнул с дерева ветер, а еще и то, чего ветер не стряхнул: вы ведь и сами можете дерево потрясти. Вот тогда сможете столько орехов жрать, сколько влезет, да и даром к тому же…

Конец фразы Гранач произнес подчеркнуто резко, затем повернулся к жене: что она на это скажет?

— Не дрожи! — сказала жена. — Отойди подальше от перил!..

— Жрет свинья, — отпарировал Тинко, поднося сложенные рупором руки ко рту. — Понимаете? А я не свинья. И мне наплевать на ваши орехи… Пусть дьявол утащит в ад вашу скупую душонку.

Тинко отошел немного в сторону, и луна ярко осветила маленькую корзинку с орехами, которую больше не закрывали подштанники. Он опять заговорил:

— Вам даже этих паршивых орехов жаль!.. — Он схватил корзинку и высыпал орехи на землю. — Вот они! Подавитесь этими гнилыми, червивыми орехами! И вам не стыдно?.. Вы что думаете: какое теперь время? Теперь для всех демократия! Понимаете? — неожиданно закричал он, забыв о всякой осторожности. — Демократия теперь! Сейчас нельзя торговать орехами. Нет теперь такого, чтобы «мои орехи, твои орехи, его орехи»! Орехи, что ко мне в сад падают, — мои, а которые к вам, — ваши. Потому теперь демократия! Понимаете вы это, сиропозаводчик паршивый, буржуй недорезанный?..

Гранач дрогнул. Он шепнул на ухо Эстер:

— Я так и знал, что он вспомнит о заводе…

— Не сдавайся, Белу! Не давай себя запугать!

— Примите к сведению, что социалистическое государство защищает собственность трудящихся… Если не верите, то могу показать… Черным по белому напечатано!

— Ты брось мне дурочку ломать! Лучше о своем заводе расскажи.

Это слово «дурочку» ударило Гранича прямо в грудь, он даже попятился назад. Эстер схватила его за руку, глаза ее сверкали, призывая не сдаваться.

— Был завод. Нет завода. Ты такой же трудящийся, как и все. В атаку! Понимаешь? Не давай себя запугать! — возбужденно шептала она мужу на ухо.

Швейцар толкал ногами корзинку, как будто у него снова начались колики в желудке. Боязнь, что колики действительно могут начаться, еще больше возбуждала и без того воинственный и буйный нрав Тинко. Он стоял посреди сада, луна освещала его сзади, ореолом окружала его всклокоченные волосы, и, уже совершенно позабыв о том, что на дворе ночь, что соседи спят, он орал во все горло:

— Демократия! Демократия! Орехи тому принадлежат, кто их с земли подбирает. Ха-ха-ха! Вот я вам сейчас покажу!

И Тинко внезапно пустился в пляс, он прыгал и скакал по валявшимся на земле орехам, уподобляя себя огромному щелкунчику. И ореховая скорлупа действительно трещала под его огромными соломенными домашними туфлями: крах… трах… крах… трах…

— А орехи — общие! Понимаешь? Всему обществу принадлежат! Потому что у нас демократия! Демократия!.. — вещал он уже каким-то трубным гласом.

Иерихонские трубы его голоса разорвали мирную тишину ночи. Сначала открылось окно в квартире академика Тулипана, потом у Рамзауера. Самым последним подошел к окну Бёдёньи вместе со своей супругой.

Бёдёньи принадлежал к числу популярных людей, к которым все обращаются с просьбами и жалобами. В этом человеке было что-то такое, что не позволяло людям злоупотреблять его добротой и излишне сорить своим душевным мусором. У него была привычка всем интересоваться и задавать вопросы всегда тихим голосом. Он знал, у кого из жильцов болят зубы, кто недоволен разъездным врачом поликлиники, было ему кое-что известно и о засорившихся печных трубах, и о битых черепицах на крыше, подозревал он и о том, какие склоки возникают между жильцами в связи с общим пользованием домовой прачечной.

Бёдёньи и теперь вмешался в ночную ссору, спросив тихим, но хорошо слышным голосом:

— Что такое? Что происходит?

— Демократия у нас! — продолжал реветь Тинко.

— Хорошо! Хорошо! — попытался успокоить его Лоранд Бёдёньи. — Нам всем это известно. Незачем кричать об этом во всеуслышание, да еще так поздно ночью, товарищ Тинко.

— Но если господин Гранач…

— Господином ваш дедушка был… — раздался голос Эстер, пожелавшей восстановить свое пошатнувшееся классовое положение.

— Тише! — сказал Бёдёньи и повторил еще раз: — Тише! Совершенно ни к чему из-за орехов будить всех соседей.

Пусть не подумают читатели, что ночная перепалка подняла с постелей и бросила к окнам только Тулипанов, Рамзауеров и супругов Бёдёньи. Акустика в этих краях необычайно хороша, голоса разносятся далеко за пределы двух соседних вилл. Во многих окнах уже засветились лампы, и жители всех ближайших домов повысовывались из окон, кто в пижаме, кто в ночной рубашке, а кто и в трусиках. К спору уже прислушивались и Хонтне, и супруги Варга, и Лазар Кумилка, и Сливовичне, и Габор Фюштёши, сварливый нрав которого был хорошо известен во всей округе. Жителям всех соседних домов часто приходилось просыпаться по ночам от короткого, но зычного крика «куш!», способного пробудить даже мертвых, которым Фюштёши пытался заставить замолчать собаку Тинко, представлявшую собой удивительную помесь сенбернара с пуделем (даже с несколькими пуделями, так как эта порода в Крумпли — так звали верного сторожа швейцарской — преобладала).

— Куш! — послышался и теперь голос Фюштёши, хотя обращался он не к Крумпли, а к его хозяину. — Чего вы там орете, сумасшедший собачник? «Демократия у нас!..» Да мы все это и без вас знаем… А если кто-нибудь и не знает, то можете сообщить ему об этом утром…

Громовой голос Фюштёши поднял целую бурю. Хонтне даже выскочила из своего пряничного домика, находившегося в самой глубине сада, и своими туфельками без задников звонко протопала по усыпанной гравием дорожке. На ней был красный халатик. Хонтне остановилась у самой клумбы с розами и раскудахталась, обращаясь к Граначу:

— Зачем вы кричите, господин Гранач? Разве джентльмен ведет себя так? Как вам не стыдно говорить подобным тоном с бедным швейцаром!

Эта изворотливая дама ухитрилась даже ночную перебранку использовать для того, чтобы смягчить общественное мнение, объявлявшее ее антидемократически настроенной особой.

Тинконе тоже вылезла в сад и остановилась в монументальной позе, к которой понуждала ее не столько гордость, сколько собственная толщина. Хонтне и ей сказала пару ласковых слов:

— Уведите своего мужа и уложите его в постель, а то он так разнервничается, что еще, не дай бог, получит прободение желудка. А от этого может произойти большая беда. Однажды у моего дяди…

Голос Хонтне, только было собравшейся рассказать историю о своем родственнике, потонул в новых криках и сумятице. Меньше всего в этом были теперь виновны Тинко и Гранач, хотя они оба стояли (Тинко внизу под деревом, Гранач у себя на балконе), дрожали и раздували ноздри, как чующие опасность кони. Окно в квартире академика закрылось, и изнутри спустили штору. Рамзауер перешел на шепот, хотя всем было очевидно, что он старается навести порядок и разрешить этот спор в духе национального единства. Ему хотелось успокоить и Тинко, но главным образом Гранача, к которому и относились его слова, что бояться, мол, нечего, пусть Гранач спокойно ложится спать, а завтра отправляется на работу, так как родина нуждается в специалистах.

Правда, большая часть его слов потерялась в общем гаме, но слово «родина» прозвучало особенно громко и было совсем не похоже на все остальные прозвучавшие здесь слова.

— Кто это нуждается в Граначе? — спросил Тинко, делая ударение на имени своего врага.

Во внезапно наступившей тишине, какая бывает между двумя ударами грома, раздался снова голос Рамзауера, повторивший:

— Родина, товарищ Тинко.

Нечему удивляться, что при этих словах Рамзауера дрожь, охватившая Гранача, совсем улеглась. Рамзауер сказал: Гранач нужен родине, именно так, родина нуждается в Граначе, в специалисте по изготовлению сиропов, так как до некоторой степени и от него зависит, какие сиропы пьют трудящиеся, приятны ли эти сиропы на вкус, утоляют ли они жажду. Трудящиеся пьют изготовленные Граначем сиропы и довольные возвращаются к своей работе, а это, безусловно, отражается и на повышении производительности их труда и на общем благосостоянии страны.

Родина нуждается в нем! Родина! Родина! Родина! Это слово, неожиданно прозвучавшее в тишине, заполнило всю сверкающую звездами ночь.

Слово прозвучало, но не исчезло. Оно растворилось в ночной тишине, утвердилось в озаренном луной садике, такое же непреложное и несомненное, как утверждение Тинко, что у нас есть демократия.

Ни о каких орехах не было и речи. Разговор был о том, что у нас есть демократия, и о том, какая это демократия, чья она, каким образом существует, а больше всего о том, существует ли она в половине двенадцатого ночи (было именно половина двенадцатого) и есть ли необходимость подчеркивать тот факт, что и ночью существует демократия. А когда с этим вопросом было покончено, все люди в пижамах и в ночных рубашках страстно ввязались в дискуссию о родине, анализируя сие понятие и стараясь разобраться в нем. Надо было решить уйму вопросов: когда родина бывает родиной? Кому родина не родина? Бывает ли родина кому-нибудь родиной больше днем или ночью? Одинаково ли родина может быть родиной для Тинко и Гранача? Но тут вмешался Крумпли и стал лаять своим штрейкбрехерским голосом, играющим на нервах соседей, а вслед за ним залились и все остальные псы в окрестностях, и начался такой кавардак, какого не запомнят даже старики (а память у них всегда хранит самые крупные скандалы). В редкие моменты затишья можно было услышать, что дискуссия перекинулась и в более отдаленные дома. Сентябрьский ветерок доносил только обрывки этих споров, лишь иногда особенно громко и значительно звучало какое-нибудь сочное венгерское слово.

— Разойтись всем по домам! — приказал Бёдёньи, энергично опершись на подоконник, как бы желая этим жестом усилить значение своих слов.

— Наша родина для всех! — просвистел в ночи голос Габора Фюштёши.

— Нет, только для тех, кто трудится, уважаемый господин Фюштёши! — взорвалась Хонтне.

— Для всех! — снова вскричал Фюштёши и топнул ногой, наступив на хвост гончей собаки по кличке Аттила, которая тут же залилась отрывистым лаем.

— Только не для заводчиков! — выпалил Тинко.

— Но у меня был всего лишь маленький сиропный заводик с двадцатью рабочими. Я об этом всегда пишу в автобиографии, — защищался Гранач.

— Врешь. Человек пятьдесят было на твоем заводе.

— Чтоб мне с места не сойти, если у меня было более двадцати рабочих. Да и разговор вовсе не об этом. Разговор был об орехах, о моих орехах. Виданное ли это дело, чтобы так, ни за что ни про что, красть орехи?

Хонтне простерла к небу руки.

— А почему бы и нет? — с этими словами она приподняла полы своего халатика, волочившиеся по земле. — Если позволительно красть дрова у меня из подвала (не правда ли, товарищ Тинко), розы у меня из садика (не правда ли, товарищ Тинконе?), колбасу у меня из кладовой, так почему нельзя красть орехи с дерева?

— Тише! — осадил их еще раз Бёдёньи. — Замолчите вы наконец! Что вы думаете, здесь ведь и рабочие живут, и служащие — люди, которым рано утром надо идти на работу!

— Совершенно правильно, — заявила Тинконе. Не обращая внимания на словесную бурю, она собрала с земли орехи, сложила их в корзину, наполнив ее доверху, и утиной походкой отошла к двери своей квартиры.

— Созовите завтра домовый комитет и обсудите на нем этот вопрос, если не можете между собой договориться, да и тогда не стоит столько кричать из-за каких-то там орехов, — предложил присутствующим Бёдёньи и вместе с женой отошел от окна; они тут же опустили полотняную штору, за которой еще некоторое время можно было видеть их движущиеся силуэты.

Гранач побледнел, лоб у него покрылся потом, как всегда, когда он нервничал. Он страдал сужением кровеносных сосудов, и всякие волнения вредно отражались на его состоянии. Не раздеваясь, прилег он на постель, и Эстер поспешила приготовить ему грелку с горячей водой на живот: обычно ему от этого делалось лучше. В рот мужу она засунула полтаблетки нитроминта, которые он тут же проглотил.

А Тинко почувствовал колики в желудке. Он хорошо знал, как начинается приступ: первый сигнал — боль под ложечкой, оттуда она соскальзывает вниз, в желудок, и через несколько мгновений человек начинает корчиться в мучительнейших спазмах. Боль заставила Тинко лечь в постель, и он лежал, поджав колени к подбородку и втянув голову в плечи, губы его были твердо сжаты.

На улице соседи все еще перекидывались замечаниями, но все реже и беззлобнее; Крумпли и другие собаки тоже устало перетявкивались; мир затихал.

И вот наконец снова воцаряется тишина. Слышится лишь шум все усиливающегося ветра, снова прилетевшего в сад, чтобы трясти орехи, дергать ручки дверей, раскачивать скрипучие качели. Но и он не ограничивается только этим, а треплет за волосы кусты, сметает листья и сор с крыши и, несмотря на позднюю осень, все еще пытается обнять растущую в конце сада березку и сорвать с нее последнюю одежду из листьев.

Из вышесказанного читатель может понять, как орех может стать яблоком раздора между людьми, вызвать ужасные склоки и взрыв душевного негодования. В человеческих душах, как в кратерах полупотухших вулканов, клокочет лава, извержения же происходят по неизвестным или трудно поддающимся анализу причинам. И подобно тому, как настоящая лава, устремляясь вниз по горному склону, уничтожает вся и всех, кто стоит на ее пути, так же действует и лава, изливающаяся из души человеческой.

Под зеленой оболочкой ореха находится не только скорлупа и ядро. Если орех расколоть небрежно, внутри него могут оказаться еще и проблемы, дела (если это больше вам нравится), принципы, борьба мировоззрений — все это с легкостью превращается в раскаленную лаву, сжигающую и опустошающую все вокруг. И все же склоны вулканических гор представляют собой самую лучшую почву для виноградников: они растут здесь, дают свои сочные плоды, пока новый поток лавы не сметает их. Лаву, извергнувшуюся из человеческих душ, тоже нелегко удержать, как мы это увидим из дальнейшего.

Отношения между Тинко и Граначами на другой день вовсе не оказались испорченными, как это можно было бы ожидать. Обе семьи были связаны такими крепкими, хотя и невидимыми нитями, что порвать их было бы делом нелегким. Тинконе договорилась за двадцать форинтов привести в порядок и очистить от ненужного хлама, накопившегося за лето, подвал у Граначей: скоро должны были привезти уголь, для которого требовалось освободить место. Двадцать форинтов — это такая сумма, которая хотя и не может аннулировать состояния борьбы, но зато может притупить ее остроту.

Утром Тинконе как ни в чем не бывало явилась к Граначам за ключом от подвального помещения.

Госпожа Эстер дала ей ключ и, ни словом не намекнув на ночное происшествие, приветливо сказала:

— Всю мебель, душа моя, которую вы там найдете, выставьте в коридор. Старый холодильник, вы знаете какой, задвиньте в самый угол. Битую посуду сложите на холодильник, а доски с кровати отнесите на чердак. Старую газетную бумагу соберите в одну кучу и вымойте пол.

— А пол зачем мыть? — спросила Тинконе. — Все равно туда свалят уголь и дрова. В двадцать форинтов не входит мытье полов.

Они немного поспорили, договоренная сумма увеличилась на три форинта, и эти три форинта их немного сблизили.

А Тинко тем временем сидел перед дверью своей квартиры в старом соломенном кресле, опустив ноги в большой цветастый таз. Времени у него было достаточно, так как его швейцарским заботам была поручена только вот эта трехэтажная вилла. Когда-то давно, после первой мировой войны, был у него патент электромонтера, но мастерской у него никогда не было, так как в виллах на холме Роз работы для него хватало и без мастерской. Тинко и теперь подумывал, что, может быть, стоило бы снова взять патент — получить его от городского совета вовсе нетрудно, — но патента все-таки не брал, зная, что и без него проживет на жалованье швейцара, надбавку за топку печей, случайную работу в соседних домах по своей бывшей специальности, плату за большие и малые перевозки и на другие, подобные этим, доходы. Если не считать язвы желудка, здоровье у него было хорошее и работать он мог вовсю. Ему предлагали вступить в кооператив электромонтеров их района, но его не устраивали существовавшие для членов кооператива расценки. Язва желудка возникла у него на нервной почве, поэтому он и не хотел связывать себя работой с утра до вечера.

Теперь он сидел у двери дома, парил ноги в большом тазу, грелся в лучах осеннего солнышка, а сам не сводил глаз с орехового дерева.

Кому достанутся все эти орехи?

Тинко посматривал на тяжелый груз орехов на ветках дерева и размышлял. Пусть катится к черту этот Гранач, пусть хитрит и ругается сколько угодно; ореховое дерево почти целиком переметнулось на сторону Тинко. Ствол дерева, правда, растет в саду Гранича, но ему, Тинко, все же интересно посмотреть, как полезет этот банкрот за проволочную изгородь собирать орехи в саду у соседа. Дерево принадлежит тому, на чьей земле вырос ствол? Но почему? В каких законах это написано? А если у дерева такой кривой ствол, как у этого ореха, тогда положение совсем меняется. Ствол в саду Гранача, ветви — у Тинко. Искалеченное дерево. Ну и что же? Существуют искалеченные люди, лошади, собаки, свиньи, так почему не быть искалеченному дереву? А для калек даже сама жизнь создает особые законы.

Тинко распустил в воде кусочек мыла. Хотя таз был большой, искривленные пальцы Тинко торчали из мыльной пены. Он потирал их, потом выпрямлялся и потягивался.

Да, так он и сделает! Робику, сыну Граначей, он выделит немного орехов, мальчонка их очень любит, а остальные возьмет себе, что бы там ни провозглашали законы. Только смерть сможет помешать ему. Вода в тазу совсем остыла, нужно было полотенце, а жена ушла убирать подвал у Граначей. Тинко сунул мокрые ноги в соломенные туфли, пошел на кухню, принес оттуда еще горячей воды и разбавил ее холодной прямо из шланга, чтобы не обжечь ноги, которые у него и так сделались кумачового цвета.

Да чего там? — продолжал он размышлять. Гранач — трус, ни за что не отважится прийти сюда собирать орехи, нет, не отважится… Не такое у него происхождение, чтобы осмелиться… Ну а если он и придет? Не придет. Жена будет его, правда, подстрекать, но он все же не придет, кишка у него для этого тонка… А если все-таки? Ну, Тинко позаботится, чтобы ни одного ореха не осталось на дереве к тому времени, когда Гранач придет за ними. Ни одного ореха, чтоб черт его в пекло унес!.. Но-о-о о-о-он не-е-е придет! Он будет караулить там, за проволокой, пожирать орехи глазами, но руками ему до них не дотянуться, для этого надо прийти на эту сторону. А Гранач и носа сюда показать не посмеет.

Тинко подлил в таз еще горячей воды.

Тем временем дети товарища Рамзауера вышли поиграть в сад. Было очень жарко, и они пришли в одних трусиках. Тинко с удовольствием смотрел на загорелые, покрытые золотистым пушком ножки Катики и на плечи Дьюрики, которые уже становились мускулистыми. Дети сначала повозились на траве, потом пошли в угол сада на кучу золотистого песка и стали строить из него крепость. Вырыли тоннель, а чтобы сооружение хорошо держалось, полили сухой песок из шланга. Вот это уже было совсем другое дело! Из сырого песка построили высокую башню, на крышу которой Катика прикрепила в виде флага свою красную ленточку. Ребятишки испачкались в мокром песке нечаянно, а потом уже и нарочно стали мазать друг друга — шеи, руки, ноги, плечи и спины детей покрылись влажной грязью, а затем шалуны начали поливать друг друга из шланга, визжа и брызгаясь. Досталось и старому Тинко, даже сигара его намокла.

Тинко рассердился, но злость его умерялась общественным положением товарища Рамзауера: он натянуто улыбался и только один раз дал волю возмущению, когда ему пришлось стряхивать брызги со своих собственных штанов. Он сунул ноги в соломенные туфли и бросился в погоню за детьми, ему удалось поймать мальчика. Тинко схватил его очень осторожно, чтобы не оставить синяков на нежной ручке ребенка, и погрозил ему пальцем:

— Что ты делаешь, мальчуган? Хе-хе-хе! Разве можно так брызгать на дядю Тинко?

За проволочной изгородью, прижавшись к ней носом. Робика наблюдал за развитием событий. О, как бы ему тоже хотелось облить из шланга Тинко, окатить его холодной водой! Как это было бы замечательно! Но почему только «было бы»? Ведь и у них в саду лежит такая же огромная резиновая змея! Конечно, у них тоже есть шланг. И их шланг такой длинный, что можно запустить струю до самого пряничного домика, где живет Хонтне. Они даже это и делают иногда, когда пожилая женщина, устав от таскания ведер, взмолится, чтобы они брызнули из шланга и на ее грядки с цветами.

Робика, не долго думая, открыл кран, и вода потекла в шланг, пробежала по его извивающемуся телу и мощной струей вырвалась наружу.

Робика умело направлял струю, поливая ею сначала траву, потом приподнял шланг и стал водить им так, чтобы вода падала вокруг Тинко. Швейцар удивился, выпустил из рук пойманного Дьюрику и медленно пошел к изгороди… Руки у Робики дрожали, дрожь передавалась и шлангу, но мальчик не выпускал его из рук, поливая траву в соседнем дворике, листву орехового дерева. Даже розам Хонтне достались высоко летевшие брызги воды. Еще шаг, еще и еще, и Тинко подошел вплотную к изгороди.

— А ну-ка, положи шланг! — закричал Тинко мальчику.

Робика хотя и испугался, но шланга не положил, только благоразумно и дипломатично направил струю воды в свой сад. Тинко нет никакого дела, что делает Робика в своем саду. Но оказалось, что Тинко и до этого есть дело.

— Положишь или нет, говорю я тебе? — По глазам Тинко было видно, что он очень сердит.

Дети Рамзауеров тоже подошли к ореховому дереву, и Тинко, желая смягчить преподанный им только что нагоняй, спросил у них:

— Хотите орехов, дети?

Он поднял с земли два ореха и положил девочке на ладонь, даже сам загнул ее тоненькие пальчики, чтобы орехи оказались у нее в кулаке.

Робика шепелявил, но переносил этот свой недостаток с большим достоинством и душевной уравновешенностью.

— Не давайте им наших орехов! — сказал он, старательно подбирая слова, в которых не было отвратительного для него звука «с».

— А ты мне не приказывай! — в сердцах ответил ему Тинко и даже потряс нижние ветви дерева.

— Не тряши, говорю тебе, не тряши дерево! — обидчиво сказал ему Робика.

— Что значит «не тряши», ты, щенок? — набросился на него Тинко.

— Не твое дерево, не твое, а ты вор, вор!..

Маленькие Рамзауеры засмеялись, но смех их перешел в громкий хохот, когда Тинко уцепился за две ветки и стал их трясти с такой силой, что орехи градом посыпались на землю.

— Подбирайте! — приказал он маленьким Рамзауерам. — Ты, Дьюрика, принеси корзиночку, вон она там у двери прачечной. Ну, поворачивайся… раз-два…

Но дети и не думали двигаться с места.

— Вы что, не хотите орехов?

Дети молча уставились на Тинко.

— Ну, что с вами? Не любите орехов?

Оба, и Катика и Дьюрика, стояли так, словно потеряли дар речи, и не мигая смотрели своими голубыми глазенками на Тинко.

Робика наблюдал за событиями, как бы изучая, что будет дальше. Шланг он повернул книзу, и сильная струя воды образовала вокруг него небольшую лужу, так что белые парусиновые туфельки были забрызганы грязью.

— Им не нужны ворованные орехи, — сказал Робика.

Тинко покраснел от гнева, вены на шее, на лбу и на висках вздулись, стали лиловыми.

— Что ты сказал, щенок? — заорал он. — Что такое? Ворованные орехи?! Пусть только придет домой твой отец! Пусть придет… — Тинко повернулся спиной и зашагал к дому.

Походка Тинко стала очень грузной (a как легко он шел к изгороди); Робика медленно поднял шланг. Напрасно внутренний голос шептал ему: не надо, положи этот шланг… Тот же самый голос — может быть, это был голос инстинкта — шептал ему и совсем другое: смелее, Робика, не отступай! Подыми шланг, Робика, бей, руби! Это же говорили ему глаза Катики и Дьюрики: смелей, Робика, не закрывай крана, залей водой весь мир. А в глазах Катики он читал еще и другое — эти маленькие синие озера, окруженные весенними березками ресниц, говорили ему: смелее, Робика, я люблю тебя, Робика! Ничего, что ты шепелявишь, ничего, что мой папа называет твоего папу большим плутом, мне это все равно… Смелей, Робика, вперед!

Отверстие шланга оказалось на одном уровне с Тинко, и мощная, изогнутая струя с ужасающей силой ударила швейцара чуть-чуть пониже спины. Тинко весь изогнулся и машинально схватился за зад. Придя в себя, он обернулся. Робика и дети Рамзауера остолбенели. Листва деревьев словно побледнела. Даже ветерок затих. Настала тишина, могильная тишина.

Тинко с необычным для него проворством пустился в бегство.

— Это просто ужасно, — рассказывала вечером Граначне своему мужу. — Ты даже не можешь себе представить, что вытворял здесь Тинко. Начал с того, что поднял такой трезвон, будто весь дом объят пламенем. Ворвался в комнату, не подождал, чтобы я ему предложила сесть, а прямо с порога начал орать и стал отряхиваться от воды на кресла и на плюшевый диван. Всю комнату загадил: Робика налил ему воды в штаны, и она так и бежала у него по ногам. А Тинко продолжал орать, да так громко, что даже вазы дрожали и картины качались на стенах.

— Картины не качались, — поправил ее Гранач.

— Может быть, но все-таки он орал и выл, как шакал.

— Что он кричал? — спросил у нее муж и в ожидании страшных откровений сунул в рот две таблетки севеналетты и проглотил их, не запивая водой, а только сморщившись.

— Я всего и не припомню, — ответила жена. — Он стучал по письменному столу и кричал, что убьет Робику, что и с тобой сведет счеты, что ты проклятый буржуй, гнилой…

Гранач никак не реагировал на слово «гнилой».

— Он сказал, что я буржуй?..

— Да, — кивнула головой жена и сделала маленькую паузу, чтобы муж мог полностью переварить это оскорбление.

— Ужасно! А что еще он сказал?

— Что не только ты, но и Робика — классовый враг.

— Как он сказал?

— Именно так. Классовый враг.

— Так и сказал?

— Да. Это он сказал о Робике, — ответила жена, под тяжестью этого обвинения ноги у нее подогнулись, и она села в кресло рядом с книжным шкафом.

— Он еще что-нибудь сказал?

— Сказал. Он говорил о Робике, и даже не говорил, а выкрикивал, что, мол, его еще из пеленок не успели вынуть, что он еще шепелявит, в штаны себе накладывает, — он именно так и сказал, шепелявит, а уже классовый враг и научился косо смотреть.

— Он сказал это о Робике? Шепелявит? Пеленки? Штаны?

— Да! — твердо ответила жена и кивнула головой с видом человека, который уже давно пережил все земные страсти.

Гранач попросил у жены брома. Она бросила в пустой стакан таблетку, налила немного воды и даже встряхнула стакан, чтобы таблетка лучше растворилась. Гранач лег на диван и стал сам себе щупать пульс, закрыл глаза и считал: два, три, четыре, пять-шесть-семь, во-о-семь, де-е-вять, десять-одиннадцать…

— Вот так на прошлой неделе умер Вамош. У него тоже было плохое сердце. Он пришел домой, разволновался из-за швейцара и через четверть часа уже был мертв. Он сказал еще что-нибудь?

— Кто?

— Тинко.

Жена кивнула.

— Не стоит волноваться из-за какого-то там швейцара. Он еще долго оскорблял нас. О тебе он сказал «сукин сын», а мне, представь себе, что «напрасно я кручу задницей».

— Ну, это неважно, — отмахнулся Гранач. — Какой-то швейцар не может меня обидеть. А больше он ничего не сказал?

— Сказал. Да он не говорил, а он все это выкрикивал как одержимый. Я, мол, покажу ему, этому господину Граначу!

— Так и сказал: господину?

— Так и сказал. Даже «сиятельному господину».

Гранач поднялся.

— Вот это важно.

А жена все говорила и говорила. Гранач слушал, морщил лоб, иногда переспрашивал, старался осмыслить общественное значение некоторых выражений.

— Что еще говорил Тинко?

— «Я покажу этому сиятельному господину, что такое частная собственность, покажу ему, чьи орехи, где бы там ни рос ствол! Пусть никто не осмелится совать нос в мой сад, а если кто сунет, так я прямо об его нос расколю орех». А потом он еще кричал: «Что? Как? Почему? Частная собственность? Орехи? Предмет первой необходимости — значит, коллективная собственность!» Чтобы мы приняли к сведению, что ветви протянулись в его сад, а до ствола ему никакого дела нет. Мы можем обниматься со стволом, если это нам вздумается, или повеситься на нем, ну а орехи, особенно если они падают в его сад, так это его орехи, так как частной собственности на орехи не существует. А еще он призывал в свидетели всех святых, и бога, и деву Марию и богохульничал и сквернословил.

— Ужасно, — опять вздохнул Гранач и растерянно посмотрел на жену. — Ты понимаешь, как это ужасно? Он обвиняет. Он хочет доставить нам кучу неприятностей, и наплевать ему и на бога и на людей. Черт бы его побрал, этого люмпен-пролетария! Гнилой мелкобуржуазный тип! Ах, да ты этого не понимаешь! Откуда тебе знать все!

— Да понимаю я, успокойся. Ну что может случиться, по-твоему? Донесет на нас? Пусть доносит. Убьет? Пусть убивает. В тюрьму-то его посадят, не нас. Только не дрожи!

Гранач кивнул, его возмущала политическая близорукость жены. Пусть доносит? Насчет убийства — это глупость. Жена, к сожалению, ни в чем не разбирается. Она не понимает, что к чему. Она не знает, не подозревает даже теперь, в 1954 году, что такое классовая борьба. А вокруг орехов разыгралась именно классовая борьба. Борьба двух мировоззрений! Борьба не на жизнь, а на смерть. А эта глупая гусыня ничего не понимает! Думает, что это какая-то мышиная возня. Вот глупости! Это не любовные шашни, о которых писатели пишут всякие небылицы. Любят друг друга, не любят, все-таки любят. Даже не что-то героическое. Жил-был герой, он боролся и потерпел поражение, или боролся и победил — вот и все. Или еще: боролся, потерпел поражение, а идея победила.

А вот дело с орехами — это настоящая борьба. Человек наталкивается на ореховое дерево и может сломать себе шею. Шею об орех! Вот это борьба! Настоящая борьба! Гранач, господин, товарищ, коллега… каждое слово — сигнал боевой тревоги. Тинко!.. Уже двадцать пять лет работает швейцаром. Был швейцаром при Хорти. Потом швейцаром у частного хозяина, швейцаром у нилашей[36]. В квартире у него до сих пор стоят два кресла Вейсов; их увезли в концлагерь, а кресла оказались у Тинко. Мне эти кресла хорошо знакомы, в одном из них я всегда сидел, когда мы играли в карты.

А позвольте спросить, как попал фарфоровый лебедь с синей каемкой на шкаф швейцара господина-товарища Лайоша Тинко? Позвольте вас спросить? Может быть, этот лебедь был новогодней мечтой Тинко? Может быть, он сказал как-то жене: «Пойдем, дорогая, и купим белого фарфорового лебедя с голубой каемкой, я с детства мечтал о таком лебеде из старого венского фарфора». Нет. Не-е-ет! Всему есть границы! И лебедю Тинко, и украденным креслам, даже его пижаме. Сначала лебедь из старого венского фарфора, потом кресло-качалка с чердака, на котором сорок лет сидела покойная тетя Клотильда… Тинко — швейцар трехэтажной виллы в Буде, жена его моет лестницы, собирает и выносит помойные ведра, выставляет их у калитки сада, потом пустыми относит обратно, а что делает он сам? Парит ноги в воде. И это в будни, в утренние часы. Пфуй! Гнилой мелкобуржуазный тип… Этого нельзя так оставить. Дело об орехах? Пустяки? А я докажу вам, что не пустяки. Мышиная возня? Возможно. Дело в масштабе! Если из-за этой возни разоряются целые семьи, то это уже не пустяки. Сейчас же к Рамзауеру! Как это он сказал ночью? Родина нуждается в каждом трудящемся! Правильно. Вот только эти моющие-ноги-в-будни…

— Вот именно, — сказала жена, — терпеть стало невозможно. Если ты пойдешь к Рамзауеру, он в один момент наведет порядок. Это человек решительный. Разве можно нарушать спокойствие трудящегося человека всякими ореховыми делами? Иди, иди сейчас же!

Гранач выпрямился. Лекарства уже, очевидно, начали оказывать на него свое действие, он окинул взглядом жену.

Одним этим взглядом было сказано столько, что даже трудно перечислить. Но стоит упомянуть лишь неукротимое желание противоречить, которая возбуждала в нем эта хорошенькая женщина с вызывающе торчащей грудью и слегка косящими глазами — его жена, слова которой моментально превращали в нем все «да» в «нет».

— Ты с ума сошла! — накинулся он на нее. — Человек думает вслух… полагает, что может думать вслух, во всяком случае, в семейном кругу, но это еще не обязывает его совершать целый ряд нелепостей. Как это ты говоришь, чтобы я пошел к Рамзауеру? Что это значит? Что может из этого выйти? А? Ты-то что об этом думаешь? Именно Рамзауер заинтересуется моими ореховыми делами?

— Он сам сказал, что родина нуждается в каждом трудящемся. Он сказал это, он даже кричал это ночью.

— Дура!

— Белу!

— Дура и есть. Это просто фраза, брошенная на ветер. Может быть, он как раз писал статью. Вот и сделал принципиальное заявление. Откуда я знаю, как он применяет такие заявления на практике? Как использует эту принципиальную точку зрения в вопросе об ореховом дереве? Рамзауер — человек больших масштабов, государственный муж, я даже не посмел бы сказать перед ним, что, мол, орехи… Он, очевидно, никогда не произносит таких скучных слов. Орех! Вот если бы пойти к нему и сказать, что, мол, государство, родина, прибавочная стоимость, социализм… это да, на это он обратил бы внимание. А орехи?.. Да еще шланг?.. Как тебе могло прийти в голову такое? Как ты, боже правый, представляешь это себе? — И Гранач положил руки — надо сказать откровенно — на круглые и мягкие плечи жены.

— Ты глубоко ошибаешься. Рамзауер совсем не такой человек. В твоем мелкобуржуазном мозгу…

— Что-о-о?! Мелкобуржуазном? И ты это говоришь мне? Ты, чей отец… Как смеешь так говорить? Ты — мне? Просто интересно, что ты думаешь. Как ты себе представляешь мой визит к нему? Я вхожу и говорю: «Свобода! Ваш покорный слуга, имею честь доложить, что Тинко украл у меня орехи, поэтому я прошу вас напечатать об этом в газете, прошу навести порядок в доме, так как в конце концов орехи…» Да он вышвырнет меня! Понимаешь? Вышвырнет.

Воцарилась тишина.

Зрели большие решения. В голове у Эстер теснились новые планы.

— Ну а Бёдёньи? Бёдёньи — депутат. Заниматься такими вот ореховыми делами входит в его прямые обязанности.

Гранач ответил ей почти что кротко:

— Дура!

— Белу!

— Дура! Неужели ты не понимаешь, что эти вот наши орехи — такая мелочь, с которой мы не можем никуда пойти. Бёдёньи любезный человек. Добрый. Внимательный. Если я пойду к нему, он усадит меня и скажет: «Закуривайте, товарищ Гранач, и расскажите мне все спокойно и по порядку». Тогда я спокойно и по порядку все расскажу ему. Потом он позовет Тинко, тоже предложит ему сесть и выспросит и у него все по порядку.

— А затем?

— А затем Тинко спокойно и по порядку расскажет ему о моем бывшем заводе сиропов, о двух квартирантах, которые у меня не проживают, и о всяких других мелочах. Потому что жизнь, дорогая моя, полным-полна вот такими, как бы это сказать, мелочами. И постепенно эти мелочи начинают расти. И человек по уши погружается и тонет в них. А затем опять приходит мой черед и я спокойно и по порядку говорю все Бёдёньи. Сижу у его письменного стола, на котором всегда стоит маленькое переходящее знамя, которое даже не переходит, а всегда стоит у него на столе, потому что он лучше всех работает в городском совете, он самый лучший депутат, он больше всех заботится о людях. И вот я говорю ему: «Товарищ Бёдёньи, Тинко — вор, будьте добры расследовать, откуда у него эти два кресла в его квартире и фарфоровый лебедь на шкафу, а потом спросите у жильцов, откуда у него было всегда так много топлива и так много мяса…

— И какое хорошее мясо всегда у него!..

— …Ведь именно он продал эти шесть запасных рукомойников, которые в прошлом году исчезли с чердака, а мы не смели донести на него…» А Бёдёньи сидит, спокойно слушает, обдумывает. И тут начинается! Ты спрашиваешь, что начинается? Да, конечно, борьба! Начинается борьба, потому что Бёдёньи хочет навести порядок, хочет все ясно видеть и убедиться в том, как действительно обстояли дела. Такой уж он человек. И такой уж теперь мир. Здесь всех хотят вытащить за ушко да на солнышко, а мы этого солнышка-то и не выносим. Понимаешь? Не выносим. Моя покойная матушка говорила, что рябой человек при солнечном свете рябее, чем в вечерних сумерках. Этот мир справедлив. Может быть, это и очень хорошо, даже прекрасно, но и я, и Тинко сломаем себе в нем шею.

Гранач утомился, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, вздохнул со свистом и продолжал тихим голосом развивать свои мысли дальше:

— Нет, никуда я не пойду, лучше проглочу эту пилюлю. Пропади они пропадом, эти орехи! Борьба? Я не буду бороться! Я еще не окончательно сошел с ума, чтобы отстаивать свою личную собственность! Мы не боремся. У меня для этого нет сил. Нет борьбы. Борьба, борьба, борьба! Целый день борьба. Тинко напишет письмо в управление завода сиропов. Тинко донесет на меня. Тинко пойдет в городской совет. Расследование. Архивы… Нет! Это безумие! Лучше скромно оставаться в тени.

Жена стоит за спинкой кресла и всеми пятью пальцами с красными ногтями треплет волосы мужа, гладит его голову, в которой, по существу, ничего нет. Его редкие волосы, колеблющиеся при малейшем ветерке, падают ему на лоб. Гранач закладывает указательный палец за среднюю пуговицу пиджака и становится очень похож на великого императора, которому надоело оплакивать свою бывшую славу на острове святой Елены.

— Но ведь раньше ты говорил как раз наоборот! — замечает жена.

— А? Что? — взрывается Гранач. — Люди должны мыслить диалектически.

Гранач медленно встает с кресла. Ярость его уже улеглась, на ее место приходит раздумье. Он находится во власти мелочных трезвых соображении.

В дверях показывается Робика. Сначала в дверь просовывается его носик, растрепанные волосы, потом нога и наконец он сам, грязный с головы до ног.

— В чем это ты испачкался? — спрашивает у него Гранач.

— Я забрызгался…

— Поди сюда!

Робика подходит, вернее двигается в сторону отца: два шага вперед, шаг назад; ему не совсем понятна отцовская строгость, ее размеры и потенциальные возможности.

Тинко сидел в саду на стуле, поставленном около изгороди. На столе перед ним стояла бутылка с кадаркой свекловичного цвета. Тинконе сидела напротив и перебирала чечевицу.

— Хватит тебе, — начала Тинконе, — четвертый стакан пьешь!

Тинко рассвирепел.

— Не лезь, а то оболью, — заявил он, кладя палец на сифон с содовой водой.

— Ты на это способен.

— Ну, так вот, на тебе! — заорал во всю силу своих легких Тинко и прибавил ругательство, заимствованное из словарного фонда первой мировой войны, да так громко, что его услышала и Граначне, вышедшая как раз на балкон.

— Они сидят под ореховым деревом. Шшш! — сказала она.

Гранач возмутился:

— Не шикай ты на меня! Говорю тебе, не шикай! Ненавижу, когда на меня шикают!

— Шшш! — жена приложила пальчик к своим вишневым губкам. — Они услышат.

Но Гранач так рассвирепел, что не мог больше сдерживаться: он вскочил в комнату, схватил Робику, стянул с него его маленькие тирольские штанишки и повлек за собой на балкон.

Лицо его было спокойно. Казалось, ему в голову пришла гениальная идея. Рассудок одержал победу. Эмоции уступили место размышлениям. Но в голосе у него все еще звучали гневные нотки, хотя он уже и овладел собой. Робика упирался, присел на корточки, и его пришлось тащить на балкон силой. А отец громогласно внушал ему:

— Чтобы другой раз не смел обливать водой взрослых, да еще из шланга! Что? Да как тебе такое могло прийти в голову? Ты с ума сошел?

Гранач кричал так громко, чтобы супруги Тинко могли услышать его. Пусть они убедятся, что он, Бела Гранач, имеет обо всем этом деле свое особое мнение, что он строго осуждает проказы своего отпрыска. Поступая так, он надеялся лишить змею хоть одного из ее ядовитых зубов.

— Но… но… но… дядя Тинко крал орехи и хотел, чтобы и дети Рамзауера собирали их в корзинку…

— А тебе какое дело до этого? Ты кто такой? Исполнитель судебных приговоров?

— Но… но… — всхлипывал Робика. Они были уже на балконе, и Гранач исподтишка бросал взгляды в сторону орехового дерева, чтобы убедиться, видят ли супруги Тинко, слышат ли, какой он справедливый отец, насколько ему претит всякое самоуправство, и больше всего стараясь, чтобы они получили правильное представление о его решительности, твердости, педагогической строгости, одним словом, о его мужском характере.

— Слышишь, мать? — Тинко показал большим пальцем в сторону балкона. — Порет щенка…

Жена ближе подвинулась к мужу и шепнула ему:

— Двадцать три форинта обещала за уборку подвала, а дала двадцать восемь.

— Подлизываются.

— Ну, сына-то он не поэтому бьет…

— Да он его и не бьет… — недовольно заметил Тинко и уже поднял к губам полстаканчика кадарки, собираясь выпить ее одним духом…

А Гранач все продолжал кричать, хотя и умеренно громким голосом, но все же очень сердито:

— Что такое? Щенок! Негодяй! Ты смеешь поливать из шланга взрослых людей! — И он взглянул вниз: слышат ли они, что он говорит сыну? — Как ты смел облить дядю Тинко с головы до ног?

— Да я вовсе не на голову ему лил! Я прямо в попку целил!

— В попку? Какое тебе дело до попки дяди Тинко? Ах, ты!.. Вот я сейчас покажу тебе, что будет с твоей попкой!.. — Гранач опять бросил взгляд в сторону дерева. — Я тебе покажу, чтобы неповадно было другой раз обижать дядю Тинко, который тебе даже розу из сада Хонтне подарил однажды!

— Две их было, — прошептал Тинко, — видит бог, две. Об одной умалчивает, разбойник.

— Оставь, не так это важно, — ответила ему супруга. Ноздри у нее раздувались, грудь волновалась, а чечевица рассыпалась по всему столу.

Гранач заметил, что супруги Тинко шепчутся между собой, и продолжал делать внушения сыну:

— А мама очень плохо сделала, что заперла тебя от дяди Тинко в ванной. Я бы не запер. Нет. Пусть бы он тебя отколотил как следует, по крайней мере теперь не пришлось бы мне драть тебя…

Хотя Гранач и сам сдерживал руку, а остатки отцовской гордости еще тормозили силу ударов, все же шлепки звучали достаточно громко. Мы не можем точно указать число и силу этих шлепков, но их было вполне достаточно, чтобы выжать у Робики из глаз слезы, которые потекли через нос по тому месту, на котором у него в далеком будущем вырастут усы, а обида, боль и соленый вкус слез заставили Робику кричать таким громким голосом, что его слышно было далеко в округе. Этот плач заглушил все шумы и звуки, смех и крики детей, скрип качелей и вызвал на устах Тинконе улыбку. Она положила руку на кисть мужа и сказала:

— Вот видишь, отец, они все-таки порядочные люди, эти Граначи.

1955

Выбирая из двух возможностей, что мне написать: предисловие или послесловие, я остановился на последнем, чтобы показать свое неприязненное отношение к этому жанру литературы. Как бы ни скромничал автор, но предисловие и послесловие бывают всегда в известной степени выражением его тщеславия. Прикрываясь маркой объективности, автор протаскивает в свои после- и предисловия самооценку своего творчества, делая это иногда совершенно непредумышленно, а его скромные указания на некоторые особенности книги являются не чем иным, как благопристойным вариантом самохвальства. Честное и открытое восхваление самого себя, пожалуй, все же приятнее, чем хвастливо краснеющая скромность, с которой некоторые авторы в преди- и послесловиях чуть ли не извиняются перед читателями за то, что осмелились опубликовать свои произведения.

Конечно, и меня подмывает дать читателю нечто вроде теоретического путеводителя, инструкции касательно наилучшего наслаждения моими сатирами, но я опасаюсь разногласий, которые может обнаружить читатель или критик между высказанными мною воззрениями и их художественным осуществлением, что только помешало бы вышеупомянутому наслаждению. Стоит ли отрицать, что было бы лучше всего просто так, с веселым бесстыдством, сказать несколько откровенных слов в интересах своих произведений, призвать внимание читателей к некоторым весьма дорогим нашему сердцу особенностям нашего художественного творчества, указать на его недостатки. Писатель мог бы сказать читателю, чтобы тот ценил его оригинальность, непохожесть на других авторов, обращал внимание не только на произведение в целом, но и на его отдельные части, на аллегории и на композиционные особенности, а также и на иронию, острие которой автор охотно направляет и на самого себя. Такая объективная самооценка, к сожалению, считается пока еще неуместной, так что, несмотря на всю склонность иронически относиться к себе, я должен воздерживаться от подобных литературных изворотов.

Вдобавок ко всему вышесказанному я должен сознаться, что за двадцать пять лет литературной деятельности написал много сатирических рассказов. Я считаю эти рассказы именно сатирами, а не юморесками и не фельетонами, но сообщаю об этом не для их повышенной оценки, а потому, что питаю пристрастие к объективности. Предлагаемый сборник содержит сатирические рассказы, которые я выбрал из всех написанных мною за период около двадцати пяти лет (1931–1955 гг.). Выбранные мною сатиры не претендуют на то, чтобы показать сущность общественной жизни страны за четверть века. Для этого понадобилось бы не один, а несколько томов, включая сюда и те сатирические рассказы, которые исчезли бесследно, погибли в исторической буре событий по воле различных обстоятельств. Некоторые из них погибли на войне, точно так же как гибнут бравые неизвестные солдаты: сгорели, были уничтожены бомбежками. Многие я сжег сам в период фашизма, боясь, что полиция может найти их у меня. Время тоже не пощадило части моих сатир: оно расправилось с ними с присущей ему беспощадностью, покрыв их прахом забвения.

Под каждым рассказом я поставил год его написания, как это я видел и в других сборниках. Это — хорошая и умная привычка, вот мне и захотелось последовать ей. В этом тоже есть иногда небольшая толика тщеславия: пусть узнают люди, как прогрессивно мыслил я уже тогда, когда было так трудно ориентироваться и находить правдивые и человечные художественные образы. Но и теперь, после освобождения Венгрии, это остается хорошей привычкой. Темпы развития у нас так стремительны, что проставление даты показывает своевременность некоторых рассказов даже в том случае, когда автор писал их не только для актуального использования, спеша догнать уходящие события. До освобождения страны сатирические произведения печатались обычно только после того, как над ними основательно успевали потрудиться ножницы цензуры. Отобранные для этого сборника рассказы восстановлены мною в их первоначальном виде, без цензурных купюр.

Многие могут задаться вопросом — людям нельзя ведь отказать в справедливом любопытстве, — случалось ли в действительности все то, о чем я пишу в отдельных своих сатирах? Мне кажется, что я имею право утверждать: все написанное мною гораздо правдивее, чем если бы это произошло на самом деле. Зачем превращать в порошок действительность, измельчая ее в ступке фактов? Одна лишь фантазия извлекла героев таких сатир, как «Паноптикум» и «Абриш стремится к мировому господству», из реальности тогдашнего мира и поместила их в символический паноптикум и такой же символический зоопарк исчезнувших навеки времен.

Сколько я ни ломаю себе голову, мне нечего больше сказать в послесловии, хотя бы уже потому, что я опасаюсь, как бы удельный вес его не оказался слишком значительным и не придал бы всей книге ненужный оттенок, подобно тому как крупинка марганца окрашивает целый чан воды.

Перевод В. Левика.

Ты, поросенок (нем.).

Стихи в рассказе переведены А. Голембой.

От латинского nullus — никакой, ничто.

Так называют в Венгрии безостановочный лифт. — Прим. перев.

«Не знаю, что стало со мною…» (нем.)

Примечание автора: За эту фразу в 1936 году я был привлечен к суду по обвинению в «преступлении против нравственности» и осужден на десятидневное тюремное заключение, которое могло быть заменено денежным штрафом.

Ты (нем.).

Тоже человек! (нем.)

Слова из марсельезы и карманьолы. — Прим. перев.

О елочка, елочка, как зелены твои ветви! (нем.)

Примечание автора. Рассказ был впервые напечатан 7 апреля 1935 года, после чего в парламент была подана интерпелляция с требованием привлечь автора рассказа к суду «за разжигание классовой ненависти».

Я мечтал о высокой и стройной, а обладаю маленькой и толстой (нем.). Такова жизнь! Такова жизнь! (франц.)

Отдых! (нем.)

Ерунда! Вздор! (нем.)

Восхитительно, говорю я вам! Посмотрите-ка! (нем.)

Спасибо. Вы милейший человек! (нем.)

Стихи в рассказе переведены А. Голембой.

Вот человек! (лат.)

Говори же (нем.).

Ну! (нем.)

Говори же… Начинай… (нем.)

Ты опять твердишь это свое «гурура»? Какой скандал! (нем.)

«Новая немецкая наука» (нем.).

Премьер-министр буржуазной Венгрии с 1932 по 1936 г.: — Прим. перев.

В Венгрии под Новый год дарят на счастье шоколадных или фарфоровых поросят. — Прим. перев.

Военная молодежная организация в фашистской Венгрии. — Прим. перев.

Ну, что вы скажете на это, господин Розенберг? (нем.)

Внимание! (нем.)

У него всегда такие глупые шутки (нем.).

К фамилиям венгерской знати прибавлялись названия деревень или местностей, где были расположены их имения. — Прим. перев.

«Если это и неправда, то хорошо придуманная» (итал.).

В июне 1948 года. — Прим. перев.

Легкое виноградное вино. — Прим. перев.

Краткое жизнеописание (лат.).

Члены венгерской фашистской партии «Скрещенные стрелы». — Прим. перев.