Об авторе

От автора

То было время величайших потрясений. Казалось, некая могущественная рука перемещала народы, словно фигуры на шахматной доске, периодически сталкивая их друг с другом; и, как сбитые противником пешки, ладьи… десятки и сотни тысяч людей покидали жизненное поле. В отличие от игровых фигур, стертые с лика земного народы не участвовали в новой партии, а иные уцелевшие превращались из королей в жалких пешек.

Орды варваров, оставившие места своего привычного обитания, бродили по Европе, и не было от них спасения никому и нигде. Красивейшие античные города стали лакомым куском для "гостей", и, желая его проглотить, варвары без сожаления проливали собственную кровь, а жизни и смерть здешнего населения зависели от настроения слетавшихся со всех сторон молодых хищников. Вечный город — так гордо именовали Рим его граждане во времена бесконечных собственных побед! Теперь же второе название столицы мира казалось горькой насмешкой. В 410 г. по его улицам прошли готы, отнимая у прежде непобедимых римлян все, что привлекло их восторженный глаз. Все, что было создано величайшими мастерами мира, что собиралось сотни лет многими поколениями героических фамилий, в одночасье пошло на удовлетворение тщеславия презираемых варваров. Все, что украшало Вечный город, было унесено, увезено, а на что не хватило рук, походных мешков и повозок — уничтожено. Обращались в пыль и пепел произведения искусства только потому, что готам непременно хотелось пользоваться плодами своей великой победы — хотя бы так быстротечно, и способом, который не вызовет восхищения у потомков.

Граждане, пережившие нашествие готов, полагали, что ужасные времена для их города закончились, что Господь довольно покарал надменных римлян за презрение к прочим народам. Однако вместе с надеждой они впустили в свои души нового врага. Страх, ранее неведомый народу-победителю, нашёл приют в Вечном городе и более не желал покидать его. Страх начал разрушать Рим, устоявший когда-то перед непобедимым Ганнибалом. Многие семьи, видя, что их город становится желанной добычей для варваров, пытались найти спасение на окраинах огромной империи. Наивные искатели желанного покоя лишь потеряли то, что имели. Их не успевшие остыть очаги были заняты такими же искателями лучшей доли. Вчерашние властители мира метались по Европе, Азии, Африке — по всем землям, прилегающим к Средиземному морю, которое ранее считалось Внутренним римским морем. Нашествие готов Алариха стало не концом римских бедствий, а только началом. Главный враг пришел на Запад из Причерноморских степей; враг, более страшный, чем те, с которыми Риму довелось познакомиться прежде… А до того народ, переполошивший римский мир, обитал на краю ойкумены; и там, на почти не ведомых для римлян и греков землях, страшные воины, никогда не расстававшиеся с конем, были грозой для всех. Чтобы от них защититься древним жителям Поднебесной пришлось построить самое грандиозное на планете сооружение — Великую китайскую стену. Некая могущественная сила, иногда производившая грандиозные потрясения на земле, решила, что пришла пора и Западу испытать настоящий страх, и часть кочевых племен отправилась туда, где солнце в вечернее время соединялось с землей… Перед внезапно явившимся ужасным народом побежали воинственные аланы — словно стада овец перед голодными волками, и горе тем, кто оказался недостаточно резвым. Уцелевшие после страшной бойни присоединились к войску победителя.

Затем на пути пришлых из Азии кочевников встала огромная империя бесстрашных остготов. Их предводитель — король Германарих — покорил множество северных племен, и древние авторы сравнивали его с Александром Македонским. Но ни прежние победы Германариха, ни его боевой опыт и мудрость, ни многочисленное войско не смогли остановить ворвавшийся в Европу ураган по имени гунны. "Пораженный силой этой внезапной бури, — сообщает Аммиан Марцеллин, — Германарих в течение долгого времени старался дать им решительный отпор и отбиться от них; но так как молва все более усиливала ужас надвинувшихся бедствий, то он положил конец страху перед великими опасностями добровольной смертью".

Римская провинция Паннония пережила все круги земного ада. В IV в. здесь обосновались племена вандалов. Но уже во второй половине IV в. в Паннонию ворвались готы, теснимые племенами гуннов. У вандалов не осталось выбора, как двигаться дальше — на Запад. Готы не задержались надолго в Паннонии, их сменили гунны — на несколько десятилетий превратившие римскую провинцию в пастбище для своих неприхотливых лошадей. А вандалы… Улицы Рима скоро заполнят беженцы, которым не повезло оказаться на пути варваров, искавших для себя новые места обитания.

Вандалы в союзе с аланами разорят Галлию, затем одолеют Пиренеи и захватят одну из лучших римских провинций — Испанию. И здесь вандалы не останутся надолго, в это удивительное и сумасшедшее время великих переселений ни один народ не имел ни отечества, ни родины. Вандалы неожиданно вырываются из переполненной варварами Испании, одолевают Геркулесовы столбы, захватывают Нумидию и земли древнего Карфагена.

Гонорий, ставший императором в 395 г., покинул ненадежный Рим и обосновался в спокойном Медиолане. Спустя семь лет император едва не попал в руки осадивших город вестготов. Глава Западной Римской империи бежит из Медиолана в более защищенную Равенну, и отныне здесь пребывают последние императоры. Рим остался без головы; вольно или невольно духовной власти доводилось брать на себя заботу о несчастных гражданах.

Понтификат Льва пришелся на время заката некогда великой Римской империи. Но что удивительно: среди хаоса и разрушений, гибели городов и царств авторитет церкви в мире вырос, вера во Христа покоряла новые народы. И в этом огромная заслуга Льва — человека, имевшего своим оружием не меч, а слово и любовь к ближнему; человека кроткого, славившегося своей добротой, но необыкновенно волевого и всегда добивающегося своей цели — без кровопролитных битв и хитроумных интриг; защитника бедных, больных, и непримиримого врага ересей, извращавших Слово Божие. Господь одарил Своего слугу даром великого убеждения, и он первый римский епископ, проповеди которого сохранились сквозь века и тысячелетия.

"Натура цельная, крепкая, вылитая как бы из одного металла, и вместе с тем энергичная, святой Лев поражает наблюдателя строгой выдержанностью своего характера и неуклонной последовательностью своих действий, — характеризует Великого понтифика русский богослов В.Ф. Певницкий. — Стремления, какими определялась его деятельность, слишком выпукло отделяются в историческом ходе событий, и, раз предавшись одному стремлению, он посвящал ему всю энергию своего духа и не отступал от начатого дела, пока не доводил его до конца, какие бы ни представлялись ему препятствия на пути к определению этих стремлений. В этой выдержанности и энергичной последовательности характера виден потомок древних римлян, закаливших себя в борьбе с жизнью, и железным терпением, равно как неутомимой настойчивостью своей деятельности достигших первенствующего значения в древнем политическом мире".

"Обладая несокрушимым упорством, он не слабел, а закалялся в испытаниях, доказал свое мужество и твердость. Все было против него, но он стоял на своем неколебимо, дух его оставался ясным. Сознание своего высокого назначения сочеталось у него с неподдельным смирением и кротостью…" — отзывается о Льве исследователь древней церкви Адальбер Амман.

Он родился в эпоху катастроф и бесконечных войн, но был призван нести мир, и, как ни удивительно, это удавалось. Широко известен изумительный итог визита Папы Льва в лагерь предводителя гуннов Аттилы, когда нависла угроза разорения Италии и гибели Рима. Действия Аттилы после встречи со Львом были настолько необычны, что великое множество людей на протяжении последующих столетий искало для них разумное земное объяснение. Бездна гипотез с тех пор была сообщена миру… Но все ли их авторы-реалисты помнили, что необычные дипломатические способности Льва были замечены ранее, чем он сам стал известным? Еще не будучи главой христиан, Лев, по просьбе императора, отправляется в Галлию с тем, чтобы примирить двух римских военачальников.

Однажды гуси спасли Рим, в другой раз ему не дал погибнуть Лев. Обе истории удивительны, но на долгом пути нашего мироздания найдется множество фактов, как не меч могущественного военачальника, не император или царь, но некие посторонние люди, события, происшествия меняют ход истории. Когда люди не могут справиться с неразрешимым клубком проблем, великая невидимая сила является на помощь, и… происходит невероятное. Небо избрало Своим орудием Льва, и чудо случилось.

В краю ненависти

Архидиакон Лев весьма скоро прошел Альпы, которые знаменитому Ганнибалу когда-то стоили большей части войска. Терпеливо, без стонов и жалоб, ободряя и благословляя обитателей высокогорий, Лев в одиночку (потому что он так привык путешествовать) одолел и подъемы, и крутые перевалы (потому что это надо было сделать и от его путешествия зависело слишком многое). Хотя с тех пор Альпы прорезали относительно неплохие дороги, но горы остались горами, и на спуск с последней вершины пятидесятилетний мужчина потратил остаток своих сил. "Я давно не совершал длительных странствий", — Лев отыскал причину собственной смертельной усталости. Как архидиакон ни спешил, но у первой же деревеньки Заальпийской Галлии, на живописном лугу, ему пришлось позволить себе отдых.

Путешественник развязал котомку, достал ячменную лепешку и глиняную флягу с козьим молоком. То была обычная еда жителей альпийских гор, которые с радостью поделились ею с архидиаконом.

Едва успел он отломить кусок изрядно подсохшей лепешки, как перед ним возникло около дюжины мужчин весьма пестрого вида. На ком-то из подошедших красовались галльские штаны, а загорелые спины были предоставлены лучам все еще яркого августовского солнца; иные, наоборот, прикрыли верхнюю часть тела римскими туниками, а ноги упрятали в сандалии — большей частью не соответствовавшие размеру этих самых ног. Все имели оружие — столь же разное, как и одежда: главарь внезапно возникшей братии сжимал в руке римский меч, другие с неменьшим мужеством потрясали копьями — сработанными римскими оружейниками или самодельными; самые молодые воины довольствовались обычными заостренными кольями — которые справными хозяевами использовались в качестве материала для изгороди.

Рим по праву можно назвать самым могущественным государством, какое только существовало на земле, но апогей римской славы был давно пройден. Держава, раскинувшаяся во всех известных на то время частях света — Европе, Азии, Африке — неумолимо катилась к закату. Движение это сопровождалось потоками крови; воинственные племена варваров появлялись неведомо откуда с одинаковой целью: воспользоваться плодами слабеющей цивилизации. Одни пришельцы смерчем проходились по римским городам и уходили с добычей в более привычные леса и степи, но многие хотели остаться на землях римских провинций для постоянного жительства. Огромнейшую Галлию поразила напасть другого рода, которая длилась два столетия и получила наименование: движение багаудов. Легионеры-дезертиры и галлы, рабы и мелкие земледельцы объединились в отряды и с оружием в руках (не всегда сознавая свои цели и часто их меняя в зависимости от желаний вождей и обстоятельств) вели упорную борьбу против римских властей или просто разбойничали. Впервые ба-гауды заявили о себе в 186 г. Во главе стихийной армии стал Матерн — простой легионер одного из галльских лагерей.

Первоначально Матерн, по словам историка Геродиана, "производил разбой, опустошая поля, и грабил население". Веселое занятие привлекло под крыло Матерна множество народа, которому терять было нечего, кроме жизни (а цена ее в те времена была невысока, так как Рим вел непрерывные войны). Восстание приняло небывалый размах. "Пройдя всю страну кельтов и иберов, — рассказывает Геродиан, — они нападали на крупнейшие города, одни сжигали, а другие, разграбив, оставляли". С огромным трудом римским военачальникам удалось разгромить армию Матерна в предгорьях Альп.

Как оказалось, костер был притушен, но не погашен; почерневшие угли только и ждали порыва ветра, чтобы вспыхнуть с новой силой. Как только Рим выводил легионы из Галлии, словно из пепла, восставали безжалостно уничтоженные, похороненные и даже немного подзабытые багауды. Многочисленные разбойничьи отряды продолжали грабить Галлию в следующих десятилетиях и столетиях. Иногда повстанцы объединялись в большую армию, и римляне на время теряли громадные территории, переходившие под власть самозваных галльских императоров. Римские легионы беспощадно уничтожали армии и отряды восставших множество раз, но традиция разбойничать в Галлии станет неистребимой.

— Мы подошли своевременно, — на чистейшей латыни обрадовался главарь разношерстной компании, — живот мой урчал недаром.

Он бесцеремонно поднял котомку путешественника, извлек оставшуюся лепешку и отправил в рот. Откусивши едва не половину, он долго и упорно жевал не слишком свежий хлеб с кислым выражением лица. Гость, бесцеремонно разделивший со Львом обед, только усугубил дело, когда попытался проглотить свой трофей. В конце концов разбойник догадался запить вином застрявшую где-то между ртом и желудком пищу. Наглец выхватил из рук Льва флягу и сделал большой глоток. Вместо желанного вина там оказалось козье молоко. От неожиданности любитель чужой пищи выронил глиняный сосуд, который упал на камень и разбился вдребезги. Хриплым голосом он потребовал воды и с помощью нескольких ее глотков, без всякого аппетита и удовольствия, отправил-таки в живот упорно не желавшую отправляться туда лепешку.

Все это время архидиакон спокойно жевал свою лепешку и с сочувствием рассматривал людей, пришедших его ограбить.

— Как скудны твои припасы! — разочаровался разбойник в добыче и спросил в последней надежде: — А что у тебя с монетой? Надеюсь, получше, чем с едой.

— Я не беру в дорогу денег, — признался странник.

— Вот как! И каким образом ты рассчитываешь получить ужин? Ведь путешествие твое, вероятно, продлится не один день, — размышлял главарь разбойников. — Если нет денег, то еду можно добыть с помощью меча — как мы и поступаем. Но при тебе не имеется никакого оружия…

— Я верю, что Господь не оставит меня! Он всегда приходит на помощь, как только возникает в чем-то нужда.

— Неужто сам Господь тебя поит, кормит и обеспечивает кровом в конце дня? — засомневался лихой человек.

— Спаситель посылает добрых людей, которые с радостью помогают мне.

— Он не слишком хорошо о тебе заботится. — Главарь бросил недоеденную черствую лепешку в раскрытую котомку Льва. — Хотя, судя по твоей речи и одеянию, ты — Его слуга.

— Да. Я священник, — подтвердил Лев догадку собеседника, — но в одном ты ошибся. Господь дает все, в чем я нуждаюсь. То, что тебе кажется малым, для меня более чем достаточно. Я даже имею возможность делиться Его милостями с братьями и сестрами.

— Делиться — это хорошо. Но я не стал дожидаться милостей Неба, а потому избрал иной путь — отнять у других то, что необходимо для жизни. А когда отниму больше, чем мне достаточно, то охотно поделюсь с нуждающимися, — пообещал с ухмылкой разбойник.

— В твоих словах слышится гордость за совершенные грехи, ты дерзаешь бросить вызов самому Господу. Несчастный… Как же ты, римлянин, попал к людям, которые презирают закон человеческий и Божии?! — спросил вдруг архидиакон разбойника.

— Еще недавно я сам преследовал людей, которых теперь считаю братьями. Будучи римским легионером, вместе с товарищами я одолевал болота и дремучие леса; две глубоких отметины в моем теле оставили стрелы, прилетевшие из чащи, я лишился двух пальцев в драке на мечах со свирепым галлом. Никто из моих соплеменников не жаловался на трудности, и если приходилось, римляне молча отдавали жизни за отечество. — Внезапно глаза рассказчика сверкнули злостью. — Умирать римские легионеры были готовы, но… от вражеского оружия, а не от голода. Отечество слишком плохо стало заботиться о своих защитниках. Наш легион перестал получать денежное довольствие, а потом даже хлеб. Чтобы поддержать жизнь, нам приходилось совершать то, что и враги, за которыми мы охотились. Однажды я с тремя товарищами отправился раздобыть чего-нибудь съестного. После нескольких миль пути по разоренным окрестностям мы постучались в дверь добротной виллы. Когда-то она принадлежала римскому ветерану, который кровью заплатил за клочок земли. Но старый воин умер, а его сын не ведал, что такое служение отечеству и воинское братство. Когда мы попросили немного продуктов, этот бесчестный человек натравил на римских легионеров свору псов. С собаками мы управились скоро, а заодно отвесили несколько тумаков их хозяину. На вилле имелось много ценных вещей, но мы взяли только съедобное и вино — столько, сколько смогли унести. Добытый таким образом провиант мы доставили в лагерь и по-братски поделились с товарищами. Все были довольны… Через неделю в лагерь явился судья. Оказывается, хозяин виллы, у которого мы взяли продукты, пожаловался претору Галлии, а тот отправил к нам служителя закона. Прежде чем явиться в лагерь, судья хорошо погостил на вилле, и было понятно, чью он примет сторону. Однако никто не ожидал, что мера суровости превысит все разумные пределы. Нас признали виновными в разбое и приговорили к смерти.

— Наказание слишком сурово, — высказал свое мнение Лев.

— Ты повторил слова нашего легата. Ему посланец претора ответил древним выражением, которым судьи оправдывали самый несправедливый приговор, когда не имелось других весомых доводов: "Jura novit curia" ("Суд знает законы"). Нам сострадали, но спорить со стражем правосудия не решился никто, дабы не быть причисленным к нам в соучастники.

Рассказчик замолчал на некоторое время. Товарищи из его ватаги, слышавшие историю главаря раньше, разбрелись в поисках добычи: одни направились в сторону деревни, другие узрели оленя в ближайшем лесу и занялись охотой. Собеседники остались одни.

— Однако ты жив, — заметил священник, пытаясь таким образом вызвать разбойника на продолжение исповеди.

— На рассвете следующего дня топор ликтора должен был отделить наши головы от туловищ. Ночью я и мои обреченные товарищи бежали. Была погоня, и мы разделились, чтобы хоть кто-то из нас получил шанс на спасение. Меня никто не преследовал, а вот товарищам по несчастью повезло меньше. Как я узнал позже, одного беглеца убили во время погони, двоих других днями и ночами выслеживали владельцы местных вилл. Их судьба весьма печальна: римских легионеров затравили собаками, как ранее, желая развлечься, азартные охотники расправлялись с беглыми рабами. Думаю, в свой последний миг несчастные пожалели, что прожили несколько лишних дней, а не легли под топор ликтора. Вот я и ответил на твой вопрос, священник.

— Рассказ твой печален, хотя одно обстоятельство меня порадовало, — в раздумьях произнес Лев.

— Что же ты нашел в моей истории веселого? — нахмурился разбойник.

— Веселого действительно нет, а порадовало то, что не по своей воле ты оказался среди отверженных. Я не в праве тебя осуждать… но пока не знаю как помочь.

— У этого пути нет боковых дорог, с него нельзя свернуть — слишком глубока колея, а в конце путника ждут отнюдь не лавровые венки за совершенные подвиги. Я не удостоюсь даже казни римлянина: вместо топора ликтора меня ожидает позорная петля, — обреченно молвил воин. — Хотя нынешний образ жизни доставляет мне некоторое удовольствие. Негодяям я могу платить их же монетой.

— Достойный выход есть из любого, самого плохого, положения, — промолвил Лев. — Скорее самого ничтожного человека Господь облагодетельствует Своей заботой, чем успешного военачальника, упивающегося своей славой и богатством. Но тебе придется оставить свое нынешнее ремесло, чтобы получить Его помощь. Не отчаивайся! Вспомни, кем был человек, которому первым довелось увидеть Иисуса в Царствии Божьем!

— Священник, ты же знаешь, что невозможно ничего изменить. Смертный приговор разделил мою жизнь на две части неодолимой стеной. Вернуться, чтобы умереть… к этому я не готов, — признался разбойник. — Напрасен твой труд, и не старайся меня утешить: пока в моих руках меч, я могу заставить негодяев искать утешения. А когда станет совсем невмоготу, я готов повторить последний подвиг Марка Порция Катона Младшего и множества прочих достойных римлян, которые предпочли смерть позору.

— Жизнь наша в руках Господа, — достаточно мягко не согласился с собеседником архидиакон. — Мы не должны спешить с ней расстаться. Если тебе удалось миновать топора ликтора, значит, ты нужен Создателю на этом свете, — уверенно произнес Лев и продолжил размышлять вслух: — Ты не можешь вернуться в свой легион, к своему очагу, не можешь увидеться с родными людьми… Возможно, тебе следует покинуть римский мир и поселиться на земле чужого народа…

— …чтобы стать его рабом? Нет! Лучше я умру свободным в своем отечестве, подле могил предков.

— Прости, незнакомец, мой совет, действительно, не для римлянина, — развел руками Лев. — Тебе остается надеяться на помощь Иисуса. Старайся увидеть Его знаки, которые укажут путь к спасению. А мне надо идти, причем спешно.

— Возьми моего скакуна. С его помощью сократишь время в пути, — неожиданно предложил собеседник, который совсем недавно отнял у Льва последнюю лепешку.

— Нет! — решительно отказался священник. — Я не воспользуюсь ворованным конем; на нем слезы, а потому поездка не принесет хорошего плода.

Архидиакон отошел шагов на десять, но вдруг остановился, обернулся и спросил: — Как твое имя, легионер?

— Юлий, — представился главарь лихих людей. — Отец хотел, чтобы его наследник прославился великими победами, как и человек, носивший это имя. К слову, моего несчастного отца зовут Цезарион. Хотя, как ты понял, я более уважаю самого упорного врага Цезаря. У Катона всегда был выбор.

На том странная беседа бесстрашной жертвы и просвещенного разбойника закончилась.

Лагерь Аэция располагался на берегу Роны, в пяти милях от главного города Галлии — Арелата. Когда Лев приблизился к месту стоянки легионеров, то заметил необычное оживление на реке, которая, прежде чем впасть в Средиземное море, протекала именно через Арелат. Воины Аэция явно готовились к каким-то масштабным действиям. К укрепленному по всем правилам лагерю Аэция сгонялись суда и даже небольшие лодки — иногда против воли их владельцев. Один торговец на глазах архидиакона пытался возмущаться и угрожал пожаловаться императору. В ответ легионеры выбросили его за борт, а следом метнули несколько тюков ткани, при этом посоветовали продать их рыбам.

Угрюмость и некая тоска царила в лагере знаменитого римского военачальника. Не было привычных для воинских стоянок смеха и шуток (если не считать происшествия с неуступчивым торговцем, от которого смеяться архидиакону не хотелось). В суровом молчании воины собирали вещи в походные мешки, проверяли исправность оружия.

С Флавием Аэцием архидиакон был знаком давно и хорошо, но сейчас он едва узнал прославленного военачальника. На то время Аэцию исполнилось пятьдесят лет (к слову, как и нашему гостю). В этом возрасте многие задумываются о покойной жизни, но едва ли кто мог представить Аэция, занимающегося на вилле обрезкой виноградной лозы. Знаменитый римский военачальник был человеком среднего роста, не слишком худым и совсем не толстым, но настолько сей муж казался крепко сложенным, и от него веяло такой силой, что даже собеседнику с более высоким ростом и могучим телосложением казалось, что он имеет дело со скалой. И первое впечатление не было обманчивым, как иногда случалось. Талантливейшему военачальнику не было равных в единоборстве, причем вид оружия значения не имел. Аэций был великолепным наездником, искусным стрелком из лука, точным в метании копья, ловким в битве на мечах. Военачальник давно потерял счет боев и битв, из которых вышел победителем, но столь же прославлен был он и в искусстве заключать мир. "В нем не было ни капли жадности, ни малейшей алчности, от природы был он добрым, не позволял дурным советчикам уводить себя от намеченного решения; терпеливо сносил обиды, был трудолюбив, не боялся опасностей и очень легко переносил голод, жажду и бессонные ночи", — так характеризует великого воителя Григорий Турский.

Флавия Аэция не любили прочие римские военачальники, на него искоса поглядывал император — даже в пору нечастых побед и крупных поражений горделивые римляне относились к любому сопернику по славе довольно плохо. Однако деяния этого человека — к слову, не совсем римского происхождения — требовали награды, и Аэций удостоился титула патриция. Таким образом он был причислен к древнему благородному сословию (что самое интересное) так, как это происходило в седой древности: не получил титул от отца, но заслужил его силой, мужеством, умом и талантом.

Лев увидел все того же красивого мужчину, кои выходят от смешения кровей многих народов. Талантливейший римский военачальник не получил при рождении большого римского носа, но вместо этого отец — уроженец Мезии — передал ему слегка удлиненный подбородок. Мужественный вид Аэцию придавали шрамы на лице, на этот раз они показались Льву как бы лишними, не должными принадлежать именно этому человеку. Архидиакон был удивлен, что давний его знакомый выглядел не совсем обычно: лицо Аэция не имело железной уверенности, обычно не покидавшей его и накануне судьбоносных сражений. Глубокие морщины, появившиеся на челе патриция, стали молчаливыми свидетелями и следствием долгих размышлений. Впрочем, никакие переживания не помешали Аэцию встретить гостя, как старого доброго друга. Он обнял священника, однако не в полную силу, дабы оставить целыми его кости.

— Рад тебе, Лев! — Воин произнес эти слова вполне искренне, но с изрядной долей плохо скрываемой тоски.

— И мне приятно видеть тебя в добром здравии! — ответил архидиакон и, окинув собеседника испытующим взглядом, признался: — Однако расположение духа твоего меня настораживает.

— Не в лучшие мои времена мы встретились, — ответил откровенностью военачальник.

— Наши с тобой соотечественники до сего дня верили, что неудачи и Аэций — вещи несовместимые. Рим привык: где Флавий Аэций — там победа, а Галлия стала полем твоей славы.

— Так и было до недавнего времени. Я победил франков; бургундов мы громили до тех пор, пока они не начали слезно молить о прекращении войны; я заключил мир с вестготами, которые намеревались отнять у нас Галлию.

— Римляне благодарны тебе за мир.

— Я разбил багаудов, заполонивших собой все пространство за Альпами, пленил их предводителя. И каков итог?! Теперь происходит то, чего я не мог увидеть в ужасном сне. Мои легионеры бегут в леса, находят остатки рассеянных шаек мятежников и возглавляют их, чтобы вместе грабить римские поселения и прохожих на дорогах. Грабители охотно принимают солдат и подчиняются им, потому что воевать мои легионеры умеют. Ты спросишь, Лев, почему такое возможно, почему я вынужден гоняться за собственными воинами и сражаться с ними?

— Я не задам эти вопросы, потому что в пути столкнулся с одним из тех, кого ты упомянул, — признался архидиакон. — Более всего меня интересует: против кого готовится выступить твое войско, зачем на реке собирается целая флотилия?

— Пришла пора держать ответ человеку, с которого начались все мои беды в Галлии, — горестно пояснил Аэций. — К сожалению, поход предстоит против римлянина, наделенного в сем краю высшей властью. Я долго воздерживался от подобного шага, но иного выбора у меня не осталось. Префект Галлии не дал на содержание войска ни единого денария. Я не получаю от него ни хлеба, ни чечевицы, ни другого продовольствия и не могу накормить солдат даже жалкой похлебкой.

— Этого боялся не только я, — тяжело вздохнул Лев. — О твоих ссорах с префектом Галлии Децием Альбином стало известно в Риме и в Равенне — и оба главных города-государства с тревогой и надеждой ждут вестей из Арелата. Император послал меня предотвратить братоубийственную войну, и я рад, что поспел вовремя.

— Боюсь, тебе ничего не изменить. Часть солдат бежала в леса, некоторых переманил к себе Альбин. Со мной остались самые преданные легионеры, помнящие смысл слов "клятва" и "долг", но они не будут умирать от голода. Даже я не смогу их остановить, если они тронутся в сторону Арелата. А они, как видишь, готовы это сделать немедленно.

— Задержи своих легионеров хотя бы на сутки, — обратился с просьбой Лев.

— Понимаю. Ты хочешь пойти к Альбину и уговорить его накормить легионеров, которые защищают его же провинцию, — без труда догадался Аэций. — Напрасная затея и бесполезная трата времени! На этого глупца не действуют ни просьбы, ни угрозы; он не способен мыслить разумно.

— Если завтра из Арелата не прибудет в лагерь хлеб, действуй так, как сочтешь нужным, — закончил речь Лев.

— Сутки я смогу кормить легионеров обещаниями, больше — едва ли. Удачи тебе, добрый друг!

Одолевши подъем на природную возвышенность, Лев был вознагражден зрелищем большого красивейшего города. Лучи полуденного солнца отражались в отполированном мраморе, коего предостаточно имелось на улицах и площадях. Словно жемчужину в раскрытой раковине, город окружали виноградники и фруктовые сады. То был Арелат — столица Галлии и место пребывания ее префекта.

Город, почти такой же древний как сам Рим, вырос из поселения лигуров. Самое удивительное, он переживал расцвет даже во времена, когда многие города империи приходили в упадок, а некоторые и вовсе исчезали с лика земного. В I в. н. э. Арелат уступал соседней Массалии и богатством и численностью населения, но обошел ее однажды: благодаря удачной ставке. Во время гражданской войны Арелат выступил на стороне Гая Юлия Цезаря, тогда как городскому совету Массалии показались более близкими стремления и цели Гнея Помпея Магна. Республиканцы в этом кровавом споре потерпели поражение; с тех пор милости властителей Рима обходили стороной Массалию и золотым дождем проливались на Арелат.

Прекрасный город с благодатным климатом полюбили римские императоры. В Арелате подолгу жил Константин Великий — тот самый, что положил конец преследованию христиан и в конце жизни сам крестился. В Арелате родился его сын, также ставший императором — Константином II.

Созерцая город и окрестности, Лев не сразу обратил внимание на человека, облаченного в плащ пилигрима, который давно его заметил, узнал и почти бегом устремился ему навстречу. Когда взгляд архидиакона наконец остановился на немолодом приближающемся страннике, то его изумлению не было предела. Лев, которого было трудно чем-нибудь удивить, даже замер без движений на некоторое время. Однако не доверять собственным очам у него не имелось оснований:

— Проспер! Вот тебя менее всего ожидал увидеть на этой дороге! — архидиакон выразил вслух свои мысли.

Новому собеседнику Льва было столько же лет, сколь и предыдущему, и самому архидиакону — то есть пятьдесят. Проспер Аквитанский — уже тогда считался влиятельным богословом и писателем; он обладал блистательным красноречием и славился высокой нравственностью. Его знали и уважали во всех концах римских владений; достаточно сказать, что, будучи в довольно молодом возрасте, Проспер состоял в переписке с одним из отцов христианской церкви — святым Августином. Такой человек сейчас был как нельзя кстати Льву — и он появился.

— Каким образом, Проспер, ты оказался в Арелате раньше меня? — произнес Лев после нескольких мгновений молчаливого созерцания и приветствий. — Когда мы попрощались в Риме, ведь ты вовсе не собирался в дальнюю дорогу.

— Морской путь занимает гораздо меньше времени. Хотя это путешествие едва не стало для меня последним. Корабли вандалов преследовали судно до самого побережья Галли. — Проспер как человек мудрый избегал долгих разговоров о вещах неприятных и неожиданным образом сменил в рассказе о путешествии черные тона на светлые. — Не устаю поражаться величественным замыслам предков, которые они непременно воплощали в жизнь! От моря до Арелата они прорыли канал, и наш корабль проследовал едва не до парадного входа во дворец префекта. Здесь я убедился, что епископ Рима еще не достиг Арелата и пошел тебе навстречу. — Странник продолжал удивлять Льва, наградив его самым высоким званием в христианском мире.

Вопросительный взгляд священника требовал дальнейших разъяснений.

— Едва ты покинул Рим, как произошло чрезвычайно печальное событие. Почил отец христиан, неустанно несший покой и любовь в наш суетный мир.

— Безумно жаль. — Лев смахнул скатившуюся на щеку слезу. — Но таков замысел Господа. Отец Сикст чувствовал близкую кончину. Он долго беседовал со мной накануне этого путешествия, как будто желал передать свою мудрость, и прощался, словно в последний раз. Оказалось… в последний…

— Сколь ни печально событие, но престол апостола Петра не должен пустовать, как не может остаться без пастуха стадо овец, — Проспер продолжил свой рассказ. — Когда пришла пора избрать нового пастыря для христианских душ, то и народ, и духовенство единодушно произнесли твое имя.

— Я благодарен добрым римлянам за величайшее доверие. — Лев прикрыл ладонями глаза, которые вновь стали влажными.

— Как я понял, оставаться в окрестностях Арелата и обычному человеку становится небезопасно, а жизнь епископа Вечного города принадлежит не только ему, но всем христианам, — напомнил Проспер. — Тебе нужно возвращаться в Рим.

— Разумеется, — согласился Лев, убрав ладони с лица, словно показывая, что он осмыслил произошедшие в Риме события и готов к действиям, — но прежде мы должны убедить двух самых влиятельных людей Галлии сменить вражду на дружбу. Епископ Рима — есть раб рабов Божьих; более всего христианам нужен мир, а значит, достигнуть его — наша первейшая забота. "Блаженны миротворцы, — сказал Господь, — ибо они будут наречены сынами Божьими". Если нам не удастся свершить то, ради чего мы здесь, значит, я не тот человек, который должен занимать престол апостола Петра, значит, римляне ошиблись.

Проспер не стал спорить и возражать, хотя и не был согласен с тем, что выбор римлян сейчас подвергался сомнению. Вместо этого они оба стали живо обсуждать, каким образом епископу благополучно исполнить свою миссию в Галлии — и Лев с благодарностью выслушивал и принимал многие советы неожиданного гостя.

Арелат был переполнен легионерами, казалось, их число превышало количество самих горожан и мирных гостей города. По всему видно, о планах Аэция здесь было известно, и свою столицу префект не собирался сдавать без битвы. Здешних воинов ублажали как могли. Прямо на улицах и даже на площади перед дворцом разместились столы с яствами и вином. Всякий носящий меч мог подойти к ним и пить-есть сколько позволит желание, совесть или размер желудка.

Деций Альбин принял Льва и Проспера во дворце, построенном во времена Константина Великого. Он сидел в старинном кресле, украшенном благородными металлами и слоновой костью, которое являлось предметом гордости горожан, как память о первом христианском императоре. Соприкоснувшись с предметом мебели, которым пользовались владыки мира, префект, видимо, почувствовал себя их наследником. Он даже не потрудился приподняться, когда вошли Лев и Проспер Аквитанский.

— Почтенный Цецина Деций Ацинатий Альбин, тебя приветствует посол императора Валентиниана, и эта высокая должность неединственная, которую исполняет Лев. — Проспер пытался выдавить из безумного гордеца каплю учтивости. — Пока он был в пути, христиане потеряли любимого всеми епископа Сикста, и новым епископом Рима избран Лев.

Префект наконец-то покинул кресло, а едва заметный кивок его головы послужил приветствием. Затем Альбин натянул на лицо маску печали, пробормотал несколько хвалебных слов, посвященных покойному Сиксту, и наконец с неспешностью императора предложил гостям присесть.

— Почтенный префект, твои ссоры с Флавием Аэцием печалят Рим. — Лев начал речь с главного, помня, что в лагере на Роне голодают легионеры.

— Разве прочие люди никогда не ссорятся? — поспешил перебить отца церкви неторопливый до сих пор Альбин.

— Когда вы станете частными людьми, никто не посмеет вмешиваться в ваши отношения… никто из обитающих в этом мире, — пообещал Лев. — Только на последнем суде Господь спросит: как вы относились к ближнему, как прощали врагов своих, но вы надеетесь, что это произойдет нескоро и вы успеете искупить грехи… А теперь тревогу императора и всех римлян вызывает то обстоятельство, что лучший военачальник Рима изготовился к атаке на противника, словно коршун перед броском на добычу. И цель его: вовсе не свирепые варвары, нещадно мучившие наших граждан, а главный город Галлии, в котором находится ее префект, и воины на стенах Арелата тоже римские.

— Еще неизвестно, кто из нас коршун, а кто воробей, — зловеще ухмыльнулся Альбин. — Я хорошо укрепил Арелат; на стенах его прекрасные воины, о которых прежде плохо заботился Аэций.

— Тебе удалось переманить некоторое количество солдат Аэция щедрыми посулами, но не спеши радоваться этому событию. Легионеры, изменившие своему военачальнику единожды, без долгих размышлений поступят так же во второй раз, — не выдержал Проспер. А в общем, он не стремился участвовать в беседе, так как был уверен, что убедительнее Льва ему не быть.

— Крещеный ли ты, Деций Альбин? — вдруг спросил префекта Лев.

— Конечно, святейший отец! Ты оскорбил меня подобным вопросом? — Префект надулся, словно ребенок-подросток, которого не пожелали счесть взрослым.

— Добрый Господь прислал нам через апостолов Святое Писание, следовать которому обязан каждый христианин. Я не уверен, что префект Галлии знаком со Словом Божьим. — Лев подозрительно посмотрел на собеседника. — Ты, Альбин, радуешься своим ничтожным успехам и, что печальнее, неудачам брата во Христе; ты надеешься безнаказанно избивать солдат Аэция с высоких городских стен и не понимаешь, какую страшную участь готовишь своей душе. Если ты считаешься христианином, то тебе, префект, должны быть известны слова апостола Матвея: "Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге и не ввергли бы тебя в темницу; истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта".

— Я понимаю, отец наш, что нужно жить в мире. Если б я был частным человеком, то подставил бы левую щеку, когда Аэций ударит в правую, но префект — не мальчик для битья, — залопотал изворотливый лицемер. — Должность моя обязывает защищать жителей Галлии и население Арелата. Если в город ворвутся легионеры Аэция, то пострадают все. Святейший отец, ты даже не представляешь на что способны голодные люди с оружием в руках.

— Хитроумный Альбин, ты способен оправдать все свои поступки, и оправдания звучат весьма убедительно, — нахмурился Лев. — Однако огорчу тебя: Господу угодны не те, что оправдались, а те, которые узрели свои ошибки и раскаялись в грехах.

— Пусть Господь нас с Аэцием рассудит, когда придет время держать ответ перед Ним и живым, и мертвым, но сегодня мне придется отвечать перед земным судом как префекту Галлии. Повторяю, первым я не сделаю и шага в его сторону, и что произойдет завтра — в том нет моей вины.

— Ведь это ты, Альбин, довел Аэция и его легионеров до такого состояния, что им остается либо идти на тебя войной, либо умереть голодной смертью — последнего человек с мечом в руке, видимо, не предпочтет. Неважно, кто победит: Аэций или ты. Ваша битва станет поражением римлян, едва полетит первый дротик. Победителей не будет, потому что оставшихся в живых жестоко накажет император. — Лев все более убеждался, что на Альбина не оказывают должного действия уговоры, не помогают и душеспасительные беседы.

— За что же меня подвергать наказанию?! — взмолился Альбин. — Не я намереваюсь напасть на лагерь Аэция, а он собирается брать штурмом Арелат. Он возжелал отнять собранные для императора налоги. А ведь эти несчастные сестерции мне с большим трудом удалось взять с края, разоренного мятежами и нападениями варваров.

— Отдай Аэцию все, в чем он имеет нужду, потому как он и его легионеры служат императору, и еще потому, что этого требую я как посол Валентиниана, — твердо промолвил Лев. — Теперь его солдаты едва не умирают с голода, а у тебя полные склады зерна, в городе пасутся стада овец и коров, которые ты благоразумно пригнал на случай длительной осады.

— Нет ли у тебя, досточтимый посол, письменного распоряжения Валентиниана насчет действий, которых ты потребовал устно? — справился упорствующий Альбин.

— Император пожелал, чтобы мир между вами был восстановлен любой ценой, — вступил в беседу взволнованный Проспер. — И разве слова епископа Рима для тебя недостаточно?! Разве деньги ценнее римской крови, которая вот-вот должна пролиться?!

— Я с трудом уговорил Аэция подождать еще сутки. Теперь ты, Альбин, немедленно вышлешь хлеб и стада животных, пасущиеся на улицах города, в лагерь Флавия Аэция, ибо твое промедление будет означать начало войны между римлянами, — спокойно и сурово промолвил Лев. — Если сейчас я не услышу необходимых распоряжений, то покину твой дворец. Но, прежде чем покинуть Арелат, я властью, данной мне императором и римским народом, запрещу и легионерам, и ветеранам, и горожанам исполнять твои приказы.

— Ты предашь меня анафеме? — ужаснулся Альбин.

— У нас мало времени, — произнес Лев. — Из оговоренных с Аэцием суток прошла почти половина.

— Казначея ко мне! — громко и требовательно изрек префект, не узнавая собственного голоса.

Довольно скоро в комнату вошел старик с неутомимо бегающими хитрыми глазами, по поведению которого можно было догадаться, что обладатель такого взгляда имеет дело с немалыми деньгами. Префект голосом обреченного выдавил из себя:

— Ты должен отослать в лагерь Аэция все, что попросит посол императора. — Альбин указал на Льва. — Даже если это будет последний динарий.

По настоянию Льва Деций Альбин и Флавий Аэций встретились в поле между лагерем на Роне и городом; два самых влиятельных человека Галлии пожали друг другу руки.

— Отец наш, тебе удалось совершить невозможное: примирить коршуна и воробья, — тихо произнес Проспер, наблюдавший вместе со Львом идиллическую картину.

Лев вдруг удивленно посмотрел на друга; взгляд его стал отрешенным, мысли унесли епископа в другие места, в иные времена. Альбин с Аэцием мирно прогуливались по проселочной дороге. Легионеры, бывшие свидетелями удивительного события, порадовались, что все решилось миром и нет надобности убивать друг друга, и разошлись по местам своего пребывания. Только Лев продолжал молчаливо стоять. Проспер долго и терпеливо ждал. Набежал ветер, на землю упали первые капли осеннего дождя. Они и вывели отца христиан из оцепенения:

— Что ж, друг Проспер, мы исполнили свою миссию, пора возвращаться в Рим.

— О чем ты думал? — не сумел скрыть любопытства ученый-богослов.

— Твои слова неожиданно напомнили мне случай из детства, — признался Лев. — Однако не будем терять времени. Обратный путь неблизок, и времени для разговоров будет предостаточно на его протяжении. Я обязательно поделюсь с тобой и своими воспоминаниями.

Случай из детства

Льву было четыре года, когда произошел случай, неожиданно возникший в его памяти во время рукопожатия Альбина и Аэция.

Оберегаемый любящими родителями мальчик еще не успел познать жестокость времени, в которое довелось ему родиться. Пока маленький Лев только знакомился с удивительным миром, каждый день радуясь новому открытию.

Однажды в росшем около дома ивняке он нашел воробьиное гнездо с маленькими яичками. Ему ужасно хотелось взять их и принести домой. Однако мальчик сомневался: хорошо ли он сделает. И тогда Лев побежал за советом к отцу, он всегда так поступал, если колебался в своих намерениях. Мать считала Льва маленьким ребенком и часто отмахивалась от него, когда сын приходил, как ей казалось, со своими тупостями.

Отец же разговаривал с ним, как с равным. Пытливый ум наследника приводил Квинтиана в восторг, и он даже оставлял свои дела ради разговора с сыном.

— Не нужно брать их в руки, Лев, — скорее посоветовал, чем запретил отец. — Скоро из яичек вылупятся птенцы. Сначала они будут неприглядными, потом превратятся в пушистые комочки — красивые, как все маленькое, как ты — мой сынок.

— Что будет с птенцами потом? — не уставал задавать вопросы любознательный мальчик.

— Они вырастут, обретут сильные крылья и улетят, чтобы свить собственное гнездо, положить в него яички и вывести своих птенцов. Так будет продолжаться много-много раз, и на земле нашей не прекратится жизнь.

Теперь Лев ежедневно бегал к найденному гнезду и смотрел: не изменилось ли что в нем. Наконец, настал тот день, когда он с великой радостью сообщил отцу, что в гнезде появились птенцы. Издали мальчик наблюдал, как воробей носил в клюве корм, а малыши встречали своего родителя с раскрытыми ртами. Воробьи также привыкли к мальчику и, чувствуя, что он не причинит зла, подпускали к себе на пару шагов.

В один из летних дней, привычно направляясь к гнезду, Лев услышал тревожный птичий писк. Огромный коршун летел прямо на гнездо, надеясь полакомиться малышами. Старый воробей бесстрашно бросился на коршуна, когда тот был рядом с птенцами. Защитник выводка ударился всем телом в хищника и камнем упал на землю. Воробей не смог причинить вреда коршуну, но сбил его с пути. Птенцы получили отсрочку, пока коршун сделает новый заход. Защитить их было некому, потому что воробей после столкновения с коршуном не мог взлететь. Он только ходил по земле и лихорадочно тряс ушибленной головой.

Мальчик схватил валявшуюся палку и подбежал к гнезду. Он принялся размахивать своим оружием и кричать:

— Улетай прочь, разбойник! Прочь!

Коршун не спешил отказываться от добычи, и мальчик не слишком его испугал. Он кружился над его головой, намереваясь вступить в противоборство с новым защитником птенцов. Страх овладел Львом, но он не отступил ни на шаг и своим тоненьким голоском пытался отпугнуть голодного хищника.

Тревожные крики сына услышал отец и поспешил к нему на помощь. Завидев бегущего римлянина, коршун отлетел к большому дереву и уселся на его верхушке.

— Отец, когда мы уйдем, эта птица снова нападет на птенцов? — с тревогой спросил малыш.

— Похоже, что так, — согласился отец. — Коршун ждет этого, а не улетает искать новую добычу.

— Что же делать? — По щекам Льва покатились слезы.

— Не плачь. Так уж заведено на земле, что одни твари питаются другими — для римлянина это не должно быть причиной слез, — утешал Льва отец.

— Но ведь коршун съест моих птенцов, — продолжал всхлипывать малыш.

Отцу стало жаль сына:

— Я схожу за луком, а ты пока охраняй птенцов. Если коршун попробует напасть снова — кричи. Ты ведь не боишься?

— Нет! — бодро ответил малыш и крепко сжал в руке свою палочку.

Римлянин вернулся с оружием и посмотрел на верхушку дерева. Коршун сидел на том же месте. Мужчина оттянул тетиву и начал прицеливаться.

— Стой! — попросил малыш. — Не убивай его.

— Ты же хотел спасти птенцов? — удивился отец.

— Да. Но если мы убьем коршуна, то станем такими, как он. Нельзя убивать.

— Как же мы спасем маленьких воробьев? — спросил еще более удивленный отец.

— Надо сказать коршуну, пусть он, как воробьи, ест зернышки, а не других птиц.

— Боюсь, он нас не поймет.

В это время коршун поднялся и улетел — он был немного знаком с действием лука и не стал дожидаться, когда это знакомство станет слишком близким.

На следующий день Лев, едва проснувшись, побежал к гнезду. Все птенцы были на месте. Он навещал спасенных питомцев до тех пор, пока те не выросли и не улетели.

— Я не знаю, кто из него получится, но точно не великий воин, — пожаловался жене римлянин; впрочем, сожаления в его голосе не слышалось.

Путь домой всегда короче, а когда рядом друг и приятный собеседник — короче вдвойне. Предаваясь воспоминаниям и ведя бесконечную беседу, Лев и Проспер не заметили, как приблизились к Альпам.

С тех пор как величественные горы возникли на горизонте, Лев часто оглядывался по сторонам и временами замедлял шаг. Он словно надеялся кого-то увидеть в этих местах. Проспер сильно устал, чтобы задавать вопросы, едва ли он вообще заметил новшества в поведении друга. Вот путешественники приблизились к лужайке, на которой епископ когда-то отдыхал после многотрудного горного спуска.

— Сделаем привал, — предложил Лев и присел на том же месте, что и месяц назад — когда двигался в совершенно противоположном направлении.

Проспер более привык трудиться среди манускриптов в тиши атрия, чем совершать длительные походы, а потому был рад любому поводу для остановки. Он устало опустился на землю почти одновременно со Львом и мечтательно произнес:

— Перед восхождением надо хорошо отдохнуть. Было бы неплохо пополнить запасы воды и хлеба.

— Чего еще желают добрые люди, кроме хлеба и воды? — услышал за спиной знакомый голос Лев. Как ни удивительно, епископ знал, что непременно встретит отверженного легионера на обратном пути… Он не мог с ним не увидеться, хотя шансов имелось не больше, чем встретить здесь императора Валентиниана.

— Рад тебя видеть, Юлий! — воскликнул скупой на эмоции, как и все пожилые люди, епископ. — Надеюсь, за время моего отсутствия ты никого не убил?

— Клянусь, священник, никто не пострадал от моей руки. И половина твоей лепешки, съеденная мной без спроса и аппетита, стала последним преступлением несостоявшегося разбойника. Ты можешь со спокойной совестью пользоваться припасами, которыми я хочу поделиться.

— Не клянись — говорит наш Господь, — назидательно промолвил Лев, — тем более в этом нет надобности: я не услышал и намека на ложь в твоей речи. Но каким образом отверженный людьми добывает пропитание честным способом — да еще в таком количестве, что делится с другими?!

— После твоего ухода нам на глаза попались два торговца из Рима, — начал свой рассказ недавний главарь разбойничьей ватаги. — Они имели настолько убогий вид, что могли вызвать слезы не только у благочестивых матрон. Оказалось, до встречи с нами они столкнулись с настоящими багаудами. Бедняги остались без денег, лошадей, товара — в одних туниках — окровавленных и порванных во многих местах. Торговцы были сильно избиты и еле передвигали ноги. Они шли по дороге к горному перевалу, но не имели ни сил, ни надежды одолеть его. Встретив нас, они принялись умолять о помощи, обещая великую награду по ту сторону Альп. Бедняги уверяли, что в Медиолане им принадлежат торговые лавки и таверны, что их щедрость не будет иметь границ, если они соединятся со своим имуществом. Но с отчаянья чего только ни придумаешь… Мои люди долго отказывались верить этим оборванцам, и только насмехались над ними. Тогда, несчастные торговцы попросили о последней милости: ударом меча закончить их муки на этом свете. Мне стало жаль этих людей, словно некая сила заставила меня выполнить не вторую, а первую просьбу страдальцев. Тут мой отряд разделился: восемь товарищей вместе со мной решили оказать помощь отчаявшимся людям за сомнительное вознаграждение; оставшиеся три человека бросились искать людей, ограбивших торговцев, чтобы присоединиться к ним.

День за днем мы терпеливо возились с немощными жертвами багаудов, словно с малыми детьми: добывали для них пищу и вино, перевязывали их раны, а когда они не могли идти — несли на руках. С помощью Господа мы доставили этих несчастных в Медиолан. К нашему удивлению, они не только не обманули, но и оказались богатейшими людьми этого города, а их благодарность превзошла все наши ожидания. Вознаграждение за наше добро навело на мысль, что, помогая людям, можно больше заработать, чем грабя их. С тех пор за умеренную плату мы помогаем путешественникам одолеть самые опасные перевалы. В долину эту спустился я впервые с момента предыдущей нашей встречи, и то, что мы вновь увиделись — великая случайность. В горах я всегда могу укрыться, а здесь, на равнине, чувствую себя лесным зверем, который случайно оказался на только что засеянном поле. Ведь любой человек, который сдаст меня в руки ликторов для расправы, получит награду, — печально закончил свой рассказ Юлий.

— Ты волен жить, где только пожелаешь, — обрадовал Лев собеседника.

— Как такое возможно? — удивился вчерашний разбойник.

— Я выразил сомнение префекту Галлии, что твои деяния заслуживают столь сурового наказания. Он вызвал судью… С ним мы имели беседу, после которой он решил изменить приговор. Вот он. — Лев протянул Юлию свиток пергамента.

— Я должен уплатить только штраф?! Причем я сам должен посчитать стоимость взятых мной продуктов и вернуть за них деньги хозяину в течение года?! — Удивление Юлия не имело границ.

— Признаюсь, это я попросил судью о последнем, так как уверен, что ты посчитаешь убытки виллы лучше, чем ее хозяин, — объяснил епископ некоторую странность нового приговора.

— Я с лихвой покрою убытки этого человека, и немедленно. Как я упоминал, торговцы щедро оплатили наши услуги.

— Ты можешь вернуться в свой легион и продолжить службу, — снова обрадовал бывшего воина Лев и пообещал: — Время отодвинет в самые дальние уголки твоей памяти все неприятности, случившиеся с тобой.

— Мне бы не хотелось этого делать, — в задумчивости произнес Юлий.

— Понимаю. Ты добывал продовольствие для товарищей, а в итоге потерял все и только чудом остался жив…

— Я не в обиде на товарищей, и не держу зла на людей, причинивших мне боль. Ты вернул мне веру в справедливость. Но… возвращаться в прежний мир не хотелось бы.

— Я предполагал, что у тебя не возникнет желания входить в одну реку дважды, тем более один мудрец считает, что это невозможно. Тебя не будут считать дезертиром, твой командир извещен и о том, что тебе предоставлена полная свобода выбора.

— Тогда я продолжу служить путешественникам среди горных вершин. Я полюбил их суровую красоту и мне нравится быть нужным людям. Ко мне пришло осознание, что спасать жизни гораздо приятнее, чем отнимать их — пусть даже у врагов. И я буду рад провести тебя, священник, вместе с товарищем на ту сторону гор. У нас имеется несколько лошадей и вьючных животных, которые облегчат путь и сократят время перехода.

— В этом нет необходимости, — засомневался Лев, — и труд твой не сможет быть оплаченным. Ты же знаешь: я не беру в дорогу денег.

— Не знаю, каким образом тебе, священник, удалось подарить мне вторую половину жизни, но ты это совершил. Больше не смей говорить о деньгах, ибо я начинаю гневаться. Не забывай, что имеешь дело со вчерашним разбойником. — Шутя, Юлий постарался надвинуть на лицо маску свирепости.

— Нехорошо, отец Лев, расстраивать доброго человека. Каждый имеющий желание помочь ближнему да получит и возможность — Господь отблагодарит его за доброту! — вступил в беседу Проспер. На всякий случай он не стал открывать беглому легионеру, что тот оказывает услугу не простому священнику, а епископу Рима. Проспер только напомнил другу: — Нам ведь необходимо как можно скорее попасть в Рим.

Караван прошел самую высокую точку Альп и оказался на южной их стороне. Крутые склоны придавали неимоверное ускорение находящимся в движении. Путникам приходилось сдерживать одновременно и животных и собственное ноги, которые переставлялись сами по себе, несмотря на страшную усталость остального тела. Консульская Галльская дорога, проложенная в Альпах на месте древних троп, давно не подвергалась ремонту. На ее мощенной камнем ленте трещины и выбоины были немыми свидетелями землетрясений, сходов лавин и жестоких сражений, во время которых на шествовавших по дороге солдат воинственные горцы сбрасывали огромные валуны. Соответственно, путешественникам приходилось постоянно смотреть под ноги, чтобы многочисленные препятствия не стали для них неприятной неожиданностью.

На третьи сутки спуска на пути нашей кавалькады возник лагерь других путников. Вернее, то, что осталось от лагеря после страшного ночного оползня, вызванного дождем. Зрелище открылось, пожалуй, печальнее поля битвы — там воины, по крайней мере, знали, какой конец их может ждать, и могли защищаться с оружием в руках. Здесь же, люди были завалены грунтом внезапно; многие, вероятно, проснулись за несколько мгновений до собственной кончины — для того, чтобы умереть в сознании и в страшных муках.

Оставшиеся в живых были заняты разбором камней над смятой палаткой. Извлекались тела раздавленных насмерть людей, невдалеке корчились в муках два искалеченных человека и молили о смерти.

То были римские торговцы, прослышавшие о бедствиях Аэция и отправившиеся в путь с грузом провианта для его войска. Ни Лев, ни Юлий не стали выяснять: желали они бескорыстно помочь голодающим галльским легионерам или заработать на катастрофическом положении собственных защитников неплохую прибыль (Аэций в любом случае рассчитался бы позже). Все наши путешественники, не сговариваясь, принялись спасать попавших в беду собратьев.

Наконец, завал над лагерем был расчищен, раненым оказали помощь, погибших предали земле, Лев помолился за упокой их душ — и это было последнее, что он мог сделать для потерпевших бедствие людей. Епископ окинул внимательным взглядом Проспера, желая понять: достанет ли у того сил самому покинуть горы.

— Друг Проспер, сможем ли мы быть полезными этим несчастным людям? — тактично спросил епископ, зная, что его товарищ всегда реально соотносит желания с возможностями.

— Честно признаюсь, у меня ужасно болят ноги, от усталости темнеет в глазах, а здесь требуется сила. Единственное, я надеюсь с помощью одного только Господа покинуть эти прекрасные, но не приспособленные для прогулок горы. Опять же, в Равенне ждут от тебя вестей, а Рим молит о твоем возвращении, — растерянно произнес ученый-богослов, понимая, что его правда говорит о том, что лично он ничем не сможет помочь попавшим в беду людям. Но оставить наедине со своей болью жестоко пострадавших израненных путешественников также было невозможно, и Проспер добавил: — Юлий и его товарищи могут оказать великую помощь выжившим.

Подходивший в это время к ним Юлий уловил главное из беседы Проспера и Льва: им необходимо как можно скорее попасть в Рим.

— Нужно помочь спуститься в долину раненым, спасти их имущество, какое возможно, — промолвил Лев, обращаясь уже не к Просперу, чье мнение только что услышал.

— Этим займемся мы, поскольку знаем, что нужно делать, а вы будете только мешать, — ответил добровольный, весьма понятливый проводник. — Ты, Лев, с товарищем своим продолжай путь. Надеюсь, он закончится благополучно. Ведь это было последнее опасное место в горах. Кстати, именно на этом перевале Ганнибал потерял почти всех своих слонов. Местные горцы до сих пор пользуются предметами, сработанными из слоновьей кости. Впереди, как только сойдет туман, вам откроется цветущий луг, на котором пастухи нагуливают свои стада перед зимой. Если понадобится помощь, там вы ее получите.

— Помоги вам Господь! — Лев благословил людей — и потерпевших бедствие и тех, что добросовестно боролись с чужой бедой.

— Мы будет идти следом, — на всякий случай произнес Юлий. Он одновременно и желал вновь встретиться со Львом, и понимал, что если догонит этих двух человек, значит, с ними приключилась неприятность.

Таким образом Лев и Проспер снова остались одни. Епископ Рима вновь предался воспоминаниям — вся пройденная жизненная дорога вставала перед глазами. Окунувшись в прошлое, Лев пытался выяснить для себя: каким образом он получил величайшее наследие апостола Петра.

Писатель, шествовавший рядом, внимательно слушал и тактично поощрял великого друга к новым подробностям. Между тем Лев обнаружил, что более слабый товарищ позабыл о своих недомоганиях и ступает рядом, шаг в шаг, боясь пропустить хоть одно слово из уст епископа… Историку Просперу было интересно решительно все из жизни друга, который нечасто делился ее подробностями. Ведь кто живет воспоминаниями? Тот, кто считает, что самые важные его жизненные вехи остались в прошлом и впереди ничего хорошего не предвидится. Воспоминания — удел немощных стариков. Но подобное не относилось к епископу Рима, потому что до последнего вздоха жизнь Льва будет наполнена величайшими событиями. А его прошлое… — это уже не личное, а история нашего мира.

Вестготы

Мальчик подрастал, но не утрачивал любознательности, проявившейся в раннем детстве. Наоборот, как только Лев познал буквенную премудрость, его интересы стали поистине безграничными. В то время как сверстники сражались деревянными мечами, мастерили свои первые детские луки и стрелы, Лев радовался появлению в библиотеке отца каждой новой книги, его пытливый ум бесконечно жаждал новых познаний. Увлечение мальчика оказалось очень дорогим, и отец продавал даже необходимые для семьи продукты, чтобы, возвращаясь из очередной поездки на рынок, привезти сыну книгу. Не достигший юношеского возраста, Лев с упоением читал языческих мудрецов: Платона и Аристотеля; великое удовольствие доставляли ему исторические описания римских и греческих авторов. Христианские книги Лев прочел все, что смог найти его отец, а Святое Евангелие знал наизусть.

Квинтиан передавал сыну свои знания и умения, какие в свое время получил от отца — и так было из поколения в поколение. Прежде всего, каждый римлянин был обязан владеть оружием. Лев скоро освоил упражнения с мечом и мастерством, пожалуй, сравнялся с отцом. Копье в его руках почти всегда находило намеченную цель. Отцу бы порадоваться за успехи сына… Однако Квинтиан видел, что душа подростка не лежит к оружию и занимается он военными упражнениями только для того, чтобы доставить радость отцу.

Собственно, и сам Квинтиан не желал для сына места в первой шеренге легиона. Новобранцы обычно первыми начинали бой, и для некоторых служба заканчивалась, едва успев начаться. Но даже не множество опасностей, поджидавших человека, избравшего военное поприще, смущали Квинтиана — как и большинство римлян, он верил, что каждому предначертан судьбой свой путь и кому суждено дожить до старости — тот пройдет через сотни битв и походов. И еще Квинтиан твердо надеялся, что Лев сам найдет ту тропинку, которая выведет его на угодную Господу жизненную дорогу. Ведь если человек занимается делом, угодным Богу, то жизнь его становится приятной и интересной. Несмотря на успехи сына, отец видел, что руки его не предназначены для меча, и потому не слишком часто занимался с ним военными упражнениями. Вместо этого Квинтиан, уединившись в атрии, часто просил Небо дать небольшой намек: какому делу предпочтительнее посвятить жизнь подрастающего отрока.

Между тем у Льва получалось все, за что он брался. Если обрезал деревья в саду, то его работу хвалил потомственный садовник; глиняная посуда, созданная руками Льва, была не хуже изделий тех, кто работу с глиной сделал своим единственным средством существования. Однако, видя огромную любовь сына к наукам, римлянин, опять же, не мог представить, что жизнь Льва ограничится опиливанием лишних оливковых сучков и обрезкой винограда.

Однажды Квинтиан взял сына в Рим. Прежде чем войти в город, римлянин как добрый христианин посетил базилику Святого Петра, которая находилась перед городской стеной. Лев знал, что здесь покоятся останки апостола, который ходил по земле вместе с Иисусом Христом, и потому с необычайным воодушевлением следовал за отцом.

Отец и сын подошли к огромной мраморной чаше, заполненной водой. Как и прочие христиане, они омыли руки и продолжили путь по внутреннему двору базилики. Пространство перед храмом было ограждено рядами колонн. Им довелось двигаться мимо людей, которые прямо во внутреннем дворе коленопреклоненно шептали слова обращенными к небу устами. В раскрытые двери базилики можно было видеть, что в ее центральном нефе достаточно много свободного места, и Лев тихо спросил отца:

— Почему они здесь совершают молитву?

— Эти люди считают себя большими грешниками и не отваживаются войти в храм, где находятся мощи апостола Петра, — пояснил Квинтиан.

Величайшее благоговение охватило душу мальчика, и он не осмеливался переступить порог церкви, хотя никогда не был боязливым и великие грехи не лежали камнем на его душе.

— Идем, Лев. — Квинтиан пригласил застывшего сына.

— Я сейчас, отец. — Юноша сбросил сандалии за колонной и только потом, охваченный великим внутренним трепетом, вошел в базилику.

Некоторое время отец и сын коленопреклоненно молились в полупустом храме. Мало-помалу он наполнился римлянами, и началась служба. Тем временем солнце за спиной молящихся поднялось выше, его яркие лучи через множество окон с восточной стороны базилики проникли в храм и осветили алтарь. Золото, начищенная медь и бронза играли на солнечном свете, и казалось, что самая важная часть храма стала такой же живой, как находящиеся в его стенах люди.

В продолжение службы Лев все время смотрел на выбеленную стену слева от алтаря, чем немало удивил отца. Когда они вышли из храма, отец спросил:

— Скажи, сын, почему ты все время смотрел на пустую стену, а не на алтарь, где епископ воздавал хвалу Господу.

— Да разве ты не видел, что на стене был святой Петр и он все время двигался?! Разве это не чудо?!

— Ты уверен, что сам апостол Петр предстал пред тобою? — Римлянин подозрительно посмотрел на сына.

— Да! Я видел изображение апостола в книге: на стене он был точно с такой бородой, ключами и посохом. Только посох он кому-то протягивал, словно желал вручить. Да разве ты сам его не лицезрел?! — снова спросил изумленный Лев.

— Нет, стена была совершенно белой, и на ней не сидела даже пчела. Я уверен, что никто, кроме тебя, не видел апостола Петра.

— Так значит, Петр желал вручить свой посох мне?! — произнес Лев и замолчал от ужасной мысли, что его предположение — нечто иное, как величайшая гордыня.

Поодаль от сына с отцом, которые пылко и громко обсуждали необычное видение, стоял человек в черном плаще. Худощавый мужчина с мужественными чертами лица и удивительно добрыми глазами смущенно приблизился к провинциалам.

— Простите меня, почтенные гости, — произнес он, — я сделал то, что не должен был.

— За что мы должны прощать? — удивился Квинтиан. — Ты не мог в отношении нас совершить плохого поступка. Я не припомню, чтобы мы с тобой встречались до сего дня.

— Невольно я стал свидетелем вашей беседы, — признался незнакомец. — Мне бы уйти, едва услышав первые слова, но юноша рассказывал о необычном явлении, и я только напряг слух.

— Мой сын Лев никогда не говорит неправду, — произнес отец.

— Я верю юноше. Святые угодники и Господь наш, случается, являют миру чудеса. Происходит это нечасто, и увидеть их дано немногим.

— Значит, святой Петр действительно предстал перед моим взором! — воскликнул Лев. — Я начал думать, что мне почудилось… Благодарю, незнакомец, ты открыл мне глаза и укрепил веру в силу Господню.

— Меня зовут Целестин, — представился наконец человек в черном одеянии. — Когда юноша вновь окажется в Риме (а я верю, что вновь увижу Льва), он найдет меня в одной из келий при этом храме. Я позабочусь о его ночлеге и скромной пище.

Наступили времена Великого переселения народов, и Рим не мог остаться в стороне от гигантских потоков, бурливших у его тела, раскинувшегося в Европе, Азии и Африке. Вначале знакомство римлян с новыми варварскими народами не предвещало бед, они по привычке пытались извлечь пользу из столкновений пришельцев у границ империи. Племена вестготов были прижаты к Дунаю воинственными гуннами, которые двинулись на запад из Северного Причерноморья. Предводитель вестготов Фритигерн в 376 г. обратился к римскому императору Валенту с просьбой предоставить место для жительства во Фракии. Поскольку воинственный пыл римлян был не тот, что во времена Цезаря, и воинские контингенты варваров давно использовались императорами, то подобная просьба не явилась чем-то необычным. Тем более предводитель вестготов принял христианство и приобщал к религии свой народ. Разрешение Фритигерн, естественно, получил, и орда вестготов перебралась через Дунай на римский берег.

Сгубили дружбу с вестготами, налаженную еще Константином Великим, римская гордыня и жадность. Наместник Фракии решил увеличить свое состояние за счет новых поселенцев, а командир римских войск в этой провинции стал соперничать с ним в корыстолюбии. Огромная масса вестготов (вместе с семьями около 40 тысяч) с самого начала испытывала голод. Римские сановники выменяли у вестготов все, что было ценного, на продукты — самые плохие и дешевые. Дошло до того, что гости были вынуждены отдавать собственных детей в рабство за собак. В лагере вестготов начало расти возмущение, но римский командир — Лупицин — только стянул отовсюду к их стоянке войска (на случай возможного мятежа) и продолжил обогащаться за счет продажи рабов. Безумец оголил границу империи по Дунаю, и его неосмотрительностью не преминули воспользоваться новые толпы варваров. Впрочем, в изобретательности ему не откажешь, а в подлости Лупицину не было равных. Он пригласил на пир готских вождей, во время которого приказал перебить сначала охрану, а затем и самих старейшин. Однако Фритигерну удалось бежать, и разгорелась война — жестокая и кровавая, во время которой римляне потеряли на некоторое время Фракию и потерпели жестокое поражение под Адрианополем. В битве полегло две трети римского войска; император Валент, лично командовавший легионами, был ранен и с немногочисленными приближенными пытался укрыться в крестьянской хижине. Однако готы обнаружили императора в этом укрытии, обложили его вязанками камыша и сожгли хижину со всеми находившимися в ней людьми.

Фритигерн умер в 380 г. Однако римляне напрасно радовались смерти опасного врага, его преемник — Аларих — доставит гораздо больше неприятностей Вечному городу. Некоторое время вестготы считались союзниками римлян, но после очередной размолвки (в 395 г.) союз был расторгнут. Алариха соплеменники провозгласили королем.

Вестготы атаковали восточную римскую столицу — Константинополь, но мощные укрепления устояли перед готской яростью. Тогда Аларих перебрался в Грецию и подверг ее ужасному разграблению; Афины не были взяты только потому, что откупились громадной денежной суммой. Поздней осенью 401 г. бесчисленная орда вестготов вместе с семьями и союзниками перевалила через Альпы и достигла Северной Италии. С тех пор страх перед Аларихом будет жить с римлянами до самой смерти могущественного готского короля.

Несколько лет король вестготов требовал от римлян золота, хлеба, территорий для поселения… Римляне из последних сил старались обеспечить врагов всем необходимым, но пришло то время, когда аппетиты варваров превзошли возможности казны императора. Разгневанный Аларих приблизился к Равенне, но в это время на помощь императору Гонорию подошли верные ему отряды германцев. Взять хорошо защищенный город не представлялось возможным. И Аларих устремился на юг.

Двадцатилетний Лев смотрел, как по родной Тоскане мимо его дома течет бесконечная вереница вестготов — с войсками союзников, с жёнами и детьми — в кибитках, на простых телегах и пешком. Попутно эта змея всасывала в себя все, что было съестного, — на несколько миль, слева и справа, по ходу движения. Иногда вдоль дороги вспыхивали огни, поглощая дома, которые показались готам не слишком гостеприимными. Гости оставили свой след совсем близко от жилища Квинтиана: неожиданно соседский амбар объяло пламя. На тот момент хранилище зерна пустовало, видимо, эта пустота и привела в ярость голодных вестготов.

Лев вместе со всеми бросился тушить пожар. Занятие это оказалось бесполезным, так как стены иссушенной летним солнцем постройки были охвачены огнем полностью, прежде чем на них начали лить воду и бросать груды земли. Усилие римлян вызывали только насмешки варваров, шедших мимо. Люди оставили бесполезное занятие и взялись поливать стены стоявшего поблизости дома, на который летели искры.

Огонь пробил себе дорогу сквозь крышу амбара и мощным потоком рванулся к небу. Льву показалось, что пламя желает ему что-то сказать. Оно притягивало взгляд юноши и не отпускало. Рядом шли враги, соседи без конца поливали дом, засыпаемый искрами, а он не отрываясь, словно завороженный, смотрел на огонь. Бесформенные языки на некоторое время сложились в живую картину. Казалось, в сторону Льва шел огненный человек; густые волосы на его голове развевал ветер, продолговатое лицо внизу завершалось пышной бородой, в правой руке человек сжимал ключ. В следующий миг человек вытянул левую руку в ту сторону, куда уходили толпы вестготов, и превратился в обычное пламя, которое пошло на убыль.

Сердце Льва тревожно забилось, когда он подумал, что город, в котором нашел последнее пристанище апостол Петр, может не устоять перед этой бесчисленной ордой. Юноша отправился к отцу с просьбой:

— Отец, я должен идти в Рим.

— Зачем? Разве ты не видишь, туда идут толпы врагов? — с тревогой промолвил Квинтиан.

— Во время пожара снова возникло видение. Святой Петр желал видеть меня в своем храме. — Юноша рассказал о картине, изображенной пламенем. — Разве могу я не подчиниться ученику Христа?

— Ты встретил свое двадцатое лето, и я не вправе запретить опаснейшее путешествие. Коль Петру угодно видеть тебя в Риме, то я надеюсь, добрый апостол позаботится о моем любимом сыне.

И юноша отправился в путь. Он шел скорым шагом, не тратя много времени на сон. Лев старался обогнать вестготов, движущихся к той же, что и он, цели. Пешие колонны врагов остались позади, но конница их уже хозяйничала под стенами Рима. Когда Лев приблизился к базилике Апостола Петра, то стал свидетелем удивительной картины. Его прежний знакомец — монах Целестин — стоял в дверях храма с огромным деревянным крестом. Лев видел в храме кресты, украшенные золотом, серебром и дорогими каменьями, этот же не имел никаких украшений — видимо, Целестин специально выбрал его, чтобы не соблазнять алчных до трофеев варваров. Монах загораживал вход в храм, не позволяя готам войти в него. Некоторое время это ему удавалось, но толпа врагов перед ним постоянно увеличивалась, а с возраставшим количеством увеличивалась и смелость готов.

Юноша приблизился к Целестину, поклонился и поцеловал крест.

— В трудные времена довелось нам встретиться, Лев, но я рад тебя видеть. — Монах узнал тосканца сразу же, как только коснулся его взглядом.

— Апостол Петр позвал меня.

— Я знал, что твоя судьба будет связана с нашим небесным покровителем, — произнес монах и вдруг непроизвольно качнулся, словно засыпая стоя.

Спустя миг Целестин принял обычное положение и сильнее сжал в руках крест.

— Тебе нехорошо, Целестин? — спросил встревоженный Лев, понявший, что монах стоит у входа в храм много часов и, по всей видимости, смертельно устал. — Я могу тебя сменить.

— Нет, юноша, твое время не настало.

В это время из боковых дверей храма вышла пожилая монахиня с красивой вазой в руках. Один из варваров преградил ей путь и, не отводя глаз от дорогого сосуда, произнес:

— Эта чаша станет достойным украшением стола нашего короля, она великолепно подходит к росту, красоте и телосложению повелителя готов.

— Ваза принадлежит храму Апостола Петра, возьми ее, если смеешь, я не смею дать ее врагу, — твердым голосом ответила женщина. Немигающим взглядом смотрела на воина и терпеливо ждала, когда тот освободит ей путь.

Мужественный воин, напротив, растерялся и не знал, что далее предпринять: забрать ли вазу или оставить сосуд упрямой женщине. К толпе подъехал молодой, прекрасно сложенный, широкоплечий мужчина на великолепном белом скакуне. Готы, первыми заприметившие своего короля, предупреждали товарищей радостными возгласами: "Аларих! Аларих!", а вместе с тем невольно представили его римлянам. Варвары наперебой принялись оказывать своему повелителю знаки почтения. А тот заинтересовался спором между воином и монашкой. Гот пояснил, что хотел подарить эту чашу королю, но женщина отказывается ее дать, утверждая, что посудина принадлежит апостолу Петру.

Король задумался ровно на столько мгновений, сколько ему понадобилось, чтобы понять, что чаша является имуществом храма.

— Не смейте брать то, что принадлежит святилищу святого Петра! — обратился Аларих к своим воинам. — Мы сражаемся с римлянами, а не с апостолами!

Аларих спешился, приблизился к Целестину и спросил:

— Почему ты закрыл вход в церковь? Мои воины тоже веруют во Христа и почитают апостола Петра. Возможно, кто-то желает войти в храм для молитвы, многие жаждут поклониться мощам святого.

— Нельзя входить в дом Господа с оружием. Нет места мечу, где любовь и добро, — сурово промолвил Целестин.

— Если все дело в том, готы могут положить оружие на время.

— Лучше бы навсегда… Тогда бы в храме хватило места всем, — проронил Целестин.

Аларих подошел к монаху, из-за его плеча глянул внутрь базилики: все ее пространство было заполнено народом. Даже если б готы пожелали совершить искреннюю молитву, это было бы сделать весьма непросто.

— Не только жители Рима, но и люди со всех окрестных селений ищут в храмах спасения от вашей свирепости, — пояснил Целестин.

Аларих повернулся к готам и обратился с короткой речью:

— Не трогайте людей в храмах ни мечом, ни словом — они под защитой Бога! Ничего не отнимайте и не требуйте у служителей Христа! Верните то, что у них взяли. — И чтоб не слишком огорчать соплеменников запретами, король более сильным голосом произнес: — В этом городе достаточно добычи для всех. Вперед на Рим!

— На Рим! На Рим! — восторженно заорали готы и начали освобождать от своего присутствия внутренний двор базилики.

— Лев, смени меня, — попросил Целестин.

Юноша принял крест из дрожавших от напряжения рук монаха и постарался вместе с крестом перенять его непреклонную решимость защитить единоверцев.

Вестготы, повинуясь приказу короля, не трогали тех людей, что укрылись в стенах храмов, но за их пределами позволяли себе все многие преступления.

Один из молодых воинов Алариха увидел римлянку редкой красоты, спешившую под защиту апостола Петра. Чтобы заполучить желаемое, гот был готов на любую гнусность. Когда женщина отказалась последовать за ним, воин обнажил меч и после словесных угроз нанес ей легкую рану на спине. Римлянка повернулась к насильнику лицом и подставила его оружию шею со словами: "Лучше умереть целомудренной, чем обесчещенной". Готу стало стыдно за свой поступок. Он отвел непреклонную женщину в храм Апостола Петра и вручил монахам шесть золотых, с тем чтобы деньги были потрачены на пропитание римлянки.

Воины Алариха перекрыли все дороги и отрезали Рим от остального мира. Доступ продовольствия в город прекратился. Впрочем, Рим жил впроголодь задолго до прихода Алариха. Дело в том, что весомую часть необходимых съестных припасов город получал из африканских провинций. Там местный чиновник Гераклиан подчинил все войска и почувствовал себя хозяином Африки. Затем Гераклиан взял под контроль африканские порты, и ни зерно, ни масло, ни любые другие продукты не могли доставляться в Рим. В самой столице торговцы припрятали все съестное в надежде, что и без того непомерные цены станут еще выше.

Жестокие обстоятельства довели горожан до полного отчаянья. В цирке начали раздаваться леденящие душу голоса: "Установите цену человечины!" Некоторые римляне в отчаянье устремились в основательно призабытые, полуразрушенные языческие храмы и разжигали огонь на покрытых плесенью и паутиной алтарях.

Последние припасы из государственных хранилищ раздавались легионерам, и те пока еще отражали атаки готов. Но очередной успех защитников не радовал истощенных горожан, и каждый свободно прожитый день приносил им лишь новые беды.

Одна женщина по имени Проба, происходившая из славного и богатого рода, из сенатского сословия, решилась на необычный поступок. И, хотя ее действия никто не одобрил, сия матрона спасла многие жизни от голодной смерти, а иных от участи быть съеденными товарищами. Видя, что река и гавань находятся в руках врагов, что все дороги перекрыты и нет никакой надежды на спасение, Проба повелела своим рабам открыть ночью Саларийские ворота, которые находились в стене Аврелиана.

24 августа 410 г. вестготы ворвались в город. Они не полили своей кровью стены Рима и потому не отличались кровожадностью на его улицах. Без смертей, конечно же, не обошлось, но воины Алариха убивали только тех граждан, которые не желали расставаться со своими ценностями. Кое-где вспыхнули пожары. Аларих дал позволение своим воинам расхищать имущество римлян кто сколько сможет унести и грабить все дома, за исключением только христианских святынь.

Римляне были в ужасе от происходящего: более 800 лет не ступал ни один вооруженный враг по его улицам. Причем в те далекие времена галлы не смогли взять Капитолий, теперь же ни одно здание не осталось не доступным для вестготов. Христианские храмы остались в неприкосновенности не благодаря стойкости защитников, но по милости Алариха. В четырех самых древних римских базиликах — Спасителя, Святого Петра, Святого Павла и Богородицы — пыталось укрыться едва не все население Рима. Благодаря чему город, переживший нашествие вестготов, остался по-прежнему многолюдным.

Грабежи вестготов продолжались недолго — два дня. Они набили свои походные мешки золотом и серебром, но не нашли хлеба, несмотря на упорные его поиски. Нагруженные немыслимыми сокровищами, завоеватели голодали вместе с ограбленными побежденными. На третий день Аларих приказал готским отрядам покинуть Рим.

Отягощенное добычей войско медленно поползло на италийский юг. Аларих хотел переправиться на Сицилию, а оттуда в Африку. Ведь о том, что африканские провинции богаты хлебом, знал каждый гот. По пути варвары ограбили благодатную Кампанию, и здесь, к великой радости, кроме золота они нашли кое-что съедобное.

Вестготы благополучно добрались до Мессинского пролива, отделявшего италийский берег от вожделенной Сицилии. Им даже удалось захватить приличное количество судов, на которые воины не замедлили погрузиться. И тут сильный ветер начал гнать волны, которые, в свою очередь, пытались выбросить корабли на берег. Вестготам бы не вступать в противоборство с чуждой стихией, но они, возгордившись после взятия Рима, посчитали себя и властителями морей. Сухопутный народ бесстрашно погрузился на корабли, и они направились в сторону острова… Вернее сказать, попытались это сделать. Вестготы подняли якоря, а то, что происходило дальше, от них уже не зависело.

Море не всегда позволяло войскам одолеть Мессинский пролив и высадиться на острове. В свое время ужасная буря разбила о сушу флот предводителя рабской армии — Спартака, и тем помогла римлянам закончить позорную войну. Теперь же страшная буря разгромила флот Алариха. Ущерб от кораблекрушения уравновесил их победу. Потеряв без битвы огромное количество воинов, Аларих отказался от первоначального плана и повел уцелевших воинов в обратном направлении.

В пути сорокалетний Аларих заболел и умер. Смерть могущественного короля стала настолько неожиданной, что готы некоторое время оставались в полном бездействии. Руки бесстрашных воинов ослабели, опустились и не могли держать оружие; словно пчелы, лишившиеся матки, они бесцельно метались по лагерю, жалобно стеная, вырывая собственные волосы и катаясь по земле. Между тем остывшее тело Алариха требовало погребения, и готы, начавшие приходить в себя после события, которое было для них сродни удару молнии, принялись размышлять: какие последние почести отдать любимому королю.

Погребенье Алариха стало одним из тех событий, которые удостаиваются чести навечно остаться в памяти человеческой. Вестготы отвели русло реки Бузент вблизи города Консенция. На середине осушенной реки толпа пленных выкопала просторную глубокую могилу. В нее вестготы опустили тело Алариха вместе со множеством сокровищ. Затем место захоронения сравняли соответственно ландшафту, а реку вернули на прежнее место. Землекопы были умерщвлены, дабы никто не указал места последнего пристанища короля.

— Многие люди считают, что Господь покарал Алариха преждевременной смертью за взятие Рима, — высказался Проспер, когда Лев закончил вспоминать о трагических для Вечного города временах.

— Подобные события всегда обрастают легендами, — промолвил Лев. — Я слышал, что вблизи Вечного города путь Алариху преградил монах. Благочестивый муж уговаривал завоевателя не радоваться при виде великих бедствий римлян, не наслаждаться убийством и кровью. Могущественный король нисколько не разозлился на маленького человека, осмелившегося давать советы. Он лишь ответил монаху: "Не по своей воле я иду, неведомый голос каждую ночь беспокоит и мучит меня, говоря: ступай, опустоши город Рим".

— Получается, Господь решил наказать горделивый Рим, отдавши его в руки готов, а затем покарал алчных готов, потопивши корабли вместе с сокровищами в проливе; и король их, направившейся обратно к Риму, не дошел потому, что не угодно было то Небу? — предположил уроженец Аквитании.

Епископ промолчал.

Не дождавшись ответа, Проспер сам закончил беседу:

— Нам ли, смертным, понять замыслы Господа и приговоры Божественного суда.

Немало знаковых событий случилось за полувековой жизненный путь Льва; иные прошли перед его взором, в других он сам являлся участником, на некоторые оказывал влияние убедительным словом. Епископу многое вспомнилось за время, проведенное в пути с другом Проспером…

Пройдет двенадцать лет после захвата Рима Аларихом. Целестин будет избран епископом Рима, а Лев, неотлучно находившийся при нем, станет архидиаконом — старшим из семи диаконов. Целестин управлял церковью десять лет, а после его кончины в 432 г. престол апостола Петра занял Сикст.

Последний епископ пришел, когда церковь разрывали теологические споры, и он делал все, чтобы примирить непримиримое. Главным помощником Сикста в переговорах с враждебными сторонами стал архидиакон Лев, как, впрочем, и в других церковных делах он был правой рукой епископа.

Манихейская ересь

Лев возвратился из Галлии 29 сентября 440 г. Его друг — Проспер Аквитанский — отразит радостное для соотечественников событие в своей хронике: "… более 40 дней римская церковь была без главы, с удивительным спокойствием и терпением ожидая прибытия диакона Льва, которого тогда удерживали галльские провинции: он был занят примирением Аэция и Альбина. И как будто затем он был далеко уведен, чтобы были ясно представлены и заслуженность избираемого, и здравомыслие избирающих. Итак, диакон Лев, приглашенный всенародным посольством и представ перед радующейся родиной, рукополагается 43-м епископом римской церкви".

Римский епископ давно стал главенствующим среди прочих христианских епископов, оставалось только выделить сложившееся положение вещей каким-то образом. В языческие времена верховный жрец в Риме именовался Великим понтификом. Этот титул было решено присвоить римскому епископу, и первым стал его носить Лев.

Тотчас по вступлению в великую должность Лев был принужден заниматься трудноразрешимыми вопросами: с одной стороны, он желал проявить милость к терпящим бедствие, с другой стороны как глава церкви он обязан был охранять чистоту веры от лживых измышлений, наивных заблуждений, коих было великое множество в те смутные времена. Эпоха Великого переселения народов достигла своего апогея, и вместе с народами по миру бродили ереси. Еретики, вольготно чувствовавшие себя на окраинах римских владений, теперь подвергались нападению кочевавших по странам и континентам народов и принялись искать спасения в Риме. Причиной первой большой волны инакомыслия, которая пыталась накрыть Рим, стали вандалы.

Племена вандалов первоначально обретались между реками Вислой и Одером. Во II в., воспользовавшись ослаблением империи, они перешли границы римской провинции Дакии, император был вынужден разрешить уже свершившееся переселение. Со временем вандалы перебрались в Панонию и жили здесь до тех пор, пока в 380-х гг. в облюбованной ими провинции не появились гунны, гнавшие перед собой бесчисленные племена готов. Вандалы, чтобы не быть истребленными, двинулись дальше на запад. У Рейна они столкнулись с франками. Битва была необыкновенно жестокой: в ней погиб король вандалов и с ним двадцать тысяч воинов. Только приход союзников — аланов — спас вандалов от полного уничтожения. Затем к сложившемуся союзу присоединились свевы, и все вместе в декабре 406 г. по льду замерзшего Рейна перешли в не разоренную Галлию.

Союзники разгромили наконец франков, и три года огненным смерчем носились по богатой провинции — до тех пор, пока не превратили ее в один гигантский костер. Затем настал черед Испании. Проходы через Пиренеи защищали опытные римские военачальники, и варвары некоторое время безрезультатно топтались у горного массива. Но тут император заподозрил в измене военачальников, защищавших Испанию, и казнил их, тем самым он собственной рукой открыл дорогу варварам в нетронутую войной римскую провинцию. По свидетельству Исидора Севильского, "прошли вандалы, аланы и свевы Испанию, убивая и опустошая, вдоль и поперек, они поджигали города и пожирали награбленные запасы, так что население от голода употребляло в пищу даже человечину.

Матери ели своих детей, дикие звери, привыкшие насыщаться телами павших от меча, голода или мора, нападали даже на живых и угрожали им смертью. И этими четырьмя бедствиями исполнилось предсказание божественного гнева, которое некогда возвестили пророки".

Постепенно Испания переполнилась варварскими племенами, им стало тесно, и бывшие союзники начали воевать друг с другом. Собственно, когда и эта провинция подверглась полному разграблению, стало бессмысленно проливать за нее кровь, В 429 г. энергичный вандальский король Гейзерих решился на отчаянное предприятие: с 80-тысячной армией он перебрался за Геркулесовы столбы. Его войско захватило часть римских африканских владений, императору пришлось согласиться с приобретениями вандалов в обмен на уплату дани. Но разве могли остановить воинственный народ мирные соглашения, когда рядом находился богатый, цветущий Карфаген? В 439 г. город пал.

Лев занял престол Святого Петра в 440 г, как раз в это время поток беженцев из Северной Африки настолько увеличился, что стал походить на бесконечную полноводную реку. Римляне добродушно принимали своих братьев, помогали им устроиться на новом месте. Но… скоро несчастные беглецы вызвали недовольство человека, который до сих пор более других заботился о нищих и убогих. Великий понтифик знал, что на Ливийской земле пустила ростки ересь, именуемая манихейством, но не подозревал об истинных ее масштабах. Как оказалось, восточной духовной болезнью было заражено большинство единоплеменников из африканских провинций.

Коварство прибывшей из-за моря ереси было в том, что она могла проникать в любые верования, ибо со всеми религиями у нее имелись общие черты. И как можно не принять родственную душу? Африканские римляне раскинули свои сети среди здешних христиан и ловили души не слишком стойких овец из стада Льва. Число еретиков стало расти не только за счет прибывавших из Ливии.

Вандалы же после взятия Карфагена победоносно продвигались по остальным владениям римлян в Северной Африке. Захватив очередной город, они в первую очередь разрушали до самого основания его стены, чтобы в случае бунта его можно легко вновь покорить. Население африканских городов стало совершенно беззащитным, и любой вандальский десятник со своими людьми мог завернуть в городок и ограбить несколько понравившихся домов. Оставшиеся в живых римляне любой ценой стремились добраться до своей исторической родины, тем более из Рима приходили известия, что им рады и делятся всем, что имеют. За место на кораблях отдавались последние деньги и ценные вещи. Но вот однажды несчастные жертвы вандальского нашествия обнаружили, что все ворота Вечного города заперты, а стража решительно наставила в сторону гостей копья.

Надвигалась ночь. Некоторые сердобольные владельцы вилл и бедных хижин пригласили изгнанников к себе на ночлег, но большинство расположилось прямо на сырой земле. Ночь прошла в тревоге, каждый гадал: почему их не принял Рим?

Утром множество беженцев собралось у ворот Святого Павла, в которые упиралась Остийская дорога. Они просили и молили легионеров открыть ворота, но те не обращали никакого внимания на многотысячные толпы. Наконец, ближе к полудню маленькая калитка отворилась, и в нее протиснулся человек, одетый в черный плащ, с натянутым на голову капюшоном:

— Великий понтифик желает видеть ваших духовных отцов. Чем скорее состоится беседа, тем раньше наших братьев, покинувших Африку, примет Вечный город, — объявил монах и принялся ждать приглашенных.

Толпа галдела долго, то возмущаясь, то обсуждая кандидатуры посланцев, и наконец к монаху подошло двенадцать человек.

— Я Марк — епископ Карфагена, — представился высокий седобородый старец. — Со мной братья, которые возглавляли общины самых значительных городов Ливии.

Вскоре избранные духовные особы предстали пред ликом Великого понтифика. Обнимая епископа Карфагена, Лев сочувственно произнес:

— Возлюбленные братья, скорблю вместе с вами о потере ваших городов и домов. — И в следующий миг он строго промолвил: — Но разве должны быть переполнены до краев печалью ваши лица и души, когда вы и ваши близкие живы? Вы потеряли только земные блага, но никакой враг не в силах отнять у вас Царствие Небесное, если только сами от него не откажетесь. Не следует предаваться унынию, и милосердный Господь вознаградит добром за ваши страдания. Сделайте шаг Ему навстречу — и тут же увидите Его милость.

— Мы пережили и оплакали потерю близких и своего отечества, и теперь печаль нас гложет по другому поводу, — произнес епископ Карфагенский. — Несчастные беглецы искали спасения у братьев, но нашли закрытую дверь.

— Рим с радостью принимает детей своих, в разные времена рассыпанных по миру, но в нем не может быть места тем, кто пришел сеять зловредную ложь. Те, что исповедуют учение некоего Мани, для христиан страшнее, чем орды галлов или вандалов. Враги могут отнять только жизнь, а еретики желают завладеть бессмертными душами.

— Мы так же, как вы, признаем Иисуса и поклоняемся Ему, — заметил Марк. — И разве мало пророков посылал Господь на нашу землю? Один из них Мани. Когда пророку было только двенадцать лет, ему явилось первое откровение. Небесный глас повелел Мани оставить общину и проповедовать обычаи добра. Господь призвал его обуздать жажду наслаждения, которая властвовала в этом мире. Разве христиане имеют другие цели?

— Множество лжепророков являлось миру, — тяжело вздохнул Лев. — Иные несчастные искренне верили в собственную богоизбранность в силу своего скудоумия, а других направил к нам лукавый, дабы совратить с начертанного Господом пути. Страшнее волка только волк, который рядится в овечью шкуру.

— Нашего учителя обрекли на ужасную смерть. С живого Мани содрали кожу, набили соломой и повесили на Царских вратах; затем его обезглавили, а тело порубили на мелкие куски. Преданные ученики собрали все части тела пророка, соединили их вместе и похоронили в Ктесифоне.

— Не каждый, кто погиб страшной смертью, был пророком и святым. Мне искренне жаль Мани, но поклоняться в Риме ему не будет никто, — жестко изрек Великий понтифик.

— Как и у Иисуса, у Мани было двенадцать апостолов, — пытался отстоять свою веру епископ Карфагена.

— И вас пришло на встречу двенадцать. — Лев не желал слушать хитроумные оправдания ереси. — Вы пытаетесь подражать учению Христа, крадете у него мелочи, но отвергаете главное. На землю сошел только один Сын Божий, Он оставил Святое Писание, единое для всех, кто жаждет обрести спасение. Рим позволит войти в его стены всем несчастным, которые лишились своего отечества, но прежде каждый должен отречься от ереси. Ваши писания — все до единого — должны быть сложены у ворот, только после этого они откроются. И беженцы получат хлеб, который давно припасен для них в ближайших хранилищах.

— Среди беглецов много тех, кто поклоняется только Иисусу, — промолвил епископ Карфагена, — и они вместе с теми, кто признает пророка Мани, испытывают голод и лишения.

— Все, кто пожелает войти во врата Рима, должны отречься от ереси. Подобное действо не принесет вреда тем, кто ею не испорчен. — Великий понтифик был непреклонен.

— Может быть, император позволит нам поселиться в Риме, — с надеждой промолвил епископ Утики — Виктор. Он еще надеялся одолеть врата Святого Павла, не расставшись с убеждениями. — Или Вечный город ему уже не подвластен?

Лев сказал все, что хотел, и препираться с гостями у него не имелось намерений. Главу церкви сменил находившейся подле него диакон.

— Император находится в Равенне, а отец христиан в Риме, — заметил служитель церкви, — и позволить войти в Вечный город может только он.

— Вы хотите воспользоваться нашим бедственным положением, чтобы сломить наш дух. Разве это хорошо: лишить нас выбора? — возмутился епископ Лептиса. — Даже Господь оставляет за человеком выбор жизненного пути.

— Мы всегда принимаем гостей с уважением и почетом, — ответил диакон. — Однако, коль римляне привыкли, что их день начинается с яйца, согласитесь, будет выглядеть нехорошо, если гости будут убеждать нас вместо яйца поедать свиной окорок. Но гораздо хуже, когда гости желают изменить не гастрономические привычки, а нашу веру. Прибывшие ранее ваши соотечественники проповедуют ересь и уже соблазнили некоторые нестойкие души. Такого мы терпеть не можем.

— Вы хотите отнять у нас души, сделать пустыми наши сердца! — с горечью простонал Марк.

— Нет, мы хотим очистить ваши головы от заблуждений и спасти души. Мы искренне жаждем помочь вам обрести истинную веру. Римские христиане хотят соединиться с братьями, и все вместе мы станем сильнее и ближе к Господу, — произнес Великий понтифик. — Выбор у вас есть, но он действительно суров: либо вы принимаете нашу веру, либо возвращаетесь в Африку искать милости у вандалов.

Беженцы думали два дня. Бедствия, нараставшие с каждым часом, склоняли их принять предложение Льва. Все средства они потратили на дорогу до Рима, и теперь большинство переселенцев не могло купить даже миску чечевичной похлебки с куском самого плохого хлеба. За время, прошедшее с момента беседы со Львом, врата Вечного города не открылись ни разу, и, соответственно, сердобольные горожане за последние два дня не вынесли переселенцам ни продуктов, ни вина, ни даже воды. Естественно, беглецы не могли вернуться обратно в Ливию: и не только потому, что нечем было платить за место на корабле — на родине их ждало рабство, еще недавно презираемые ими вандалы предпочитали иметь рабами римлян. Расплата за неуемную гордыню настигла народ, который много столетий считал себя повелителем мира.

Спустя два дня после встречи со Львом все те же манихейские епископы принесли к вратам Святого Павла свои писания, которые считались священными. Не было среди них только епископа Утики — он исчез ночью, когда собратья приняли решение отказаться от веры отцов. Да еще десятка три самых упорных еретиков, проклиная всех и все, направились в сторону Остии. Там они с отчаянья попытались захватить корабль, но были перебиты моряками и подоспевшими легионерами.

Книги манихеев сожгли на площади перед базиликой Святого Петра.

Лев понимал, что среди беженцев из Африки имелись те, которые раскаялись не искренне, а от безысходности. Некоторые из переселенцев, обжившись в Риме, начали склонять к ереси здешних христиан. Опять же, многие римляне считали, что Великий понтифик слишком сурово и несправедливо обошелся с беглецами, потерявшими все; некоторые сплетники и вовсе утверждали, что Лев сам сожалел, что не оставил манихеям права выбора… Спустя несколько месяцев Великий понтифик положил конец сомнениям, домыслам и слухам, коих он не любил.

В своей проповеди на Рождество Лев, как всегда, повествовал о многом. Он некоторое время разъяснял прихожанам Таинство Крещения и вдруг обрушился на учение, которое до конца не сгорело вместе с его лживыми книгами:

"Этому Таинству, возлюбленные, чуждо безумное заблуждение манихеев, которые отрицая Его телесное рождение от Марии Девы, отлучили себя от этого Таинства, и как не верят в истинное Рождество Его, так и не принимают истинного страдания, не признают Его погребенного и отрицают истинное Воскресение. Вступив же на опасную дорогу заслуживающей проклятия ереси (на которой все темно и скользко), бросаются они в бездну смерти с обрывов лжи и не находят ничего твердого, на что бы опереться. Они помимо всех поношений, источник которых в дьявольской лжи, в самом главном праздновании своего вероисповедания (как было раскрыто недавним признанием их) радуются осквернению как души, так и тела, не соблюдая ни сохранности веры, ни стыда, и, нечестивые в своих ересях, они и в обрядах пребывают отвратительными".

Посланники ада

Лев часто совершал прогулки по Риму. Одиноко бредущий отец христиан вызывал тревогу у братьев во Христе, и опасения их не были безосновательными. Вечный город напоминал вавилонское столпотворение: в его стенах надеялись найти спасение римляне, рассеянные в разные времена по многим землям. Далеко не все признавали своим духовным отцом Льва. Среди граждан, возвращавшихся на историческую родину из Британии, Африки, бескрайних галльских земель, Паннонии, Иллирии, были и язычники, и сектанты. Последние, надо отметить, в своей ненависти к тем, кто не разделял их заблуждении, превзошли и самых диких варваров.

Римляне настойчиво пытались приставить ко Льву ликторов, но тот не менее упорно отказывался. "Господь позаботится обо мне, если я надобен для воплощения Его замыслов на земле". И все же несколько преторианских солдат, облачившись в мирные одежды и спрятавши оружие под плащами, тайно сопровождали любимца римлян.

Великий понтифик любил беседовать с разными людьми, так познавал он чаяния и надежды сограждан и между тем был в курсе всего происходящего в мире. Временами Лев приближался к толпам людей, обсуждавших какие-либо события, и слушал стихийных ораторов, если, конечно, тема беседы его интересовала; иногда и сам принимал участие в разговоре. Вот и теперь он остановился подле встревоженных горожан, на которых нагонял страха седой, покрытый шрамами, легионер:

— …их невозможно победить… Это не люди, а гранитные глыбы с руками и ногами, и кони их под стать всадникам — столь же сильные, неприхотливые, не знающие усталости. Никто из оказавшихся на пути гуннов не остается в живых! Ни войско, ни стены городов не служат им препятствием.

— Откуда же взялось это страшное племя? — спросил встревоженный торговец сладостями.

— В Греции судачат, что распахнулись врата ада, и на землю выплеснулось это племя, — продолжал пугать слушателей старый воин.

Римляне были увлечены рассказом легионера и не заметили в своих рядах нового слушателя. Узнала Великого понтифика только женщина, скромно стоявшая позади всех. Ее перестал интересовать чудом выживший воин, матрона не сводила глаз с духовного отца римлян. Женщина не приближалась к нему и не сообщила никому о появлении Великого понтифика, справедливо полагая, что Лев не хотел привлекать внимание к своей особе. Так продолжалось до тех пор, пока между ней и духовным отцом не встал бородатый смуглолицый мужчина.

Подошедший вел себя как-то странно. Так же, как и матрону, его не интересовал эмоциональный рассказ легионера. Он нервно поглядывал на Великого понтифика, но в глазах его женщина увидела не благоговение, а скорее — ненависть. Временами его взгляд бродил по сторонам, не останавливаясь, однако, на благочестивой римлянке. Бородатый явно чего-то опасался, но был убежден, что женщина не сможет помешать его планам.

Матрона медленно покинула прежнее место и остановилась подле Великого понтифика. Она мельком продолжала наблюдать за странным мужчиной и старалась при этом не коснуться локтем даже одеяния Льва — подобное она сочла бы святотатством.

Бородатый мужчина тем временем принялся что-то искать в складках своей одежды. Еще мгновение, и возникший в его руке кинжал был занесен для удара. В роковой миг матрона бросилась между сверкнувшей сталью и Великим понтификом.

Лев, вместе со всеми увлеченно слушавший рассказчика, вначале не понял, почему женщина упала перед ним столь неестественно. События развивались стремительно. Бородатый вырвал кинжал из тела женщины и собирался исправить ошибку. Но тут подоспели преторианцы, скрытно охранявшие Великого понтифика, и скрутили руки убийце. Женщину покинуло сознание, но она дышала. Из-под матроны выплыло красное пятно и медленно продолжало увеличиваться.

— Она ранена! — встревоженно воскликнул Лев. — Лекаря сюда! Зажмите ей рану, остановите кровь!

По счастливой случайности в толпе оказался врач и он тотчас принялся за работу. Все это время коленопреклоненный Лев молился и просил Господа о здравии для своей спасительницы. И все находившиеся на площади последовали его примеру; только врач делал свою работу и связанный убийца лежал ничком.

Женщина очнулась, и первое, что она увидела: был Великий понтифик, коленопреклоненно молящийся над ней. С широко раскрытыми глазами, слабым голосом она спросила:

— Я в раю?

— Нет, дитя мое. Но достойна его. Благодаря тебе я не покинул этот мир.

— Она будет жить, — обнадежил врач. — Рана неопасная, но требуется некоторое лечение и покой. Ее необходимо доставить в мой дом.

На счастье, мимо следовала богатая римлянка в роскошных носилках. Ей пришлось спуститься на землю, а самоотверженную матрону, под руководством врача, положили на носилки и бережно унесли с площади.

Римляне окружили убийцу и с великим рвением принялись его допрашивать. Вопросы сопровождались ударами. Так как преступник молчал, сплевывая на бороду кровь и выбитые зубы, то слов звучало все меньше, а удары наносились чаще.

— Остановитесь, братья, иначе вы станете такими же, как он. — Лев заметил, что еще немного, и рядом с ним свершится жестокое убийство. — Развяжите ему руки.

Убийца-неудачник шатался, словно пьяный; мутными глазами он взглянул на Льва и тут же опустил их; больше преступник не смог встретиться взором с человеком, у которого только что желал отнять жизнь.

— Почему ты хотел меня убить? — спросил Великий понтифик.

— Прости, я ничего тебе не скажу, — тихо прошипел мужчина, черная борода которого теперь окрасилась в красный цвет. — Прошу тебя, позволь этим людям завершить свое дело. Смерть — это единственное, чего я достоин.

— Тебе жаль матрону, которой ты нанес рану?

— Да. Безмерно.

— Проводите его за городскую черту и отпустите, — обратился Великий понтифик к толпе, которая собиралась продолжить экзекуцию.

— Ты отпускаешь убийцу?! — возмутился ближайший легионер, и остальные мысленно к нему присоединились. — Необходимо хорошенько допросить этого зверя, чтобы выяснить имя господина, рассылающего кровожадных рабов. Иначе второй посланец может довести до конца дело этого неудачника.

— Он ничего не скажет, — несмело произнес торговец глиняной утварью. — Я вижу в его глазах раскаяние и равнодушие по поводу своей дальнейшей судьбы.

— Откуда ты можешь знать, что творится в голове убийцы?! Тоже мне… нашелся знаток человеческих душ! — набросился на торговца один из преторианцев. — Единственное, на что ты способен: всучить какому-нибудь простофиле треснутый горшок, который завтра же развалится.

— У меня однажды заговорил даже пленный алан, причем на вполне сносной латыни, — признался другой легионер, также желавший допросить бородатого.

— Нет! Вы отпустите этого человека с миром. Немедля, — твердым голосом произнес Лев. — Господь дал ему жизнь, Господь ее и должен взять, а не мы. Если его сейчас казним, то погибнет душа, но если помилуем, у него появится возможность исправиться и замолить грехи. Что может быть милее Богу, чем спасение души заблудшего грешника?!

В глубоких раздумьях римляне повели окровавленного мужчину к городским вратам. И между тем они же его и охраняли: граждане, сбегавшиеся отовсюду, узнали о случившемся, и великодушия Льва они не имели.

Наконец, Великий понтифик обратил свое внимание на того, кто собрал толпу на площади.

— Если ты никуда не спешишь, то буду рад разделить с тобой обеденную трапезу. Я опоздал на начало твоего рассказа о гуннах, а конец дослушать нам помешали. — Лев посчитал, что довольно тому смущать покой римлян.

Легионер послушно поплелся за Львом, которого теперь со всех сторон окружали преторианцы.

— Откуда ты? — задал первый вопрос собеседнику Лев, когда они оказались в комнате, которая напоминала келью — только в несколько увеличенных размерах.

— Я бежал из Фракии…

— Бежал…

— Да… Как ни стыдно мне в том признаться, но я покинул свой умирающий легион. Я прошел сквозь десятки битв, и никогда не возникало желания сделать даже один шаг назад, но сражаться с посланниками ада обычному смертному невозможно.

— Правду ли ты говорил о гуннах? — Лев остановил свой проницательный взгляд на лице собеседника. — Ведь у римлян с ними мир. Гуннские всадники даже сражались в наших вспомогательных войсках.

— Был мир, пока римляне без всякой меры снабжали гуннов вином и хлебом. Но теперь их стало слишком много, а империя становится беднее и беднее. Она не может задабривать всех варваров. И теперь волк показал свои настоящие зубы.

— Этот народ намерен обосноваться во Фракии? — Лев хотел услышать мнение легионера.

— Едва ли. Гунны всегда в движении. У них нет ни домов, ни городов; и даже собрания, на которых решаются важные вопросы, они проводят сидя на конях. По ярости в сражениях этот народ не имеет себе равных. Уж насколько воинственны готы, но и они были жестоко побиты. Гунны заставили их бросить земли, имущество и погнали перед собой на запад, словно пастухи стада беспомощных овец. Не в силах видеть неисчислимые бедствия подданных, могучий готский король Германарих собственной рукой оборвал свою жизнь. Еще ранее гунны разгромили неукротимых аланов, заставлявших дрожать все окрестные государства. Оттого вся земля пришла в движение.

— Откуда взялся этот народ? — тихо произнес Лев. Он не ожидал услышать ответ от простого легионера. Однако тот не преминул изложить свою версию появления гуннов:

— Готы рассказали мне древнее предание. То было время, когда готы с северных краев, соседствующих с Ледовитым океаном, устремились к теплому морю. Их правитель Фили-мер обнаружил среди своего народа колдунов, изводивших людей своими снадобьями и заговорами. Сей готский король изгнал злодеев в безлюдные пространства скифской пустыни. Колдуны не погибли там, как надеялись готы. Злые духи пустыни совокупились с ними, и появилось от этой дружбы племя маленьких, отвратительного вида, свирепых, живущих в нищете полулюдей.

Предостережение Аммиана Марцеллина

После общения с беглым легионером Великий понтифик направился в библиотеку базилики Святого Петра. Среди нескольких тысяч книг Лев безошибочно отыскал именно ту, которая интересовало его в данный момент. "Деяния" Аммиана Марцеллина Лев читал не единожды, и теперь он столь же скоро, как и саму книгу, нашел место, которое вновь пожелал освежить в памяти:

"Племя гуннов, о которых древние писатели осведомлены очень мало, обитает за Меотийским болотом в сторону Ледовитого океана и превосходит своей дикостью всякую меру. Так как при самом рождении на свет младенца ему глубоко прорезают щеки острым оружием, чтобы тем задержать своевременное появление волос на зарубцевавшихся надрезах, то они доживают до старости без бороды, безобразные, похожие на скопцов. Члены тела у них мускулистые и крепкие, шеи толстые, они имеют чудовищный и страшный вид, так что их можно принять за двуногих зверей или уподобить тем грубо отесанным наподобие человека чурбанам, которые ставятся на краях мостов. При столь диком безобразии человеческого облика они так закалены, что не нуждаются ни в огне, ни в приспособленной ко вкусу человека пище; они питаются корнями диких трав и полусырым мясом всякого скота, которое они кладут на спины коней под свои бедра, и дают ему немного попреть. Никогда они не укрываются в какие бы то ни было здания; напротив, они избегают их, как гробниц, далеких от обычного окружения людей. У них нельзя встретить даже покрытого камышом шалаша. Они кочуют по горам и лесам, с колыбели приучены переносить холод, голод и жажду. И на чужбине входят они под крышу только в случае крайней необходимости, так как не считают себя в безопасности под ней. Тело они прикрывают одеждой льняной или сшитой из шкурок лесных мышей. Нет у них разницы между домашним платьем и выходной одеждой; один раз одетая на тело туника грязного цвета снимается или заменяется другой не раньше, чем она расползется в лохмотья от долговременного гниения. Голову покрывают они кривыми шапками, свои обросшие волосами ноги — козьими шкурами; обувь, которую они не выделывают ни на какой колодке, затрудняет их свободный шаг. Поэтому они не годятся для пешего сражения; зато они словно приросли к своим коням, выносливым, но безобразным на вид, и часто, сидя на них на женский манер, занимаются своими обычными делами. День и ночь проводят они на коне, занимаются куплей и продажей, едят и пьют и, склонившись на крутую шею коня, засылают и спят так крепко, что даже видят сны. Когда приходится им совещаться о серьезных делах, то и совещание они ведут, сидя на конях. Не знают они над собой строгой царской власти, но, довольствуясь случайным предводительством кого-нибудь из своих старейшин, сокрушают все, что попадает на пути".

Льва поразило то, с какой легкостью гунны, не имевшие над собой общего военачальника или царя, разбили не знавших страха смерти аланов, которые причиняли римлянам немало вреда. Ведь у аланов, по словам того же Аммиана Марцеллина, счастливым "считается тот, кто умирает в бою, а те, что доживают до старости и умирают естественной смертью, преследуются у них жестокими насмешками, как выродки и трусы".

Аммиан Марцеллин, умерший на рубеже IV и V столетий, первый из римских авторов рассказал о гуннах. Тогда соотечественники с интересом и удовольствием послушали рассказы историка о страшном народе и… благополучно забыли все ужасы. Впоследствии они будут сталкиваться с гуннами, и римляне действительно признают кочевников прекрасными воинами, но бояться их не будут. Гуннские отряды с удовольствием нанимали на службу римские военачальники. Особенно часто ими пользовался Флавий Аэций, сумевший подружиться с многими вождями воинственного народа.

Теперь же от рук гуннов гибли римляне. Утопала в крови Восточная Римская империя, но для Льва не существовало разницы и границ: страдали братья-христиане. Вслед за первыми беглецами в Рим пошли известия, одно печальнее другого: войско восточных римлян разбито и погиб военачальник, Фракия превращена в пустыню, гунны вышли к Мраморному морю…

Сердце Льва болело за судьбу восточных братьев; отца христиан печалило то обстоятельство, что он не знал, как помочь несчастным. А еще Великий понтифик понимал, что рано или поздно придется столкнуться с гуннами и западному римскому миру. Он решил, что следует немедленно предупредить о грозящей опасности того, кто обязан заботиться о защите государства и граждан. Лев покинул Рим и отправился в город, который облюбовали императоры Запада.

В Равенне кроме императора Лев нашел еще одного человека, имя которого было постоянно на слуху. Пожалуй, Флавию Аэцию, коего по праву именовали защитником империи, Великий понтифик обрадовался больше, чем самому Валентиниану.

Три самых влиятельных человека Западной империи разместились для беседы в небольшом триклинии, который предпочли огромному, богато украшенному атрию — предназначенному для приема важных гостей. То не являлось проявлением неуважения к Великому понтифику, а, пожалуй, наоборот: императору и военачальнику были хорошо известны скромность Льва и его отношение к роскоши. Обед также не отличался обилием изысканных яств, впрочем, и их коснулся Лев только после настоятельного приглашения императора.

Валентиниан III, хотя уже встретил свое тридцатилетие, более походил на подростка, чем на повелителя римлян. Тощий, невысокого роста, изо всех сил пытавшийся придать себе важности, которая бы соответствовала его положению, он не понимал, что неестественные потуги не идут на пользу, но приносят вред. Еще больше его подводили глаза — удивлявшиеся каждой мелочи, они бы хорошо подошли малышу, начинающему познавать мир, но никак не властителю величайшей державы. Валентиниан чувствовал, что люди не воспринимают его с должным уважением, и, чтобы поднять свою значимость, в отчаянии совершал жестокие поступки — один из которых впоследствии погубит его самого и будет способствовать скорой гибели Западной Римской империи.

Военачальник Флавий Аэций, напротив, не прилагая никаких усилий, источал уверенность в себе, мужество и благородство, хотя происходил из мезийских варваров. Если бы кто-то, не знавший в лицо первых людей Рима, вошел бы сейчас в триклиний вместо Льва, то непременно принял бы за императора Аэция, а в Валентиниане, несмотря на его дорогой наряд, увидел бы покорного слугу.

Некоторое время три человека посвятили еде. Между тем Лев отвечал на множество ничего не значащих вопросов императора и был вынужден рассказывать о жизни Рима. Безвылазно сидевший в Равенне император таким образом решил показать собеседникам, что интересуется всем, что происходит в главном городе его государства. Один раз Великий понтифик ответил невпопад, потому как его мысли были о совершенно другом. Спас положение Аэций:

— Полагаю, что отец христиан прибыл в Равенну по важному делу.

— Совершенно так, доблестный воитель, — поспешил согласиться Лев. — Вторжение гуннов на земли восточных римлян меня тревожит более всего, из-за этих событий я и решился без приглашения нанести визит нашему императору.

— В моих владениях все спокойно, — с пафосом произнес Валентиниан. — Не будем же за Феодосия испытывать головную боль.

В словах императора слышалось не только равнодушие, но и не вполне уместное злорадство. Единомышленников из числа собеседников Валентиниан не нашел, а Великий понтифик как можно мягче посмел ему возразить:

— Рождение человека и его смерть — есть замысел Господа, и только Он может решить: когда чему бывать. Не может добрый христианин не беспокоиться, когда его братья лишаются жизней ранее положенного срока. Война — это плохо всегда и для всех.

— Могу успокоить нашего заботливого отца: час назад пришло известие, что между восточными римлянами и гуннами заключен мир. — Валентиниан с довольным видом прочел на лице Льва изумление. Императору была приятна не сама новость, а то, что о ней не знал Великий понтифик.

Лев вопросительно посмотрел на Аэция, ожидая подробностей события, которого он страстно желал.

— Мир заключен на тяжелых для Константинополя условиях. — Военачальник не стал томить гостя долгим ожиданием. — Римляне должны выплатить гуннам огромнейшую сумму: шесть тысяч литр золота.

— Я даже не помню, чтобы когда-нибудь в нашем казнохранилище находилась подобная сумма, — признался Валентиниан. — Восточные императоры, однако, умеют копить деньги.

Император тут же пожалел, что признался в бедности; и так происходило весьма часто. Бедняга никак не мог избавиться от нехорошей привычки: сначала говорить, а затем думать. Хотя к тридцати годам он начал сознавать свои промахи, но это был его самый большой успех — реже совершать ошибки у него все равно не получалось. Чтобы стать хорошим императором, ему понадобилось бы прожить не менее двухсот лет, но поскольку это невозможно, Валентиниан вошел в историю, как не самый лучший правитель.

Аэций увидел смущение императора, вызванное собственным признанием, и постарался утешить его следующими подробностями:

— Кроме того, Константинополь обязался ежегодно платить гуннам дань в две тысячи сто литр золота, внести выкуп за каждого пленного римлянина в двадцать золотых монет — даже за тех, что бежали из плена.

— Смогут ли рассчитаться по своим обязательствам восточные римляне? — тут уж начал сомневаться Лев. Он старался быть в курсе всех мировых событий и даже примерно знал, сколько налогов собирает Феодосий.

— Увы! Не слишком долго римляне обсуждали условия Аттилы и даже не пытались вести с ним торг. Страх зайца, оказавшегося в степи наедине с голодным волком, овладел восточными братьями нашими. Желание немедленного прекращения опаснейшей войны заставило их принять любое требование, каким бы тягостным оно не было. Наложенная дань настолько обременительная, что и сами римляне не верят, что можно исполнить все обязательства, но если Аттила не получит обещанного, то вновь начнет войну. Этот варвар не привык быть обманутым.

— Гунны, соединенные Аттилой в единый кулак, необычайно сильны. Весьма неудачное для восточных римлян мирное соглашение только подтверждает это. — Тревога слышалась в голосе Льва. — Великая сила не может долго находиться в состоянии покоя. Следующий удар железного кулака Аттилы, возможно, обрушится на нас.

— Глупости, — скривил самодовольное лицо император. — Флавий Аэций состоит в дружеских отношениях с Аттилой и многими знатными гуннами. Уж он сумеет договориться с варварами, как это делал раннее. Ведь так, мой верный Аэций?

Военачальник явно не разделял уверенности императора.

— Боюсь, после многих побед над восточными римлянами гунны возгордятся. А гордыня толкает людей на неразумные дела. Я склонен согласиться с Великим понтификом…

— Аэций! Что я слышу?! — от возмущения у Валентиниана вылезли на лоб глаза. — Ты забрал из казны все, что было ценного и красивого на подарки Аттиле, его жёнам, друзьям, друзьям друзей… И теперь говоришь, что следует ждать нападения гуннов?!

— Видимо, не зря Флавий Аэций ублажал Аттилу и знатных гуннов, — заступился за военачальника Лев, который не желал, чтобы два самых влиятельных римлянина поссорились. — В том, что нападению подверглись владения Феодосия, а не твои, есть заслуга доблестного военачальника. Но теперь, когда восточные римляне разбиты и ограблены, Аттила будет вынужден искать новую жертву, так как его народ не умеет ничего делать, кроме как воевать.

Когда разговор начал идти на повышенных тонах (и даже Лев не смог удержаться, хотя прекрасно знал: громкий голос — вовсе не знак того, что твое мнение примут), дверь отворилась, и в проеме возникла женщина. Черты лица ее были правильны, над роскошной прической, было видно, трудился превосходный мастер, носик ее скорее был греческий, чем римский, очаровательная головка сидела на длинной и тонкой шее. По всем критериям, вошедшая могла считаться красавицей… И все же нечто такое имелось в вошедшей женщине, что отнюдь не притягивало к ней, а наоборот, отталкивало. Это нечто сразу определил Лев: сестра императора дышала обидой на весь мир, в каждом человеке ей виделся враг и всем встречным она желала вовсе не добра. Человека, всегда недовольного жизнью, обычные люди стараются избегать, дабы не испортить себе настроение при общении с ним. И даже Валентиниан не обрадовался появлению близкой родственницы.

Исповедь Юсты Граты Гонории

Гонория с детства прослыла личностью мстительной и честолюбивой, и даже самые близкие родственники старались ей угождать сверх всякой меры. Ей был присвоен титул "августа" ("священная"). Этот почетный титул впервые в Риме был пожалован сенатом Октавиану в 27 г. до н. э. С тех пор его носили почти все императоры, а их жены именовались августами, а вот сестры императоров удостаивались титула нечасто. Его для Гонории добилась мать. Гала Плацидия, которая надеялась, что дочь станет опорой нерешительному Валентиниану в качестве регента. Кто же поможет брату лучше, чем родная сестра?! Однако слепая материнская любовь не учла, что родственная близость может иметь совсем другое значение, если дело касается самой высокой власти — весьма часто у подножия трона близкие родственники становятся не опорой, но возможными соперниками.

Августа имела длинное имя, каждое слово в котором являлось своеобразным памятником благородным предкам. Благочестивые сестры ее матери, Галы Плацидии, — Юста и Грата — положили начало ее имени, а закончилось оно в честь дяди-императора Гонория. Увы! Кроме имен, Юста Грата Гонория взяла немногое от своих благородных родственников — и не самое лучшее. Принадлежность к императорскому дому возбуждала в августе лишь жгучее желание иметь власть. Шли годы, но ее мечты не только не приближались, но все более отодвигались к категории несбыточных.

Положение Гонории становилось все более печальным, и виной тому явилось, как ни странно, ее высокое происхождение. Властолюбивая мать — Гала Плацидия — с собственной кровью и молоком передала дочери огромную любовь к власти и жажду быть независимой от всех и всего, но даже мать не собиралась делиться с Гонорией своим влиянием на римскую жизнь, а Валентиниан и вовсе запретил сестре даже в родственной беседе касаться дел государственных. Жаждавшая деятельности Юста Грата Гонория решила, что жизнь ее может измениться в лучшую сторону, если она выйдет замуж. Для обычной римлянки дело это кажется желанным, логичным и легко исполнимым, так как все родственники старались поскорее выдать взрослую девушку замуж, но для принцессы совершить подобное действо было труднее, чем обойти пешком границы римской державы в пору ее могущества.

Гонория вовсе не была уродиной, и, несмотря на скверный характер, желающих сочетаться с сестрой императора имелось предостаточно. Однако Валентиниан решил, что муж августы может явиться претендентом на трон. Дабы не появилось ненужных соперников, несчастную принцессу по приказанию брата стерегла толпа евнухов. Их главной обязанностью было не позволять приближаться к Гонории ни одному мужчине. Изворотливая августа все же сумела обзавестись другом, в лице придворного служащего Евгения. Дружба их не могла долго оставаться тайной, и как только о ней донесли Валентиниану, Евгений был казнен после нескольких часов изощренных пыток. Произошло это как раз-таки накануне прибытия в Равенну Льва.

— Сестра, ты не вовремя решила навестить брата, — прорычал Валентиниан. — У нас с Великим понтификом важная беседа…

— Я пришла не к тебе, — презрительно фыркнула Гонория. — К отцу Льву у меня имеется важное дело…

— …именно в тот момент, когда мы заботимся о том, как сберечь наше государство?! Для нашей встречи почтенный Флавий Аэций оставил без своего попечения легионы, отец Лев проделал трудный путь, а ты, Гонория, женскими капризами желаешь прервать совет лучших мужей. Отправляйся немедленно в свою комнату, где тебе и полагается находиться! — раздраженно прорычал император. — Свое же дело изложи преторианцу, который стоит у дверей, а он передаст просьбы Великому понтифику.

— Ты сделал свою сестру и внучку Феодосия Великого пленницей! Я не могу покинуть пределы дворца, августа обязана сидеть целыми днями в своей комнате, а те, с которыми ей удалось перемолвиться словом, удостаиваются казни. Теперь ты желаешь лишить сестру даже права на исповедь?!

Гонория походила на разъяренную волчицу, защищавшую логово с выводком; удалить августу из триклиния не мог даже приказ императора. Применять силу в присутствии гостя из Рима Валентиниан не решался.

— Если позволит император, я выслушаю Юсту Грату Гонорию, — неожиданно подал голос Лев.

Валентиниану было неприятно, что очередной каприз сестры достиг успеха, и он неохотно, едва заметно, но все же утвердительно кивнул головой.

— Отец Лев, так ли опасен Аттила для римлян? Я слышала тревогу в твоем голосе. — Гонория виновато опустила глаза и замолчала, ибо сказанное свидетельствовало о том, что она подслушивала разговор государственных мужей.

— На сей день он самый страшный наш противник, — признался Великий понтифик, которому неведома была ложь, — но Господь милостив, и нам остается уповать на Его доброту.

— Я буду молиться, — пообещала августа. — Но есть ли у римлян достаточно войска, чтобы противостоять этому варвару?

— Пусть тебя не тревожат, любезная Гонория, вещи, о которых обязан заботиться император и доблестный Аэций, — Лев опять намекнул, что августа завела разговор, не имеющий отношения к исповеди.

— Ты прав, наш добрый пастырь, и признаюсь, более всего меня беспокоит собственная судьба. У моего брата-императора подрастают две дочери, он и супруга мечтают о сыне, а я обречена до самой кончины на одиночество. Валентиниан держит меня в заточении, как он утверждает, для сохранения чистоты нравов и чести двора. Императору, видишь ли, померещилось, что мой супруг может возжелать его трона. Разве это справедливо?

— Многое кажется несправедливым в этом мире, — согласился Великий понтифик. — Ты ищешь виновных в твоих бедах, но причину всего плохого, что происходит с нами, нужно искать в нас самих.

— Разве ты не видишь, что я пленница родного брата? И моя вина только в том, что я родилась.

— Наверное, не случайно подобное отношение Валентиниана к тебе. Не наполнен добром твой глас, когда упоминаешь о своем брате, но сеющий зло, его и пожнет.

— Да будет по-твоему! Я попытаюсь полюбить злейшего из врагов, а брата своего я никогда врагом не считала. — Произнеся эту загадочную фразу, августа внезапно переменилась и стала образцом покорности.

Выражение лица и тон голоса выдавали Гонорию. И даже менее проницательный человек смог бы заметить, что за правильными словами августы прятались мстительность и презрительная ирония. Зловещая, едва заметная улыбка тронула тонкие властные губы, и она подтверждала, что не смирение овладело душой девушки в эту минуту. Лев не смотрел в это время на лицо Гонории, но последние ее слова не обманули Великого понтифика:

— Сестра, сегодня ты не готова к исповеди. Ты искала соринку в глазу других, но в своем оке не заметила и бревна. Господу угоден тот, что покаялся в собственных грехах, но худшая награда ждет тех, что ищут чужие недостатки.

— Ты не отпустишь мне грехи?! — удивилась и возмутилась одновременно сестра императора.

— Когда ты, Юста Грата Гонория, отыщешь их у себя, обязательно сообщи мне. Я приду и внимательно тебя выслушаю.

— Боюсь, мне не выпадет такая возможность. Брат заботится не о спасении моей души, а о том, чтобы ко мне не приблизилась ни одна душа. Ты же видел, как нелегко мне было добиться встречи с тобой…

— Сестра, ты не услышала меня. Душа твоя переполнена ненавистью, и Господь не сможет помочь человеку, пока он не освободится от съедающего душу зла. Я буду молиться за тебя, Юста Грата Гонория, и ждать тебя на исповедь. Еще два дня я намерен обитать в Равенне, и если сочтешь себя готовой к покаянию, обращайся в любое время. Теперь мне нужно завершить разговор с твоим братом и Аэцием.

Великий понтифик вновь направился к императору. Валентиниан и Аэций находились на тех же местах в триклинии, как будто Лев их не покидал.

— Странно, что сестра так скоро отпустила отца нашего. Гонория может часами рассказывать, какой плохой у нее брат. — Валентиниан придал лицу обиженное выражение. — Впрочем, ты и сам убедился, что ни одной женщине непозволительно вести себя так, как сестра. А я все терплю.

Отцу христиан показалось в этот момент, что собеседник у него остался тот же, что и несколько минут назад; изменился только голос — с женского на мужской.

— Великого понтифика женские сплетни не интересуют, потому он отсутствовал недолго, — ответил за Льва Флавий Аэций.

Лев не хотел развивать тему отношений сестры и брата как не имеющую в данный момент надежды на улучшение.

— Есть у меня просьба, император…

— Все, что угодно для тебя, Великий понтифик! — с готовностью воскликнул Валентиниан, не дождавшись изложения этой самой просьбы.

— Если сестра твоя изъявит желание встретиться со мной, непременно сделай все, чтобы встреча состоялась. И еще… Гонория нуждается в родственном участии, будь с ней добрее, Валентиниан.

— Я подумаю над твоими словами, — уклончиво ответил император. Озадаченное лицо Валентиниана подтверждало, что он действительно занялся размышлениями. Бедняга не понимал, как с Гонорией можно быть добрым.

— Юста Грата Гонория прервала нашу беседу, и некоторым вопросам мы не уделили должного внимания. — Аэций решил, что настала пора разговора о вещах, которые угрожают существованию Рима. — Наш духовный отец неустанно заботится о единстве христиан. Нам же необходимо приложить мыслимые и немыслимые усилия, чтобы как можно больше христианских народов оказалось в римском лагере, когда гунны приблизятся к нашим очагам.

— В казне денег нет, — запротестовал Валентиниан, предположивший, что военачальник собрался нанимать на службу варварские отряды.

— Римские легионы не укомплектованы даже наполовину, все меньше и меньше молодых людей желает защищать отечество. Наше войско — песчинка среди варварской пустыни, а у варваров каждый мужчина — воин, — изложил реальную картину Аэций.

— Можно начать с действий, которые не требуют больших расходов, — вступил в беседу Лев. — Неплохо было бы отправить послов к западным готам, бургундам и прочим народам, уверовавшим во Христа, с призывом соединить свои силы. Народы Галлии немало пострадали от гуннов и должны понимать, что принесет им вторжение несметных орд язычников. Если Аттила увидит на своем пути единую великую силу, возможно, откажется от войны.

— Тем временем нужно подтянуть к проходам в Альпах самые боеспособные войска, а на горных дорогах поставить заграждения, которые не смогла бы одолеть конница, — предложил Аэций. — Мы должны сделать все, чтобы враг не проник на Италийскую землю.

— Разумно, — согласился Лев, который тщательнейшим образом изучал повадки гуннов и продолжал собирать сведения о них. — Воины Аттилы не привыкли к морю, им неизвестны корабли. Прийти к нам войско гуннов может только посуху.

— Строительство крепостей в горах потребует много средств, — со вздохом завел старую песню Валентиниан.

— Подробности обсудите сами, достойные мужи. Мне остается пожелать помощи Божьей в попечениях ваших об отечестве. — Лев посчитал свою миссию оконченной и участвовать в вечном споре между императором и военачальником ему не хотелось. — С вашего позволения я посещу храмы Равенны.

— Благодарим тебя, Великий понтифик, за заботу о нас, грешных, и о народе нашем, — поклонился отцу христиан Аэций.

Великий понтифик благословил первых людей Рима и покинул триклиний. Император и военачальник некоторое время оставались в растерянности, вызванной внезапным уходом гостя.

— Отец наш — человек весьма разумный, однако ж он не сказал, как быть добрым со змеей. Только приблизишь к ней руку, как ядовитый зуб обнажается для укуса, — первым начал размышлять Валентиниан, словно разговаривая сам с собой.

— Даже Лев заметил, что от Гонории можно ожидать чего-то нехорошего, хотя и не потерял надежду на ее исправление — Аэций конечно же понял ход мыслей императора.

— Но мы-то надежды этой давно не имеем, — вздохнул император.

— Хорошо бы от нее каким-то образом избавиться, — вдруг высказал вслух свои мысли военачальник, который на этот раз был склонен согласиться с собеседником.

— Не смей даже думать об этом! — испугался Валентиниан.

— Прости, император, я хотел сказать совсем другое: для нашего спокойствия будет лучше, если Гонория поселится как можно дальше от Равенны.

— Кажется, я знаю, как поступить с сестрой.

Аэций с удивлением смотрел на императора, которого все считали недалеким человеком, и по натуре был он весьма нерешительным и медлительным.

— Отправим Гонорию в Константинополь, а Феодосия попросим присмотреть за ней.

План Валентиниана на этот раз показался Аэцию действительно неплохим.

— Почему бы ей не навестить близкого родственника? — согласился военачальник. — Гонория все время жаловалась, что ты запрещаешь ей покидать стены дворца, так пусть совершит длительное путешествие.

Феодосий правил Восточной Римской империей и приходился двоюродным братом Валентиниану; кроме того, последний был женат на дочери Феодосия — Евдоксии. Так что в просьбе — приютить в Константинополе сестру императора Запада — не виделось ничего необычного.

— Меня беспокоит лишь то, что Гонория может в скором времени вернуться обратно. Если ей не понравится в Константинополе, то даже море не станет преградой для бегства в Равенну или Рим. — Валентиниан прекрасно знал решительный характер сестры.

— Почему бы нам не исполнить давнюю мечту Гонории и не выдать ее замуж?

— Это слишком опасно, — не на шутку испугался Валентиниан. У него рождались только дочери, а мечты о наследнике так и оставались мечтами. Перспектива появления мужчины в императорском семействе приводила его в ужас. Императорская власть в Риме передавалась только по мужской линии.

— Избежать опасности не представляет труда. Мужа будем выбирать мы; вернее, попросим Феодосия найти мужа сенаторского сословия — ленивого, лишенного честолюбия, не слишком умного. Мы должны быть уверены, что у супруга Гонории не появится желания даже смотреть в сторону Равенны.

Два дня Лев проповедовал Слово Божие в церквях Равенны, беседовал с христианами здешних общин. Юсты Граты Гонории он так и не увидел.

Хитроумный план Валентиниана и Аэция воплощался несколько месяцев. Все это время велась переписка между двумя императорами. Феодосий счел просьбу брата незначительной и с радостью исполнил свою часть замысла. Наконец, Валентиниан "обрадовал" сестру:

— Дорогая Гонория, долгое время ты возмущалась, что находишься в Равенне на правах пленницы и ограничена в передвижениях стенами дворца. Отчасти так и было. Признаю, что многие требования мои и предписания были несправедливыми по отношению к тебе, но теперь я решил все исправить.

— Ты позволишь своей несчастной сестре покидать дворец и Равенну? — насторожилась августа. Благодарить брата она явно не спешила.

— Конечно, — продолжал радовать сестру Валентиниан. — Ты покинешь ее как можно скорее, и будет лучше, если не вернешься в этот город никогда.

"Какую же ты новую мерзость придумал, братец?" — Совсем не глупая Гонория терялась в догадках.

— Тебя пригласил в Константинополь наш брат — Феодосий, — продолжил речь император, — и я не смог ему отказать.

— Насколько я поняла, ты желаешь, чтобы я осталась в Константинополе навсегда?

— Я буду тосковать по тебе, сестра, но жена должна находиться там, где ее муж.

— Какой муж?! Я перестаю понимать тебя, брат.

— Видишь ли… Феодосий часто в переписке интересовался твоим семейным положением. Он обеспокоился тем, что достойная родственница до сих пор не познала счастья супружества и материнства. Добрый человек решил тебе помочь. Среди своих вельмож Феодосий отыскал того, который даст тебе все, чего ты была лишена в Равенне.

— Но я должна видеть будущего супруга?! — августа по-прежнему не спешила радоваться внезапно свалившемуся на ее голову счастью.

— Будущий муж твой — весьма достойный человек. Наш двоюродный брат не предложит сестре иного, — попытался успокоить Гонорию император.

— Я и родному не верю, — сквозь зубы прошептала августа.

— Не расслышал тебя, сестра.

— Я спросила: есть ли у него имя?

— Это сенатор Флавий Геркулан — человек весьма благородного происхождения. Признаюсь, я его не видел, но… это и неважно. Такова уж судьба тех, на плечах которых покоится государство, — тяжело вздохнул Валентиниан. — Мы не вольны в выборе мужа или жены, все решает государственный интерес. Как ты знаешь, я женился далеко не по любви…

— По любви за тебя, бездарность, пошла бы только твоя лошадь, — прошептала Гонория.

— Опять не расслышал тебя, сестра. Говори громче.

— Я выражаю тебе благодарность за участие в моей судьбе.

— Не стоит благодарности. Забота о сестре — мой долг, причем самый приятный.

— Когда мне позволено отправиться в Константинополь?

— Да хоть завтра, — добродушно разрешил Валентиниан.

— Я не успею собрать свои вещи, — возмутилась Гонория. — Дай хотя бы несколько недель, чтобы привести себя в должный вид и достойно выглядеть пред императором Востока и своим женихом.

— Хорошо, завтра ты можешь отдыхать и готовиться к отъезду, — согласился император с небольшой отсрочкой. — Но послезавтра утром два десятка преторианцев будут ждать тебя у дворца. Им приказано охранять августу в пути — от Равенны до места обитания императора Востока. Они смогут считать свой долг исполненным, только когда увидят тебя в братских объятиях Феодосия. — И в конце недолгой речи он произнес комплимент, возможности услышать коего от самых близких мужчин Гонория была лишена: — Вид твой всегда прекрасен. Вне всяких сомнений, будущий муж будет в восторге.

Через два дня после отъезда Гонории в императорском дворце появился ее слуга — евнух Гиацинт. Бедняга бродил подле опустевшей комнаты госпожи и пытался выяснить ее нынешнее местопребывание. Ничего разузнать преданный слуга не успел, так как о его розысках стало известно императору. Вскоре Гиацинт предстал пред изумленными глазами Валентиниана.

— Жалкий червь, почему ты не там, где твоя госпожа? — подозрительно спросил император.

— Я исполнял повеление августы. — Евнух съежился и, казалось, стал вдвое меньше в размерах.

Несчастный чувствовал приближение урагана. И жестокая стихия в глазах императора нарастала с каждым мгновением.

— Повтори в точности все приказания Гонории, — потребовал Валентиниан.

— Августа велела хранить в тайне, — промямлил Гиацинт.

— В тайне?! От меня?! — задыхался от возмущения император. — Позвать немедля Гота.

Могучий варвар, единственной работой которого было развязывание непослушных языков, вошел и послушно склонил голову в ожидании распоряжений.

— Можешь переломать все кости этому изменнику. — Валентиниан кивнул в сторону Гиацинта. — Бей его нещадно, чтобы он чувствовал жестокую боль. Бей до тех пор, пока он не расскажет то, что должен.

Первый же удар в живот сложил Гиацинта в подобие рыболовного крючка.

— Скажу… скажу… — хотел крикнуть евнух, но получилось только прошептать.

Впрочем, Гот услышал его и с жуткой ухмылкой доложил господину:

— Он готов к беседе.

— Так ли это? — захотел уточнить Валентиниан.

— Да… да… — дыхание начало возвращаться к Гиацинту, и голос стал звучать громче.

— Ну и что же ты замолчал? Рассказывай.

— Августа послала меня в Паннонию к Аттиле. Я должен был передать властителю гуннов перстень и письмо Гонории.

— Что было в письме?!

— Я не знаю. Гонория вручила мне его запечатанным, в таком же виде я передал его Аттиле. — Чтобы понравиться императору, Гиацинт решил сообщить некоторые подробности. — У Аттилы был весьма довольный вид, когда ему перевели письмо. А еще он часто и с восторгом смотрел на перстень — на его камне имелся портрет Гонории.

Император становился мрачнее и мрачнее с каждым услышанным словом.

— Что-нибудь передавал Аттила для Гонории!

— Только на словах: "Я согласен!"

— С чем согласен? Для чего согласен?

— Чтобы ответить на эти вопросы, нужно было прочесть письмо Гонории. Я, ничтожный слуга, не осмелился это сделать.

— Больше тебе нечего добавить?

Гиацинт некоторое время размышлял — так ему хотелось угодить императору, и наконец с сожалением произнес: — Нет.

— Гот! — обратился Валентиниан к палачу. — Отруби голову этому глупцу. Только одним ударом — чтобы не мучился…

— За что?! — зарыдал несчастный. — Я же все рассказал!

— Письмо августы Гонории надо было передать мне. — Император назвал вину преступника.

Валентиниан был чрезвычайно зол на сестру за тайную переписку с главным врагом империи, но он не мог и предположить весь масштаб деяний Гонории. Император и военачальник не успели порадоваться, что столь ловко избавились от властолюбивой августы, как с изумлением и досадой обнаружили, что все их усилия оказались напрасными. Напоследок Гонория успела все же совершить поступок, за который пришлось расплачиваться кровью и болью едва ли не всем народам Европы.

Перстень Августы

В ту пору Аттила поднялся на вершину своего могущества. После гибели брата-соправителя он объединил гуннов — сто семьдесят восемь племен — под своей рукой и стал обладателем армии — лучшей во вселенной. Гунны разбили многих военачальников Восточной Римской империи, разорили обширнейшие территории, и Аттила заставил императора Феодосия подписать унизительный мир. Ему подчинились все народы, оказавшиеся на пути гуннов — от Причерноморских степей до отнятой у римлян Паннонии. Однако ж повелитель кочевников не походил на большинство римских императоров, которые, добившись высшей власти, наслаждались своим положением до тех пор, пока сильнейший завистник не сбрасывал их в небытие; единственное, что осталось от некоторых римских властителей — монеты с их профилем. Ни величайшие победы, ни огромнейшая власть не могли удовлетворить мятежную душу предводителя гуннов.

"Был он мужем, рожденным на свет для потрясения народов, ужасом всех стран… — описывает Аттилу Иордан. — Он был горделив поступью, метал взоры туда и сюда и самими телодвижениями обнаруживал высоко вознесенное свое могущество. Любитель войны, сам он был умерен на руку, очень силен здравомыслием, доступен просящим и милостив к тем, кому однажды доверился. По внешнему виду низкорослый, с широкой грудью, с крупной головой и маленькими глазами, с редкой бородой, тронутый сединою, с приплюснутым носом, с отвратительным цветом кожи, он являл все признаки своего происхождения".

Великая власть подбрасывала множество проблем, которые разумный правитель не мог не замечать. Предводитель гуннов не мог (по примеру многих римских императоров) безрассудно наслаждаться своим положением. Главный вопрос, всегда стоявший перед Аттилой: как использовать эту власть. Когда-то у гуннов было множество вождей, каждый из них сам заботился о подчиненных людях. Одни водили своих воинов в набеги на соседние народы, другие нанимались на службу к западным или восточным римлянам. Иногда гуннским отрядам приходилось воевать друг против друга в составе враждебных армий, но семьи их всегда были накормлены: или за счет захваченной добычи, либо благодаря жалованью наемников.

Теперь же никто не имел права организовывать походы и наниматься на службу без приказа Аттилы. Величайшую силу он держал в своем кулаке. Но гунны ничего не умели делать, кроме как воевать, и, когда тетива знаменитых гуннских луков находилась не в натянутом состоянии, голод приближался к их стойбищам.

Щедрой рукой Аттила раздавал соплеменникам добычу от прежних победоносных войн, когда не предвиделось новых походов. Несметные сокровища ничего не значили для правителя. Иногда он развлекал любимых гуннов зрелищами. То было не подобие римских гладиаторских боев и не сжигание младенцев в пасти карфагенского бога, а самое мирное действо. Аттила имел множество жен. И женитьба стала не просто необходимостью удовлетворить природный инстинкт; с помощью ее правитель связывался родственными узами с влиятельными старейшинами, а гуннов ждал обильный пир. На одном таком торжестве побывал историк и писатель Приск, который оказался подле Аттилы в составе посольства Восточной Римской империи.

Аттила постоянно переезжал с одного места на другое, и римляне с трудом отыскали его на огромных просторах, занятых гуннами по праву победителей. На посланников Феодосия была возложена трудная миссия: добиться отсрочки выплат по мирному договору. Потому они из последних сил плелись за Аттилой, который, как и все гунны, даже ел и спал на коне.

Паннония была совершенно не приспособлена для путешественников. В начала I в. она была включена в состав Римской империи в качестве провинции. На присоединенной территории стали возникать римские города, здесь римские ветераны получали наделы земли, дремучие леса вырубались, и на равнинах колосились ячмень и овес, в садах произрастали даже теплолюбивые оливки. Но Рим слабел, а молодые народы у его границ мужали и все чаще поглядывали на цветущую римскую провинцию. В конце IV в. на территорию Паннонии проникли толпы вандалов, маркоманов, свевов; Рим не смог изгнать их, но сумел наладить с пришельцами более-менее хорошие отношения. Одни варвары на правах федератов защищали границы Паннонии от других варваров. Так было до тех пор, пока в следующем столетии не пришли гунны. Мощным ураганом они смели римские пограничные укрепления и сжигающей вулканической лавой растеклись по провинции.

Теперь о прежнем владычестве римлян напоминали только руины городов, вилл, воинских лагерей, зараставшие травой и кустарником дороги. Паннония не стала менее многолюдной, однако теперь рядом с грудами обожженных камней и битой керамики возвышались примитивные шатры, а на месте хлебных полей бродили стада овец и табуны лошадей.

Послы императора Феодосия с удивлением и ужасом взирали, как время на этой благодатной земле повернулось вспять. Всего за пару десятилетий жизнь на ней стала такой, какой она была пять веков назад. Послы Феодосия пытались купить продукты, но не смогли отыскать даже хлеба, обойдя многие шатры. Здешние жители не знали цены денег, и за два золотых Приск смог выручить только несколько кусков мяса. Причем продавец его думал, что оказал великое благодеяние чужеземцу, а благородные солиды небрежно швырнул детишкам, и те использовали богатство в качестве игрушки — наравне с глиняными зверушками.

Римляне из последних сил тащились в хвосте отборного отряда всадников Аттилы и не надеялись уже дойти до следующей его стоянки. И потому послы Феодосия чрезвычайно обрадовались, когда повелитель гуннов в одном из стойбищ на севере Паннонии объявил, что он женится на дочери здешнего старейшины. Наконец-то, хоть на некоторое время, можно спуститься с потных лошадиных спин на земную твердь. Но прежде им пришлось ждать верхом окончания положенных церемоний.

Они приблизились к природному возвышению, на котором и расположилось жилище старейшины. У шатра Аттилу встретил отец невесты, держа в руках чашу с вином и кушанье на серебряном блюде. Только вкусив вина и слегка притронувшись к яству, Аттила ловко покинул конскую спину. Немного погодя спустились на землю и его телохранители, а затем и римляне позволили себе сползти с коней и принялись тотчас искать место, где можно было, укрывшись от посторонних глаз, полежать хоть некоторое время на земной тверди.

Вечером римлян пригласили на пиршество. Торжество происходило на открытом ровном пространстве, Аттила находился в центре заваленных снедью столов. Римлянам отвели место по левую руку правителя гуннов. Справа сидел отец невесты, далее: главный советник Аттилы — Онегесий, два старших сына вождя и влиятельные гунны, что было видно по их нарядам и оружию, блиставшим золотом и серебром. Как позже узнали римляне, сторона по правую руку Аттилы считалась почетной.

Когда все расселись и наступила полная тишина, виночерпий поднес Аттиле наполненную чашу. Тот взял ее, пригубил и протянул своему тестю. Эскам — так звали отца избранницы — встал, выпил ее до дна, передал чашу Аттиле и мог сесть после того, как чаша вновь перейдет в руки виночерпия. Прежде чем занять место на удобном войлоке, Эскам долго, без устали благодарил Аттилу за высокую милость; его нисколько не смущало, что зять уже имел несколько жен. Наконец, Аттила утомился от избытка лести и настоятельно попросил тестя опуститься на седалище. Сама невеста или жена (римляне так и не поняли, в какой момент состоялся переход из одного состояния в другое) среди пирующих находилась короткое время. Она скрылась в шатре, специально для нее устроенном позади пиршественного ложа Аттилы.

Накрытые столы представляли собой удивительную смесь изысканной трапезы патрициев и обеда первобытных людей. Козий и овечий сыр лежал вперемешку с экзотическими фруктами, доставленными из неведомых государств — для сохранности они были утоплены в мед. Перепелиные яйца расположились рядом с жареными перепелами — гунны плохо относились к птицеводству, все двуногие существа с крыльями, оказавшиеся в их руках, сразу же становились пищей. Соленую и сушеную рыбу также готовили не руки кочевников. Многие гунны, прибывшие на лошадях, шли к столу со своими кусками мяса. Судя по всему, сие угощение было одним из любимейших блюд этого народа, и мясо охотно ели не только гунны, притащившие его, но и все сидевшие товарищи.

Яства подавались на серебряных блюдах, вино наливалось в чаши, сработанные настоящими мастерами из серебра, а иногда, и золота. Только Аттила пользовался простой деревянной тарелкой, на которой ничего не было, кроме мяса. Он не запрещал гуннам пользоваться плодами своих побед, но сам оставался образцом умеренности. На правителе гуннов была простая одежда, отличающаяся только опрятностью. Ни меч его, ни обувь, ни упряжь его лошади не были украшены золотом, серебром, драгоценными камнями, хотя подобные излишества стали традицией у гуннов после многих удачных войн и походов.

Самый молодой римлянин из посольства решил попробовать мясо, которое приносили с собой гунны. Он взял небольшой кусок; острый запах, который источало мясо, приближенное к органам обоняния, навел римлянина на мысль, что лучше бы он этого не делал. Однако вернуть обратно еду было неудобно, и неуверенной рукой она была отправлена в рот. Судя по выражению лица, пища не слишком понравилась любознательному юноше, но, чтобы не обидеть хозяев, он проглотил не дожеванный кусок и запил вином.

— Как тебе понравилась любимая пища гуннов? — с улыбкой задал вопрос Приск.

— Необычный вкус, — уклончиво ответил молодой римлянин, — не похожий ни на одно наше блюдо.

— Я расскажу, как оно готовится. — Приск решил полностью удовлетворить любопытство товарища. — Свежее мясо нарезается полосами, укладывается на спину коня, а всадник сверху прижимает его своим телом. Так, на собственном обеде, он может ездить сколь угодно дней. Мясо тем временем просаливается лошадиным потом, вялится.

Юноша после таких подробностей побледнел, потом зажал рот ладонью и убежал куда-то за шатер невесты.

Приск пожалел, что рассказал о гастрономических тонкостях кухни гуннов, но посмотрел по сторонам и успокоился. Никто из варваров не обратил внимания на метания римлянина и уж точно не заподозрил, что причиной стала их любимая еда.

Тьма начала окутывать землю. Вокруг вспыхнули десятки факелов, и пиршество продолжилось. К этому времени гунны насытились, и римляне стали свидетелями нового развлечения. Два воина встали перед Аттилой и запели своими громоподобными голосами. В песнях рассказывалось о славных победах вождя, о личной доблести Аттилы в битвах.

Так началось поэтическое состязание. Поскольку гунны знали отношение своего вождя к подхалимам, то следующие выступающие рассказывали, слегка завывая, об одержанных победах, о людях, которые пожертвовали своими жизнями ради них. Некоторые узнавали в героях песен своих родственников, друзей, товарищей, и невольные слезы орошали мужественные, покрытые шрамами лица.

Так гунны смеялись и плакали, ели и пили до самого рассвета. Аттила щедро наградил своих поэтов; обделенными оказались только те, что прославляли лично его. Впрочем, более успешные товарищи поделились собственными наградами с жертвами скромности Аттилы. В конце действа каждый, кто хотел, подходил к Аттиле, желал ему здравия и тут же получал из рук вождя полную чашу вина. Римские послы поступили так же.

Когда закончилось торжество, Аттила приблизился к Приску. Он был расположен именно к этому римлянину с мудрым лицом, пытавшемуся что-то писать даже в самое неподходящее время.

— Нравится ли тебе моя избранница? — спросил повелитель гуннов.

— Очень красивая девушка.

— Довольно ли тебе было яств и питья на празднике?

— Благодарю тебя, король гуннов. Наши послы ни в чем не нуждались.

— Что ж, надеюсь тебя увидеть на следующей моей свадьбе.

— Как? Еще одна?.. — не сдержал своих эмоций Приск.

— Таков наш обычай: люди достойные должны иметь много детей. Народу нужны храбрые воины. Для их рождения необходимы женщины.

— У нас мужчина может иметь только одну женщину.

— Потому вы и терпите поражения. У римлян мало рождается настоящих воинов. Женщины должны принадлежать сильным, не имеющим страха мужчинам.

— Мы уважаем чужие обычаи, но закон и древние традиции запрещают нам многоженство.

— Почему же ты не спросишь: кто станет моей новой избранницей? — вдруг задал вопрос Аттила.

— Я довольствуюсь только тем, что расскажет король гуннов. Могу ли я, простой смертный, приставать с расспросами к великому владыке.

Приск в данный момент он писал историю гуннов, и личная жизнь вождя его ужасно интересовала. Однако миссия императорского посла вынуждала его быть осторожным в действиях и словах. Впрочем, Аттила не разочаровал историка.

— Ты будешь удивлен, римлянин: моей следующей женой страстно желает стать твоя соотечественница — и весьма знатная. — До поры до времени Аттила сохранял интригу.

— Вот как?! — Изумление Приска было велико, а к нему добавилась некоторая доля презрения к той, которая решила связать судьбу с язычником. — Она по доброй воле предложила себя в жены?

— Женщина — не моя пленница. — Аттила словно читал мысли посла. — И никогда меня не видела. Римлянка в письме предложила свое сердце и половину наследственных владений, которые находятся в управлении брата. В подтверждение серьезности своих намерений девушка прислала великолепный подарок. Вот он.

Приск взял протянутое кольцо. Оно было из золота, весьма массивное, с огромным желтым камнем, который привозится с берегов далекого северного моря. На камне искусной рукой был выгравирован портрет женщины. Посол долго вглядывался в ее черты, и в определенный момент лицо Приска застыло, побледнело. Сомнения отпали столь же скоро, как и появились — столь дорогая вещь могла принадлежать только одной женщине. И кольцо не могло попасть в руки предводителя гуннов в виде военной добычи.

— Ты ее узнал? — догадался Аттила.

— Не может быть?! — неприлично громко воскликнул Приск. — Юста Грата Гонория изъявила желание стать твоей наложницей?

— Женой, — поправил Аттила.

— Прости, я не привык к тому, что у человека может быть несколько жен, — смутился римлянин.

— Ты увидишь письмо Гонории ко мне, — пообещал правитель гуннов.

— В этом нет нужды. Разве я могу усомниться в словах величайшего из королей?

— Ты прочтешь его, — настаивал Аттила. — Письмо моей невесты должны видеть все римляне, прибывшие с тобой.

Приск понял: все дело в приданом, которое назначила Гонория за собой. И теперь Западной империи грозят величайшие бедствия… а может быть… и не только Западной.

— Ты бывал в Риме? — вдруг спросил Аттила, подозрительно смотря в глаза собеседнику.

— Да, — признался посол, — но давно. Поскольку я знаю языки народов, которые предпочитают коня каменным домам, то император отправляет меня с поручениями в места, далекие от Рима.

— В Равенне тебе не доводилось быть? — продолжал допрос Аттила.

— Никогда.

— Где же ты мог видеть сестру императора?! Она написала, что брат держит ее в заточении и ей запрещено покидать стены дворца. Как ты мог признать ее лик?

Приск не решился соврать, пронзительный взгляд Аттилы, казалось, видел его насквозь.

— Августа сейчас в Константинополе, — выдавил из себя посол.

— Вот как! — зарычал Аттила. — Они хотят спрятать от меня невесту?! Я заставлю римлян отдать Гонорию, где бы она ни находилась.

Приск начал всерьез опасаться за собственную жизнь, но гунн произнес несколько ругательств, в которых использовал названия некоторых животных для именования римлян, затем немного остыл и принялся выяснять интересующие его обстоятельства:

— Как сестра императора оказалась в Константинополе?

— Она приехала навестить двоюродного брата — императора Феодосия.

— Странно… Гонория писала, что брат держит ее в заточении. Если она бежала, то почему не ко мне?

— Прости, Аттила, мне неизвестно: добровольно либо по принуждению Гонория покинула Равенну, но это было не бегство. Ее сопровождали преторианцы Валентиниана.

Приск старался быть искренним с повелителем гуннов, который особым чутьем определял ложь. Римлянин только умолчал об одном событии. Приск опасался не только за свою жизнь, но за судьбу всей Восточной империи. Когда посольство покидало Константинополь, там шла подготовка к свадьбе Гонории, и в женихи ей назначили вовсе не короля гуннов.

— Твой император просит об отсрочке дани. — Аттила наконец вспомнил о цели посольства римлян. — Так ли плохи дела? Он не может платить или говорит о пустой казне, следуя привычке всех властителей?

Задавая вопрос, Аттила вовсе не надеялся услышать правду — он намеревался прочесть ее на лице и в глазах собеседника.

— Боюсь, если римляне снимут и продадут верхнюю одежду, то все равно не смогут покрыть долг, — с тяжким вздохом ответил Приск.

— Римляне своими руками подписали договор и согласились на все мои условия, — заметил гунн.

— Не римляне подписали сей пергамент, а их великий страх и огромное желание мира. Более обременительной дани Константинополь еще не знал, и теперь все государство занято поиском средств. Деньги требуются и с тех, которые получили облегчение ввиду тяжелого положения; суммы, которые люди должны платить, часто превышают стоимость их имущества. Другие приняли земли в награду от императора и тут же вынуждены платить за них налог, хотя не получили еще и солида дохода. Сенаторы умоляют Феодосия принять обратно подобные награды. Жены римлян, славившихся богатством и древностью рода, продают свои уборы и пожитки. Сборщики налогов побоями заставляют отдать последние сбережения. Многие римляне умирают с голода, некоторые, поддавшись отчаянью, своими руками прекращают собственную жизнь. Бежавших из твоего плена и перебежчиков убивают, если они противятся выдаче тебе.

То, что рассказывал Приск, было весьма близко к действительности, и Аттила это понял. Впрочем, жалостливая речь посла не вызвала сочувственных слез у Аттилы, и снисхождения он не вымолил. Но, судя по всему, правитель гуннов, не собирался вести свою орду на поиски невыплаченной дани.

— Передай императору: я жду то, что мне полагается. И пусть Феодосий пеняет на себя, если долг будет увеличиваться, а не сокращаться.

Аттила размышлял, с кого требовать невесту: с императора Запада или Востока? Коль она сейчас находится в Константинополе, то разумнее искать ее во владениях Феодосия. Но они разграблены гуннами в предыдущие годы. На Западе Гонории нет, но там богатое приданное, и земли, по которым еще не ходило войско Аттилы. Вождь гуннов еще некоторое время раздумывал, что попытаться взять в первую очередь — невесту, либо обещанную ею половину империи. И решил… в первую очередь доставить головную боль обоим императорам.

Гнев обманутого жениха

Послание от Аттилы в Равенну доставил римский легионер, в свое время оказавшийся в плену у гуннов. Император, еще не зная содержания, но едва услышав имя отправителя, принял свиток дрожащей рукой. Многострадальный письмоносец, глядя на трясущиеся пальцы владыки, смекнул, что не стоит ждать награды, и поспешил спрятаться за спины слуг, а затем и вовсе улизнуть из дворца. Если б недавний пленник гуннов видел, какое действие произведет доставленное им послание, то, несомненно, похвалил бы себя за предусмотрительность.

Когда Валентиниан познакомился с текстом, то напрочь забыл об императорском достоинстве, наличие которого он всегда стремился показать. Страх и ярость овладели Валентинианом одновременно; и чем глубже страх закрадывался в его душу, тем неистовее становились приступы бешенства. Он избил до полусмерти нескольких слуг, разбросал по стенам и потолку обеденные яства, затем бегал по дворцу, крича проклятия Гонории, варварам и даже обижался на мать за то, что родила его на свет. Поведение императора привело в ужас всех, кто видел его в тот момент или слышал. Все привыкли к совершенно другому Валентиниану, который и на казнь людей отправлял без малейших эмоций, подписывая приговор в лежачем положении. Столько энергии в императоре никто не ожидал увидеть, и обитатели дворца спешили попрятаться в самых дальних углах. Как спасителя, Валентиниан встретил в опустевшем атрии Аэция. Он протянул военачальнику злосчастное письмо и, пока тот читал, беспрестанно скулил:

— Проклятая Гонория… Почему я не удавил ее собственной рукой? Лучше бы она умерла во чреве матери… Что теперь делать?!

— Достойнейший император, я не вижу никаких причин для волнений, — произнес Аэций, ознакомившись с посланием.

— Да как же?! — еще больше разволновался Валентиниан. — Аттила требует, чтобы я передал Гонории половину империи, которая якобы по праву наследования ей принадлежит. Далее, варвар утверждает, что он помолвлен с Гонорией, и требует прислать ему… сестру. — Император с трудом и отвращением выдавил из себя слово, обозначающее родство с женщиной, которую раньше не любил, а теперь ненавидел лютой ненавистью. — Пусть Гонорию заберет хоть самый ничтожный, самый старый, жалкий раб — я не буду возражать. Но не с таким же приданым!

— Случилось то, что должно случиться. Мы ждали этого события и готовились к нему.

— Ты знал, что Гонория предложит себя Аттиле?!

— Нет, конечно. — Глупость Валентиниана начала его утомлять, но раздражаться военачальник не мог, а потому продолжил терпеливо разъяснять очевидное положение вещей: — Гунны теперь необычайно сильны, и после разграбления Восточной империи мы для них самый сладкий десерт. Они пришли бы рано или поздно, даже если б Гонория умерла во младенчестве.

— Ты хочешь сказать, нам придется сражаться с Аттилой?! — с ужасом вымолвил Валентиниан.

— Мы готовимся к этому столкновению. Проходы в горах укреплены, их защищают лучшие легионеры. Отправлены послы ко всем народам, которые могут стать нашими союзниками, — даже самым незначительным. Король западных готов Теодорих обменялся со мной мечом и поклялся сражаться с гуннами, пока в жилах не перестанет течь кровь. Бургунды и франки собирают свои силы воедино и выступят, едва Аттила проникнет в Галлию. Каждодневно наши легионы пополняются отрядами сарматов, саксонов и прочих народов. Если мы откроем неприкосновенный запас (а время для этого наступило), то будем иметь войско, не меньшее чем у Аттилы.

— Эх… деньги… деньги… Почему их всегда не хватает, — тяжело вздохнул Валентиниан и предпочел вернуться к первоначальной теме беседы, хотя она была ему ужасно неприятна. — Какой ответ мы дадим Аттиле?

— Правду. Правдивые слова всегда произносить легко и приятно, — посоветовал Аэций.

— Она Аттиле не понравится, — ужаснулся император. — Как, по-твоему, наша правда будет звучать?

— Юсты Граты Гонории нет в пределах империи. Она уехала в Константинополь, где вышла замуж, а иметь второго мужа наш закон не позволяет. Мы не покривим душой, если сообщим Аттиле, что верховная власть у римлян передается только мужчинам, а женщины к ней не имеют отношения. Ни половина империи, ни даже югер ее земли не могут принадлежать Гонории.

— Может быть, посоветоваться с отцом Львом? — несмело предложил Валентиниан.

— Не вижу необходимости. Великий понтифик предпочитает не вмешиваться в дела государственные, особенно, если они грозят пролитием крови. Нам желательно разозлить Аттилу, чтобы он напал на империю, когда она готова его встретить. Собранное войско необходимо кормить, наемным отрядам платить деньги, которые скоро закончатся. Но отцу Льву надо сообщить обо всем, в том числе отправить копию письма Аттилы. Он пришлет христианское слово, если посчитает нужным.

Поступок Гонории поверг в ужас не только императора западных римлян. Вслед за посланием Аттилы Валентиниан получил письмо из Константинополя. Феодосий, которого за красивый почерк прозвали Каллиграфом, на этот раз неровными буквами сообщал о своих неприятностях.

Валентиниан смог только разозлиться и разорвать послание брата надвое — последнее ему далось с трудом, что ввергло императора в еще больший гнев. Около часа он ходил, иногда бегал по опустевшей комнате и силился найти выход из ловушки, оставленной напоследок сестрой. Ничего лучшего он придумать не смог, как снова вызвать в Равенну Аэция. Тому пришлось оставить работу над укреплениями в предгорьях Альп и спустя несколько дней снова выслушивать нытье Валентиниана.

— Что нам делать? — как обычно, суетился император.

Аэций, утомленный путешествием, долго разбирал каракули Феодосия на двух половинках скомканного письма.

— В послании нет ничего такого, что могло бы нас обеспокоить, — вынес свой вердикт военачальник.

— Как же? Феодосий со страха готов отослать Гонорию Аттиле, чтобы укротить гнев его и сохранить мир.

— Не столь нужна Аттиле Гонория и разоренные земли Феодосия. Гунны готовятся вторгнуться в Галлию. На западных границах Паннонии собирается огромное войско — об этом мне доносят едва ли не ежедневно. Феодосию нечего бояться. К слову: останется Гонория в Константинополе, или отправит Феодосий ее в стан гуннов — в мире не изменится ничего.

— Передать августу в руки варвара?! Оторвать ее от мужа? Такое немыслимо!

— Действительно, — согласился Аэций. — Нужно объяснить Феодосию, что замысел не только бесполезен. Исполнение требования Аттилы испачкает грязью императорское достоинство так, что его не сможет отмыть самая искусная прачка. Можно дать совет императору Востока: упрятать Гонорию так, чтобы ни одна живая душа не смогла ее найти. Аттиле же следует написать, что августа покинула Константинополь, и неизвестно ее нынешнее местонахождение. Для Феодосия — сие лучшее, что можно предпринять: он постарается сохранить хорошие отношения с Аттилой и сбережет свою честь. Вот только кто сможет донести до ушей императора то, что он должен сделать, и убедить это сделать?

Раскаяние великой грешницы

Весьма важное послание доставили и Великому понтифику, но не от императора Востока и не от грозного Аттилы. Написала та, которая много месяцев назад желала получить от Льва отпущения грехов, но тогда не смогла их у себя найти.

"Добрый отец, умоляю принять мое искреннее раскаяние в страшных грехах. Прошу, вспомни о своем обещании, данном в Равенне. Мой последний час может наступить скоро, и более всего я боюсь покинуть мир с тяжким грузом.

Юста Грата Гонория".

Письмо доставил молодой монах. Он долго не мог попасть к Великому понтифику. Дело в том, что гонец изъяснялся только по-гречески, а легионеры, взявшие на себя заботу по охране жилища Льва, понимали одну лишь латынь. И все же настойчивость юноши одолела все преграды, тем более стража не нашла при нем оружия и вообще ничего, кроме изрядно потертого куска пергамента. Лев сразу понял по состоянию письма, что оно проделало долгий путь. Когда же увидел подпись внизу короткого послания, то безошибочно определил и город, из которого оно вышло:

— Ты прибыл из Константинополя?

— Да, — утвердительно кивнул головой монах. — Отправительница находится там. — И уточнил: — Во дворце Феодосия.

Чело Льва покрылось крупными морщинами, так обычно происходило, когда его ожидали великие заботы, когда нужно было принять важное решение. Через небольшой промежуток времени лик отца христиан разгладился, и он продолжил расспрашивать молодого монаха:

— Каким образом послание попало к тебе?

— Случайно мне довелось идти мимо императорского дворца, — начал рассказ монах. — Легионеры остановили меня и проводили в одну из комнат. Там находилась женщина, которая потребовала священника.

— Она хотела исповедоваться?

— Да. Но в комнате находился император и еще какие-то люди. Они отказывались оставить нас наедине; говорили: женщина может произнести слова, которые якобы нанесут вред государству. Я же не мог исполнить свой долг, ибо нарушалась тайна исповеди. Мне ничего не оставалось, как уйти. Тогда женщина попросила ее благословить и тайком вложила в руку послание, которое предназначалось тебе. Правильно я поступил, отец наш?

— Благодарю тебя, добрый слуга Божий! Эта женщина не получила отпущения грехов не по твоей вине, — похвалил гостя из Константинополя Великий понтифик. — Но как бедному монаху удалось добраться до Рима? Легионеры сказали, что при тебе не нашли ни одной монеты.

— Господь помогал мне. Без помощи Божьей мне бы не одолеть сей путь, ибо не знал я, даже в какой стороне света находится Рим. Теперь я понял, что выражение: "Все дороги ведут в Рим" — безнадежно устарело.

— Любезный брат, и все же: каким путем ты пользовался? — Великого понтифика интересовали подробности.

— Вначале я хотел идти посуху и одолел немало миль, двигаясь к солнечному закату. Однако люди, у которых я спрашивал путь, в один голос советовали отказаться от подобной затеи. Гунны стали плохо относиться к римлянам, теперь они хозяева на старой дороге от Константинополя до Рима. Но если даже удастся миновать стойбища соплеменников Аттилы, то велика вероятность оказаться в руках подвластных ему аланов или восточных готов. А те, говорят, хватают всех мало-мальски пригодных для работы людей и продают в рабство.

— Как тебя звать, слуга Божий? — Великий понтифик вспомнил, что он до сих пор не знает имени этого смелого человека.

— Петр, — смутился гонец, — прости, забыл представиться…

— Ты достоин великого имени, которое носил апостол, — похвалил гонца Лев. — Итак, ты решил отправиться морским путем… судя по всему, без средств…

— Да. Денег у меня не имелось, но я упорно искал корабль, отплывающий к италийским берегам. Мне повезло в тот же день. Обнаружилось судно, которое не могло выйти в море по причине недостатка гребцов. Так что проезд обошелся мне только мозолями на руках.

— Что собираешься делать дальше, Петр?

— Надо возвращаться в Константинополь, в свой монастырь. Если настоятель не счел меня погибшим, не отдал мою келью другому и согласится принять меня обратно… Только судно, которое доставило меня сюда, будет чиниться в Брундизии несколько месяцев.

— Надеюсь, ты не откажешься проводить меня к той, которая передала послание? А денег на обратное путешествие возьмем из моих сбережений. Тебе, Петр, не придется ждать долгие месяцы, чтобы заработать новые мозоли.

— Разумеется, я буду тебе верным слугою столько времени, сколько потребуется. — Юноша был изумлен предложением отца христиан и, конечно, согласился сразу.

— Мне нужен не слуга, а товарищ. Чтобы не соблазнять врагов, я надену плащ монаха. И прошу: обращайся ко мне только по имени, как к равному. Забудь, что рядом с тобой Великий понтифик.

— Я понял тебя, брат Лев.

Перед тем как отправиться в дальнее и нелегкое путешествие, Лев призвал своего секретаря Проспера и рассказал все, что тому необходимо было знать:

— Один человек, который находится далеко и лишен возможности добраться до Рима, просит меня об исповеди. Тебе придется отвечать на письма, доставляемые на мое имя, все время, которое я потрачу на путь к этому человеку и обратно. Возможно, я буду отсутствовать несколько недель, возможно — месяц.

— Так долго? — обеспокоился умудренный жизненным опытом богослов. — Правильно ли ты поступаешь? Судя по скромному одеянию, Великий понтифик желает быть неузнаваемым, а значит, вновь отказывается от сопровождения. Путь предстоит неблизкий, иначе ты не стал бы давать мне подобное поручение.

— Проспер, я сообщил о поездке, чтобы тебя не волновало мое отсутствие, а вовсе не для того, чтобы услышать нравоучения и вступить в спор. Решение мною принято; я пообещал человеку совершить таинство, как только он будет к нему готов. Волей судьбы этот несчастный оказался далеко от Рима, но обещания нужно исполнять — иначе можно скоро потерять уважение паствы.

— Но ты — отец всех христиан, — напомнил Проспер. — Правильно ли будет, если из-за одного ты оставишь сиротами миллионы? Надобно бы тебе подумать о своем возрасте, ведь мы с тобой родились в один год. Для меня и путешествие из Рима до Равенны — трудный путь, хотя двадцать лет назад то была приятная прогулка.

— Не нужно думать о плохом, Проспер. Господь поможет нам, если дела наши будут ему угодны. И разве спасение хотя бы одной души не порадует Иисуса?

Капитан корабля являлся одновременно его владельцем, ему же принадлежал товар на судне. Команда более походила на воинов, чем на матросов. Каждый ее член получил от капитана в пользование меч либо большой нож, коих на судне имелся целый арсенал. Гордые, они ходили с оружием по палубе, хотя оно изрядно мешало в работе, но таково было время…

Наконец, дождавшись попутного ветра (он появился среди ночи), в полной тьме корабль покинул Брундизий.

— Это не опасно двигаться, когда нет даже звезд на небе? — спросил Петр капитана.

— С каких пор монахи стали бояться смерти? Ведь она открывает врата в вечность, — ответил вопросом тот, не понимая, что Петр беспокоится вовсе не за свою жизнь. — Погибнуть днем гораздо больше возможностей, а наш лоцман может вести корабль с завязанными глазами. Мне кажется, он особым, нам неведомым, чутьем определяет отмели и рифы, только на морских разбойников у него нет нюха.

Слова капитана подтвердились ближе к полудню. Навстречу нашему судну двигалась груженая торговая триера. Внезапно на горизонте показались два быстроходных корабля, которые устремились на сближение с триерой. Тяжелый груз не оставлял ни единого шанса на благополучное бегство, а выбросить лишнее за борт не позволяли следующие обстоятельства: отсутствие времени, свободных рук и жадность. Триера в отчаянии пошла в сторону нашего корабля, надеясь отыскать хоть какую-то помощь. Ближайшая пиратская посудина настигла жертву примерно в миле от судна, на котором находился глава христиан. Перекидной мостик, называемый вороном, с грохотом опустился на палубу торгового корабля, железный его клюв пробил доски и намертво соединил два враждебных корабля.

Второй пиратский корабль некоторое время пребывал в растерянности: помогать товарищу или погнаться за нашим кораблем. Подвергшаяся нападению триера ожесточенно сопротивлялась. Морское сражение перешло в сухопутное лишь с той существенной особенностью, что в открытом море побежденным отступать было некуда. Капитан второго пиратского корабля увидел, что товарищу приходится туго, и поспешил на подмогу.

— Мы ничем не сможем помочь гибнущей триере? — с сожалением и надеждой спросил Петр капитана. — Она ведь закрыла нас собой!

— Триера действительно отвлекла пиратов от нашего корабля, — согласился моряк. — Единственное, мы можем вступить в битву и погибнуть вместе с триерой. Тамошним морякам, конечно, будет приятнее умирать, когда увидят, что умирают не одни. Но команду на свой корабль я набирал не из числа тех, кто желал оставить сей мир как можно скорее, а потому мы прибавим, сколь возможно, хода, а вечером помолимся за упокой душ наших случайных спасителей.

— Печально, — согласился Лев со своим спутником. — Нужно иметь храброе сердце, чтобы сегодня избрать своим ремеслом морское дело.

— Вандалы стали хозяевами той половины моря, что принадлежит Валентиниану. Они грабят не только корабли, от варваров страдают прибрежные селения, и, боюсь, что в скором времени император лишится всех островов, — подвел итог капитан и немного утешил: — Менее опасным станет наше плавание, когда войдем на половину моря, которая подвластна Феодосию. Восточные римляне содержат много военных кораблей, и там стычки с пиратами далеко не всегда заканчиваются в пользу последних.

Феодосий не знал, как поступить с Гонорией. Отдать ее Аттиле — значило потерять уважение подданных и нажить врага, в лице Валентиниана, не отдать — накликать на свою империю гнев Аттилы. Мягкотелый Феодосий привык договариваться — в том числе и с врагами, но это был тот случай, когда кто-то останется недовольным, как бы ни поступил добрейший император. Феодосий решил на время своих раздумий упрятать Гонорию подальше от человеческих глаз и в то же время так надежно, чтобы не смогла сбежать. Шел месяц за месяцем, и так как император ничего нового придумать не смог, то ничего не менялось и в жизни Гонории.

Ко времени приезда Великого понтифика Гонория находилась в строгом заточении. К ней было запрещено приближаться даже законному супругу — Флавию Геркулану, впрочем, видеть которого августа не горела желанием. Только древняя глухонемая старуха в определенные часы приносила ей воду и еду.

У входа во дворец Феодосия Льву пришлось открыть свое инкогнито, иначе он не смог бы преодолеть даже порог. Император не решился отказать отцу христиан во встрече с авгу-стой, хотя каждый новый человек, произнесший имя Гонории, вызывал головную боль у Феодосия. Спасало от нехороших мыслей только любимое занятие. Вот и сейчас император распорядился не препятствовать общению Великого понтифика с Гонорией, а сам умчался на охоту.

Гонория встретила Великого понтифика с непритворной радостью, чем его очень обрадовала. В последнюю их встречу только обида и ненависть владели душой августы — и только они были искренними. Надо было лишиться слуг, изысканных яств, попасть в темницу и месяцами разговаривать с сырыми стенами, чтобы научиться радоваться первому же вошедшему человеку и лучу солнечного света, проникшему вместе с ним через открытую дверь. Ведь Лев не сменил наряд монаха-пилигрима, и в сумраке темницы Гонория не сразу признала в человеке, большая часть лица которого закрыта капюшоном, Великого понтифика.

— Ты звала, любезная сестра, и я пришел, — произнес он.

— Отец наш! Не может этого быть! — Этот голос Гонория не могла спутать ни с чьим другим, но с трудом смогла поверить, что мечты ее осуществились. — Ты находишься здесь, потому что получил мое письмо? Сколько раз раскаивалась в том, что я, ничтожная, осмелилась побеспокоить тебя; как я надеялась, что монах не сумеет добраться до Рима. Я страшно виновата перед тобой, Великий понтифик!

Женщина упала на колени и прильнула губами к пыльным, изрядно поношенным сандалиям Льва.

— Встань, сестра, и давай поговорим, пока нам это дозволено. Император Феодосий, надо признать, находится в трудном положении. Человек он добрый, но и ему трудно удержаться от недостойных поступков, особенно если их требуют самые значимые люди сего мира.

— Позволь мне остаться на коленях. Это я, добрый отец, виновна в том, что император Востока оказался перед роковым выбором. Если он решит от меня избавиться, если велит предать меня мучительной смерти, я его прощу. Моя вина безмерна, и любое наказание будет недостаточным за мои деяния.

— Говори, августа, твоей душе станет легче, — пообещал Лев.

— Я начала завидовать своему брату Валентиниану, когда тот в шестилетнем возрасте был провозглашен императором. Я желала власти, хотя не имела на нее права, я хотела зла для родного брата с детских лет. Неутоленная жажда толкала меня на любое преступление, которое помогло бы вдоволь напиться из источника, именуемого властью. Я предложила себя в супруги многоженцу и язычнику Аттиле и погубила себя в то мгновение, когда отправила этому служителю сатаны кольцо с собственным изображением. Своей загубленной души мне показалось мало, и варвару была предложена в качестве приданого половина Западной империи. Теперь Аттила полон решимости забрать то, что мне не принадлежит, но обещано. Страшное племя надвигается на римский Запад, оно угрожает Востоку. По моей вине обречены на гибель тысячи и тысячи неповинных христиан. Нет спасения моей душе, и нет надежды вымолить прощение…

— Прощаются тебе грехи, Гонория, — произнес Лев.

— Ты отказал мне в исповеди, когда мои грехи приносили вред лишь мне и немногим людям! Теперь ты прощаешь ужасное преступление, когда я даже не смею надеяться на прощение. — Августа отказывалась понимать слова Льва.

— Не моя доброта, но доброта Господа спасла тебя. Иисус радуется, когда человек отыскал свои грехи и раскаялся, но Он печалится, когда человек ищет оправдание грехам своим и обвиняет ближнего.

— Благодарю тебя, отец римлян, теперь мне не страшно умереть. — Коленопреклоненная Гонория поцеловала полу плаща Льва и прижала ее ко лбу.

— Наш последний час приходит, когда угодно Господу. А пока дыхание не прекратилось, пока бьется наше сердце, нужно думать о том, как сможем мы быть полезными Иисусу на земле. Скажи, сестра, чтобы ты делала, если б удалось покинуть темницу?

— Я бы день и ночь благодарила Господа за Его милость. Я просила бы Его защитить римлян, которые подверглись из-за меня великой опасности. Но где найти такой уголок на земле, где бы меня никто не искал…

— В прошлом месяце ко мне пришла римлянка Елена. Женщина многое перетерпела, лишилась всей семьи, и, казалось, ничто не удерживало ее на земле. Полная отчаянья, она уехала на Крит, у берегов которого погиб ее муж. И однажды женщина услышала глас Небес: "Господь желает, чтобы ты пребывала здесь". Она поднялась в горы, нашла просторную пещеру и стала там жить. Каждодневно Елена спускалась к подножью горы и проповедовала слово Божье среди людей бедных, многие из которых поклонялись на всякий случай множеству богов. К ней присоединилось несколько женщин, воодушевленных искренними душеспасительными беседами. И вот Елена пришла ко мне за дозволением основать монастырь на Крите. Она подробно рассказала, как его найти. Если ты готова к жизни в монастыре, то будем размышлять, как нам добраться до Крита.

— Это самое большое, о чем я могу мечтать! — с жаром воскликнула Гонория.

— Остров сей давно обжит людьми, но сейчас находится в запустении — из-за морских разбойников местные жители боятся иметь сколь-нибудь ценное имущество. В Равенне и Константинополе ты пользовалась множеством благ по праву рождения, всех их ты навсегда лишишься в уединенном монастыре. Возможно, ты не будешь иметь даже пищи, доставляемой ранее в темницу. — Лев счел должным предупредить Гонорию о предстоящих трудностях. — Тебя никто не будет охранять и защищать. Хотя воинственные народы теперь более привлекают другие земли, но в этом неспокойном мире нигде нельзя считать себя в безопасности. Люди, мечтающие о чужих богатствах и власти, заполонили сей мир.

— Мне ли бояться зла от людей? Мне ли, которая принесла христианам столько бед, печалиться, что кусок хлеба к обеду будет слишком мал?

— Я попрошу императора, чтобы позволил тебе удалиться в монастырь, — пообещал Великий понтифик.

Но… просить было некого. На охоте Феодосий слишком разгорячил коня, хотя в этом не было никакой надобности, и дичи перед императором, которую следовало догонять, никакой не имелось. Но, видно, так уж суждено случиться. Конь сбросил всадника, у которого при падении оказался поврежденным позвоночник. По пути во дворец император скончался — на пятидесятом году жизни. Утром он покинул свое земное пристанище чрезвычайно озабоченным, а внесли обратно Феодосия в состоянии полного покоя, и восковое лицо властителя Востока выражало полное умиротворение. Еще накануне он не знал, что ответить Аттиле и Валентиниану, как поступить с Гонорией, и чувствовал себя закрытым в комнате, у которой нет дверей. Выход был найден — необычный, неожиданный, но, судя по выражению лица покойного, удовлетворивший его.

В числе прочих простился с императором и Лев. Великий понтифик не желал долго находиться среди толп народа, и, сотворивши молитву, он предоставил право продолжить церемонию погребения духовнику Феодосия. Сам же поспешил в темницу.

— Больше нет человека, который удерживал тебя в заточении, — сообщил Лев узнице. — Пойдем, сестра.

Великий понтифик, а следом за ним и Гонория прошли в открытую дверь. Однако стражник на лестнице в отличие от императора находился в добром здравии и службу нёс исправно. Он был удивлен, что вместо одного человека темницу покидают два, и преградил дорогу обоим.

— Пропусти нас, любезный брат, — попросил Лев стражника. — Разве ты меня не узнал?

— Прости, отец, ты волен идти, когда пожелаешь. — Страж сдвинул копье в сторону — так, чтобы смог протиснуться один человек. — Но пройти можешь только ты. Император Феодосий не давал распоряжения выпускать из темницы эту женщину.

— Феодосий ничего не может приказать, потому что он умер. Разве ты этого не знал?

— Мне сообщили…

— Так почему ты ждешь распоряжений от человека, которого нет среди живых, а слово Великого понтифика ничего для тебя не значит?

— Только мой начальник может пропустить ту, которую я охраняю.

Начальник стражи внимательно выслушал Великого понтифика и некоторое время оставался в нерешительности.

— Есть ли у тебя письменное повеление насчет Юсты Граты Гонории? — спросил Лев.

— Только устный приказ императора Феодосия.

— Его уста закрылись навсегда. И все ими произнесенное утратило силу, коль не скреплено императорской печатью.

Великого понтифика уважали все, спорить с ним не решился и начальник дворцовой стражи.

Таким образом, воспользовавшись ситуацией, Лев и Гонория покинули дворец императора Востока. Великий понтифик благополучно вернулся в Рим; о Юсте Грате Гонории больше не было слышно, и ее дальнейшая судьба неизвестна.

Меч Марса

Ставка Аттилы переместилась на берег Дуная. Обширная равнина стремительно заполнялась воинами. Вслед за гуннами к шатру знаменитого вождя спешили самые разные народы: конные и пешие, облаченные в доспехи и одетые в звериные шкуры, вооруженные мечами и луками. Кто-то из прибывших являлся преданным союзником, кто-то своим присутствием выражал покорность народу-победителю, иные надеялись обрести добычу в совместном походе — и все вместе верили в удачу предводителя гуннов.

Однажды к Аттиле пытался пробиться пастух, принесший в подарок древний меч. Предводитель гуннов часто вел беседы с простыми воинами, и потому был любим своим народом. Телохранители провели пастуха в главный шатер, все же забравши подарок, и он рассказал Аттиле странную историю обретения меча:

— Дней десять назад случилось одной из моих телок прийти вечером с раной на ноге. Я отправился по кровавому следу и нашел железное острие, торчащее из земли. Мне пришла в голову мысль, что нужно извлечь железо, дабы оно более не нанесло вреда скоту. Затея эта стоила многих трудов, так как при мне не оказалось лопаты, а земля вокруг была утрамбована, словно дорога между большими городами. И когда я откопал то, что искалечило ногу моей телке, то оказалось, что я держу в руках меч. Неизвестно, сколько он пролежал в земле, но выглядел так, как будто его выковали вчера. Лезвие оружия настолько острое, что им можно разрубить на лету лебединый пух. Смотреть находку собралось множество людей, и каждый восхищался ее великолепием. Среди прочих мнений я услышал, что меч мог принадлежать римскому богу. Если это так, то прими в подарок, великий Аттила, мою находку. Ибо только один ты достоин владеть мечом бога.

Онегесий — советник Аттилы — тотчас распорядился доставить в шатер перебежчиков-римлян и принялся расспрашивать их о таинственном мече.

— Да. Такой меч был у нас. Он утерян давным-давно — когда римляне отказались от прежних богов, — подтвердил слова пастуха-гунна один из отверженных.

— Он упал с неба. Предки говорили, что меч послал бог войны Марс, — утверждал другой.

— Нет, — возразил третий. — С неба упал раскаленный кусок железа. Его отнесли кузнецам, которые затем пытались выковать плуг, но железо упорно не желало изменять свою форму. Из небесного железа хотели сотворить колеса для триумфальной колесницы, и тоже ничего не получилось. Наконец, решили сделать меч. Чтобы разогреть непокорное железо, привезли с далекого острова необычный твердый уголь. Соорудили огромные меха, несколько наковален пришло в негодность, но все же мастера добились желаемого. Меч получился необычный, им можно было разрубить даже камень, словно ивовый прут. С тех пор как у римлян появился меч Марса, не стало ни одного народа, равного им по силе.

— Смотри! — Онегесий протянул знатоку римских древностей меч. — Этот ли меч принадлежал богу?

Римлянин взял оружие, осмотрел рукоять с одной стороны, потом с другой и воскликнул:

— Без всяких сомнений! Это меч бога войны! На рукояти изображены священные животные Марса — волк и дятел.

— Все понятно. Идите и расскажите воинам, что меч римского бога теперь принадлежит нам, — отпустил Онегесий римлян.

Неторопливый советник размышлял, как получше использовать необычный подарок пастуха, но Аттила его опередил:

— Пойдем, Эллак, испытаем прочность меча римского бога, — обратился он к старшему сыну.

Владеть оружием гунны учились с детства — как только отрывались от материнской груди и вставали на ноги. Происхождение обязывало Эллака достичь в этом искусстве совершенства. Между ним и отцом прямо у шатра начался упорный поединок.

Зрелище привлекло множество воинов. Громкими криками они выражали восторг, особо отмечая ловкий удар отца или сына. Молодость и сила Эллака с течением времени стала брать верх над искусством отца. Наследник опомнился вовремя и старался не слишком наседать на Аттилу, дабы не поставить его в неловкое положение на глазах у всего войска. Впрочем, поддавался он настолько искусно, что этого никто не заметил.

Отцы-гунны дрались в полную силу, когда учили сыновей, сравнявшихся с ними ростом. Аттила тем более никогда не делал поблажек своим наследникам. Лишь, когда из рассеченного плеча Эллака потекла кровь, он спросил:

— Можешь продолжать бой?

— Ничего страшного, отец! — бодро ответил юноша и отбил занесенный меч Аттилы.

И бой закипел снова. Аттила порядком устал, а зрителей все прибавлялось. Эллак уже подумывал, как бы завершить поединок с почетом для отца, и жалел, что не положил меч на землю, сославшись на ранение. Но чудо-меч, доставленный пастухом, сделал все как нельзя лучше. Эллак занес меч для очередного удара, Аттила же сосредоточил все свои силы в руке, державшей тяжелое оружие, и со страшным звуком оба меча скрестились. Случилось невероятное: меч Эллака, которым тот всегда гордился, разлетелся на две половины.

Толпа восторженно заорала тысячами разноязыких голосов.

— Отец, ты сломал мой лучший меч, — с сожалением произнес Эллак.

— Он был бы негоден, даже если б не разделился надвое. Все лезвие в глубоких зазубринах — вынес вердикт Онегесий. — Из него могла получиться только пила.

Советник принялся осматривать оружие Аттилы и тотчас воскликнул:

— На нем нет даже царапин! Римляне не обманули, в твоей руке, Аттила, меч бога Марса!

— Не жалей, сын, о потере. Нынешний вид твоего оружия говорит, что мы обрели непобедимость, — утешил Эллака предводитель гуннов. Он поднял подарок пастуха высоко над головой и обратился к войску: — Этот меч послал римлянам бог Марс, который покровительствовал им в прежние времена. Пока они владели необыкновенным клинком, не было равных по силе этому народу. Глупцы утратили священное оружие, а мы получили его и теперь будем бить римлян столько, сколько пожелаем.

— Веди на Рим, Аттила! На Рим! Аттила непобедим! — дружно заорало войско.

Весь лагерь пришел в движение. Время выступления в поход настало.

В ожидании, пока гунны снимались со стоянок на дунайской равнине, Аттила распорядился найти пастуха, принесшего необычный меч. Его отыскали на пастбище и доставили к шатру на холме прямо с его плетью, которой он стегал своих коров. Ничтожнейший из гуннов, наряженный в некое рванье, стоял перед Аттилой. В глазах пастуха не было ни страха, ни волнения, ни смущения за свой неподобающий наряд; он с восхищением и гордостью смотрел на предводителя, еще не зная, чего ждать от этого визита.

— Ты оказал мне великую услугу. И заслуживаешь такой же награды, — обратился к нему Аттила. — Тебя проводят в сокровищницу, где сможешь взять столько золота, сколько унесешь. Если сочтешь мою плату недостаточной, то можешь прийти еще раз.

— Благодарю, Аттила, за щедрость. Лучшей наградой для меня стало то, что находка оказалась тебе полезной. Золото мне ни к чему, я не люблю этого мягкого металла, из него невозможно сделать даже нужную в хозяйстве вещь.

— За него можно купить все, что понадобится тебе и твоей семье, — заметил Онегесий.

— У меня есть все, что необходимо для жизни, а лишнее — ни к чему, — равнодушно произнес гунн. — Благодаря найденному мечу мяса в избытке. Телку с искалеченной ногой довелось прирезать.

Аттила нечасто проявлял чувства — даже его сыновья росли обделенными отеческим вниманием, но теперь он подошел к грязному пастуху и крепко его обнял. Радость отразилась на увлажненных глазах сурового военачальника.

— С таким народом мы не можем не побеждать, — обратился Аттила к Онегесию, когда пастух покинул шатер.

— Если б все гунны мыслили так, как этот пастух… — неопределенно промолвил советник.

Тревога витала в воздухе на всем пространстве по южную сторону Альп, впрочем, Италийская земля была неодинока в своем страхе. Некий невидимый мрак окутал и бесконечные просторы Галлии, призывая готовиться к худшему. Не только люди, но и природа во владениях императора Валентиниана чувствовала приближающуюся беду. "Почти постоянно происходили землетрясения, — рассказывает монах Сигеберт, — а на небе появлялись многочисленные знамения. Так, по вечерам небо в северной части становилось красным, как огонь, а через огненно-красный цвет пробивались более яркие и бесформенные огни, наподобие звёзд. Луна покрывалась мраком, появлялись кометы, и происходило многое другое".

Слухи о том, что гунны собираются вторгнуться в Галлию, повергли в ужас населявшие ее народы — еще раньше, чем Аттила оставил Паннонию. Церковь как могла старалась облегчить участь своей паствы. Григорий Турский в "Истории франков" рассказывает о епископе города Тонгра Аравации — человеке исключительной святости, который проводил время в молитвах и постах, неустанно упрашивая Господа не допустить в Галлию свирепое неверующее в Иисуса племя. Но слухи шли, что войско гуннов достигло числа, коего еще не бывало на земле, и нашествие стало неминуемым.

Епископ, благодаря снизошедшему откровению, понял, что земля франков переполнена трехами, и оттого молитвы его не достигают Господа. Тогда Араваций направился в Рим, чтобы заручиться покровительством апостола Петра. И вот, приблизившись к могиле блаженного апостола, епископ неустанно молился. В течение двух-трех дней он оставался без еды и питья, дабы ради житейских потребностей не прерывать молитву. Много дней он провел у могилы апостола, и когда душа епископа готовилась покинуть истощенное воздержанием тело, ему пришел ответ от блаженного Петра:

"Зачем ты беспокоишь меня, святейший муж? — спрашивал апостол. — Ведь Господь твердо решил, что гунны должны прийти в Галлию и, подобно великой буре, опустошить ее. Теперь же прими совет: возвращайся скорее, приведи в порядок дом свой, приготовь погребение, раздобудь для себя чистый льняной саван. Так говорит Господь наш, Бог".

Епископу ничего не оставалось, как поспешить домой. Придя в Тонгр, Араваций раздобыл все необходимое для собственного погребенья и начал прощаться с клириками и прочими жителями города. Весь народ принялся умолять: "Не покидай нас, святой отец, не забывай нас, пастырь добрый!" Плач не мог изменить то, что начертано судьбой и о чем известил глас апостола Петра. Обходя свое епископство, Араваций, изнуренный лихорадкой, так и умер в пути. Прихожане похоронили его возле столбовой дороги.

Гунны идут на запад

Войско Аттилы покинуло свои стоянки в Паннонии. Огромнейшая конная масса устремилась в ту сторону, где поздним вечером солнце соединяется с землей. Варвары прошли мимо защищенных альпийских перевалов и вырвались на бескрайние просторы Галлии — туда, где не имелось силы, способной преградить им путь.

Перед тем отряды гуннской разведки, словно слепые котята, долго бродили у каменных громадин, созданных природой. Один вид белоснежных альпийских вершин, которые терялись где-то в облаках, был непривычен для них — детей равнины. Наткнувшись несколько раз на римские заставы и потерявши немало отчаянных воинов, разведка гуннов оставила в покое негостеприимные альпийские предгорья. Не напрасно стягивал Аэций все имеющиеся войска к подножью гор, ведь если б проходы не были хорошо защищены, гуннская лава затопила бы италийские равнины. Несомненно, грабеж богатых городов для гуннов был предпочтительнее галльских провинций, по которым уже прошли толпы таких же кочевников:

На этот раз римлянам удалось спасти от вражеского вторжения Италию, однако им не хотелось окончательно потерять и часть своих владений в заальпийской Европе, по которым теперь двигался Аттила.

Многочисленное гуннское войско (историк Иордан оценивает его в полмиллиона человек) на сей раз двигалось нескоро, управлять такой массой людей было невероятно сложно. У римлян имелось некоторое время на ответные действия. Впрочем, обе стороны задолго до битвы мечей вели войну умов.

Противник Аэция оказался необычайно хитрым, несмотря на то, что Аттилу римляне презрительно именовали варваром и дикарем. Надменность и презрение к врагу ни к чему хорошему не ведет, и римской гордыне случалось быть поверженной недооцененным противником. В то время как войско переправлялось через Дунай, от шатра Аттилы во все концы земли летели гонцы. Имея огромнейшую армию, правитель гуннов не гнушался вести войну с помощью искусного притворства и незнакомых ему письменных знаков. Писцы не пользовались уважением гуннских воинов, но были высоко ценимы их предводителем. Теперь команда разноплеменных буквенных знатоков из последних сил старалась поспеть за Аттилой и Онегесием, занося на пергамент их коварные слова.

Один из посланцев Аттилы прибыл в Равенну. Трясущемуся от страха императору Валентиниану он передал письмо своего владыки. Простодушный император сразу успокоился, ознакомившись с его содержанием: в нем не было требований о выдаче Гонории, не упоминалось и ее приданое величиной в половину империи. Аттила писал, что не желает римлянам зла и воевать с ними не намерен. Гунны идут наказать их общих врагов — вестготов, которые отказались выдать перебежчиков.

Вестготов, самовольно расселившихся на землях нескольких римских провинций, римляне никогда не считали своими друзьями. Не в силах бороться с ними, Рим, стиснув зубы, признавал варваров союзниками — федератами. Валентиниан не имел ничего против, чтобы "союзников" побили гунны, а потому настроение у него поднялось. Аэция же неожиданные откровения Аттилы озаботили, как не могло не тревожить и то, что огромная армия вышла из Паннонии и ступила на землю провинций, которые еще считались римскими.

Второй гонец Аттилы отправился к Теодориху. Послание к королю вестготов содержало прямо противоположные сведения. Аттила, мол, пришел наказать римлян за предательство и освободить свою невесту — Гонорию, которую держит в заточении их подлый император. Вождь гуннов напоминал Теодориху о борьбе, которая совсем недавно велась против готов римлянами. Он просил не верить лживым обещаниям и уверениям римлян и не вступать с ними в дружбу.

Некоторое время римляне и вестготы оставались в бездействии. Аттила сделал все, чтобы усыпить бдительность врагов. Плодами хитрости гунн пользовался недолго: слишком огромной была его армия и двигалась она медленно, а потому у противников оставалось время для раздумий.

Неграмотный предводитель гуннов превосходил разумом образованных императоров и некоторое время с успехом вел войну против одного властителя за счет другого. Огромную дань, которую платили римляне Востока, он тратил на нужды своего бесчисленного войска. Когда послы Феодосия со слезами на глазах пришли к Аттиле и сообщили, что империя не может в срок выплатить всю сумму, так как казна пуста, им было предложено закрывать долг скотом, зерном и прочими продуктами. Все продовольствие доставлялось в лагерь на берегу Дуная.

Первое время войско Аттилы ни в чем не нуждалось. Он приказал не грабить территорию, через которую шли гунны, и не обижать местные племена, если только те не проявят враждебности. Подобная мягкость доставила в лагерь Аттилы новых союзников.

Доброта гуннов закончилась вместе со скотом, который уныло плелся за войском, пока не был весь съеден. Вместе с тем деньги и продовольствие перестали поступать из Константинополя. Там после смерти отнюдь не волевого Феодосия трон занял сын простого воина — Маркиан. Энергичный и храбрый, большую часть жизни он провел в армии и по-военному решал государственные вопросы.

Ответом на гневные требования Аттилы о выплате положенной дани было выжидательное молчание Маркиана. Последний терпеливо приводил в порядок армию, доставшуюся от предыдущего императора не в самом лучшем состоянии, и внимательно наблюдал за передвижениями гуннов.

Объяснения из Константинополя Аттила получил в то время, когда переводил свою полуголодную орду через Рейн. Император-солдат в своем послании был краток:

"Аттила не должен требовать того, что может получить или как дар, или как добычу. Золото у меня для друзей, для врагов — железо".

То была первая неудача Аттилы; рухнул его изощренный замысел разгромить римлян Запада за счет римлян Востока.

Гнев предводителя гуннов обрушился на города и селения народов, обитавших за Рейном. Накануне Святой Пасхи 451 г. гунны, опустошая все на своем пути, подошли к городу Мец. "Они предали город огню, — рассказывает Григорий Турский, — убивали народ острием меча, а самих служителей Господних умерщвляли перед священными алтарями. Во всем городе не осталось ни одного неповрежденного места, кроме часовни Блаженного Стефана, первомученика и диакона".

Когда мир находится на краю гибели, когда кровь течет, словно вода, происходит и много чудес. Господь желает показать отчаявшимся людям, что Он есть и спасение в Нем. Некая сила часто останавливала на краю гибели людей, города, храмы; незримая рука отодвигала от края пропасти то, что желала сохранить. Часовня Стефана, стоявшая посреди пепелища, которое еще недавно было цветущим городом, — одно из таких чудес. Григорий Турский рассказывает, что прежде чем гунны ворвались в город, одному верующему человеку было видение: будто блаженный диакон Стефан беседовал со святыми апостолами Петром и Павлом:

— Молю вас, мои владыки, возьмите под свою защиту город Мец и не позволяйте врагам сжечь его, потому что в этом городе есть место, где хранятся мои грешные останки. Пусть лучше народ знает, что я что-то значу для Господа. Но если грехи народа настолько велики, что нет другого исхода, как предать город огню, то, по крайней мере, пусть хоть эта часовня не сгорит.

Апостолы отвечали ему:

— Иди с миром, возлюбленнейший брат, пожар пощадит только одну твою часовню! Что же до города, мы ничего не добьемся, так как на то уже есть Божья воля. Ибо грехи народа возросли, и молва о его злодеяниях дошла до самого Бога; вот почему этот город будет предан огню.

Вина римской провинции Белгики была только в том, что она оказалась на пути войска Аттилы. Сельское население, привычное к войнам в то неспокойное время, бежало в города, пряталось за их стенами, на которых стояли могучие метательные машины и прочие боевые приспособления, внушавшие страх врагам, а горожанам придававшие храбрости. Некоторые крестьяне искали спасения на природных возвышенностях, надеясь вернуться в дома, когда через местность пройдет чужое войско. Но ни те, ни другие не нашли спасения: и города и деревни превращались в пепел с той лишь разницей, что в мелких селениях груды пепла были меньше. Чем упорнее сопротивлялись защитники крепостей, тем мучительнее смерть их ожидала.

Несчастья заполнили Белгику от края до края, страх объединил обосновавшихся в провинции и враждовавших между собой римлян, франков, саксов, фризов. Все воинственные народы почитали за лучшее бежать и скрыться. Никто не мог противостоять свирепым пришельцам. Епископ Вердена блаженный Пульхроний только выразил мысль, которая летела впереди коня Аттилы: гунны есть карающий меч Господа.

Несчастья сотрясали Белгику, а святой Пульхроний предвидел и знал заранее, что из-за грехов проживающего народа будет повержена большая часть Галлии. Гуго из Флавиньи рассказывает о заботах епископа Пульхрония в трагические времена:

"Он убеждал искупать пламя грехов милостыней, и те преступления, которыми тогда все еще была отягощена почти вся Галлия, разросшиеся от сытости брюха, беспечности и праздности, устранять исповеданием и достойным покаянием, говоря, что тот, кто будет обвинен свидетельством своей совести, напрасно будет пытаться скрыться от очей Божьих в тени и листве…"

Гунны наслаждались своей мощью и безнаказанностью. Один за другим пали города: Трир, Кельн, Реймс, Труа… Теодорих уклонялся от битвы, оставляя на растерзание опустевшие селения своих союзников — их жители укрывались в болотах и лесах. И горе тому, кто не успел этого сделать.

"Вражеское войско рассеивается повсюду, происходят убийства христиан, льются реки крови, пролитые вражеской жестокостью и текущие из крови не зверей, но людей, — рассказывает Гуго из Флавиньи. — Из стариков, которые оставались, никто не был помилован, юноши были безоглядно истреблены. Матерям и девицам ничего не оставили ни от стыда, ни от скромности; не было пощады ни детям, ни младенцам. Меч добрался до самой души. Когда у меня предстает перед глазами, что творилось, голос прерывается от скорбной горечи, ибо ум погружается в такое разорение народа Божьего, что сжимается сердце и захватывает дух. Сжалься, Господи, над народом твоим, уделом наследия твоего! Дабы не покинул ты часть твою и не дал ей быть попираемой язычниками".

Но… Пока войско гуннов увлеклось грабежами и штурмовало города, против него создавалась могучая коалиция. Флавий Аэций прекрасно знал повадки Аттилы, его способы ведения войны; в молодости в качестве заложника он провел несколько лет в походных лагерях гуннов. Римский военачальник не радовался, по примеру Валентиниана, неприятностям вестготов, а постарался коварство Аттилы обратить против него самого. К Теодориху отправилось посольство с предложениями Аэция, которые скрепил печатью сомневающийся император:

"Располагая признаниями Аттилы, римляне предупреждают дружественный народ о великой опасности. Благоразумно будет с вашей стороны, храбрейшие из племен, согласиться соединить наши усилия против тирана, посягающего на весь мир. Он жаждет порабощения вселенной, он не ищет причин для войны, но — что бы ни совершил, это и считает законным. Тщеславие свое он мерит собственным локтем, надменность насыщает своеволием. Он презирает право и Божеский закон и являет себя врагом самой природы. Вспомните, прошу, о том, что, конечно, и так забыть невозможно: гунны обрушиваются не в открытой войне, где несчастная случайность есть явление общее, но — а это страшнее! — они подбираются коварными засадами. Если я уж молчу о себе, то вы-то ужели можете, неотмщенные, терпеть подобную спесь? Вы, могучие вооружением, подумайте о страданиях своих, объедините все войска свои! Окажите помощь империи, членом которой вы являетесь. А насколько желанный, насколько ценный для нас этот союз, спросите о том мнение врага!"

Римский посол выложил перед Теодорихом послание, написанное Аттилой для Валентиниана. Король вестготов приказал доставить свое письмо от вождя гуннов. Они были написаны разной рукой, Аттила предусмотрел и то, что его письма могут попасть в чужие руки. Он мог бы выдать свое двойное предательство за коварство римлян. Но не все предусмотрел хитроумный гунн. Теодорих увидел, что оба пергамента удивительно похожи. Он положил письма рядом друг с другом, и между ними не осталось никакого просвета. Так и есть! Один теленок дал материал для писем, которые противоречили одно другому.

Ответ короля Теодориха императору был следующим:

"Ваше желание, римляне, сбылось: вы сделали Аттилу и нашим врагом! Мы двинемся на него, где бы ни вызвал он нас на бой; и хотя он и возгордился победами над различными племенами, готы тоже знают, как бороться с гордецами. Никакую войну не считаю я тяжкой, коль народы наши будут сражаться вместе, и ничто мрачное отныне готов не страшит".

Совет Женевьевы Парижской

Город Лютеция во времена Гая Юлия Цезаря располагался на острове реки Сены. Тогда это было центральное селение галльского племени паризиев, впрочем, городом назвать его было трудно. Когда возникла угроза захвата Лютеции войсками Цезаря, галлы без сожаления сожгли свои простенькие дома и бежали. На этом история Лютеции не закончилась. Привлекательный остров заселился вновь и скоро стал тесен для желающих обосноваться в этом месте. При преемниках Цезаря город уже состоял из трех частей, соединенных мостами — на острове, на левом и правом берегу Сены.

В Лютеции имелось все, что и в обычном римском городе: форум, окруженный торговыми лавками, амфитеатр, акведук и, конечно же, огромные термы, облицованные мрамором и украшенные мозаичными картинами. Когда Рим начал терять силу и на историческую арену вышли новые народы, которые принялись бродить по Европе, город вновь устремился на остров. На берегах Сены оставались только кладбища и хижины бедняков. С течением времени появляется второе название города — Паризии, которое в конце концов превратилось в знакомое всему миру — Париж.

В 423 г. в маленьком городке, в семи милях от Лютеции, родилась девочка по имени Женевьева. Девочке было двенадцать лет, когда в ее селении остановились два епископа — Герман и Лупп, впоследствии причисленные к лику святых. Множество людей спешило за благословением к знаменитым иерархам. И тут Герман увидел одиноко стоявшую Женевьеву, которая даже не надеялась приблизиться к епископам, которых всегда окружала многотысячная толпа. Святой подозвал девочку, поцеловал в лоб и пророчески произнес:

— Дитя мое, тебя ждет славное и великое будущее.

— Я не желаю лучшего будущего, как посвятить себя Христу и служить Ему до последних дней своих, — ответила двенадцатилетняя Женевьева.

Девочка стала послушницей и ревностно исполняла обет, данный в столь юном возрасте. В четырнадцать лет епископ совершил обряд посвящения и повязал Женевьеве в знак этого головную фиолетовую повязку. В те времена в Галлии существовало несколько женских монастырей, но большинство дев, посвятивших себя Господу, продолжали жить среди мирян. Женевьева находилась в родительском доме, пока жестокая эпидемия не забрала ее родителей. Обычай требовал, чтобы монашки-сироты были вверены попечению пожилых женщин, известных своим благочестием, и Женевьева поселилась у своей крестной матери в Лютеции. Она каждодневно посещала собор Святого Стефана в центре города или ходила в деревянный храм Божьей Матери, стоявший на восточном берегу Сены.

В заботе о крестной матери и в молитвах протекали ее дни — один, похожий на другой. Но однажды Женевьеву поразил внезапный страшный недуг. Страдания через небольшое время привели к полному параличу. Три дня она лежала смертельно бледная, недвижимая, но, когда все готовились к похоронам, Женевьева внезапно пришла в себя и поднялась с постели. Она рассказала крестной матери, что ангел водил ее в места, где пребывали праведники, покинувшие мир живых, и пред ее глазами предстало то, что Господь приготовил любящим Его:

"Блаженства эти таковы, что неверные не поверили бы мне, если бы я стала их описывать".

Женевьева хранила в тайне свои видения и все же она становилась известной даже за пределами Лютеции. Господь отметил ее верность и наградил даром прозорливости. После загадочной болезни дева начала открывать людям их тайные пороки; такое, впрочем, нравилось далеко не всем.

С пятнадцатилетнего возраста Женевьева вкушала пищу только в четверг и воскресенье; и состоял ее обед из ячменного хлеба и бобов, сваренных на оливковом масле. Ее молитва к Господу была настолько искренней, что сопровождалась слезами, а с субботы на воскресенье дева молилась всю ночь. Но людской хулы не может избежать даже святой. Некоторые люди стали называть Женевьеву обманщицей и лицемеркой, а ее суровую праведную жизнь выдавали за притворство. Только приезд епископа Германа, весьма почитаемого в Галлии христианами и даже язычниками, прекратил козни против его духовной дочери. Повлияла даже не назидательная речь, а отношение его к Женевьеве. Когда весь город вышел навстречу епископу, он в первую очередь осведомился о Женевьеве; и как только Герман вступил в Лютецию, то сразу же направился к дому девы, которой пророчил великое будущее.

Женевьеве было двадцать восемь лет, когда в Галлию вошла орда Аттилы. В Лютеции появились беженцы; они наспех рассказывали страшные истории о гуннах и мчались дальше. Беглецов с каждым днем становилось больше, и, соответственно, возрастало количество рассказанных ужасов. Согласно последним известиям, Аттила шел прямо на Лютецию, истребляя все живое на пути, будь то люди или скот, предавая пламени все, что горело и не могло пригодиться варварам. Только камни и пепел оставались позади неисчислимой армии Аттилы. Иные утверждали, что не оставалось даже камней, копыта гуннских коней разбивали их в песок.

Жители Лютеции собирали самое ценное имущество и намеревались бежать в места, которые, по их мнению, считались безопасными. Женевьева успела уже прославиться даром предвидения и, напротив, убеждала жителей не покидать город:

— Лютецию минует беда, а места, куда вы собираетесь бежать, будут уничтожены.

Она уговорила женщин Лютеции собраться в храме, денно и нощно молиться и просить Господа пощадить город. Тем временем в ночном небе уже было видно зарево пожарищ, сотворенных гуннами. Через день столбы дыма возникли совсем недалеко от города. Обезумевшие жители соседних городков, бежавшие через Лютецию, вопили:

— Завтра здесь будут вышедшие из ада! Бегите — или погибнете!

Мужья, чьи женщины молились вместе с Женевьевой, сидели у остывших очагов и не знали, кому верить. Страх оказался сильнее веры в доброту и силу Господа, а вместе со страхом пришла ярость, которую решили излить на слабую женщину. По мере приближения врага все более нелепой казалась им твердая вера Женевьевы:

— Она продалась врагу, эта лжепророчица, лгунья, она хочет помешать нам спасти себя и свое имущество, совращает наших жен — камнями ее! Утопить ее в реке!

Женевьеву разъяренные мужчины уже стащили с крыльца, и спор шел только об одном: какую из двух смертей для нее выбрать. И в это время в Лютецию прибыл архидиакон — служивший при святом епископе Германе:

— Горожане! — обратился он к обезумевшему от страха народу. — Не вздумайте умертвить ту, о которой святой Герман говорил, что она избрана Богом во чреве матери.

В завершение речи архидиакон показал толпе подарок, который в последний миг перед своей смертью епископ велел передать Женевьеве. Епископ Герман для жителей Лютеции был самым почитаемым человеком, и ему, даже мертвому, возразить никто не осмелился. Мужчины разошлись по храмам и принялись вместе со своими женщинами возносить единодушную молитву об отвращении опасности.

Войско гуннов шло прямо на Лютецию. Мальчишки видели движущееся черное пятно с крыш домов, и оно все время увеличивалось в размерах. Горожане даже не попытались разрушить мост, протянувшийся от восточного берега Сены до острова. Немногочисленные воины, убедившись, что на них движется несметная армия и сопротивление врагу равносильно самоубийству, вместе со всеми отправились в храм святого Стефана.

— Уходят! Уходят! — радостные детские крики раздались с крыш домов. В следующий миг они были подхвачены всеми жителями Лютеции.

Когда до совершенно незащищенного города оставалось несколько миль, войско Аттилы по непонятным причинам повернуло на юг. В виду горожан тысячи и тысячи воинов описывали круг, и ни один отряд не отделился от полумиллионной армии. Целый день шли мимо Лютеции представители самых воинственных народов: гунны, аланы, остготы, гепиды, тюринги…

Аврелиан (Орлеан) войско гуннов не могло пройти мимо. Город стоял на реке Луаре, и в самом городе находились мосты, по которым Аттила намеревался одолеть водную преграду. За Луарой располагалось владения самого опасного врага гуннов — вестготов; Аттила предпочитал начинать день с самых важных дел, а войну — с самого сильного противника, и потому все огромное войско встало перед Аврелианом.

Лет десять назад Флавий Аэций разрешил некоторому количеству аланов поселиться на правах федератов в Аврелиане и его окрестностях. Переселенцы были хорошими воинами, но с армией Аттилы не решались сражаться и они. Кроме того, с гуннами шло множество их соотечественников; и аланы Аттилы немедленно вступили в переговоры с аланами на стенах Аврелиана. Самоотверженно дрались только римляне, но меткие гуннские стрелы ежечасно уменьшали число храбрецов.

Аланы прятались за стенами и из-за укрытий обсуждали со штурмующими город соотечественниками условия мира. Король аланов Сангибан не пытался хоть что-то предпринять для защиты Аврелиана и воинов своих не тревожил приказаниями. Казалось, еще немного, и римляне получат удар в спину, а в гостеприимно распахнутые врата ворвется беспощадная орда Аттилы.

В это время в городе епископом был Анниан — человек замечательного ума и великой святости. Несчастные горожане бросились к своему духовному отцу в последней надежде обрести спасение. Епископ посоветовал окружившей его толпе:

— Упадите ниц, с молитвой и слезами просите Господа о помощи, которую Он всегда оказывает нуждающимся.

Спустя некоторое время епископ послал на стены узнать, не подходит ли помощь? Собственно, епископ надеялся не только на чудо; накануне Анниан посетил Арль и встречался там с Аэцием. Епископ видел огромное войско, готовое к битве с гуннами, и теперь он имел надежду, что войско римлян и вестготов придет на помощь осажденному городу.

Как ни всматривались жители Аврелиана вдаль, никого, кроме врагов, на горизонте не увидели. С опущенными лицами они вернулись к духовному отцу.

— Остерегайтесь предаваться унынию, — посоветовал епископ. — Молитесь с верою; Господь вас сегодня спасет!

Святой отец знал, о чем говорил, и был уверен, что помощь поспеет вовремя. Но пока что гунны собирали могучие тараны и готовились испытать прочность стен Аврелиана. Если сегодня не появится подмога, то завтра для горожан едва ли наступит. Все они, повинуясь епископу, молились с верою и со слезами.

— Посмотрите снова! Не изменилось ли что за пределами городскими? — попросил епископ.

Одного взгляда на вернувшихся посланников было достаточно, чтобы понять: ничего хорошего и обнадеживающего за стенами не произошло. И снова епископ убеждает горожан:

— Если вы будете молиться с верой, то Господь быстро придет к вам на помощь.

Христиане на этот раз с плачем и громкими стенаниями молили Господа о милосердии. Раздались первые удары стенобитной машины, когда в очередной раз закончили молитву. В третий раз старец посылает на стены. И увидели горожане, что вдали поднимается от земли облако пыли.

— Это помощь Господня! — возрадовался святой отец.

Стенобитные машины нанесли еще несколько ударов в дрожащие стены, готовые вот-вот рухнуть. К счастью, больше сотрясений не последовало. Гунны оставили тараны и поспешно отступили от стен Аврелиана. К городу приблизилось соединенное войско, ведомое вестготом Теодорихом и Флавием Аэцием.

Оплошность прорицателя

Едва Аттила увидел подходящие войска противника, он мгновенно оценил свою будущность при возможном столкновении. Малое пространство между городом, рекой и лесом совершенно не подходило для действий конницы. А потому, нисколько не беспокоясь о собственном самолюбии, не обращая внимания на ворчание воинов, желавших добычи, Аттила приказал немедля отступать.

Путь войска гуннов лежал на восток; вестготы, франки, римляне уже подумали, что враг бежит без сражения. Надежды эти теплились в течение целой недели: союзникам не слишком хотелось меряться силами с противником, не знавшим поражений, и гунны отступали мирно, не пытаясь нападать на авангард римлян и вестготов, плетущийся в их хвосте. (Все время в небольшом отдалении Аэций шел следом за войском гуннов.) Аттила остановился спустя семь дней, как только вступил на поле, более всего подходящее для битвы. То была огромнейшая равнина к юго-западу от города Труа. Именовалась она Каталаунскими полями.

Гунны с подвластными им народами заняли правую сторону равнины; римляне и вестготы к вечеру того же дня начали ставить лагерь на левой ее стороне. Между двумя армиями находился холм. Оба военачальника его заметили и оценили, прежде чем на землю окончательно спустилась тьма. Верный союзник Аттилы — король гепидов Ардарих — напросился поставить на возвышенности свои войска. (Бедняга представить не мог, что будет стоить его войску воплощение, казалось бы, несложного замысла.)

Аттила решил, что не следует откладывать эту затею до утра, тем более нашелся добровольный исполнитель и нет нужды привлекать гуннов для нелюбимых ими ночных дел. Едва стемнело, как двадцать тысяч воинственных гепидов, стараясь по возможности не шуметь, двинулись в направлении холма.

Злосчастную возвышенность не мог оставить без внимания и опытный Аэций. От его войска отделились отряды франков, прекрасно знавшие здешние места, и принялись исполнять приказ, который и им не представлялся сложным. На вершине холма гепиды и франки встретились.

Луна не видела столь жестокой битвы за все время своей власти на небе. Ночное светило предпочло закрыться от безумствующих на холме людей черной тучей. Во мраке франки убивали франков, гепиды совершали не менее жестокие ошибки. Ардарих приказал трубить сигнал отхода, чтобы уберечь остатки своего войска, покинули холм и франки, не пожелавшие проводить остаток ночи на мертвых телах. Ничейная возвышенность покрылась трупами, пропиталась кровью, но так и осталась ничейной.

На месте ночного боя осталось пятнадцать тысяч мертвых тел, долго еще израненные воины ползли к своим лагерям. Ардарих не сдержал слез при виде картины, открывшейся с первыми лучами восходящего солнца.

Ранним утром у шатра Аттилы разложили свои принадлежности гадатели. Несколько овец, не имеющих внешних изъянов, было зарезано на камне, напоминающем мельничное колесо. Главный прорицатель сидел перед жертвенником, сложивши руки на груди. Наконец, ему понесли внутренности животных. С невозмутимым видом он осматривал печень, легкие; разглядывал жилки на костях, тщательно очищенных от мяса.

Свои выводы прорицатель был обязан изложить только Аттиле, и никому иному. Однако в войске имелись люди, которые пытались читать по лицу гадателей. В один миг им показалось, что прорицатель обрадовался некоему рисунку на овечьей печени.

— Небо обещает нам победу! — воскликнул один из наблюдателей за прорицателем.

И тотчас же войско принялось радоваться, словно эту победу уже одержало. Под крики гуннов главный гадатель отправился в шатер Аттилы:

— Напрасно ли радуются воины? — пытливым взглядом Аттила изучал лицо вошедшего. Не нашедши на нем ни следа радости, военачальник произнес: — Интересно, что дало повод им для восторга? Ты обманул моих воинов, колдун?

— Гунны не смогут разбить и уничтожить врага в битве, которой жаждешь ты. — Прорицатель рассказал Аттиле только то, что видел. Обмануть предводителя гуннов было почти невозможно, пытаться это сделать — крайне опасно. Ложь Аттила ненавидел более, чем врагов.

— Нас ждет поражение?! — великий гунн отказывался верить тому, чего не мог даже представить в самых плохих мыслях.

— Не совсем…

— Понятно. Сражение не закончится победой ни для меня, ни для Аэция…

— Но, оба войска потеряют много воинов, — закончил мысль Аттилы прорицатель.

— Так, значит, все напрасно?! Собрать огромное войско, привести его в Галлию, для того чтобы уйти, оставив в этой земле множество храбрецов?!

— Печень одной овцы показала благоприятное для тебя событие, которое сильно омрачит врагов. В сражении погибнет верховный вождь противной стороны, — сообщил гадатель, когда ему стало ясно, что Аттила все равно не покинет Галлию без битвы.

— Смерть Аэция — это наша победа! Пусть уйдет в мир теней половина моего войска, но только вместе с ним. Не долее как через месяц после смерти Аэция Западная империя будет принадлежать мне, а Валентиниан займет место в железной клетке в обозе гуннов.

— Твое войско готово драться, — произнес вслух свои мысли колдун, — что было ясно до того, как первое обреченное животное коснулось жертвенного камня. Когда я изучал печень овцы, видимо, обрадовался ее состоянию. Воины решили, что я увидел победу гуннов в предстоящей битве, и теперь желают ее немедленно. Что ж, удача сопровождает людей, не знающих страха, и даже небесные силы опасаются стоять у них на пути!

Построение гуннского войска было незатейливым; при таком обилии воинов все должно быть просто и понятно, дабы хитрости не стали причиной путаницы. В центре строя находился Аттила в окружении храбрейших преданных гуннов. Могучие богатыри, сверкавшие римскими доспехами, шлемами и щитами, добытыми в боях, были подобны передвижной стене из железа. При одном взгляде на отборных воинов у врагов исчезала и тень надежды добраться до гуннского вождя. Далее следовали всадники, вооруженные не мечами, но только луками. Впрочем, средство, которое римляне использовали в основном для охоты и мужских игр, но не в битвах, в руках кочевников превратились в страшнейшее оружие, и при стрельбе они не знали промаха. Гуннский лук, отличавшийся невероятной убойной силой, был желанной добычей римлян. Однако они не смогли ни воспроизвести в точности главное оружие гуннов, ни научиться хотя бы сносно им владеть. Некоторые воины были вооружены арканами — простая веревка сеяла в рядах противника не меньший ужас, чем дальнобойный гуннский лук. Когда проезжавшие мимо всадники выхватывали из строя лучших воинов вместе с оружием и тащили по земле, пока за пленниками не начинала тянуться кровавая полоса, это действовало угнетающе на войско противника.

Крыльями строя Аттилы стали войска множества народов, названия некоторых из них не знал даже предводитель гуннов. Самыми многочисленными союзниками гуннов были, конечно же, остготы. Их привели три брата: Валамир, Теодемир и Видемер, принадлежавшие к могущественному королевскому роду Амалов — более древнему, чем род Аттилы. По другую руку правителя гуннов расположился со своим народом Ардарих, "славнейший тот король бесчисленного полчища гепидов, который, по крайней преданности своей Аттиле, участвовал во всех его замыслах" (как сообщает гот Иордан). Взвешивая на чаше воображаемых весов значимость и необходимость каждого союзника, проницательный Аттила более всех любил Валамира и Ардариха. Но если для прямодушного Ардариха было достаточно случайной похвалы, то король остготов славился умением распутывать сети коварства и умел отличить лесть от искренности.

Стойкий, ласковый в беседах, мудрый не по годам (на ту пору имевший тридцать лет от роду) Валамир внушал немалую тревогу Аттиле. Ведь предстояло сражаться между собой родственным готам — восточным и западным. Страшно представить, если разделенному волей случая народу пришло бы на ум вновь стать единым целым. Аттила после долгих раздумий произвел перестановку подле себя. При этом он учел нынешнее душевное состояние короля гепидов: Ардарих в качестве советника обычно сопровождал правителя гуннов, но теперь он желал мести за тысячи истребленных в ночной битве гепидов. Аттила назначил его командовать правым крылом, а подле себя оставил Валамира. Остготов в битву назначены были вести его младшие братья; Теодемир и Видемер мечтали только о подвигах и славе и с радостью встретили свое назначение. Общее руководство битвой Аттила посчитал бессмысленным: казалось, его бесчисленному войску достаточно тронуться с места, и все на его пути будет растоптано, смято, уничтожено.

Кроме гуннов, остготов и гепидов в войске Аттилы находились аланы (имевшие также собратьев в армии Аэция), руги, скиры, герулы, тюринги… О вождях этих воинственных народов не слишком уважительно отозвался Иордан:

"Остальная же, если можно сказать, толпа королей и вождей различных племен ожидала, подобно сателлитам, кивка Аттилы: куда бы только ни повел он глазом, тотчас же всякий из них представал перед ним без малейшего ропота, но в страхе и трепете или же исполнял то, что ему приказывалось. Один Аттила, будучи королем королей, возвышался над всеми и пекся обо всех".

Противостоял Аттиле, прежде всего, король Теодорих, приведший бесчисленное множество вестготов; его сопровождали два сына. Римский военачальник Флавий Аэций немало постарался в наборе воинов, чтобы не казаться неравным в союзе с Теодорихом. В его войске было множество народов, населявших Галлию и Германию: франки, арморицианы, литицианы, бургунды, саксоны, брионы. Когда-то все эти народы несли службу во вспомогательных отрядах, теперь из варваров состояли легионы. Мало имелось в войске Аэция только природных римлян; в лучшем случае римским было вооружение некоторых его подразделений.

Ненадежного Сангибана с его аланами военачальники разместили в центре войска, в окружении вестготов и войск Аэция.

В этот день — 20 июня 451 г. — в далеком Риме одну женщину охватила великая тревога, то была жена Флавия Аэция — Пелагия. С самого восхода солнца она, словно сумасшедшая, бегала по атрию римского дома военачальника. Нигде почтенная матрона не могла найти покоя — даже в храме Пелагию продолжали мучить нехорошие предчувствия.

На исповедь к Великому понтифику всегда стояла длинная живая вереница. Большинство людей покорно занимали очередь задолго до того, как открывался храм. Они надеялись услышать от Великого понтифика слова, обращенные только к ним, которые наполнит их жизнь великим смыслом. Кому повезло, покидали базилику Святого Петра окрыленными, но далеко не каждому удавалось приблизиться к отцу христиан. Даже если б день и ночь Лев исповедовал свою паству, не смог бы он выслушать всех страждущих. Однако жену Флавия Аэция сразу узнали, две сердобольные матроны взяли ее под руки и провели к исповедальне. Ни один человек не посмел возмутиться.

— Отец наш, я чувствую, мужу угрожает великая опасность. — Пелагия начала с того, что более всего ее тревожило. — Ах, если б ты знал, сколько раз в моих мыслях Аэций представал жестоко израненным, лишенным жизни!

— Если твоему Аэцию угрожает беда, то ничего хорошего не придется ждать всем нам, — заметил Лев. — Но не будем предаваться отчаянью, ибо так недолго накликать беду. Помни, женщина: лукавый питается нашими мнимыми тревогами и обращает их в настоящие.

— Я поняла, отец! — воскликнула прозревшая Пелагия. — Нужно думать только о хорошем.

— Господь там, где радость! — поддержал матрону Великий понтифик. — Унылыми лицами мы оттолкнем Его от себя. А теперь, Пелагия, давай помолимся за здравие твоего мужа и попросим защиты Господней для воинства римского, с Аэцием ушедшего.

К битве оба войска приготовились только к полудню, но двигаться с места никто не спешил. Аэций занял хорошую позицию и не желал ее покидать, Аттила не торопился по другой причине: если все обернется не в его пользу, то наступившая ночь, по замыслу гунна, не позволит врагу воспользоваться удачей. Нетерпеливые кочевники устали от бесцельного стояния на летней жаре. Наконец, в девятом часу от восхода солнца Аттила обратился к войску со следующей речью:

— Лучшие воины, каких знала земля, обращаюсь к вам! После побед над таким множеством племен, после того как весь мир, если вы устоите сегодня, будет покорен, я считаю бесполезным побуждать вас словами. Пусть занимается этим либо новый вождь, либо неопытное войско. И не подобает мне говорить об общеизвестном, а вам нет нужды слушать. Что же иное привычно вам, кроме войны? Что храбрецу слаще стремления платить врагу своей же рукой? Насыщать дух мщением — это великий дар природы! Итак, быстрые и легкие, нападем на врага, ибо всегда отважен тот, кто наносит удар. Презрите эти собравшиеся перед нами разноязычные племена: признак страха — защищаться союзными силами. Смотрите! Вот уже до вашего натиска поражены враги ужасом: они ищут высот, занимают курганы и в позднем раскаянии молят об укреплениях в степи. Вам же известно, как легко оружие римлян: им тягостна не только первая рана, но сама пыль, когда идут они в боевом порядке и смыкают строй свой под черепахой щитов. Вы же сражайтесь, воодушевленные упорством, как вам привычно, пренебрегите их строем, нападайте на аланов, обрушивайтесь на вестготов. Пусть воспрянет дух ваш, пусть вскипит свойственная вам ярость! Теперь гунны, употребите все ваши силы и разум, примените ваше оружие! Ранен ли кто — пусть добивается смерти противника, невредим ли — пусть насытится кровью врагов. Идущих к победе не достигают никакие стрелы, а идущих к смерти рок повергает и во время мира. Наконец, к чему удача утвердила гуннов победителями стольких племен, если не для того, чтобы приготовить их к ликованию после этого боя? Я не сомневаюсь в исходе — вот поле, которое сулили нам все наши удачи! И я первый пущу стрелу во врага. Кто может пребывать в покое, если Аттила сражается, тот уже похоронен!

Вдохновленные словами предводителя, гунны жаждали только одного — поскорее напасть на врага.

Незадолго до того, как над Каталаунскими полями зазвучала речь Аттилы, римский военачальник роздал последние приказания готовой к бою армии и решил обозреть войско гуннов. Аэция поразила необыкновенная тишина, наступившая за холмом — там, где находились неисчислимые массы врагов, откуда ранее неслись миллионы звуков, сливавшиеся в один сплошной гул. Военачальник, стараясь минуть валявшиеся повсюду трупы, поднялся на холм.

Войско варваров открылось, как на ладони. Оно стояло неподвижно, а впереди на горячем скакуне, который и одного мгновения не мог оставаться недвижимым, восседал человек. Лица его невозможно было различить с дальнего расстояния, но по ситуации Аэций понял, что одинокий всадник и есть Аттила. Лицо предводителя гуннов было обращено к войску, но поднятый его рукой меч указывал прямо на Аэция. Римлянина видело все войско гуннов, но ни один человек не посмел выскочить из строя и помчаться за врагом. Казалось, даже мухи стали летать беззвучно над телами погибших ночью франков и гепидов. Никто не смел прервать речь Аттилы.

Аэций понял, что атака гуннов начнется с минуты на минуту, и поспешил к своим войскам, чтобы ободрить воинов хотя бы несколькими словами:

— Братья! Доблестные готы, аланы, римляне, франки… — перечислял Аэций стоявших в строю воинов, стараясь не забыть и самое малое племя. — Сегодня мы, не имеющие кровного родства, стали братьями, ибо ждет нас единая судьба, единое будущее для всех или… его не будет вовсе. Пред нами не сосед, с которым мы будем бороться за пограничные земли и не противник, с которым предстоит померяться силами, дабы захватить добычу. Сегодня мы вступаем в смертельный бой с силами тьмы, посланными для истребления рода людского. Наградой в этой битве будут не тучные стада животных, не украшенное золотом оружие, но жизни наших отцов, матерей, сестер, коленопреклоненно молящих Господа о спасении. Сражайтесь так яростно, как вы не сражались до сих пор, и никогда не будете сражаться впоследствии! Сегодня в ваших руках судьба всего мира!

Воинственные возгласы на той стороне холма, распугавшие даже ворон — непременных спутников войска, были знаком начала величайшего сражения.

"Какую можно сыскать причину, достойную того, чтобы привести в движение такие толпы? — печалится ученый гот Иордан, приступая к описанию битвы. — Какая же ненависть воодушевила всех вооружиться друг против друга? Так уж принято, что род человеческий живет для королей, если по безумному порыву единого ума совершается побоище народов и по воле надменного короля в одно мгновение уничтожается то, что природа производила в течение стольких веков".

Конные массы довольно скоро достигли возвышенности, и, спотыкаясь о трупы гепидов и франков, одолели ее. Войска союзников даже не сдвинулись с места, когда гунны начали спускаться вниз. Аэций сменил тактику и без боя уступил территорию, столь желанную для соперников прошедшей ночью. У Аттилы поведение врага вызвало тревогу, но войско гуннов сочло его обычной трусостью. Пришпорив лошадей, кочевники спешили вперед, в душе надеясь на богатую добычу.

И вот в союзное войско полетел смертоносный дождь из стрел. А за мгновение до этого Аэций приказал всему войску бежать что было сил, навстречу врагу.

Первые ряды римского войска имели хорошие доспехи и щиты и почти не пострадали от смертоносных жал. Более всего досталось слабозащищенным вестготам Теодориха. Но мало кто из гуннов успел выпустить по второй стреле.

Народ умевший делать на коне решительно все, в бою, конечно же, использовал свое искусство верховой езды. Главный успех гунны извлекали из своей убийственной тактики: молниеносная атака, тучи стрел и столь же стремительное отступление. Незатейливое действие повторялось столько раз, сколько требовалось для полного уничтожения противника; при этом потери самих гуннов были ничтожны. Чтобы использовать непревзойденную тактику кочевников, Аттила много дней бродил по Галлии в поисках пригодной равнины.

Теперь оба войска столкнулись, и при столкновении погибло больше пеших из войска Аэция, чем конных воинов Аттилы. Но ситуация скоро изменилась; союзники, следуя замыслу военачальника, слились с войском Аттилы и делали все, чтобы между враждующими сторонами не оставалось свободного пространства, чтобы враг не ускользнул из жестоких объятий. Сеющие ужас и пожинающие врагов, словно хлебные колосья, знаменитые гуннские луки оказались бесполезными деревяшками с костяными накладками. Превосходнейшие всадники, привычные к действиям на просторе, теперь были стеснены со всех сторон и лишены знаменитой гуннской маневренности. В непривычной среде знаменитые воины походили на только что родившихся котят, которых мог обидеть каждый. Задние ряды гуннов напирали на впереди стоящих, надеясь общей мощью сломить вражье войско, коль нет возможности уничтожить его стрельбой из луков, но только валили с ног своих товарищей вместе с лошадьми. В страшной тесноте бесполезными стали даже копья, и только римские мечи работали без устали. Но более всего воинов погибло не от оружия, а было раздавлено лошадьми и людьми. Упавшие случайно уже не поднимались никогда, они задыхались под тяжестью тел, беспрерывно падавших сверху.

Множество воинов Аттилы погибло ужасной смертью; однако досталось и противоположной стороне. Король Теодорих, объезжавший войска, был сшиблен с коня и растоптан ногами своих же воинов. Пророчество гуннского гадателя сбылось, и не его вина, что Аттила на месте Теодориха в мечтах своих видел Аэция. Обычно гибель вождя приводит в смятение подданных и обеспечивает победу противнику, но Аттиле на этот раз не повезло. Вестготы не заметили потери своего короля и продолжали яростно уничтожать во славу его своих же братьев — остготов.

С великим мужеством сражались аланы из войска Аэция, ведомые королем Сангибаном. Лишенные возможности совершить предательство, они видели только один путь спасения: прорубить мечами дорогу в строю противника.

Аттила, видя, что его войско не может сражаться должным образом, подал сигнал отхода. В свою очередь, Аэций прекрасно знал, что удаление огромных конных масс на расстояние полета стрелы сделает гуннов неуязвимыми, а римское войско обрекает на гибель. Римские рожки дружно затрубили сигнал атаки, и он звучал все время, пока шла битва. Войска союзников упорно бежали за отступавшими гуннами, не позволяя им оторваться. И вот уже битва кипит на холме, среди неубранных трупов с ночной битвы. Кони и люди часто о них спотыкаются, и наконец-то погибшие ночью гепиды и франки оказались погребенными под толщей свежих тел.

Вопреки желанию и усилиям Аттилы продолжалась рукопашная битва — необыкновенно жестокая, зверская, упорная, кровавая. Страшнее этого сражения не помнили люди, о подобном ужасе не сообщали хроники предыдущих столетий.

"Если верить старикам, то ручей на упомянутом поле, протекавший в низких берегах, сильно разлился от крови из ран убитых; увеличенный не ливнями, как бывало обычно, но взволновавшийся от необыкновенной жидкости, он от переполнения кровью превратился в целый поток, — рассказывает Иордан. — Те же, которых нанесенная им рана гнала туда в жгучей жажде, тянули струи, смешанные с кровью. Застигнутые несчастным жребием, они глотали, когда пили, кровь, которую сами они, раненые, и пролили".

Отряд отчаянных вестготов обошел с тыла гуннское войско и едва не добрался до Аттилы. Тому пришлось укрыться в своем лагере, стеной которого являлись поставленные одна к другой телеги. Следом за правителем в этот весьма ненадежный лагерь устремилось все войско. Положение спасла предусмотрительность Аттилы, то есть его неторопливость с началом битвы.

Небесное светило соединилось с землей на далеком западе и, окрасив горизонт в кроваво-багровые тона, уступило место блеклой луне. Тьма наступила прежде, чем побеждающая сторона одержала полную победу. Для некоторых отчаянных смельчаков наступившая ночь не стала преградой для действий, но действия эти принесли им только вред. Торисмунд, сын короля Теодориха, в глухую ночь наткнулся на повозки врагов и в короткой битве потерял сопровождавших его воинов. Он храбро сражался, но был сброшен с коня, ранен в голову, и только по случайности был спасен от плена бродившими рядом соотечественниками. Так, в один день, вестготы едва не лишились и короля, и его наследника. Аэций также оторвался от своих войск, пытаясь в темноте разобраться, чем закончилась великая битва, дабы с утра завершить начатое. По вине ночной сумятицы римский полководец некоторое время блуждал среди врагов, но все же счастливо вернулся в свой лагерь.

Утром следующего дня союзники обозрели поле между двумя лагерями — все оно было покрыто трупами и умирающими, но воинов Аттилы лежало гораздо больше. Союзники надеялись, что теперь управиться с врагом будет несложно, но они имели дело с противником, который никогда не терял самообладания. Как сообщает Иордан, Аттила "не делал ничего такого, что соответствовало бы повержению в прах и униженности: наоборот, он бряцал оружием, трубил в трубы, угрожал набегом; он был подобен льву, прижатому охотничьими копьями к пещере и мечущемуся у входа в нее: уже не смея подняться на задние лапы, он все-таки не перестает ужасать окрестности своим ревом".

Гуннские лучники не позволяли приблизиться к лагерю никому; когда не имелось достойной цели, они оттачивали свое мастерство на птицах. Последние слетелись на Каталаунские поля едва ли не со всей Галлии.

Единственное средство, которым можно было победить Аттилу — это измор. Союзники перекрыли дороги, чтобы препятствовать подвозу продовольствия гуннам, и начали окружать лагерь. Римляне копали ров, ставили частокол… Впрочем, усердствовали в основном воины Аэция, вестготы же беспорядочно метались, словно пчелы, утратившие матку. Ведь на следующий день вестготы обнаружили, что в их рядах недостает короля, который правил почти вечность — 33 года. К полудню у подножья холма обнаружили тело престарелого Теодориха. Тут пошли слухи, что умер и его наследник — Торисмунд, получивший ночью ранение в голову (он был слаб, и почти не покидал походную палатку).

Торисмунд явился перед войском в окровавленной повязке; ему сразу же передали власть почившего отца. Народ не может оставаться без главы, в особенности в тревожные времена. Потом вестготы пролили в память короля скупые мужские слезы, и новый король, как подобало доброму сыну, проводил в похоронном шествии останки почитаемого всем народом отца. Вместе с Торисмундом своего союзника проводил Аэций. Римлянин не отходил от нового короля ни на шаг, но разговор у них состоялся, только когда земля сомкнулась над остывшим телом Теодориха.

— Мы отомстим за гибель твоего отца. — Аэций обнял нового короля вестготов и смахнул скупую слезу.

— Разве это поле, покрытое телами гуннов, восточных готов, гепидов — недостаточная месть за смерть нашего короля? — удивленно посмотрел на римлянина Торисмунд.

Аэций вначале остолбенел от вопроса, который не требовал ответа, но уже через мгновение понял, что несколько минут назад было похоронено нечто большее, чем король вестготов по имени Теодорих. Все планы Аэция рушились из-за случайной смерти союзника. Было обидно до боли в сердце. В этот миг он терял большую часть союзного войска, без которой Аттилу не одолеть.

— Мы должны закончить наше общее дело, дабы душа благородного Теодориха оставалась в покое. Ради великой победы твой отец отдал жизнь, — продолжал борьбу за союзника Аэций.

— Прежде всего, избранный король обязан позаботиться о покое живых. Мертвых оставим попечению мертвецов. — Торисмунд явно не желал принимать планы Аэция, и на то имелись основательные причины. Некоторые из них король открыл немедленно: — Вести о гибели Теодориха, несомненно, достигнут Тулузы; как не сомневаюсь в том, что опоздает в Тулузу известие, что у вестготов есть новый король. Если я теперь не отправлюсь в главный город вестготов, чтобы принять королевскую власть от всего народа, как желал отец, то позже мне придется подтверждать мечом право на отцовскую корону. Пойми, Аэций, мне не хочется быть жестоким по отношению к соплеменникам; и ведь, что еще хуже, доведется скрестить меч со своими близкими родственниками и друзьями.

— Но осталось совсем немного, — с сожалением промолвил Аэций. По моим сведениям, в лагере Аттилы нет зерна и скота. Голод принесет нам то, чего опустившаяся ночь помешала получить на поле битвы. И эта победа не будет стоить нам многих жертв!

— О чем ты говоришь?! Гунны еще не начали поедать своих лошадей! Я понимаю тебя, Аэций, но пойми и ты меня. В Тулузе осталось четыре родных брата, и не со всеми я дружен. Как только они получат известие о смерти отца, первым делом войдут в сокровищницу Теодориха, а затем начнут делить его власть. Прости, я устал тебе объяснять то, что должно быть понятно любому человеку, который имеет хотя бы малую власть.

— Но может… ты оставишь в лагере половину войска или хотя бы часть? — в последней надежде промолвил римлянин.

— Нет, — твердо отрезал Торисмунд. — Наш народ, как и все прочие, уважает силу. Вчера вестготы сражались, словно львы. И полегла на этом поле наших воинов не одна тысяча. Едва не половина из оставшихся в живых пролила свою кровь. С чем я приду в Тулузу, если поделюсь храбрецами с тобой?!

Мудрейший Флавий Аэций, который, казалось, охватывал своим разумом все происходящее на поле, все же пропустил одно событие. Несколько часов назад, когда еще не найдено было тело Теодориха, у Торисмунда состоялась беседа с одним из предводителей остготов. То был Видемер — младший из трех братьев, принадлежавших к могущественному роду Амалов. Ему тем легче было проникнуть во вражеский лагерь, что облик, одежда и вооружение восточных и западных готов почти не отличались.

— Что ты хочешь, бесстрашный воин? — задал вопрос Торисмунд, когда узнал, кто стоит перед ним.

— Известна ли тебе судьба великого Теодориха? — в свою очередь спросил неожиданный гость.

— Его ищут с раннего утра и не могут найти, — признался Торисмунд.

— Мои воины видели, как упал твой отец. Прими соболезнования от всего рода Амалов, мне сказали, что Теодорих погиб. Но никто из остготов не имеет на руках крови твоего отца. Не враги, но злой рок забрал жизнь бесстрашного короля. Его конь споткнулся, а в этот ужасный день оказаться лежащим на земле — значило принять немедленную смерть.

— Где же тело короля?! — проявил нетерпение, впрочем, невраждебное, Торисмунд.

— У подножья холма растут две одинокие березы. Они видны отсюда, — указал перстом Видемер. — Между ними, ближе к правому дереву, под грудой наших и ваших воинов, соединенных смертью, ты найдешь тело Теодориха.

Торисмунд тотчас же отправил воинов к указанному месту.

— Жаль, что судьба сделала нас врагами, — произнес он.

— Ничто не может помешать нам стать друзьями, — неожиданно ответил Видемер. — Почему бы готам не перестать уничтожать друг друга? Их погибло в этой битве более, чем любых других народов. Но кто воспользуется плодами, когда готы окончательно перебьют сами себя? Гунны и римляне?! И нам будет неважно, кто выйдет победителем во всеобщей бойне.

— Что ж делать, — печально промолвил Торисмунд. — Мы связаны договором с Аэцием.

— Теодорих и павшие воины сполна сдержали данное слово. Теперь нам осталось позаботиться об оставшихся в живых готах, многие из которых изнывают от ран. Еще одна такая битва, и некому будет защитить наших жен и детей.

— Ты предлагаешь измену?

— Ничуть, — успокоил собрата Видемер. — Восточные и западные готы не перейдут во враждебный лагерь, они всего только перестанут убивать друг друга. У тебя, Торисмунд, есть весомый повод отправиться в Тулузу, хотя он омрачен великой печалью. После смерти Теодориха тебе как старшему сыну надлежит принять его власть. Когда найдут тело славного Теодориха, ты получишь войско вестготов в свое полное распоряжение, но власть над народом новый король должен принять в Тулузе. Тебе даже не придется обманывать Аэция, потому как промедление в твоем деле весьма опасно, и в Тулузу ты должен явиться в окружении большого войска. Этот мир уважает только силу.

— Но в это время Аттила с гуннами и восточными готами разобьет Аэция, а затем придет и наш черед.

— Я и мои братья сказали Аттиле, что готы из-за великих потерь не будут участвовать в битве и не смогут продолжать поход в глубь Галлии. Восточные готы будут лишь защищаться в случае нападений врагов.

— Мне остается согласиться с твоими разумными замыслами и выполнить свою их часть. — Крики у подножья холма заставили Торисмунда торопиться с ответом. Они могли означать одно: тело короля найдено.

Вчерашние враги обнялись, как самые лучшие друзья, а воины из свиты Торисмунда проводили Видемера едва не до лагеря остготов.

Битва на Каталаунских полях не получила продолжения, но и однодневный итог ее был ужасен. Сто шестьдесят пять тысяч воинов пало с обеих сторон, не считая пятнадцати тысяч гепидов и франков, перерезавших друг друга в ночной битве.

Прочитал и исправил

Гунны едва ни уничтожили римский мир в середине V столетия, но они были единственным коварными и опаснейшими врагами Рима. В это же время совершались другие атаки на него — для христиан не менее серьезные, чем нашествие свирепых кочевников. В отличие от Аттилы, неожиданные враги желали овладеть, в первую очередь, не жизнями и свободой римлян, но их душами.

Едва на Востоке была одержана победа над опаснейшей ересью — несторианством, как в тех же краях родилось евтихианство. Новая ересь получила свое название от имени главного ее проповедника: константинопольского архимандрита, игумена монастыря Святого Иова — Евтихия. Позже ересь будет именоваться монофизитством, и новое название более полно отразит ее суть. Краеугольным камнем в учении Евтихия являлось признание за Иисусом Христом только Божественной природы, а сущность человеческая в Нем отрицалась.

8 августа 449 г. императором Востока Феодосием II был созван Вселенский собор. Проходил он в малоазийском городе Эфесе, в церкви Святой Богородицы, и главная потребность его виделось в том, чтобы прекратить раздоры между различными богословскими течениями и установить единство церкви. Результат собора не только разочарует Великого понтифика Льва, но приведет его в ужас.

127 епископов и 8 священников принимали участие в открытии Эфесского собора. К этому времени евтихианская ересь успела распространиться по многим провинциям Восточной империи: Малой Азии, Египту, Сирии, а за пределами империи — в Армении. На соборе преобладали сторонники Евтихия. Собравшиеся не стали дожидаться легатов Великого понтифика. Все же те хоть и опоздали к открытию, но прибыли, когда до закрытия собора было далеко. Посланники Рима привезли письмо Льва к непримиримому противнику Евтихия — патриарху Константинопольскому Флавиану, в котором доказывалась двойственная природа Иисуса. Великий понтифик передавал просьбу к собору принять изложенные в письме выводы — в качестве правила веры.

Прибывшим из Рима не позволили даже зачитать послание Великого понтифика. Председательствующий на соборе патриарх Александрийский Диоскор заявил, что вера — не тема для обсуждения, а обсуждать необходимо поступки.

Год назад святитель Флавиан (к которому обратился Лев со знаменитым посланием) на поместном соборе добился осуждения Евтихия как еретика. Теперь ситуация сменилась на прямо противоположную, и защитнику веры пришлось расплачиваться за свою принципиальность. Патриарх Константинопольский Флавиан был объявлен отступившим от истинной веры; та же участь ждала и его сторонников. Евтихия собор оправдал, вернул ему священнический сан и архимандрит-ство. Некоторые из участников собора пытались подать голос в защиту патриарха Константинопольского, но тут в церковь ворвалась толпа воинственно настроенных монахов — последователей Евтихия. Предводитель их, Варсума, объявил:

— Мы будем делить надвое всякого, разделяющего естество Христово на двое.

Секретарям некоторых епископов, которые продолжали записывать происходящее на соборе, монахи переломали пальцы. Затем началось избиение противников Диоскора и Евтихия. Жестоко потерпел от разбойничьих деяний подручных Варсумы патриарх Флавиан. Спустя три дня после закрытия собора он скончался. Но, прежде чем умереть, разжалованный и изгнанный патриарх Константинопольский вместе с епископами Евсевием Дорилейским и Феодоритом успел отправить отцу Льву протест на действия собора:

"Благочестивейшему и блаженнейшему отцу и архиепископу Льву Флавиан о Господе радоватися.

Уместно в настоящее время спокойно донести и воспользоваться апостольской апелляцией к вашей святости, чтобы она, выступив на востоке, принесла пользу бедствующей вере святых отцов, которую предали страшному унижению. Ибо теперь смешано все, разрушены церковные постановления, вследствие разногласия погибают определения веры. Благочестивые души находятся в смятении, и уже не именуется вера отеческая, а навязанная Диоскором, епископом Александрийским, и теми, которые мудрствуют одинаково с ним, проповедуется уже и именуется вера Евтихиева. Ибо ее он утвердил приговором своим и тех епископов, которых заставили согласиться с ним по насилию…"

Патриарх Флавиан рассказал Льву обо всем, что произошло на Эфесском соборе. Письмом, отправленным в Рим с последним своим вдохом, Флавиан побудил Великого понтифика к немедленным действиям. Итоги Эфесского Вселенского собора Лев не признал, и сам собор получил название Разбойничьего. Однако только новое собрание епископов всех христианских земель могло отменить постановления собора, оказавшегося во власти еретиков.

Поскольку Вселенские соборы созывались, по традиции, императорами Востока, то Лев обратился к новому константинопольскому государю с просьбой его созвать. Маркиан считался справедливым правителем. Просьбу Льва он пообещал исполнить, как только закончится война с Аттилой, и епископы всех земель получат возможность собраться в назначенном месте, в назначенный день.

Спустя полтора месяца, как отгремела величайшая битва на Каталаунских полях, из Константинополя к Великому понтифику прибыл гонец. Он сообщил, что император назначил новый собор на 8 октября 451 г. и состоится он в предместье Константинополя — Халкидоне.

Лев сразу же начал готовиться к событию, которое считал самым важным в своей жизни (впрочем, Великий понтифик с неменьшей ответственностью относился ко всему, что было связано с бытием церкви и христиан вообще). Но тут распространились слухи, что Аттила, побитый, но весьма опасный, как всякий раненый зверь, поклялся за свою неудачу перебить всех римлян. Толпы народа и днем и ночью находились у жилища Великого понтифика и умоляли его не покидать Рим. Несчастные возлагали свои надежды не на легионы и военачальников, не на императора, а на самого мирного в империи человека и требовали от него защиты от войска свирепых бесчисленных кочевников.

Лев, созерцая толпы народа, ищущего у него защиты, все же полагал, что будет полезнее в Константинополе, чем в Риме. Не обращая внимания на то, что тревожившиеся за собственную судьбу граждане грозились не выпустить его за пределы Рима, Великий понтифик, весьма уже немолодой, продолжал готовиться к трудному путешествию. Льва не столько волновало, каким образом он достигнет столицы Востока, как то, с какими словами он обратится к епископам всех христианских земель, дабы между ними воцарилось единство. И объединить христианских пастырей должно было не всеобщее заблуждение, как это произошло на последнем Эфесском соборе, а истина, дарованная Господом в Священном Писании.

Он долго размышлял, как донести до участников собора, что невозможно признавать в Иисусе Христе только Бога без человека или только человека без Бога; и отрицать в Нем человеческую плоть — значит, отрицать Его страдания на кресте.

Внезапно Лев понял, что все, о чем он размышляет, уже было им написано два года назад в письме к патриарху Константинопольскому Флавиану. Его послание не было оглашено на Эфесском соборе и до сих пор терпеливо ждало своего часа. От долгого ожидания оно вовсе не стало хуже, не стало менее убедительным, но… некоторые сомнения закрались в душу Льва, поскольку слишком многое зависело от этого документа.

Судьбоносный день становился все ближе и ближе, и у Льва вместе с тем прибавлялось хлопот. Растущее напряжение не прошло даром для человека преклонного возраста. Льва стала мучить боль в груди, он явственно слышал биение своего сердца, которое временами учащалось настолько, что было готово выскочить из груди, а иногда, наоборот, удары его были слабы и нечасты. Некоторое время Великий понтифик скрывал свое недомогание от окружающих, но все открылось в самый неподходящий момент. Во время богослужения в переполненной христианами базилике Лев внезапно побледнел и упал на алтаре.

Отца христиан привели в чувства, здесь же, среди прихожан, отыскался врач. Последний строго-настрого велел уменьшить земные заботы, больше предаваться отдыху, пешие прогулки он разрешил, но путешествие не должно быть длиннее одной мили. Если б Лев и теперь пренебрег советами врача, то заботливые прихожане не позволили бы ему отправиться в чрезвычайно утомительную поездку.

В качестве его легатов на Халкидонский собор были избраны епископы Пасхазий и Лукентий, а также пресвитеры Бонифатий и Василий. Старое послание к Флавиану, которое им предстояло огласить на соборе, Лев, прежде чем вручить, положил на гроб апостола Петра и после долгой молитвы попросил:

— Если я как человек в чем-либо ошибся или же чего-нибудь не пояснил, то ты, которому от Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа поручена церковь и сей престол, исправь сие.

Спустя некоторое время ко Льву во сне явился апостол и сказал:

— Прочитал и исправил.

В предместье Константинополя — Халкидоне — в храме великомученицы Евфимии, со всех концов света собралось 630 самых уважаемых отцов церкви. Когда легаты Великого понтифика зачитали его послание, под сводами храма раздался голос одного из епископов:

— Святой апостол Петр глаголет устами Льва.

Многострадальное письмо к патриарху Константинопольскому получило одобрение на Вселенском соборе, а его яростный противник — епископ Александрийский Диоскор — был лишен сана и отдан под стражу. Ересь Евтихия собор осудил, и сам император Востока Маркиан возрадовался воцарению единства среди христиан. Его жена Пульхерия позаботилась о том, чтобы мощи несправедливо пострадавшего патриарха Константинопольского Флавиана были с почетом перенесены в Константинополь и нашли приют в храме Святых Апостолов.

Однако вернемся к вождю гуннов — Аттиле, потерявшему в Галлии много своих воинов, но сохранившему надежду на месть. С ним Великому понтифику доведется встретиться лично, и плод этой встречи будет ошеломительным для всего мира.

Эхо каталаунских полей

Аттилу внезапно охватил приступ ярости. Взгляд его упал на толпу пленных римлян, франков, вестготов — израненных, истерзанных, едва волочивших ноги.

— Перебить всех!

Гунны с радостью принялись исполнять повеление вождя. Два десятка несчастных было изрублено мгновенно. Занятие понравилось кочевникам, но обычное убийство скоро им наскучило. Для общего удовольствия понадобилось усложнить кровавое действо. Гунны определили некоторое расстояние, ближе которого не разрешалось расправляться с живыми мишенями. На полном скаку они пускали стрелы в здоровых пленников, которые использовались в качестве тягловой силы, вместо съеденного вьючного скота.

— Всех! Всех уничтожить! — подзадоривал воинов Эл-лак; люди, неловко падающие с кувшинами и прочей ношей, вызывали только его смех. Старший сын Аттилы, вместе с ровесниками, вымещал злость на беззащитных людях за не слишком удачное сражение.

Даже старикам-гуннам, привычным к смерти и мучениям, не понравилось занятие молодых воинов; они шли молча, отвернувши лица в сторону ближайшего леса — словно мохнатые ели были им более всего интересны.

— Пленные несут нашу добычу, — осторожно заметил Онегесий. (Только старый советник осмеливался в эти дни возразить Аттиле.) — Если мы лишимся рабов, то нашим воинам придется тащить все на себе. Их руки будут заняты кувшинами с вином и мешками с хлебом, но не оружием. Если ты считаешь, что пленные заслуживают смерти, то можно убивать их по мере того, как кладь, что сейчас на плечах обреченных, употребится войском.

— Останови их, — кивнул Аттила в сторону воинов, которые совершенствовали умение в стрельбе из лука на собственном обозе. Ярость предводителя гуннов длилась недолго, здравое рассуждение всегда побеждало чувства.

20 июня 451 г. на одной из равнин Галлии произошло величайшее сражение, в котором участвовало большинство воинственных народов Европы. Каталаунские поля покрылись мертвыми телами, и обе стороны разошлись по своим лагерям. Некоторое время противники стояли на прежних своих позициях, не понимая, как использовать результат битвы, и даже сомневались про себя: кто же одержал победу в самой кровавой битве, какую только видели на своем веку ее участники. Поскольку Аттила отказался возобновить сражение и первым покинул равнину, народы Запада во главе с Аэцием сочли себя победителями. Аттила не стал оспаривать их мнение; он привык отвечать делами, но не словами.

Посчитавши тела павших воинов, остготы объявили правителю гуннов, что не могут возобновить сражение по причине великих потерь. Поведение главного союзника не разозлило Аттилу и не удивило, потому что готы говорили правду.

Битву можно было продолжать без воинов, которыми управляли гордящиеся своим происхождением потомки Амана, так как западные готы покинули лагерь Аэция. Но Аттила видел, как неохотно вчера умирали его воины. Проснувшаяся в них великая любовь к жизни более всего озадачила Аттилу. Напрасно он стыдил гуннов, напрасно убеждал, что если не начнут вновь храбро сражаться, если не вернут былую славу, то превратятся в рабов надменных римлян и трусливых вестготов. Гигантская добыча изнежила бесстрашный народ, который вкусил множество приятных вещей, доставшихся из захваченных городов и разграбленных римских вилл. Аттила слишком поздно понял, что позволил своим воинам вкусить не сладкое бытие, но яд, от которого не существует противоядия. Роскошь безмолвно призывала грубых кочевников не торопиться расставаться с жизнью, и они вняли голосу соблазнов. Аттила впервые не был уверен в победе перед началом сражения, а без уверенности в успехе глупо начинать любое дело. Враг же, напротив, сражался необыкновенно упорно. Он мог либо победить, либо умереть, а третьего пути не имелось. Ибо, если победит Аттила, у него не останется равных соперников на просторах Европы, и все народы ожидала участь рабов.

Несколько месяцев Аттила со своим войском бродил по Галлии. Аэций шел по его следам; он терпеливо ждал, когда предводитель гуннов совершит очередную оплошность. В том, что это произойдет, Аэций не сомневался, потому что нервы противоборствующих сторон напряглись до предела, но даже если струны арфы бесконечно натягивать, они начнут рваться. Военачальник римлян превосходно знал Галлию и не сомневался в успехе. Но тут возмутились его остальные союзники; бургунды, франки опасались оставить без защиты свои земли, жен, детей; и менее всего им хотелось гоняться за таким опасным противником, как Аттила.

Гунны изрядно опустошили Галлию, и оставаться в разоренном краю не имело смысла. Их путь лежал в бывшую римскую провинцию Паннонию, ставшую родиной для этих кочевников. Гунны благополучно вернулись к местам своих прежних стоянок, но в Паннонии оставались ровно столько, сколько понадобилось для отдыха, присоединения новых воинов и пополнения запасов продовольствия.

Тем временем соглядатаи принесли сведения, которых Аттила и ждал: альпийские проходы не имеют защитников. Накануне битвы на Каталаунских полях Аэций увел на соединение с союзниками все немногочисленные войска, которые только удалось собрать. Валентиниана он попросил перевести в Альпы два легиона с юга Италийского полуострова. Они находились там на случай нападения другого опасного врага — вандалов. Верный своей медлительности император не торопился исполнять советы Аэция, а потом и вовсе о них забыл. Вспомнить их помешали радостные известия с Каталаунских полей; коль над врагом одержана победа, то и бояться его не стоит.

Кочевой народ-воин не может долгое время находиться в состоянии покоя. В самом начале лета 452 г. волна гуннов выплеснулась за пределы Паннонии и устремилась к Альпам. Тонкими нитями тысячи всадников потекли по горным ущельям и прорубленным в скалах тропинкам. Топот великого множества конских копыт гулким эхом разнесся на десятки миль. Казалось, горы содрогнулись от ужаса, созерцая множество свирепых пришельцев.

К императору Валентиниану прибыл гот, который представился послом Аттилы. Он объявил уже подзабытое требование властителя гуннов:

— Мой господин желает видеть нареченную невесту Гонорию, а также половину империи, обещанную ею. Аттила огорчен, что Галлию ему не отдали и теперь гуннам придется забрать Рим, если император не выполнит справедливые требования.

— Я не знаю, где находится сестра, — признался император. Охваченного ужасом Валентиниана даже не возмутило наглейшее заявление, какое ему только доводилось слышать.

— О каком приданом может идти речь, коль невеста исчезла? — пришел на помощь императору его любимый евнух Ираклий. — Предположим, Гонория действительно выразила согласие стать женой твоего короля, но ведь она не могла обещать то, что ей не может принадлежать.

— Мой господин думает иначе. И его слова вы услышали, — невозмутимо произнес гот.

— Как можно забрать у римлян Рим?! — дрожащим от страха голосом спросил Валентиниан. — Разве наш народ сможет называться римским, лишившись своего города?

— Значит, ты, император, отказываешься отдать моему господину то, что ему обещано?

— Это невозможно, — пробормотал Валентиниан, судя по всему, напрочь забывший, что он является правителем величайшей империи. Непосвященному зрителю трудно было бы разобраться, кто есть кто из двоих беседовавших.

— Аттила надеется получить другой ответ и скоро за ним придет. Мой и твой господин передает тебе, император, распоряжение приготовить для него дворец в Равенне, — с ухмылкой прокаркал наглый гот.

— Уходи… наглец, — с тяжким вздохом произнес император.

Он бы приказал казнить любого другого человека, кто посмел бы так пошутить. Но император Запада не мог ответить даже словами на оскорбления посла Аттилы.

— Вот, что нам приходится выносить, — заныл Ираклий. — И кто в этом виновен?

— Кто? — встрепенулся император.

— Кто получил почести и награды за сражение на Каталаунских полях?! Его называют "Спаситель империи", "Последний римлянин". А что нам с мнимых побед Флавия Аэция, если разбитый им Аттила скоро будет стоять у ворот Рима?

Валентиниан часто был подвержен чувству, позорному для любого римлянина, но за свой страх император подвергал наказанию тех, кого назначал виновниками бессильной императорской дрожи.

Аисты покидают Аквилею

Спустившиеся с гор гунны вытворяли на Италийской земле все, что только могли пожелать. На пути их не оказалось ни одного легиона, ни единого воинского подразделения, могущего оказать сколь-нибудь значимое сопротивление. Северо-восточная Италия, именовавшаяся Венетией (по имени народа, населявшего эту землю в древности) платила за неудачу Аттилы в Галлии. Гуннам довольно скоро надоело разорять бедные северные селения; легкие победы оставляли столь же легкими их походные мешки, предназначенные для добычи. Воины Аттилы чрезвычайно обрадовались, когда на их пути оказался огромный, богатый и многолюдный город.

То была Аквилея — столица Венетии.

Кочевники, окрыленные сладкими мечтами, опережая друг друга, бросились к стенам красивейшего города на побережье Адриатики. Славные наездники, обычно они ухитрялись прямо с коней запрыгивать на стены и проникать в города. В случае с Аквилеей их ловкость и бесстрашие были совершенно бесполезны. Город, стоявший на перекрестке торговых путей, сколь важен был для римлян, столь и желанен для врагов. Потому один из мудрейших римских императоров Марк Аврелии много лет и средств потратил на укрепление древней Аквилеи. Сделал это император-философ чрезвычайно вовремя, во времена его же правления обновленные стены города были испытаны на прочность. В 167 г. германские племена уничтожили 20-тысячную римскую армию и осадили Аквилею, но взять не смогли. В 238 г. стены Аквилеи штурмовал император Максимин Фракиец, который славился невероятной физической силой. Продолжительная осада не принесла нужного результата; легионеры взбунтовались и убили императора вместе с сыном. Стены Аквилеи оказались чрезвычайно высоки и для гуннов Аттилы.

Убедившись в невозможности взобраться на возникшую преграду с конского седла, гунны принялись метать кошки. Воины Аттилы прекрасно управлялись с этим приспособлением, и крюки один за другим зацеплялись за выступы и зубцы стен. Оставалось только подняться по веревкам нескольким десяткам воинов, захватить врата и открыть их. А уж если бесчисленная конная масса оказывалась в городе, никакая сила не могла ей противостоять.

Однако город со стотысячным населением выставил достаточное количество защитников, чтобы противостоять любым хитростям врагов. Едва гунны начинали подниматься вверх, легионеры на стенах рубили веревки, и воины Аттилы дружно летели вниз. Более всего везло тем, кто не успел подняться на приличную высоту, но и выживших при падении ждали новые опасности. Если они тут же не отползали прочь, то погибали от летевших со стен камней либо сваривались заживо в кипятке, который непрерывно лили на головы осаждавших римлянки. Упорство гуннов привело лишь к тому, что в руки римлян перешли все железные крюки, а воинам Аттилы вернулись только веревки с отрубленными концами.

Аттила, чтобы избежать бесполезных жертв, отвел войско на расстояние двух полетов стрелы и принялся изучать город со всех сторон. Осмотр укреплений горько разочаровал правителя гуннов. Аквилея располагалась на языкообразном выступе. С востока ее омывала река Натисса, берущая начало в горах. Стены с других сторон были прочны и высоки. Войско Аттилы не имело осадных орудий, так как перетащить их через Альпы было невозможно, а вблизи не оказалось даже приличного дерева, чтобы соорудить таран.

Жители Аквилеи высыпали на стены и вместе с легионерами насмехались над бессилием осаждающих. В своей гордыне римляне позабыли, что гунны весьма опасны и на приличном расстоянии: где не доставал меч, там совершала свое страшное дело мастерски запущенная стрела. Развеселившиеся горожане не заметили, что враги приблизились на нужное им расстояние. Повинуясь чьему-то приказу, гунны дружно вскинули луки, и в следующий миг крики радости на стенах сменились воплями ужаса и боли.

После страшного железного дождя на стенах не осталось ни одного человека. Гунны осмелели и на следующий день начали прямо на дороге, у самых ворот Аквилеи, строить подвижную башню. Ближайшие виллы были разметаны до самого основания, а добытые таким образом бревна шли на сооружение страшной громадины. Спустя неделю башня сравнялась со стенами по высоте. Аттила приказал добавить еще один этаж, с которого лучники должны были поливать стрелами защитников Аквилеи. Уже готовились специальные подразделения: одни должны были тащить и толкать башню, другие перебираться с нее на городскую стену, третьи стреляли бы из луков с земли, четвертые — с верхних этажей башни.

Весь день накануне предполагаемого штурма гунны передвигали башню к городским воротам, и остановилась, когда осталось пройти менее трети пути. Землю укутала тьма. Довольные проделанной работой, кочевники укладывались спать — перед решающим сражением необходимо было хорошо отдохнуть. Многие устроились на ночлег прямо на этажах башни. Все планы Аттилы перечеркнули защитники Аквилеи. Ближе к рассвету, когда сон самый крепкий, с городской стены на сооружение гуннов полетело огромное количество зажженных факелов.

В это время стояла обычная летняя жара, и сухому дереву не понадобилось много усилий, чтобы покориться огню, лившемуся со стены сплошным потоком. Башня воспламенилась в считанные мгновения, причем снизу доверху. Воины выбегали, на ходу срывая с себя горящие одежды, многие прыгали с верхних этажей и разбивались или ломали ноги о мощенную камнем дорогу. Некоторые падали на головы товарищей, выбежавших с первого этажа башни и едва успевших обрадоваться спасению. Жажда мести и отчаянье помогли гуннам, не оказавшимся в злосчастной башне, совершить еще один опрометчивый поступок. Они приставили к стене четыре заготовленных лестницы, которые намеревались использовать одновременно с башней, и принялись карабкаться вверх. Воины Аттилы, освещенные горящей башней, были словно на ладони; в то время как защитники Аквилеи оставались в глубокой тени. Сверху, на облепивших лестницы гуннов полетели все тяжелые предметы, которые только оказались под руками. Две лестницы были разбиты вдребезги камнями, а две остальные — сброшены наземь длинными шестами. Поднимать их, чтобы повторить попытку одолеть стены, у гуннов желания не возникло.

Осажденные и осаждавшие по очереди терпели неудачи и радовались небольшим успехам, но и после двух месяцев осады ничего существенного не произошло.

Предводитель гуннов не мог оставить этот римский город непокоренным; отступление грозило ему потерей уважения как со стороны врагов, так и собственных воинов. Довести измором защитников Аквилеи до капитуляции — было единственным разумным способом борьбы с превосходно укрепленным городом. Но время не перешло на сторону Аттилы, оно предпочло стать врагом как осажденных, так и осаждающих — недостаток провианта испытывали обе стороны.

Предводитель гуннов знал, что на одном месте, во враждебной стране, огромная масса людей и лошадей долго не сможет выживать, а потому сам не оставался в бездействии и не позволял никому спокойно ожидать чуда. На поиски материала, пригодного для сооружения осадных машин, а также для сбора провизии по окрестностям рассылались подразделения воинов. Один многочисленный отряд двигался вдоль побережья Адриатического моря под началом сына Аттилы — Эллака, а для сдерживания его горячности был приставлен Онегесий. Впрочем, Онегесий, хотя ему были предоставлены равные права в командовании, не вмешивался в распоряжения Эллака. В обязанности старого советника входило воспитание наследника, способного отдавать разумные приказы. Онегесий позволял Эллаку даже совершать оплошности, но зорко наблюдал за тем, чтобы его очередная ошибка не стала роковой. После многих дней пути гунны наткнулись на римский город, который по размерам едва ли уступал Аквилее, но оборонительные сооружения его находились в плачевном состоянии. То был Патавий — родина величайшего римского историка Тита Ливия. Внезапность нападения и беспечность горожан привели древний город к печальной судьбе. Патавий был разграблен и почти весь сгорел от пожаров, возникших в разных его частях; погибло множество горожан. На родине Тита Ливия нашлось то, чего так не хватало Аттиле под Аквилеей: таран с бронзовой головой барана и различные метательные машины.

Эллак собрал на городском форуме все, что могло пригодиться отцу при штурме Аквилеи, сюда же было снесено все найденное продовольствие и прочая добыча. Нашлись и телеги, но тягловых животных явно недоставало. Гунны отказывались отдать своих лошадей, и военачальник не стал настаивать. "Солдаты Рима, — писал современник нашествия гуннов, — завоеватели и повелители мира, теперь завоеваны и дрожат от страха при виде тех, кто не умеет ходить на своих ногах и считает себя почти что мертвым, если приходится спуститься на землю". Эллак хотел сжечь самый большой камнемет, но Онегесий нашел способ его сохранить. Он приказал разобрать столь необходимую под Аквилеей машину на части и распределил их между пленными римлянами. При этом советник предупредил: все пленные, без исключения, будут убиты, если в пути потеряется хотя бы одна часть или только лишь будет повреждена. Римляне впряглись в телеги вместо лошадей, прочие нагрузились мешками, и колонна, подгоняемая бичами, покинула дымящиеся руины, которые еще вчера были одним из самых процветающих городов Верхней Италии. В пути римляне умирали под непосильной ношей, но гунны, непрерывно рыскавшие по окрестностям на чрезвычайно подвижных лошадках, доставляли на арканах новых и новых носильщиков.

Шел третий месяц осады. Положение гуннов под Аквилеей становилось тяжелее с каждым днем. В войске Аттилы начался голод, но хуже всего, что огромное конское стадо съело всю растительность в окрестностях города. Пространство, на многие мили вытоптанное копытами десятков тысяч животных, напоминало землю Карфагена, посыпанную солью римлянами, дабы ничего не росло на руинах ненавистного города-соперника. Лошади являлись самой большой ценностью для воинов-кочевников. Они не замечали гибели братьев и соплеменников, при случае превращали поминки по ним в пиршество с песнями и плясками, но потерю коня оплакивали горькими слезами.

Аттила видел бедствия своего войска, слышал его недовольный ропот, но он знал и другое: положение осажденных гораздо хуже. По сведениям пленных римлян, горожане съели всех собак и кошек; впрочем, крыс от этого больше не стало: эти презренные твари также отлавливались и съедались. Самые ловкие забирались в птичьи гнезда, и кухня их пополнялась изысканными продуктами: яйцами либо птенцами, не ставшими еще на крыло. Тревожные крики взрослых птиц давно наполняли окрестности голодающего города. Предводителю гуннов нужен был любой повод, чтобы уговорить воинов продолжать осаду обреченной Аквилеи, и он явился самым неожиданным образом.

Военачальник ежедневно осматривал стены города, который он стал ненавидеть более Аэция, и вдруг обратил внимание на удивительную вещь. Аисты, гнезда которых размещались на крышах домов и на деревьях в городской черте, летели прочь из города. И самое удивительное было в том, что белоснежные птицы уносили в клювах своих птенцов. Аттила сразу же высказал воинам свои соображения:

— Посмотрите на этих птиц, — указал он на небо, усеянное аистами, — в городе нет пожара и землетрясения, но они оставляют свои гнезда. Птицы предчувствуют скорую гибель города, они бегут из мест, над которыми нависла смертельная опасность, и бросают места своего обитания, ибо они вскоре будут уничтожены вместе с Аквилеей. Глупые римляне копошатся на стенах, словно муравьи, таскают огромные камни, бревна и не понимают, насколько птицы умнее их.

Слова Аттилы тут же подтвердили прорицатели, но более всех поведению красноклювого населения Аквилеи обрадовались остготы — у этого народа аисты считались вещими птицами. Осада продолжилась, а на следующий день в лагерь вернулся отряд Эллака. Аттила не радовался так самому рождению старшего сына, как теперь, когда увидел его во главе обоза, доставившего осадные машины.

Камнеметы собрали в течение дня, одновременно гунны подносили с полей пригодные для страшного полета валуны. Еще больше камней валялось прямо у городских стен, в разное время сброшенных на головы гуннам, однако за них приходилось платить кровью. За "опасными" камнями отправлялись только смельчаки, которые без рискованных дел откровенно скучали. Впрочем, воинов, совсем не дороживших своей жизнью, становилось все меньше и меньше. Вечером городскую стену сотрясли первые валуны. Возникшая трещина в кладке подле городских ворот обрадовала гуннов и внушила надежду на скорый успех. Обстрел не прекратила даже окутавшая землю тьма. Добровольцы сменяли уставших товарищей и даже дрались между собой за право запустить камень в стену, которая рушилась на глазах.

Ночью в лагерь гуннов прибыл древний воин — еще одно весьма эффективное оружие Аттилы. Про таких обычно говорят: "одной ногой стоит в могиле". Впрочем, даже это выражение было лестью для старика, который не мог самостоятельно стоять и передвигался исключительно на коне. Единственное, что имело в нем величайшую силу — это ненависть к римлянам; ею Ульдин мог сравниться с Ганнибалом. Едва в Паннонию пришли известия, что войско гуннов два месяца безрезультатно топчется под стенами Аквилеи, старик, который уже было собирался умирать, отложил свою кончину. Безногий воин мужественно одолел Альпы и безошибочно нашел город, название которого впервые услышал пару недель назад.

В тот день гунны пытались разбить камнями городские врата. Несколько раз им удалось попасть в цель, но обитые железом ворота выдержали удар. Зато в пяти шагах от них трещина ширилась, камень за камнем выпадали из кладки. Внезапно камнеметы перестали запускать страшные снаряды. По всему войску гуннов, словно гром, прокатился дружный крик:

— Ульдин! Ульдин!!!

Римляне подумали, что это сигнал к штурму, и высыпали на стены. Оказалось, гунны всего лишь выкрикивали имя человека. Вместо гуннского войска к стене направлялся страшного вида старик. У него недоставало нижней части ног, лицо было ужасно обезображено. Подле ворот он остановил коня и потребовал лук. Единственный глаз его, сверкая ненавистью, принялся искать цель. С поразительной для его возраста ловкостью старик натянул тетиву, и через мгновенье римлянин, неосторожно наблюдавший за передвижениями в стане врага, упал со стрелой в горле.

Снова лагерь гуннов сотрясли крики: "Ульдин! Ульдин!!!"

Тучи стрел, полетевшие в римлян, заставили их убраться в укрытие. Аттила приблизился к воинственному старику, бывшему в центре внимания гуннов, поднял руку вверх и затем направил вытянутую ладонь в сторону Аквилеи.

По истечении третьего месяца осады гунны соорудили могучий таран, и теперь пришла пора испытать его в деле. Огромное чудовище неумолимо надвигалось на изрядно разбитую стену, а все войско с нетерпением ожидало результата удара. До столкновения оставалось шагов тридцать, когда движение бронзовой бараньей головы обрело невероятную скорость. Воины, двигавшие бревно, вложили в него всю силу, и казалось, каждый гунн, наблюдавший в стороне за действом, мысленно толкал таран. Баранья голова с невиданной мощью столкнулась со стеной; оказавшийся на ее пути огромный валун рассыпался вдребезги. Стена качнулась и под радостный крик всего войска, который сам по себе едва не вызвал землетрясение, упала внутрь города. Множество римлян, до последнего пытавшихся затруднить действия тарана, погибли под обломками стены. (Только ворота продолжали стоять, как оказалось, горожане замуровали их мощнейшей кладкой. Они надеялись, что удар бараньей головы будет нанесен в них, и ошиблись.)

Густая пыль окутала образовавшийся пролом, но гунны не стали ждать, когда она осядет. Десяток за десятком, сотня за сотней скрывались в рукотворном тумане, и вскоре ужас и скорбь заполнили улицы Аквилеи. Убивали без всякой пощады и легионеров, и горожан, которые пытались сопротивляться ворвавшемуся урагану; смерть ждала даже тех, кто случайно или намеренно бросил косой взгляд в сторону гунна. Кто не погиб, того ждало рабство.

В самой высокой башне Аквилеи находилось жилище благородного римлянина, который в дни нашествия возглавлял ополчение горожан. Его целомудренная дочь поднялась на верхнюю площадку башни и со слезами на глазах смотрела, как гибнет родной город. Она надеялась увидеть отца, но видела только, как один за другим падали римляне, а их тела били копыта гуннских лошадей. Топот многих ног послышался на лестнице башни, и он становился все громче и громче. Еще несколько мгновений, и девушка, красотой которой восхищались достойнейшие юноши Аквилеи и мечтали поймать только ее взгляд, достанется свирепым завоевателям… Но гордая римлянка не желала доставлять радость врагам. Она перевела свой взор с улиц гибнущего города на противоположную сторону: прямо под башней несла свои холодные чистые воды река Натисса. Девушка обернула голову накидкой и бросилась в самый быстрый водоворот, в то время как первый гунн появился на площадке башни.

Завоеватели по-хозяйски вынесли из Аквилеи все ценное, вывели пленных, а затем подожгли ненавистный город, отнявший у них три летних месяца — наиболее подходящих для походов, и много жизней товарищей.

Некоторое время войско Аттилы свирепствовало на землях Венетии. Другие города не имели мощных укреплений, и один за другим становились добычей кочевников. Конкордия и Альтана, посмевшие оказать сопротивление, были сожжены и превратились в руины; в отличие от Аквилеи они так и не возродились.

Аквилея до сих пор считалась неприступной, и ее падение ошеломило римлян. Жители более мелких городков бежали на юг, бросая даже самое ценное имущество, которое могло затруднить их передвижение. Аттила старался быть справедливым завоевателем: города, которые распахнули перед ним врата, не подвергались уничтожению, но то была единственная поблажка. По-прежнему молодых, здоровых римлян и римлянок ждало рабство, и гунны могли взять любую понравившуюся вещь в сдавшемся на милость городе, а нравилось им все, что можно унести.

Отягощенное добычей войско гуннов приблизилось к Медиолану — городу, который в начале этого печального для римлян столетия был местом пребывания императоров Запада. Бывшая столица римлян без сопротивления распахнула врата перед кочевниками. Аттила разместился в роскошном императорском дворце, стены которого украшало множество фресок. Одна из них изображала двух римских императоров — Запада и Востока, облаченных в пурпур и восседавших на тронах, у их ног распростерлись поверженные варвары, многие из которых были весьма похожи на гуннов. Рисунок Аттиле не понравился. Он приказал на месте оскорбительной фрески нарисовать самого себя на троне, у подножья которого два римских императора — в пурпуре и диадемах — высыпали бы к ногам Аттилы золото из огромных мешков. Тут же нашли художников, они покрыли штукатуркой фреску, не понравившуюся Аттиле, а на ее месте воплотили замысел нового хозяина императорского дворца. От вновь созданной картины предводитель гуннов пришел в восторг и, щедро наградивши художников, отпустил. А когда гунны ушли, во дворец явились те же самые мастера, убрали верхний слой штукатурки вместе со свежей картиной, и на стене, как ни в чем не бывало, воссели императоры над поверженными к их ногам варварами.

Медиолан Аттила не собирался разрушать. Однако разрешенный им грабеж города сопровождался убийствами и пожарами. Огонь не пощадил знаменитую базилику Святого Амвросия, не миловал гуннский меч и священников, которые пытались утаить от разорения церковное имущество.

Когда Аттила в чем-то сомневался, он всегда спрашивал совета у Онегесия. Этому мудрому греку, а не родственникам-гуннам Аттила доверял более всего на свете. Перед старым советником военачальник не боялся высказать свои сомнения, опасения, но более никто и никогда не видел страха на лице Аттилы, не слышал даже тени неуверенности в его словах.

— Как думаешь, Онегесий, куда нам идти дальше: на Равенну или Рим? — начал разговор Аттила. — В Равенне сидит император, и этот город считается главным. Рим — самый большой и богатый город. Что избрал бы ты?

— Все мы прекрасно помним, каких трудов нам стоила Аквилея; так вот, Равенну покорить будет гораздо труднее. Я бы сказал: невозможно. Наши послы часто посещали этот город, и благодаря их рассказам Равенна словно стоит у меня перед глазами. Стены города высоки и прочны, и к ним не так просто приблизиться конному войску. Равенна окружена лесами и болотами, а узкие дороги, ведущие к городу, словно нарочно созданы, чтобы устраивать на них ловушки и западни для врагов.

— Ты предлагаешь идти на Рим?

— Взять Рим у нас так же мало надежды, как и Равенну, — вновь разочаровал Аттилу верный советник. — Стены его обветшали… но сила города не в прочных стенах, а в мужестве защитников. Все лето мы простояли под Аквилеей и потеряли много воинов в борьбе, принесшей мало пользы, и за это время римляне могли подготовиться к достойной встрече. Удача гуннов во внезапности их появления и быстроте передвижений — все это утрачено под стенами городов и в болотах италийского севера. В самом Риме население во много раз превышает число всех твоих воинов.

— Ты меня разочаровал, Онегесий, не те слова я ожидал услышать. Если б я не знал тебя столько же времени, сколь знаю это небо, солнце и землю, то заподозрил бы, что мой советник продался врагам. Твои рассуждения о мужестве римлян смешны; в Галлии, под серебряными орлами Аэция я видел много франков, бургундов и воинов невесть каких народов — только римлян была жалкая горстка.

— Есть такое поверье у многих народов: Рим охраняют небесные силы… — Онегесий не терял надежды отговорить своего воспитанника от рискованного шага.

— Глупости, Онегесий. Готы захватили Рим — ни меч, ни иные силы их не остановили, — возразил Аттила.

— Вождь готов, Аларих, взял Рим и три дня был в нем хозяином. Но почему столь поспешно готы оставили свое завоевание? Об этом молчат даже старики, сражавшиеся на улицах города, который именуется Вечным. Я встречался со многими участниками похода Алариха, и они неохотно вспоминали былое. Один за другим древние воины уносили в могилу подробности величайшего успеха готов; они поразительно дружно забывали о захвате первого города земли. Словно и похвастаться им было нечем.

— Три дня достаточно, чтобы унести все, что могло быть ценным. Там, где столько же времени оставались мои гунны, нечего делать и саранче.

— Готы поступили примерно так, как твои воины. Вместе с добычей они направились туда, где в средине дня стоит солнце. Войско Алариха достигло края Италийской земли и собиралось переправиться на остров, именуемый Сицилией. Вся добыча была погружена на корабли, а ночью налетела буря и большую часть судов отправила на дно морское. В ту ночь погибло больше готов, чем во время штурма Рима. Король, лишившийся кораблей, всего имущества и большей части войска, отправился в противоположную сторону. Аларих надеялся вывести остатки войска в Галлию. Но Италийская земля его не отпустила. Аларих умер на исходе года, который стал позорным для Рима, но гибельным и для завоевателя. Пленные отвели русло реки, подле которой скончался Аларих, затем на дне ее выкопали глубокую могилу, погребли тело короля с оставшимися сокровищами, а после этих действий вернули реку на место.

— Великий подвиг, достойное погребение! — произнес восхищенный Аттила.

Онегесий тяжело вздохнул. Он надеялся вызвать своим рассказом совсем другие чувства.

— Гунны, обремененные хорошей добычей, мечтают не о продолжении похода. — Советник решил зайти с другой стороны. — Им хочется теперь порадовать отнятыми у римлян сокровищами своих жен и детей, которые остались в Паннонии. Воинственный дух гуннов ослабел среди садов, римских яств и домов, в которых спать приятнее, чем на голой земле. Боюсь, твои воины не смогут сражаться с прежней яростью, пока не закончится благодать, попавшая им в руки, пока у них не останется из имущества только лук и конь.

— Я поведу гуннов домой, — задумчиво промолвил Аттила.

Онегесий подозрительно и удивленно посмотрел на грозного воителя. Как он и подозревал, со смирением у Аттилы было совсем плохо, но коварства имелось в избытке:

— Дорога, приведшая нас в Медиолан, разорена, и мы найдем только пепелища — и коней, и воинов там ждет голодная смерть. Согласись, Онегесий, нам придется выбрать другой путь. И моя ли вина, что он будет длиннее?

— Ты собираешься вести войско в Паннонию через Рим?! — догадался советник. — Но он совсем в другой стороне…

— Кроме тебя, об этом никто не знает, — строго посмотрел на советника военачальник.

— Слишком большая ложь. Войску может не понравиться…

— Дорогой Онегесий! При твоем великом уме ты не смог постигнуть душу гунна. Сейчас в Медиолане они имеют все, о чем только могли мечтать. Спустя неделю пути закончатся не только римские излишества, но даже грубый хлеб и вяленое мясо. Гунны сами попросят меня вести их на Рим, как только вновь познают нужду. Они так и не научились выращивать хлеба, сажать сады и виноградники, ловить рыбу, как римляне или твои соплеменники. Все, что необходимо моему народу, по-прежнему находится на острие меча и наконечнике стрелы.

Проповедник

Проповеди Льва римляне любили и ждали с нетерпением. Весьма образованный человек старался объяснить суть сложных вещей так, чтобы его мог понять и ученый-христианин, и недавно крещеный варвар. Великий понтифик прекрасно знал, что большинство христиан не имело возможности читать Ветхий и Новый Завет, а потому в своих речах непременно прибегал к Слову Божьему. Он искал и находил в этом бездонном источнике истины ответы на все житейские вопросы и между тем учил братьев во Христе поступать так, как желал Господь.

Святая простота проповедей Льва позволила спустя тысячелетия некоторым историкам счесть Великого понтифика необразованным человеком, не владеющим греческим языком и не знающим премудростей древних философов. Но разве изысканность речей античных мудрецов достигла бы сердец людей, чей ум занимала одна мысль — спастись и спасти жизни своих семей в эпоху всеобщего хаоса? И разве античное наследие может быть мудрее самого Иисуса? И если в Слове Божьем можно найти ответ на самые сложные жизненные вопросы, то и нет острой необходимости искать его на стороне. Опять же, грандиозные дипломатические победы Льва никак не согласуются с характеристикой его, с теми эпитетами, которыми Великого понтифика будут награждать люди спустя тысячелетия. Люди стремятся принизить любого человека, который навечно остался в истории благодаря грандиозным свершениям — и Льва не миновала сия участь. "Разве может великий человек избежать хулы сплетников?!" — восклицает Корнелий Непот задолго до рождения Христа, описывая жизнь Гамилькара Барки.

Глава христиан чувствовал, что паства ждет от него назидания, и к каждой проповеди готовился долго. Лев трудился над своей речью после захода солнца, ибо весь день был наполнен заботами, встречами с самыми разными людьми.

Свое главное предназначение отец христиан видел в том, чтобы донести желание Господа до каждого сердца, и величайшей радостью для него было лицезреть, как люди избавлялись от своих пороков и старались следовать евангельским заветам. Глава христиан знал великую силу слова и еще… Лев не мог не оправдать ожиданий своей возлюбленной паствы.

Немногие из римских императоров терпели в своем окружении личностей, блещущих талантом и знаниями. Тираны не переносили людей, равных им или, что еще хуже, умнее их. Философы и военачальники, поэты, ораторы часто покидали этот мир отнюдь не по причине изношенности собственного тела и не от смертельной болезни, а лишь потому, что властитель посчитал, что они в чем-то его превзошли. Глава христиан, напротив, окружал себя гениальнейшими людьми. Труды некоторых из них и спустя полторы тысячи лет известны и ценимы — особенно среди людей, питающих интерес к истории. Богослов, писатель Проспер Аквитанский стал личным секретарем Льва; историк, испанский епископ Идаций был опорой Льва в борьбе с манихейской ересью — оба помощника Великого понтифика оставили потомкам хроники, которые являются ценнейшими источниками по истории Европы V века.

Отец христиан не гнушался спрашивать совета у окружавших его людей и всегда внимательно выслушивал собеседников. Притом что главным советчиком он считал Господа и не начинал никакого дела — большого или малого — не сотворив молитвы. И Господь не оставлял без помощи своего верного слугу — в самых безвыходных ситуациях перед Львом возникала спасительная тропинка.

Нынешней ночью Лев не спал. Время, отпущенное земными законами для сна, он тратил (вопреки обыкновению) не только на обдумывание слов, которые предстояло произнести утром в церкви, переполненной прихожанами. Отец христиан много и ревностно молился и размышлял о великих затруднениях государства. Тревога за судьбу Рима и его жителей лишила Великого понтифика сна. Он мыслил не только о том, как спасти христианские души, как сделать собратьев во Христе лучше и добрее, а и о спасении их земных жизней.

У храма Святого Петра стояли многотысячные толпы народа, не могшего попасть внутрь переполненного помещения. Казалось, не только жители Рима пришли услышать голос Льва, но весь христианский мир устремился к главному храму. Отчасти так и было: в предчувствии беды в Рим стекались жители окрестных городов, селений. Хотя Великий понтифик часто призывал христиан отдавать предпочтение ближайшим храмам к их жилищу, ибо базилика не могла вместить всех желающих сотворить молитву именно у гроба апостола, но теперь его советы паства, похоже, забыла.

Слухи о жестоких варварах уже много дней будоражили Рим, сея страх и беспокойство за судьбу собственную, родных своих и всего государства. Ведь если вестготы, захватившие Вечный город в 410 г., все же были христианами и только разграбили его, убивая лишь граждан, не пожелавших добровольно расстаться со своим имуществом, то теперь Риму предстояло знакомство с кровожадными язычниками. Первые беженцы из альпийских предгорий показывали свои раны и твердили, что на Рим идут неисчислимые орды гуннов, уничтожающие все на своем пути. Но более всего повергли римлян в уныние вовсе не рассказы трусливых беглецов, стремившихся оправдать собственные страхи и ложью заменить ушедшее из душ мужество. Император Валентиниан, прибывший в Рим из неприступной Равенны, вызвал такую панику на улицах Вечного города, как если б к воротам его приблизилось стотысячное варварское войско. Поскольку властитель Запада, ничего и никому не объясняя, проследовал во дворец и приказал наглухо запереть его двери, горожане решили, что Равенна вслед за Аквилеей пала и настал черед Рима.

Не добившись ничего от императора, тысячи людей устремились к тому, кто никогда не отвергал их, от кого привыкли получать ответы на самые сложные вопросы.

Народ, заполнивший храм так, что, казалось, в нем не найдется места и ребенку, терпеливо молчал. Все ждали, что Великий понтифик даст ответ, как отвратить неминуемую беду. Римляне верили своему духовному Отцу, и он страстно желал не обмануть их ожиданий. Лев не мог отвести все беды от этих людей, как бы ему ни хотелось этого, но утешить их считал своей каждодневной обязанностью.

— Возлюбленные мои, — обратился Лев к замершим в ожидании его слова христианам, — не будем предаваться скорби. Наши души в руках Господа, и только Ему решать нашу судьбу. Не за грехи ли наши покарать явилось из небытия неведомое жестокое племя? А коли так, то единственный путь отвратить беду: сердечная молитва к Господу и раскаяние в наших неправедных деяниях, словах и мыслях. Бог милостив, будем же надеяться на Его доброту. Может статься, Он решил, что город наш недостоин оставаться на земле и добрым христианам необходимо мужественно принять Его волю. Нам ли предаваться боязни, коль Спаситель принял муки и смерть на кресте за нас, грешных. Иисус даровал нам радость вечности, и отнять ее не может никто, кроме нас самих. Кайтесь в грехах и молитесь, возлюбленные мои!

"Возлюбленные! — обращается к вам наш небесный покровитель апостол Петр, — огненного искушения, для испытания вам посылаемого, не чуждайтесь, как приключения для вас странного.

Но как вы участвуете в Христовых страданиях, радуйтесь, да и в явление славы Его возрадуетесь и восторжествуете".

Речь Великого понтифика дышала древним, истинно римским спокойствием:

— Господу угодно испытать нашу веру. Примем же без скорби и уныния все испытания и будем помнить, что за страдания наши Иисус дарует нам радость обладания вечной жизнью. Страху перед смертью нет места на пороге вечности. — Лев сделал паузу и таким образом отделил в своей речи одну мысль от другой. — Мы не знаем намерений Господа относительно Рима и всех нас. И если мы заслужим прощение, то, может, и не придется нам увидеть бич Его. Я буду делать все, что в моих силах, дабы продлить наше земное время, чтобы каждый христианин имел возможность покаяться в грехах и подготовить свою душу к вечности. Не теряйте же времени и вы!

"Итак, — учит нас Петр, — страждущие по воле Божией да предадут Ему, как верному Создателю, души свои, делая добро".

— Крепкая вера способна избавить нас от величайшей опасности и совершить необыкновеннейшее чудо, — учил Великий понтифик свое перепуганное стадо. — Вспомните урок, преподанный Спасителем нашему небесному покровителю Петру в Евангелии от Матвея:

"И тотчас понудил Иисус учеников Своих войти в лодку и отправиться прежде Его на другую сторону, пока Он отпустит народ.

И, отпустив народ, Он взошел на гору помолиться наедине; и вечером оставался там один.

А лодка была уже на середине моря, и ее било волнами, потому что ветер был противный.

В четвертую же стражу ночи пошел к ним Иисус, идя по морю.

И ученики, увидев Его, идущего по морю, встревожились и говорили: это призрак; и от страха вскочили.

Но Иисус тотчас заговорил с ними и сказал: ободритесь; это Я, не бойтесь.

Петр сказал Ему в ответ: Господи! если это Ты, повели мне придти к Тебе по воде.

Он же сказал: иди. И, выйдя из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу, но, видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: Господи! спаси меня.

Иисус тотчас простер руку, поддержал его и говорит ему: маловерный! зачем ты усомнился?

И, когда вошли они в лодку, ветер утих".

Те, которым посчастливилось попасть в храм на проповедь Льва, покидали его с уверенностью, что все будет хорошо: и завтра, и в последующие дни, и годы. Своей верой они заражали ближних, и уже все римляне верили, что Господь не оставит их город без Своей милости.

Два человека беспрепятственно прошли в келью, которую Великий понтифик использовал для приема разного рода посланников и гостей. Легионеры охраняли своего духовного отца днем и ночью — даже помимо его воли, но визитеры, хотя и пользовались уважением далеко не всех граждан, тем не менее были известны каждому римлянину. Один из них — Геннадий Авиен — в 450 г. избирался консулом вместе с императором Валентинианом, а другой — Эмилий Тригеций — исполнял преторскую должность.

После взаимных приветствий Тригеций, несколько смущаясь, принялся излагать причину визита:

— Император Валентиниан поручил мне и почтенному консуляру заботиться о спасении Рима от варваров Аттилы. Вот… мы с Геннадием имеем надежду, что отец христиан подскажет, что можно сделать…

— Что же думает предпринять сам император? — полюбопытствовал Великий понтифик. — Было бы легче что-то посоветовать, если б меня ознакомили с его замыслами.

— Судя по всему, Валентиниана волнует только собственное спасение. Он собирается покинуть Рим, — признался Авиен.

— Галлию заняли вестготы, бургунды и франки, в Испании обосновались вестготы и свевы, Африку и острова захватили вандалы, Паннония под властью гуннов. И куда Валентиниан собрался бежать? — удивился Лев.

— Император не раскрывал своих намерений, а мы не вольны задавать ему подобные вопросы, — промолвил осторожный Тригеций.

— Валентиниан решил покинуть Рим, но, судя по всему, пока не знает, в какие края держать путь. Поскольку он собирается бежать, то у него, видимо, нет мыслей: каким образом противостоять гуннам. Император приказал спасать Вечный город мне и Тригецию и более не прибавил ни слова, — поправил товарища прямолинейный Авиен и с надеждой обратился к Великому понтифику. — В церкви ты обещал побеспокоиться о жизнях христиан. Значит, каких-то действий от тебя следует ждать?

— Мы, как и все римляне, будем рады помочь тебе в любом деле, которое принесет пользу отечеству. — Тригеций сразу признал верховенство Великого понтифика, так как сам не надеялся исполнить непонятный приказ императора.

— Что ж, таиться мне не к чему, — произнес Лев. — Я отправлюсь в стан Аттилы и постараюсь убедить его отказаться от похода на Рим.

— Что ты можешь предложить тысячам гуннов, которые намерены овладеть почти беззащитным городом?! — удивился Авиен. — Я подозреваю, Аттила мечтал завоевать Рим с тех пор, как узнал о его существовании. Если гунны одолели Альпы, то что помешает им по прекрасным нашим дорогам подойти к самому нашему сердцу? Что может заставить человека отказаться от мечты, когда она находится на расстоянии вытянутой руки?

— Я не знаю, что может остановить гуннов, — разочаровал гостей своим признанием Лев, — но буду искать это средство. Я постараюсь отыскать слова, которые убедят предводителя гуннов отказаться от похода на Рим. Времени для размышлений предостаточно, ведь путь предстоит неблизкий. Аттила, по моим известиям, только выступил из Медиолана. Однако самая великая надежда у меня на Господа. Его буду молить о величайшей милости.

— Ты уже немолод, отец наш; нелегкий путь — удел молодых, — сочувственно промолвил Тригеций. — Не лучше ли подождать, когда войско Аттилы приблизится к Риму? Есть надежда, что Аэций успеет собрать достаточное количество легионеров и остановит гуннов. Ведь он победил Аттилу в Галлии…

Тригеций не очень верил собственным словам, но терять последнюю надежду не хотел. Мнение бывшего претора Лев не стал даже обсуждать:

— Когда гунны окажутся у стен Рима, вести с ними переговоры будет поздно, — пояснил свои намерения Великий понтифик. — Я отправляюсь в путь завтра утром.

— Мы должны идти с тобой! — воскликнул Тригеций, который прежде отличался осторожностью, но никак не смелостью.

— Тригеций прав, — поддержал товарища Авиен. — Если Аттила согласится вернуться в Паннонию, то не от доброты своей, а на неких выгодных ему условиях. Все же император поручил нам остановить гуннов и наделил меня и Эмилия Тригеция правом заключать мир. У нас есть и некоторые средства, если варвары по обыкновению потребуют выкуп за мир.

— Хорошо, — согласился Лев. — Завтра, в первом часу утра, встречаемся здесь.

— Достаточно ли будет когорты преторианцев для сопровождения нашего посольства? — спросил Авиен, уже собираясь уходить.

— Пастух не ведет стадо овец в волчье логово, — произнес Великий понтифик.

Некоторое время сенаторы молчали, осмысливая его слова. Наконец подал голос, хотя и не достаточно мужественный, но не лишенный разума, Тригеций:

— Отец наш прав. Легионеры только разозлят варваров. И что сможет сделать когорта против тьмы воинов?

— Вы предлагаете нам одним отправиться в стан Аттилы, — ужаснулся консуляр.

— Господь нам поможет, если на то будет Его воля, — успокоил разволновавшегося Авиена Лев.

— Римляне не отпустят тебя без сопровождения, — не сдавался консуляр. — Да и вообще не позволят Великому понтифику подвергнуть себя смертельной опасности. И правильно сделают, потому что нельзя оставить тело без головы. Уж лучше мы вдвоем с Тригецием отправимся в стан врага и постараемся с ним договориться. Государственные дела пусть останутся нам, а тебе, отец римлян, забота о наших душах. Пусть каждый занимается своим делом.

Благородство Авиена испугало его товарища, Тригеций не рассчитывал добиться успеха без Льва. К его радости, Льву также не понравилось предложение консуляра:

— Мне вручили посох апостола Петра не для того, чтобы я прятался за спины христиан. Великий понтифик обязан заботиться о вверенном стаде и оберегать его.

Куры не клюют зерно

Наутро Лев, его секретарь Проспер, Авиен, Тригеций, да полдюжины слуг (которые еще не знали, какое им предстоит совершить путешествие) направились к храму Святого Петра. Чтобы не привлекать внимания, Лев и Проспер надели простые монашеские плащи, в которых обычно передвигались пилигримы.

Сотворив молитву, Лев и его спутники покинули пределы базилики. И сразу же они оказались среди прихожан, собравшихся у ступеней храма, несмотря на раннее время. Люди всегда были на пути Льва, откуда и куда бы он ни направлялся. Навязчивая почтительность нисколько не раздражала отца христиан; сколь бы людей ни стояло — два десятка или сто тысяч — они всегда оставляли проход для него, и стоило Льву повернуть в людском море, как появлялась свободная тропинка в другом направлении. Великий понтифик, благословляя людей, и в плаще монаха его узнававших, шел по улице, которая вела к Фламиниевой дороге. Остальные члены посольства приноравливались к движению Льва. Тут он заметил еще одну толпу, которая была страстно увлечена неким делом, и даже выход главы христиан не заставил ее переключить свое внимание.

Важность предстоящей миссии не мешала Льву замечать все, что происходило вокруг. Великому понтифику стало интересно, чем увлечены эти братья во Христе, в то время как остальной Рим погрузился в тревожное ожидание, а граждане толпились только у храмов. Он подошел к собравшимся людям, которые наконец-то заметили его и расступились. По образовавшемуся коридору Лев прошел к помосту, на котором происходило странное действо. Толстые холеные куры ходили по рассыпанной пшенице и лишь некоторые из них лениво изредка поднимали клювом зерна. Вся толпа с замиранием сердца следила за движениями птиц.

— Что здесь происходит? — спросил Великий понтифик.

Мгновенно затихло множество людей, до сих пор галдевшее, словно воронье, слетевшееся на добычу. Зрители необычного представления стыдливо опустили вниз глаза, некоторые из них исподлобья поглядывали на богато одетого человека, накануне подсыпавшего птицам зерно. Виновник всеобщего внимания понял, что ответ придется держать именно ему, но также не решался открыть рот. Лев узнал раздатчика куриного корма — то был богатый торговец, который часто посещал базилику Святого Петра и старался занять место в первых рядах молящихся — поближе к алтарю. Граждане скромного достатка охотно уступали ему право находиться вблизи мощей святого Петра; как имелось подозрение — не безвозмездно. Флавий (так его звали) всегда щедро жертвовал на храм, а после службы неторопливо раздавал медные монетки нищим. Обычно подвижный, энергичный, он не был похож на себя во время акта благотворительности; монетка настолько медленно переходила из его мешочка в ладонь убогого, что, казалось, время останавливалось в эти минуты. Между тем краем глаза Флавий наблюдал, достаточно ли много людей заметило его жертвенность.

Великий понтифик не желал и не мог тратить время, а потому поторопил торговца с ответом:

— Я хочу тебя услышать, Флавий. Ведь это твои куры?

— Мои. — Римлянин выдавил из себя признание и густо покраснел при этом.

— Объясни: почему ты избрал столь людное место для кормления? Разве подобное действие необходимо совершать при огромном стечении народа? Или мы имеем дело с необычными птицами, доселе невиданными, и клюют они изысканные яства. — Лев сделал вид, что рассматривает птиц. — Нет же! Обычные домашние куры, и под ногами у них пшеница…

Великий понтифик, разумеется, догадался, с чем он имеет дело, и взгляд его становился все более суровым с каждым мгновением.

— Прости, отец, — залепетал торговец, еще не понимавший ужасную суть своих деяний, однако видевший недовольство понтифика, — но так поступали наши предки, когда хотели заглянуть в будущее. Риму грозит великая опасность, и граждане хотят знать, к чему готовиться.

— Несчастные грешники! — укоризненно произнес Великий понтифик. — Не курей вы испрашиваете о своем будущем, но сатану — через гадание, прорицание, толкование разных примет. Лукавый принимает всякое обличье, чтобы заставить человека поклониться ему. Он знает о желании людей заглянуть в будущее и умеет пользоваться их слабостями. Почему вы не обращаете взор к Господу?! Разве не знаете, что только Он может позаботиться о вашем будущем?!

— Мы все веруем в единого Господа нашего, — раздался несмелый голос из толпы, и римляне дружно закивали головами.

— Вам теперь ничего не остается, кроме как молить Господа о милости. Ведь куры сказали, что Аттила придет в Рим? — грозно промолвил Лев.

Несколько горожан бросилось в ноги Великому понтифику с просьбой:

— Отче, благослови нас грешных.

Лев не спешил выполнять их просьбу и продолжил назидательную речь:

— В храме вы просите благодати у Иисуса Христа, а покинувши его стены, тотчас испрашиваете свое будущее у сатаны?! Разве можно служить двум хозяевам?! Надо выбирать: Иисусу будете поклоняться или сатане; либо епископа слушать, либо курей. — Великий понтифик указал ладонью на птиц, которые перестали интересоваться кормом и внимательно смотрели на обличителя. Видимо, пернатые твари поняли, откуда исходит угроза.

— Отец наш, не причиняй зла птицам! Они не виновны в наших заблуждениях, — наперекор собственной воле и своему страху всполошился хозяин кур — настолько силен был древний предрассудок.

— Несчастный человек, — сочувственно покачал головой Лев, — ты ничего не понял. Не курей тебе жаль, а лукавого, который нашел пристанище в них.

— Великий понтифик, вокруг нас происходит много удивительного, и так было всегда. — Флавий высказал волновавшие его мысли. — Один римский военачальник перед морской битвой разозлился на священных птиц во время гадания. Он приказал бросить их в море со словами: "Пусть же они пьют, если не хотят есть". И римляне потерпели ужасное поражение.

— Я знаю эту историю, — произнес Великий понтифик. — Вовсе не куры виновны в гибели римского флота, а гордыня консула Публия Клавдия Пульхра. Он упрекал своих предшественников в бездействии и жаждал прославить свое имя победой. Но его безрассудная торопливость дорого обошлась римлянам, а имя консула было опозорено навсегда.

— Соотечественники полагали, что поражение случилось именно из-за кощунства консула во время птицегадания, — несмело возразил владелец откормленных курей.

— Пожалуй, это единственный достойный поступок Публия Клавдия Пульхра. Он первым осмелился бросить вызов предрассудкам. Как будто от аппетита скотины что-то зависит в этом мире, — усмехнулся Лев. — Хотя дальнейшие действия консула обратили в прах разумное начинание, разгром римского флота только укрепил суеверия римлян.

— Может быть, не следовало топить в море священных птиц, — несмело промолвил упрямый римлянин.

— Разумеется, — неожиданно согласился Лев. — Без всякой пользы и столь жестоким образом уничтожать птицу — это большая глупость. Их следовало отдать поварам, и команда корабля была бы благодарна за превосходное жаркое.

При этих словах торговец схватил самую красивую курицу и прижал ее к сердцу.

— Ты правильно понял меня, Флавий. Рим наполнен беглецами со всех концов земли. Они спасались от варваров, оставивши все свое имущество; многие не только сами голодны, но и не знают, где отыскать кусок хлеба для детей. Рим потерял Африку, Сицилию — провинции, снабжавшие его хлебом. Ты же лелеешь совершенно бесполезную птицу, тратишь на нее зерно и не получаешь даже яйца к завтраку. Ведь перекормленная птица не будет исполнять свою единственную обязанность. Необходимо отдать кур тем, кто в них нуждается, и Господь благословит твое деяние, — необычайно твердым голосом святитель закончил свою речь.

— Прости, отче… я не могу собственной рукой отдать под нож своих любимых птиц…

— Не привязывайся к земному, мой заблудший брат. Эти куры — всего лишь еда, дарованная Господом. Ты же сотворил из них пророка. Сие страшный грех! Святой Василий Кесарийский предостерегал: "Не любопытствуй о будущем, но с пользой располагай настоящим. Ибо какая тебе выгода предвосхитить веление? Если будущее принесет тебе нечто доброе, то оно придет, хотя ты и не знал заранее. А если оно скорбно, зачем до срока томиться скорбью? Хочешь ли удостовериться в будущем? Исполняй предписанное Евангельским Законом и ожидай наслаждения благами".

Люди оставили птиц и все, включая их хозяина, встали на колени перед Великим понтификом, молчаливо и смиренно прося его о благословении.

— Веруйте с силу Господню, старайтесь узнать Его знаки и принять Его помощь. И Спаситель не оставит вас. — Лев вновь обратился к Флавию: — Именно ты, своей рукою и без сожаления должен отдать птиц нуждающимся — этот поступок снимет с тебя часть греха.

Люди, облеченные властью, часто считают себя умнее всех, а потому любят отдавать множество приказаний: нужных или нет — вопрос второстепенный. Повеления, следующие одно за другим, утомляют, раздражают, люди, по возможности, начинают их игнорировать, исполняют спустя рукава как совершенно ненужные распоряжения, так и жизненно необходимые. Великий понтифик старался избегать приказаний. Чаще всего, пользуясь словами из Священной книги христиан, он тактично подводил человека к правильному поступку. Его собеседник был уверен, что решение принял он сам — без всякого внешнего давления, и тем не менее чувство благодарности к духовному отцу человека никогда не покидало. Но если уж Лев выражал просьбу, не исполнить ее не мог никто.

Флавию повезло. Ему не пришлось собственной рукой отправлять на гибель птиц, им же с любовью вскормленных. Поблизости оказались люди, по нескольку дней не имевшие во рту ничего съедобного. Во времена республики римляне устремились в провинции и рассеялись по Европе, Азии, Африке, но теперь происходило обратное: спустя сотни лет потомки тех переселенцев искали спасение в Вечном городе. Истощенные люди заполнили римские улицы и оставались здесь и днем, и ночью, и утром, и вечером. Некоторые из них услышали настоятельный совет Льва, и потихоньку начали подбираться к жирным птицам Флавия. Вот смуглый мужчина, в котором, видимо, имелась примесь мавританской крови, несмело подошел к курице и взглянул на ее хозяина. Флавий обреченно кивнул головой. Спустя мгновенье курица вместе с новым владельцем растворилась в пространстве. Столь же скоро исчезли и остальные птицы.

Римские дороги

Посольство больше нигде не останавливалось и не вступало в беседы с гражданами. Двигаясь скорым шагом, оно прошло жилые кварталы Рима и Марсово поле. Последнее было местом сбора легионов; на Марсовом поле защитники Рима совершенствовали свое воинское искусство — так было ранее. Теперь смертельная опасность грозила Вечному городу, но поле римской славы было заполнено не легионерами, а беженцами с далеких и близких областей Италии, а также римских провинций. Поскольку в переполненном Риме их не ждали, то истоптанная трава служила вынужденным переселенцам ложем, а крыша была общей для всех: бесконечное италийское небо, днем — голубое, а ночью — усеянное звездами. И все вместе беженцы молились, чтобы эту крышу не омрачали черные дождевые тучи. Единственное, что радовало несчастных людей, потерявших дома и все нажитое несколькими поколениями, стена Аврелиана. Построенная около трех столетий назад, она заключила в свои объятья и Марсово поле. Очутившись за высокой, массивной, облицованной кирпичом стеной, беженцы были уверены, что теперь они не досягаемы для многочисленных врагов Рима; и, даже умирая с голода, надеялись, что их жизни в скором времени изменятся к лучшему. Однако ни у кого из молодых мужчин, сидевших на голой земле в окружении жен и детей, Марсово поле не вызвало желание взять в руки отцовский или дедовский меч и занять место в строю. Увы! Римляне надеялись на прочность стены, на чудо, но только не на собственное мужество.

Печальное зрелище на поле, с которого ранее начинались римские победы, убедило Льва, что Рим может спасти не меч, но только слово. И он, сколь возможно, прибавил шаг. Наши путники, словно гордая лодка, упрямо плыли против всеобщего течения. В воротах им даже пришлось одолевать встречный поток людей. Слуги Тригеция и Авиена слегка растолкали гостей Рима, чтобы смогли покинуть город те, которые вознамерились остановить Аттилу. И вот посольство оказалось на Фламиниевой дороге. Сразу же за грандиозным каменным мостом через Тибр, расположилась станция, в обязанности которой входило обеспечение императорских послов и курьеров лошадьми. К ней, прежде всего, и направились путники. Декурион, в ведении которого находилась станция, не сразу узнал Великого понтифика в простом монашеском плаще и наотрез отказался выдать средства передвижения. Чиновник упрямо твердил:

— Я не могу предоставить лошадей людям, которые отправляются на север. Беглецы утверждают, что гунны идут на Рим, и они уже близко, а значит, лошади непременно окажутся во вражеских руках. Когда Аттила покинет Италийскую землю, император спросит о своем имуществе. И что я отвечу?

У Авиена имелось предписание за личной подписью и печатью Валентиниана, которое открывало ворота всех императорских конюшен, но послы почему-то решили пойти более сложным путем.

— Ты не подумал, что, прежде чем император потребует отчет, гунны придут сюда и заберут не только коней, но и твою жену, и детей, и тебя? — удивился наивности чиновника Тригеций.

— Коней я укрыл неподалеку, на острове среди болот, — признался служитель. При этом его словно не беспокоила опасность, нависшая над семьей; у ног декуриона преспокойно ползал годовалый ребенок. — Гунны придут и уйдут — они не остаются на одном месте, воины Аттилы боятся городов. Вот тогда императорские лошади покинут потаенное место и снова будут служить людям.

— Не поможет тебе никакое укрытие, — зловеще усмехнулся Авиен. — у гуннов особый нюх на хороших лошадей. Они ведь у тебя неплохие?

— Разумеется, самые лучшие, потому мне и жаль их.

— Великий понтифик направляется на встречу с врагом, чтобы спасти римлян — и твоих детей, в том числе, а ты жалеешь для него бездушных животных?! — рассердился не на шутку Авиен.

— Прости, отец наш, не узнал тебя, — упал служитель станции перед Львом на колени.

— Встань, декурион, — нахмурился Великий понтифик. — Коленопреклоненно следует говорить с Господом. Мы не в храме, а я такой же человек, как и ты.

— Я отправляюсь за лошадьми. — У поднявшегося с колен декуриона вдруг проснулась жажда деятельности. — Однако ж понадобится время, чтобы их доставить. Если гости пожелают, к их услугам рядом с конюшней находится таверна. Я оповещу тамошнего повара, какие люди придут снимать пробу с его блюд.

Было разумно использовать появившееся свободное время для подкрепления организма, однако навязчивая забота декуриона некоторым пришлась не по нраву.

— Это лишнее, — подал голос Проспер, великолепно знавший привычки Великого понтифика, — мы довольствуемся тем, что и все остальные люди.

— Ничуть не лишнее — неожиданно возразил служитель станции. — В последнее время повар готовит для людей, бегущих от свирепых гуннов — народа непритязательного. Поскольку посетители таверны бедны, то и продукты для них предлагаются самые дешевые, что впору скормить свиньям или собакам, пока окончательно не пришли в негодность. Я знаю, что Великий понтифик довольствуется малым в еде и питье, но это малое должно быть свежим.

— Декурион прав, нам нужно поесть перед дальней дорогой; и по возможности, таких яств, чтобы потом не пришлось останавливаться у каждого мильного столба. — Предложение чиновника понравилось состоятельному Авиену, привычному к изысканным кушаньям.

Остальные путники не стали спорить с консуляром. Особенно были довольны слуги — их также решили покормить горячей едой.

Таверна была переполнена народом, и, казалось, не было смысла переступать ее порог. Однако у входа наших гостей встретил человек, на лице которого сияла широкая улыбка. (Чувствовалось, что в улыбку слуги вложил немало стараний декурион.) Он проводил важных гостей в комнату, отделенную от общего зала перегородкой, сплетенной из ивовых прутьев. На двух столах уже стояли кувшины с вином и глиняные кубки. Причем на первом столе кубки были подороже, украшены изображениями различных зверей, а на втором лишены даже узора.

Слуги безошибочно выбрали свой стол.

— Что может предложить нам здешний повар? — нетерпеливо поинтересовался Авиен у человека, который и привел их в уединенную комнатку. — Нам бы хотелось по достоинству оценить его искусство. А на тот стол ты сам знаешь, что подать, — кивнул он в сторону слуг, разобравших простые кружки и ожидавших только момента, когда начнут утолять жажду хозяева.

— Для вас он приготовит все самое лучшее. Недавно здесь останавливался император; и ему очень понравился фаршированный заяц…

— Я бы попробовал те блюда, которые подавали нашему императору, — не утруждал себя долгими размышлениями Авиен.

— Мне подашь то, что и почтенному консуляру, — скромно произнес Тригеций.

— Принеси яйцо, сваренное всмятку, и кашу, — попросил Лев, который принял обет не употреблять мяса до тех пор, пока не состоится встреча с Аттилой.

— То же самое и мне, — в свою очередь, секретарь разделил выбор Великого понтифика.

— Каша из чего? Какое вы хотите видеть в ней мясо? — уточнил слуга.

— Никакого мяса, — категорически отверг излишества Проспер. — Обычная каша легионеров: из полбы, ячменя и проса.

— И это все?! — удивился не перестававший улыбаться человек.

Лев утвердительно кивнул головой, так как взгляд слуги был направлен на него.

Секретарь Великого понтифика, прежде чем приступить к трапезе, некоторое время с недоумением смотрел в горшок с принесенной кашей. Внешний вид ее отличался от той каши, которую почти ежедневно потребляло большинство римлян. Наконец, он определил главное отличие:

— Здесь запеченное мясо? Мы же просили его не подавать…

— Нет, почтенный гость, кусочки, которые ты принял за мясо, на самом деле являются рыбой. Насчет нее указаний не было, — с неизменной улыбкой произнес слуга и добавил: — Наш повар очень старался.

Духовные особы не стали возражать против рыбы и приступили к трапезе. Каша оказалась необычайно вкусной. Кроме рыбы повар обильно сдобрил ее коровьим маслом, добавил изюма, тертых орехов и каких-то специй.

Лев, более привычный к простой пище, только с улыбкой покачал головой; Проспер тоже удивился, как искусство повара превратило простое блюдо в изысканное. Довольны были и слуги: видимо, и их каша отличалась от той, которую предпочитали кушать небогатые римляне.

Бывшего консула хозяин таверны узнал, знал он также, что высокий гость — человек весьма состоятельный, а потому перед Авиеном и Тригецием возникли блюда, действительно достойные императора. Едва они отведали зайца, фаршированного овощами, как на столе появился золотистый откормленный гусь. Поросенок был явно лишним, и, отрезав самые лакомые куски, знатные римляне передали едва початую тушу слугам. Авиен и Тригеций ели, словно в последний раз. Собственно, римляне отправлялись на встречу с Аттилой, а чем она закончится, не мог знать никто. Потому их не беспокоила стоимость завтрака; единственное, о чем пожалели обжоры, что их внутренности наполнились пищей, и в рот отправляли только самое лучшее.

Консуляр и бывший претор занимались чревоугодием в виду Великого понтифика, но тот словно не замечал столь явного греха; по крайней мере, замечания им не делал. Обжоры ничего уже не могли съесть, когда подали десерт. Авиен долго и жадно смотрел на плававшие в меду финики и в конце концов приказал слуге взять их с собой. Когда улыбчивый разносчик блюд сообщил, во сколько им обошелся обед, Тригеций пришел в ужас, но волновался он напрасно. Авиен преспокойно (словно деньги перестали для него что-то значить) расплатился за всю компанию и передал слова благодарности повару.

Поднялись из-за стола оба знатных римлянина с трудом. Пришла пора платить за грех чревоугодия. После обеда Авиен и Тригеций стали похожи друг на друга, словно их родила одна мать, в один день — с разницей лишь в несколько минут. Все части их тела отказывались слушаться: руки не поднимались, лица приняли свекольный оттенок, глаза словно приготовились выскочить из своих мест, шеи отказывались поворачивать головы, а ноги не желали тащить переполненные едой тела. Они безрассудно вкусили радостей жизни из опасений, что не переживут встречу со свирепым предводителем гуннов, и теперь едва не умирали от этой самой радости. В общем, римляне рисковали не дожить до встречи, которой так боялись. Авиен с Тригецием уже ненавидели всю еду на свете и не могли смотреть на то, что еще недавно вызывало их восторг.

— Убери от меня сласти. Не могу переносить их запах, — приказал Авиен слуге, который поблизости тащил горшок с финиками в меду.

— Куда ж мне их деть? — недоуменно промолвил слуга.

— Съешь, выбрось, отдай нищим, — простонал консуляр.

Из-за любителей поесть пришлось задержать отъезд. Декурион подготовил одну повозку для пожилых Льва и Проспера. Авиен, Тригеций и слуги собирались путешествовать верхом. Однако императорские послы не только не могли взобраться на скакунов, но и дойти до них. Для этих двоих пришлось запрягать еще одну повозку — легкую двуколку. И, наконец, потерявши некоторое количество времени по вине любителей хорошо поесть, небольшой караван выбрался на Фламиниеву дорогу.

Строительство дороги было начато цензором Гаем Фламинием в 220 г. до н. э. Спустя три года его имя вновь попадет в историю (на этот раз в связи с событием, весьма печальным для Рима). Консул Гай Фламиний погибнет в сражении с Ганнибалом у Тразименского озера, а вместе с ним будет изрублена карфагенянами большая часть римского войска. О неудаче, постигшей консула в конце жизни, римляне забыли, а Фламиниевой дорогой, связавшей Рим с Адриатическим побережьем, они пользовались многие столетия.

Римляне одержали немало славных побед на море, и все же с недоверием и опаской относились к морской стихии, отдавая предпочтение передвижению по суше, и сделали все, чтобы оно было комфортным и скорым. Римские дороги и впрямь были прекрасны. Они позволили в некоторой степени не только покорить множество государств и народов на всех известных континентах, но и связать их общей культурой, традициями, языком — в общем, создать римский мир.

Вроде бы при строительстве дорог не применялось никаких хитростей, и строили их обычные легионеры в свободное от походов время, да помогали им рабы, но служили эти сооружения столетия и тысячелетия. Удивительно даже не то, что все три части света вокруг Средиземного моря были опутаны, словно паутиной, прекрасными трассами, мощенными камнем. Более достойно удивления то, что римские дороги были прямыми, словно полет стрелы, по кратчайшему пути связывая с Вечным городом все значимые города. Римляне предпочитали единожды проделать колоссальный труд, чтобы упростить себе жизнь на все последующие времена. На реках строились мосты, в лесах раскорчевывались просеки, на болотах возводились дамбы из камня и грунта, в горах прорубались тоннели, срезались высокие холмы и засыпались озера — никакое препятствие не могло заставить римлян сделать крюк в несколько миль.

Через тысячу шагов ставились каменные столбы — ми-левые камни. На них указывалось расстояние до ближайших городов, и путник мог распределить свои остановки в дороге: на обед, ночлег, смену лошадей.

Едва посольский караван тронулся в путь, как Авиену и Тригецию понадобилась остановка. Лев и Проспер не стали дожидаться их, поскольку опытный возница сказал, что легкая двуколка без труда настигнет тяжелую, груженную багажом повозку Великого понтифика. Заблудиться было невозможно: прямая Фламиниева дорога тянулась до самого Аримина. Но дело обернулось совсем не так, как должно быть по всем разумным предположениям. Авиен и Тригеций не появились до захода солнца. Лев с Проспером заночевали на придорожном постоялом дворе. И утром они не слишком торопились, так как надеялись увидеть спутников, но поездку опять довелось продолжать без них. А с Авиеном и Тригецием случилось следующее…

Прогулка по придорожному кустарнику не помогла обжорам. Они добросовестно пытались и далее следовать за Великим понтификом, но каждый удар колес по булыжнику отдавался болью в их телах. С каждой милей им становилось хуже и хуже. Лица их сменили цвет — с красного на бледный. Посланники императора поняли, что плохо им не только от обилия поглощенной пищи.

— Кажется, в таверне нам подали зайца, которого готовили для императора, но по какой-то причине не подали ему на стол, — высказал догадку Тригеций. — Не удивительно, что мы так мучаемся. Ведь Валентиниан мог проезжать мимо этой таверны недели две назад, когда переселялся из Равенны в Рим.

— Я чувствовал нехороший привкус в этом зайце, — начал вспоминать Авиен. — Но пройдоха-повар умело скрыл недостатки блюда какими-то специями, а с хорошим вином я и вовсе позабыл о своих подозрениях.

Они хотели вернуться и убить повара, подавшего несвежую пищу, однако, посмотрев друг на друга, поняли, что скорее сами падут жертвой его черпака. Не имея сил на обратный путь, Авиен с Тригецием медленно двигались на север по Фламиниевой дороге. Они несказанно обрадовались, когда впереди замаячил небольшой город Нарна.

Слуги были посланы вперед, с тем чтобы отыскать в городе врача. В Нарне послы двое суток пролежали под присмотром врача. Местный эскулап заставлял их голодать, без меры поил горькими снадобьями и столь же много требовал с больных денег. К концу второго дня Авиен прогнал врача, непомерный аппетит к деньгам которого стал невыносимо раздражать. Утром третьего дня оба римлянина почувствовали себя намного лучше. Поскольку их еще одолевала слабость — то ли от болезни, то ли от голода — послы решили и третьи сутки провести на постоялом дворе Парны, крайне осторожно знакомясь с кухней здешнего повара.

Лев понимал, что между Римом и Аттилой нет ни хорошего войска, ни природных препятствий, ни рукотворных преград. Превосходные дороги, построенные римлянами для покорения других народов и удержания их в повиновении, теперь готовились послужить врагам Рима. Поскольку дело было слишком важным и, возможно, спасение Рима зависело то скорости его передвижения, то Льву пришлось забыть о существовании Авиена и Тригеция. Без крайней нужды не делая остановок, тяжелая четырехколесная повозка благополучно достигла Аримина. В этом городе заканчивалась Фламиниева дорога, но брали начало две другие. Эмилиева дорога (строительство которой в 187 г. до н. э. начал консул Марк Эмилий Лепид) тянулась через множество городов на италийский север. Заканчивалась она в долине реки По — то есть, в тех местах, где хозяйничали гунны. Вторая дорога Попилия-Энния, построенная в 132 г. до н. э., шла в северо-восточном направлении. Значение ее возросло именно в V столетии, когда оказавшаяся на этой дороге Равенна была избрана столицей Западной империи. Возвысившаяся и разбогатевшая Равенна, конечно же, могла заинтересовать Аттилу. Льву необходимо было выбрать одну дорогу из двух — и не совершить ошибку.

Проспер взял на себя решение этой задачи и справился с ней довольно скоро. Секретарь раззнакомился с постояльцами гостиницы, из которых половина оказалась северянами, спасавшимися от ярости гуннов. Он побеседовал с десятком напуганных людей и через час был уверен: если двигаться по Эмилиевой дороге, встреча с Аттилой неминуема.

Небольшое недоразумение возникло, когда нашим путникам понадобилось заменить на станции уставших лошадей, одна из которых вдобавок захромала. (Так как за потерю императорского имущества взыскивалось строго, то повторилась уже знакомая история.) Здешний декурион, как только узнал, в какую сторону направляются послы, наотрез отказался выдавать свежих коней. Оставляемые ему взамен лошади не понравились, и в особенности захромавшая кобыла. Декурион требовал предписание императора, которое имелось у Авиена и Тригеция, но они так и не появились в Аримине. Положение спас возница. Сначала он представил Великого понтифика, в надежде, что его высокий сан повлияет на декуриона.

— Не могу, — упрямо, хотя и смущенно пряча глаза, бормотал служитель, — лошади принадлежат императору.

Когда это не помогло, возница вспомнил, что все вещи отставших римлян находятся на его повозке. Он бесцеремонно распаковал багаж и принялся копаться в ворохе документов Авиена и Тригеция (на что не решились бы ни Лев, ни Про-спер). Некоторое время он вертел в руках лист пергамента с императорской печатью, пытаясь осилить текст, и наконец протянул упрямому декуриону:

— Это тебе подойдет.

То было предписание Валентиниана. Оно гласило:

"Подателю сего незамедлительно выдавать лошадей и оказывать содействие на всем пути его следования".

Предписание, к счастью, было не именное, так как император на тот момент и сам не знал, кто отправится в качестве посла в лагерь гуннов. Коль пергамент протянул возница, то декуриону пришлось исполнять все его просьбы. Возница выбрал самых лучших лошадей, распорядился перед дорогой покормить их овсом и заменил ненадежную часть конской упряжи.

На пятый день пути по Эмилиевой дороге повозка Великого понтифика приблизилась к Мутине, правильнее сказать, к ее догорающим руинам. Совсем недавно через эти места прошли гунны, и встретившийся город им чем-то не понравился. С этого момента нашим скитальцам никого не нужно было спрашивать о передвижениях войска Аттилы. Дым и запах гари стали их надежными проводниками. Вскоре Льву пришлось оставить Эмилиеву дорогу и повернуть на север.

Второстепенный путь, ведущий к Мантуе, в эти печальные времена совсем не годился для путешествий. Кроме нашей повозки никто не двигался в северном направлении, лишь навстречу иногда попадались люди — насмерть перепуганные, некоторые в окровавленных одеждах — они стремились как можно дальше уйти от родных очагов. Окрестности дороги напоминали пустыню, и даже лошади временами отказывались идти в нужном направлении, вознице приходилось вести их за узду через сплошную полосу дыма.

Лев облегченно вздохнул, когда перед ним возникло огромное поле. Ближайшая возвышенность на открывшейся равнине и ее подножие были заняты бесчисленным количеством воинов. Великий понтифик понял, что достиг ставки Аттилы. Он велел остановить лошадей, сменил плащ пилигрима на облачение епископа и обратился к вознице:

— Найди в багаже Авиена документ с императорской печатью. Если приблизятся гунны, показывай им и говори, что привез римских послов. Возможно, тебе удастся сохранить лошадей и собственную жизнь.

— Может быть, тебе, отец римлян, будут полезны некоторые документы? В вещах консуляра я видел пергаменты с большими печатями. — Возница страстно желал оказать Льву хоть какую-то помощь.

— Благодарю, любезный друг, но теперь мне остается уповать только на Господа. Даже самые важные слова на пергаменте не смогут усмирить эту орду.

Лев уверенно пошел в самую гущу гуннов. Следом, на расстоянии трех шагов, едва поспевая, семенил на своих больных ногах Проспер.

Свирепые кочевники Льва не останавливали. Уверенная походка, невозмутимый взгляд римлянина убеждали гуннов в том, что этот человек здесь не случайно, возможно, его вызвал сам Аттила. Опытные ратники повидали столько королей и предводителей неведомых племен за прожитые в походах годы, что их не мог удивить человек в необычном одеянии. Отсутствие при Льве оружия не давало гуннам повода для волнений. Лишь молодые воины изредка бросали любопытный взгляд на чужака.

В лагере гуннов

Некоторое время назад мы оставили Аттилу в комфортном императорском дворце Медиолана. Недолго предводитель кочевников находился в состоянии покоя, удобства — в окружении богатства и красоты. Хорошая добыча сыграла плохую шутку с великим завоевателем; его войско теперь желало вернуться в Паннонию. Гунны хотели порадовать жен и детей красивыми одеждами и вещами, которыми пользовались богатые римлянки и их отпрыски, они рассчитывали похвастаться своими подвигами и победами. Даже Аттила не мог возразить всему войску, и он не стал уговаривать кочевников обратить свой взор на богатейшие римские столицы. Коварный правитель воинственного народа согласился вести своих воинов в Паннонию, но… только новой, не разоренной ими же, дорогой.

Теперь, когда утреннее солнце светило им в глаза, воины Аттилы были уверены, что идут домой (ведь с востока они пришли в Медиолан), и гунны некоторое время не замечали, что все чаще это солнце светит в глаза… и в полдень. Войско незаметно отклонялось на юг и становилось ближе не к Паннонии, а к Равенне и Риму. Вопреки советам мудрого Онеге-сия, Аттила не отказался от своей мечты.

Гунны, отягощенные добычей, двигались далеко не с прежней прытью. Это не нравилось Аттиле, однако, словно назло ему, превращение боевых коней во вьючных животных продолжалось. На пути гуннов возник красивый, богатый город Тицин, основанный древними лигурами. Жители его, напуганные слухами о жестокости кочевников, разбежались по окрестностям, а потому защищать город было некому. С ним завоеватели обошлись милостиво: почти все дома Тицина остались стоять и после прохождения гуннской орды, но только уже пустыми. Окружавшие Тицин земли не имели в Северной Италии равных себе по плодородию. Некоторое время гунны отъедались в окрестностях ограбленного города. Только когда в этом, еще недавно цветущем, крае не осталось ничего, что можно было бы положить в походный мешок или в рот, гунны лениво поплелись дальше.

Войско Аттилы вышло на превосходную Эмилиеву дорогу, но, по собственной глупости, пользовалось ее удобствами недолго. Гунны поняли наконец, что с каждым шагом они становятся дальше от Паннонии, и ворчание их становилось все громче. Опасаясь бунта, Аттила повернул войско на северо-восток. Введенные в новое заблуждение гунны теперь шли веселее, прославляя своего вождя в песнях, слагаемых на ходу. Наивные, они и не подозревали, что мысли Аттилы по-прежнему занимала не Паннония, а Рим или, при худшем обороте дела, Равенна. Скоро гуннам станет не до песен, трудности нарастали, словно снежный ком, катящийся с гор, по мере удаления от Эмилиевой дороги.

Аттила водил гуннов по чужой земле, словно библейский персонаж иудеев по пустыне, и терпеливо ждал, когда в сердцах его воинов вспыхнет древний неукротимый воинственный огонь. На половине пути между Медиоланом и Равенной, воины Аттилы оказались в труднопроходимой местности, среди болот, озер, лесов. Гунны потеряли большую часть ценностей, награбленных по дороге; гибли воины — кто от болезней, кто от усталости, кого-то поглотила ненасытная трясина, но что для кочевников печальнее всего — гибли лошади. Гуннам приходилось пересекать небольшие реки с болотистыми берегами, строить мосты. Как оказалось, римские проводники намеренно повели гуннов по бездорожью, чтобы сберечь Мантую — город, который непременно должен был оказаться на их пути. Гуннов можно было обмануть, но рано или поздно Аттила разоблачал ложь. Проводников ждала мучительная смерть, но Мантуя избежала разорения и гибели.

Наконец, войско Аттилы вышло на огромную равнину, которая у римлян именовалось Амбулейским полем. Через эту местность шли дороги, по которым можно было добраться до Равенны, Рима — в общем, куда угодно. Однако прежде, чем куда-то направиться, гунны, не сговариваясь, не дожидаясь приказа, расположились на отдых. Стоянка затянулась на много дней; уставшим, изголодавшимся лошадям требовалось больше времени, чем людям, чтобы восстановить силы. У гуннов появилась возможность оценить свое положение и осмотреть имущество. Результаты последнего действа огорчили кочевников, потому что огромная добыча большей частью была утоплена в болотах и реках, а многие оставшиеся вещи были повреждены либо безнадежно испорчены. В головах гуннов укреплялась мысль, осторожно поданная их военачальником, что неплохо бы взять Рим. В таком состоянии войско Аттилы и застало римское посольство.

Великий понтифик сбавил шаг, когда приблизился к лагерю гуннов, потому что он не представлял, куда идти. На первый взгляд казалось, что гунны расположились в полном беспорядке, но когда гость углубился в эти лежащие, сидящие толпы вооруженного народа, то обнаружил между ними свободные улицы и целые тракты. Примерно так устраивались римские лагеря. Впрочем, было и существенное отличие; стоянка гуннов не имела внешних защитных сооружений: ни вала, ни рва, ни стены из вбитых в землю кольев. Многочисленность гуннов позволяла им проявлять некоторую беспечность. Долго не думая, Лев выбрал самую широкую дорогу, ведущую к холму.

Льва не особенно интересовала чужая жизнь, но некоторые невольно вставшие перед глазами картины его поразили. Грязные, оборванные люди ели и пили из серебряных, и даже золотых, чаш и кубков. Удивительнее было другое: бесценные вещи валялись где попало, но молодые воины пользовались скромной деревянной и глиняной посудой и не обращали на них внимания. Ни у кого не возникало соблазна потихоньку прибрать к рукам разбросанные повсюду сокровища. То была чужая награда за храбрость, и право на нее священно. Равнодушием к богатству они напоминали непобедимых, лишенных корыстолюбия римлян республиканских времен — когда для доблестных воинов не золото и серебро, а одобрение соотечественников было самой высокой наградой.

Невольно Лев почувствовал симпатию к гуннам за их равнодушие к вещам, которыми страстно желали обладать его единоверцы. Не будучи христианами, эти полудикие люди понимали, что все в этом мире преходяще. Гунны не старались наполнить свои могилы по примеру соседних народов, сокровищами; они не насыпали огромных курганов и холмов над могилами знатных воинов. Они хоронили своих усопших в неприметных местах, сравнивая место погребение с окружающим ландшафтом. Такие действия отнюдь не свидетельствовали о презрении к умершим соплеменникам. Кочевой народ понимал, что завтра они снимутся со стоянки и больше, возможно, никогда не вернутся в эти края. А потому могилы непременно окажутся во власти чужих народов.

Между тем Лев поднялся на холм и оказался перед большим шатром, венчавшим природную возвышенность. Шатер был оцеплен плотным строем воинов, которые зорко следили за всеми, кто пытался приблизиться к незамысловатому строению, обтянутому простыми воловьими шкурами. На глазах Льва воины окликнули подвыпившего гунна, который случайно забрел на запретную территорию. Чтобы любитель вина скорее начал соображать, воины несколько раз полоснули его плетками. Хмель мгновенно покинул голову гунна, и он с великой прытью помчался в обратном направлении. Бежать вниз было нелегко и трезвому; гунн упал, но не остановился, а продолжил ползти, чтобы поскорее оказаться как можно дальше от запретного места.

Льва, беспрепятственно прошедшего почти весь лагерь варваров, также остановили. Впрочем, поступили с ним далеко не так жестоко, как со случайно забредшим за невидимую черту соотечественником. Его спросили на довольно неплохой латыни: кто он и почему здесь. (Многие гунны раньше служили во вспомогательных римских войсках, пожилой собеседник был, видимо, из их числа.)

— Я посол императора Рима и глава христиан. Мое имя Лев. — Великий понтифик представился столь же кратко, как и прозвучали вопросы. И добавил: — Мне необходимо изложить некоторые просьбы вашему королю.

— Жди.

Из шатра вышел Онегесий и пригласил Льва войти внутрь. Следом за Великим понтификом двинулся и Проспер, но ему преградили путь.

— Кто этот старик, который желает быть твоей тенью? — спросил Онегесий.

— Мой помощник, — ответил Лев.

— Там, где беседуют господа, слугам нет места, — произнес грек. — Не беспокойся о своем спутнике; если с тобой будет все благополучно в конце встречи с Аттилой, то и он не потерпит никакого ущерба.

Льву было жаль расставаться с Проспером, который все желал видеть и слышать своими глазами и ушами, однако спорить с Онегесием не имело смысла. Великий понтифик кинул ободряющий взгляд на писателя и не колеблясь вошел в шатер. В нем находилось два человека. Внимание Льва в первую очередь привлек тот, кто не мог являться предводителем гуннов. В дальнем углу на войлоках сидел древнейший старик, вероятно, он уже встретил свою сотую весну. Глаза старца были закрыты, сидящий находился в состоянии полной неподвижности и потому напоминал статую. Жидкие седые волосы обрамляли ужасного вида лицо. Одно веко неестественно проваливалось внутрь глазницы и, судя по всему, закрывало пустоту. Лицо изрыли глубочайшие морщины, смешавшиеся со шрамами; и не понять: где отметины природы, а где людей. Нос на этом страшном лице вообще отсутствовал. Ноги старика заканчивались чуть ниже колен. Льву понадобилось некоторое усилие воли, чтобы оторвал свой взор от уродливого человека и перевел его на властителя гуннов.

Грозный Аттила обедал. Из простого деревянного блюда он ел повседневную пищу кочевников: нечто похожее на творог или сыр, закусывая при этом ячменной лепешкой. Военачальник не прервал трапезу с появлением гостя и не приподнялся со своего места — лишь жестом пригласил сесть на расстеленные войлоки. Подобное поведение не являлось признаком невежества либо показным презрением к гостю: Аттила привык ценить свое время и не обращал внимания на отнимающие его условности.

Прислуживающему человеку было обронено несколько слов, и спустя недолгое время он явился с золотой чашей, наполненной вином.

— Говорят, это самое лучшее римское вино — из фалернских виноградников. Отведай и выскажи свое мнение. К сожалению, не могу разделить с тобой дурманящее питье, потому что необходимо иметь голову светлой. Сейчас время великих дел, а не веселого пира. — Аттила заметил, что Лев вновь устремил взгляд на сидящего в углу человека, и пояснил: — Это Ульдин — мой родственник. Множество прожитых лет отняли у него часть тела, но подарили великую мудрость, и я часто пользуюсь жизненным и воинским опытом нашего старца. Слово Ульдина многого значит для всех гуннов.

(Онегесий стал переводчиком Аттилы и справлялся со своими обязанностями превосходно. Лев накануне визита как мог знакомился с гуннским языком, и если теперь понимал не все слова предводителя гуннов, то был уверен, что перевод верный.)

Льву было тоже не до вина, любителем которого Великий понтифик и вовсе не являлся, но отказаться было невежливо. Раздумывая, он промедлил с угощением.

— Можешь пить без боязни. — Аттила по-своему понял нерешительность гостя. — Мы не привыкли подмешивать в вино яд и с врагами расправляемся только с помощью меча или пущенной из лука стрелы.

Льву, чтобы не обидеть хозяина подозрением, довелось отпить из чаши несколько глотков:

— Напиток удивительно хорош, — похвалил угощение гость, — но позволь и мне не увлекаться им. Хотелось бы также иметь незамутненный разум.

— Как пожелаешь, — великодушно согласился Аттила и пояснил: — Я предложил вино, чтобы у тебя имелось занятие, пока я закончу трапезу. Разделить ее со мной не предлагаю; вы, римляне, не оцените вкус пищи гунна. Затем я внимательно тебя выслушаю и отвечу на все вопросы.

— Я с удовольствием подожду без всякого занятия — столько, сколько потребуется, — смиренно произнес Великий понтифик.

Аттила продолжил поглощать свою скромную еду, а у Льва появилась возможность внимательно рассмотреть собеседника. Простота не только в еде, но и в одежде, обстановке его шатра вызвала бы презрение у римлян, но Великому понтифику скромность Аттилы внушила только уважение.

Могущественный вождь гуннов имел довольно неприглядный вид: небольшого роста с широкой грудью, огромной головой и непропорционально маленькими глазами, почти скрытыми веками. Довершали не самое лучшее впечатление: редкая козлиная бородка, местами тронутая сединой, приплюснутый нос и омерзительный цвет кожи, который присущ человеку, который долгие месяцы не пользовался баней и даже не умывался. Но в то же время в каждом его движении, в любом жесте чувствовались великое могущество и некая, недоступная простым смертным огромная сила. Не царственного вида человек даже простую ячменную лепешку отправлял в рот с неторопливостью императора, и железные челюсти невозмутимо ее разжевывали, хотя его ждал посол величайшего народа и глава всех христиан. И все казалось естественным: повелитель гуннов просто обедал, а остальному миру оставалось терпеливо ждать.

Временами Аттила бросал взгляд на Льва, в свою очередь знакомясь таким образом с гостем. Проницательный взор его был наполнен здравомыслием, вождь гуннов стремился прочесть сидящего человека, а вовсе не отмахнуться от него, как поступил бы горделивый владыка мира — коих, примеряющих это неподъемную корону, по земле прошло немало за всю историю человеческого бытия.

Аттила омыл руки в чаше и обратился к гостю:

— Я готов тебя слушать.

— Твои воины захватили в плен множество христиан и язычников, проживающих на землях Валентиниана. Римляне предлагают выкуп за их освобождение, — начал свою речь Лев.

— И людей твоей веры и врагов ее?! — удивился вождь гуннов. — Ты готов за всех платить?

— Наш Бог призывает помогать тем, кто оказался в беде. "Будьте милосердны, как Отец ваш Небесный", — так сказал Он.

— Хорошо. Если у тебя достаточно денег, выкупай, кого пожелаешь. — Аттила не стал возражать против странной просьбы.

— Рим не столь богат, как в прежние времена. Нашествия чужих народов не прошли для него бесследно. Если твои требования будут слишком высоки и мы не сможем заплатить за всех пленников, то, надеюсь, их участь не будет слишком жестокой. — Казна Рима, действительно, не представляла собой сосуд, наполненный до краев, и Лев опасался, что ее может не хватить на выкуп. Тем более платежеспособные посланники императора — Авиен и Тригеций — потерялись где-то в пути.

Аттила неожиданно легко пошел на уступки:

— Гунны вовсе не кровожадны, и деньги интересуют их гораздо меньше, чем римлян.

— Я наблюдал эту замечательную черту гуннов, когда шел через лагерь, — признался Лев. — Увы! Римляне, действительно, свое благополучие все чаще измеряют количеством золота и серебра в собственном доме. Но жизнь их не становится лучше, и само существование некогда великого города теперь зависит от иных сил. А ведь раньше народу-победителю покорялся весь мир!

Похвала гуннам из уст мудрого человека, сравнение их с римлянами растрогали вождя кочевников:

— Нам довольно победы. Если римляне смогут заплатить половину цены раба за каждого пленника, они свободны.

— Благодарю тебя, великодушный завоеватель! Я буду за тебя молиться, и освобожденные тобой люди попросят за тебя Господа!

— Это лишнее, моя удача зависит от силы рук и меткости глаз моих воинов. Да и странны твои слова… Что ты будешь просить у своего Бога для меня? Великих побед? Но я воюю с римлянами.

— Я буду просить великой мудрости для тебя, — ответил Лев.

— Но если я ее обрету, то стану непобедимым и более опасным для римлян.

— Возможно, у тебя пропадет желание воевать.

— Ну, это вряд ли, — усмехнулся Аттила. — Мои воины не умеют пахать землю, ловить рыбу; их руки великолепно владеют мечом и луком, но едва ли управятся с плугом и неводом. Каждый должен делать то дело, для которого рожден.

— Что ж… во вселенной все происходит по воле Господа. Твое появление на Италийской земле — тоже Его замысел.

— Ваш Господь должен вас защищать, а Он почему-то посылает множество врагов, — скептически усмехнулся Аттила.

— Люди грешны, и ты не случайно появился на Италийской земле. Ты — наказание Господа, посланное на нас, грешных. Только удары судьбы заставят римлян услышать глас Божий.

— Постараюсь, чтобы как можно больше твоих соплеменников пострадали за свои грехи, — не сдержал улыбки Аттила. — Скоро мои воины будут на улицах твоего города, и чем дольше римляне будут сопротивляться, тем меньше милосердия останется в сердцах гуннов.

— Я не сомневаюсь в силе войска гуннов, но, прости, не могу представить твоих воинов на улицах Рима. Господь не допустит гибели города, в котором нашло убежище множество его последователей и в котором кроме грешников много праведников.

— Рим может избежать гибели, — неожиданно согласился Аттила. — Есть только один способ спастись твоему городу: отдайте мне нареченную невесту вместе с наследством.

— Это невозможно, — признался Лев. — Гонория посвятила себя Богу, и ни один мужчина не может ее коснуться.

— Вот как?! — нахмурил брови Аттила. — Я согласился отпустить пленных за малую цену, а римляне ни в чем не хотят мне уступить?

— Гунны обратят в прах подлый город! И никто не сможет им помешать! — вдруг раздался скрипящий голос из угла шатра, причем фраза была произнесена на латыни. Единственный глаз Ульдина дышал ненавистью, казалось, еще мгновение, и он выскочит из глазницы.

— Я понимаю тебя, — промолвил Лев. — Кто-то из нашего народа обошелся с тобой подло. Однако ненависть не лучший помощник разуму. Наш Господь учит отвечать добром даже на зло, и милость Божья станет великой наградой за терпение…

— Я имею право на ненависть. — Мягкость Льва немного успокоила старика, но не изменилось его отношение к римлянам. — Вся моя жизнь, мой нынешний вид — свидетельства коварства римлян. Я пытался жить в дружбе с твоим народом, когда был моложе Аттилы. Мой отряд нанялся на службу к восточному императору и в самых трудных битвах приносил ему победу. Тогда по империи бродили мятежные готы Гайнаса, и никто не мог их уничтожить либо изгнать. Мне обещали горы золота и полное содержание для моих воинов за то, что оказалось римлянам не по силам. Гунны потеряли много храбрых воинов, однако настигли готов во Фракии. Я собственноручно отрубил голову Гайнасу, доставил ее в Константинополь и бросил к ногам императора.

Буду честен: мне вручили обещанную награду, а гунны первые годы получали хорошее довольствие. Все было замечательно (если не считать многих наших товарищей, погибших за империю), пока были нужны наши мечи и луки, наша кровь и жизни. Но вот наступил мир, и римляне позабыли о своих защитниках. Вместо хлеба нам присылали тысячу оправданий, почему его нет: неурожай, нашествие саранчи, морские разбойники захватили суда с зерном… А дети гуннов умирали от голода. Я не стал мстить лжецам, но повел свой отряд в земли западных римлян. Нас давно приглашал их военачальник Стилихон.

В те времена бесчисленные толпы готов Радагайса вторглись на их земли и двигались к Риму, оставляя позади себя дымящуюся пустыню. Стилихон оказался славным воином. Он встал на пути готов, а гунны с аланами напали на Радагайса с двух сторон. Мы избивали готов до тех пор, пока те не взмолились о пощаде. Нам достались вереницы пленных; воины продавали их по солиду за голову. После этой победы готы бежали в страхе от одного лишь случайно произнесенного слова "гунн".

Победители получили ужасные награды; "щедростью" западные христиане превзошли восточных. Стилихона казнили через два года. Затем они решили избавиться от меня хитроумным способом. Римлянам не нужно было войско гуннов, но каждый знатный римлянин мечтал обзавестись десятком-другим наших храбрых воинов. История повторилась: я перестал получать от Рима деньги и съестные припасы, но в то же время десятники и сотники щедрыми посулами сманивались вместе со своими воинами. Гунны продавали себя, как еще недавно сами торговали готами.

Войско таяло без битв и труднейших походов. Я почувствовал, что ко мне приближается "награда" Стилихона. С верными людьми я вырвался во Фракию, но римляне желали отнять у меня жизнь. Они вступили в сговор с готами — моими злейшими врагами. Римляне и готы окружили наше небольшое войско недалеко от тех мест, где встретил свой последний час Гайнас.

Гунны сражались, как всегда, храбро, но враги численно превосходили их в десятки раз. Особенно усердствовали готы, которые помнили: кто виновен в смерти их храбреца — Гайнаса. Им представился случай отомстить, и готы без сожаления платили тремя своими жизнями за каждого сраженного гунна. Римлянам оставалось только добивать раненых. И еще… Твои соотечественники пришли поиздеваться, когда все закончилось.

Я лежал на трупах своих воинов, кровь текла из отрубленной левой ноги. Словно в тумане, ко мне приблизились легат с военным трибуном.

"Оказывается, непобедимый гроза готов также смертен", — произнес легат.

"Он еще жив, смотри-ка, шевелит своим обрубком, силится встать на ноги, — ухмыльнулся военный трибун. — А встать-то не на что".

"Ноги гунну не особенно нужны. Они родятся, живут и умирают на коне".

"Ему трудно будет сохранить равновесие. Ведь правая часть тела теперь тяжелее первой".

"В наших силах помочь несчастному, — сочувственно произнес легат и приказал: — Ликтор! Отруби нашему другу правую ногу, да так, чтобы обе сравнялись".

Я перестал видеть и слышать, когда топор ликтора опустился на здоровую ногу. Умереть мне не позволили готы. Их знахари остановили кровь и каленым железом прижгли остатки моих ног. Готы спасли меня… только для того, чтобы продлить мучения. Они в качестве награды за помощь попросили у римлян железную клетку и в ней возили меня по весям и воинским стоянкам. Все готы желали видеть когда-то непобедимого Ульдина в положении пойманного в силок зайца. Так продолжалось много лет. Охранявшим меня готам захотелось еще больше порадовать соотечественников: сначала мне вырвали глаз, потом отрезали нос. Чтобы причинить большую боль, каждый день раны посыпали солью. Жажда мести помогала мне выжить.

Иногда меня не кормили целыми неделями. Я ел траву, которая произрастала в клетке. Несчастные глупцы захотели лишить меня даже такого пропитания, они посыпали солью всю землю в клетке. Соль съела траву и принялась за металл. Однажды я почувствовал, что нижние прутья могу переломать, словно древко стрелы.

Мне удалось доползти до коней готов. И… о чудо! В табуне я увидел своего красавца — Урагана! Он откликнулся на мой зов, единственный мой безмолвный друг! Умное животное поняло, что хозяин не сможет, как прежде, вскочить на его спину, и легло подле меня. Так я взобрался на своего Урагана. Никто не смог остановить меня, гунн на коне — это единое целое, которому по силе нет ничего равного на земле. Лишь по ошибке природы или богов они не рождаются соединенными вместе.

— Я согласен, Ульдин, с тобой поступили несправедливо, — сочувственно промолвил Лев. — Однако прошло много времени с тех пор, как произошли неприятнейшие для тебя события. Разве не так?

— Немало, — согласился искалеченный старик и уточнил: — Мой сын успел вырасти, состариться и умереть.

— Предавшие тебя, храбрый воин, покинули мир живых, — заметил Великий понтифик. — Разве можно ненавидеть тех, кого уж нет?

— Люди умерли, но остался народ, — упорствовал Ульдин. — И пока хотя бы один римлянин останется на этой земле, я не смогу считать себя отомщенным.

— В каждом народе имеются люди подлые и благородные. Разве среди гуннов ты не вспомнишь за свою долгую жизнь несколько человек, которые были достойны твоего презрения? И разве по ним ты судишь о целом народе? Плохие люди найдутся и среди римлян, но разве можно желать смерти всему народу из-за них? Возможно, легионеры, которые издевались над тобой, пострадали на этой земле — не менее сурово, чем ты. В любом случае за свои поступки им держать ответ перед Богом. Каждый получит награду по делам своим…

— Не переубеждай, римлянин, того, кто ненавидел всю жизнь. На склоне лет менять свои мысли поздно.

— Прежде всего, ненависть приносит неприятности тому, кто ненавидит. Радость жизни проходит мимо человека, посвятившего себя мести.

— Ты лжешь, служитель чужого неба! — возмутился старый гунн. — Ненависть дает силу и желание жить. Разве мало лет прожил я, которому не давало навсегда уйти в землю только желание мести?

— В юности я недоумевал: почему долго живут люди, делавшие зло другим, а добрые часто уходят прежде срока, — признался Лев. — Лишь потом я понял, что первым дается время изменить свою жизнь, исправить ошибки, дабы после смерти не оказаться там, где мрак, боль и скрежет зубов. Добро победит зло, и слово возьмет верх над мечом.

— Несчастный! Ты вошел в наш лагерь, когда землю покрывал туман, и не мог видеть всю мощь гуннов. Немедля покинем шатер, и ты убедишься, что не найдется силы, способной остановить войско Аттилы. Меч всегда будет править этим миром!

Против желания старого воина не посмел возразить и Аттила.

Меч апостола Петра

Вождь гуннов и римский посол вышли на обдуваемый порывистым ветром холм. Следом четверо воинов вынесли безногого советника, последним шатер покинул всегда неторопливый Онегесий. По небу ползли черные тучи и приближались они именно к лагерю гуннов. Ульдина не интересовало стремительно темнеющее небо, его восторженный взгляд был направлен к подножью холма, сплошь усеянного людьми и лошадьми.

— Смотри, римлянин, какая сила перед нами! Есть ли на земле войско более многочисленное и более готовое к битве, чем это?!

— Оно непобедимо! — согласился Лев. — Никто не сможет одолеть гуннов на Италийской земле. Однако на небесах есть Господь, и по Его воле совершаются многие дела в нашем мире. Мы можем стать свидетелями самых удивительных событий, которые невозможно постигнуть разумом человеческим. И первые станут последними, а последние окажутся впереди всех. Тот, кто был в грязи, вознесется на великую высоту, а великие обратятся в прах.

— У кого сила — у того и победа. — Аттила вдохновился открывшимся зрелищем и речами Ульдина. — Ничто и никто не помешает гуннам стереть твой город с лица земли. Только покорность римлян может спасти их. Если они осмелятся противостоять гуннам, на месте Рима раскинется пастбище для наших коней.

Пошел дождь, на небе засверкали молнии, послышались раскаты грома — и они с каждым мгновением становились громче. Некоторые гунны подняли вверх мечи и принялись грозить небу в ответ. Аттила был доволен своими храбрыми воинами, но Лев только насторожился — он чувствовал: сейчас должно что-то произойти.

— Какие необычные молнии! — воскликнул Аттила. — Похожи на меч.

— Это меч апостола Петра! — произнес Великий понтифик. — Святой желает нам что-то сказать.

— Каким образом он присоединится к нашей беседе? — презрительно ухмыльнулся вождь гуннов.

Событие, произошедшее в следующее мгновение, стерло презрительную улыбку с уст Аттилы в один миг. Рядом с ним телохранитель поднял оружие вверх и вместе с прочими воинами вызывал гневающееся небо на бой. Удар небесного меча пришелся в поднятый вверх клинок телохранителя. Огонь вспыхнул на металле и ушел в человека. Он упал на землю с такой силой, словно был поражен снарядом из камнеметательной машины.

Товарищи бросились на помощь упавшему, но того уже ничто не могло спасти. Ужас застыл на лицах гуннов: у сраженного небесным мечом глазницы были пусты. Их содержимое разорвалось на части и разлетелось в разные стороны. На лице запечатлелись знаки: на лбу меч, а на щеке черный крест.

— Он видел римского Бога, — предположил находившийся поблизости прорицатель, — никто после этого не может оставаться в мире живых.

Гунны в ужасе побежали прочь от тела сраженного товарища, словно мертвый мог быть опасен. Самого быстрого, мчавшегося впереди всех, догнала молния и страшным ударом сразила наповал. Бежавшие застыли, быстрые ноги не могли даровать спасение — самый лучший из них погиб первым. Отважные гунны теперь малодушно падали наземь, укутывали головы одеждами, иные закрывали ладонями глаза, чтобы сберечь их и не видеть творившегося вокруг ужаса.

Бесстрашных воинов, которые прежде совершенно не ценили собственных жизней в битвах, теперь было странно лицезреть в положении детей, впервые в жизни застигнутых непогодой. Объяснить их нечеловеческий страх можно было только их же древними верованиями. Кочевники поклонялись Небу, оно было их главным божеством, которое носило имя Тенгри. Гнев небесного покровителя для гуннов был страшнее всех вражеских армий. И теперь Небо ясно показало, что оно недовольно гуннами.

Аттила был неприятно поражен поведением лучших воинов. Даже телохранители, готовые в любой миг отдать за него жизнь, покинули своего вождя. Благоразумный Онегесий с вершины холма спустился шагов на сто вниз, слез с лошади и передал поводья телохранителю. Немного поразмыслив, он вручил воину и свой меч, в битве с небесной стихией не только бесполезный, но, как оказалось, вредный для владельца. Где-то в стороне слышался гневный голос Ульдина, сыпавшего ругательства то небу, то в сторону трусливых соплеменников. Аттила остался лишь в обществе Великого понтифика.

Ливень продолжался, периодически над лагерем сверкали молнии, их сопровождали страшные раскаты грома.

Аттиле выражать страх было нельзя, даже если малейшую тень этого жалкого чувства воины прочтут в глазах предводителя, дни его будут сочтены. Почему-то именно в эти мгновения Аттиле померещился образ Рутилы, погибшего восемнадцать лет назад. Последний был его дядей и правителем гуннов, именно от него к Аттиле перешла власть над воинственным народом. Рутила одержал много славных побед, он заставил весь мир бояться и уважать гуннов. Но не подвиги дяди внезапно возникли перед глазами Аттилы, а его последний час. Рутила шел на Константинополь, но… не достиг его. Повергла правителя гуннов не вражеская армия, а молния, сразившая его мгновенно на виду всего войска. Говорят, император ромеев коленопреклоненно просил своего Бога остановить нашествие и спасти град Константина… Теперь Аттила вознамерился покорить главную столицу римлян, и так некстати возникло обожженное небесным огнем лицо Ругилы, его широко раскрытые мертвые глаза, обращенные к черным тучам.

— Пойдем-ка в шатер, переждем непогоду, — предложил он Льву.

— Подожди, нам нельзя трогаться с места. Апостол Петр еще гневается. — Великий понтифик ухватился за руку Аттилы.

Военачальника разозлила неслыханная наглость римлянина, и Аттила уже занес свободную руку, чтобы его ударить. Но в этот миг он увидел на небесах позади Льва странное действо. Поднятая вверх рука застыла неподвижно. Аттила, словно завороженный, описывал картину, на которую указывала его рука, направленная вверх совершенно для другой цели:

— Два огромных человека на небе, в одеждах, как на тебе, римлянин… В руках огненные мечи.

— Это апостолы Петр и Павел, — спокойно пояснил Великий понтифик. — Они приходили ко мне прошлой ночью и обещали спасти Рим.

Изумленный Аттила не мог оторвать взгляд от неба.

— Как они могли прийти к тебе?!

— Я видел Петра и Павла во сне, — признался Лев. — Но только теперь понял, что был то не сон.

Тем временем около небожителей возник огненный шар. Один из старцев взмахнул огненным мечом, и сгусток пламени покатился в сторону Аттилы и Льва. Не долетев несколько шагов до них, шар сделал полукруг и направился прямо в шатер военачальника гуннов. Походное жилище вспыхнуло ярким пламенем и продолжало гореть, несмотря на то что с небес не переставая хлестал ливень. Когда подходил к концу материал, пригодный для горения, в шатер ударила молния. Ее сопровождал оглушительный раскат грома, от которого Лев и Аттила на некоторое время совершенно оглохли. Удар небесного меча поднял вверх догоравшие остатки кожи — основного строительного материала этого сооружения. В воздухе клочки вспыхивали ярким пламенем и разлетались на сотни шагов.

Страх нашел свою лазейку и в душе храбрейшего вождя; левое веко его начало судорожно дергаться, в глазах появилась растерянность, и он с ужасом смотрел на место, где только что находился его шатер. Остальное войско не так сдержанно воспринимало гнев Неба. Паника и хаос царили в лагере гуннов такие, как будто они попали в западню, устроенную врагом, и теперь были им нещадно избиваемы. Ульдина до сего времени четверо гуннов несли на римском паланкине, но теперь воины, не сговариваясь, бросили носилки, упали наземь и закрыли головы руками. Безногий старик барахтался в грязи и грозил самой лютой смертью лежавшим подле него носильщикам.

На некоторое время стихия утихомирилась. Пошел ровный дождь. Владыка небес показал свой гнев, и люди его поняли — по крайней мере, те, что должны были его понять. Аттила глядел на свое ничтожное, словно потерпевшее поражение, войско и не испытывал ни ярости, ни бешенства; ведь он и сам недавно испытал ранее неведомое чувство страха. Предводитель гуннов только укоризненно произнес:

— Найдется ли среди воинов несколько храбрецов, которые помогут почтенному Ульдину?

Один из лежавших носильщиков паланкина поднялся и начал пинать ногой товарищей. Сыпавшиеся непрерывно удары скоро вернули им разум. Одни начали поднимать советника, другие поднесли вывалянные в грязи носилки, но Ульдин с презрением их оттолкнул:

— Прочь, жалкие овцы! Коня мне!

Желание старика исполнили. Пылавший ненавистью Ульдин поднял коня на дыбы, стремясь передать животному свою великую ярость. Похоже, это ему удалось. Подчиняясь всаднику, конь поскакал в самую гущу лежавших воинов; копыта его разбивали головы, ломали хребты, дробили ребра. Этого Ульдину показалось мало. Он выхватил меч и занес для удара:

— Трусливые ничтожества! Я порублю каждого, кто сейчас не встанет на ноги и не возьмет в руки свое оружие! Глупцы! Небо сожгло шатер Аттилы потому, что хотело сказать: довольно стоять на месте! Мы идем на Рим! Небо торопит нас!

В это время раздался страшнейший раскат грома. Молния вошла в меч Ульдина и пронзила насквозь всадника и скакуна. Оба упали наземь и, не издавши ни звука, околели. Старый гунн, который был испытан всеми видами смерти, пал, сраженный единственной силой, которую боялись гунны, — и погиб храбрый Ульдин в виду всей армии. Начавшие подниматься воины увидели страшную смерть столетнего воина и снова упали на землю. Они оставались в таком положении до тех пор, пока гроза полностью не прекратилась.

Стихия навеки успокоила Ульдина, вступившего с ней в спор, и пошла на убыль. Не обращая внимания на мелкий теплый дождик, Аттила с грустью осмотрел свой лагерь: он напоминал поле битвы, причем которая закончилась не в пользу гуннов. И вдруг предводитель гуннов вспомнил о чем-то важном и едва не бегом поспешил к тому месту, где стоял его шатер.

Здесь хранилась походная казна. На месте шатра среди дымящегося мусора валялись золотые и серебряные монеты, украшения. Иные вещи расплавились, застывшие капли драгоценных металлов засеяли вершину холма. Льву одна монета показалась любопытной, он никогда не видел денег подобной толщины. Великий понтифик поднял монету, и сразу стала понятна причина ее необычности: некая сила намертво соединила благородный солид с изображением Валентиниана с золотым безантом, на котором красовался император римского Востока — Феодосий.

Аттилу валявшиеся под ногами сокровища не интересовали. Нещадно втаптывая в песок золото, он искал более ценную вещь. Наконец, под россыпью монет он увидел острие меча. Разбросав в стороны все лишнее, военачальник извлек меч. Он оказался совершенно негоден: оружие местами расплавилось и согнулось, а на самой середине его лезвия металл почти прогорел вовсе. То был Марсов меч, который даже при ударе о камень не получал зазубрин. Гунны верили, что меч послан небом и, пока он с ними, войско Аттилы непобедимо. Военачальник сам же сделал случайно попавшее в руки оружие талисманом победы.

Слеза упала на негодный металл, который еще недавно был знаменитым Марсовым мечом. Аттила без особых усилий переломал о колено оружие, сраженное мечом небесным. Обе половины он бросил под ноги телохранителя со словами:

— Закопай это в землю немедленно и забудь о его существовании.

Потерю Марсова меча соотечественники все же заметили, и печальная весть разлетелась по лагерю.

Дыхание смерти

К полудню ярко светило солнце, как будто не бывало в этот день грозы и ливня. Однако последствия стихии никуда не исчезли вместе с ней — в разгромленном лагере никто не спешил наводить порядок и, что самое худшее для Аттилы, полностью изменилось настроение его обитателей. Онегесий понял, что сегодня римским послам лучше не приближаться к предводителю гуннов, и распорядился позаботиться об отдыхе немолодого Льва. Для него и Проспера выделили просторный шатер; стол в нем накрыли яствами — не слишком роскошными, но подобными довольствовался и сам Аттила.

После обеда Проспер задремал, а неутомимый Лев вышел на прогулку. Он бродил среди тысяч врагов, но ни у кого из гуннов не возникало мысли потревожить этого пожилого, с необычно огромной бородой, римлянина.

Поодаль от лагеря его привлекла толпа гуннов — числом более ста; люди эти выглядели изгоями, отторгнутыми от единого тела. Великого понтифика неизменно тянуло туда, где боль, страдания, где требовалось утешение; не ошибся он и на этот раз. Увиденное заставило сердце Льва сжаться от жалости. Все отверженные были мучимы жестокой лихорадкой; иных жар съедал настолько, что они сняли с себя одежды и лежали, прижавшись к холодной земле — словно хотели отдать ей свое тело. Два человека были мертвы, их больные товарищи, тратя последние силы, копали могилу — здесь же, подле трупов. Иногда отверженным бросали, словно собакам, какую-то еду. Судя по их исхудавшим телам, происходило это нечасто. Полученную лепешку эти несчастные делили между всеми товарищами — по крайней мере, теми, кто еще мог и желал есть. Среди толпы страдающих гуннов Лев заметил четырех больных римлян — видимо, из числа пленных. Даже опустивши одну ногу в могилу, умиравшие продолжали оставаться людьми. Пожалуй, пред лицом приближающегося конца они были добрее тех, кто не думал о смерти: еду делили на всех, и римляне получали точно такой кусочек лепешки, как и гунны. Жестокая болезнь навсегда объединила враждующие народы. Чтобы они не смогли идти в сторону лагеря, перед обреченными стояли воины с длинными копьями. Едва кто-то приближался к проведенной на земле черте, получал укол от соплеменника, который мог быть смертельным.

Льву захотелось помочь несчастным людям хотя бы сочувствием, но два скрещенных копья преградили ему дорогу.

— Если ты, римлянин, переступишь черту, то останешься за ней навсегда, — пояснил один из воинов.

Онегесий увидел Льва подле обреченных и поспешил к нему; грек понял, что любознательность и доброта гостя могут обернуться для него бедой.

— Давай-ка, Великий понтифик, отойдем подальше от людей, ожидающих скорой смерти, — предложил советник. — Я понимаю, что желаешь им помочь, но все твои действия не только не имеют смысла, но и опасны. В них сидит страшная болезнь, от которой нет спасения. Мы называем ее дыханием смерти, ибо, если воздух из груди больного человека попадет к здоровому — последнего ждет та же участь. Вот почему все больные удалены из лагеря.

— Возможно ли выздоровление при этой болезни?

— Чудеса иногда случаются. Но только один человек из ста находившихся над пропастью возвращается в долину жизни. Против этой болезни бессильны наши шаманы и лекари других народов. Остается только ждать, кого из счастливцев болезнь отпустит сама.

— Им дают мало еды, — посочувствовал Лев.

— Больным нужнее вода. Потому им отвели место, где протекает ручей. А еда… К чему ее тратить на тех, кто должен умереть.

Пока римлянин и грек вели беседу, мимо них провели еще дюжину гуннов, мучимых лихорадкой. Жестокая болезнь вырывала у Аттилы воинов без битв и сражений.

Онегесий не убедил Великого понтифика в безнадежности изгоев, а его рассуждение о бесполезности кормления больных ужаснули. Лев направился к своему шатру, в пути рассуждая: какую помощь можно оказать умирающим людям. Проспер к тому времени проснулся и чувствовал себя виноватым, глядя на запыхавшегося от быстрой ходьбы Льва.

— Могу ли быть тебе полезным? — спросил он Великого понтифика, который, казалось, никогда не отдыхал.

— Нелишним будет твое участие в одном замысле. — Лев кратко рассказал секретарю о лагере обреченных и в конце произнес: — Надо помочь этим людям.

— Я сделаю все, что ты сочтешь нужным. Только какого рода помощь мы сможем оказать тем, кто в ближайшие часы или дни должен умереть? Все, кто приблизится к ним, заразятся смертельной болезнью, — осторожно промолвил секретарь. — Ты, Великий понтифик, всегда заботился о других, но не о себе. Однако подумай: что будет, если христиане лишатся отца — теперь, когда решается судьба Рима. И что станет с римлянами, если мы принесем в город дыхание смерти. Боюсь, тогда не придется переживать о гуннах, которые желают захватить Рим, а его жителей продать в рабство.

— Всю дорогу — от убежища отверженных до нашего шатра — я размышлял, чем им помочь. Мы не можем утешить больных, привести к ним лекарей — запрещено переступать границу их лагеря всем; и эту меру нужно признать разумной. Единственное, чем мы можем облегчить их страдания, — это доставить в лагерь обреченных продукты. У гуннов плохо с провиантом, голодают воины, и на почти мертвых тратить хлеб они не собираются. Если суждено больным умереть, то пусть причиной их смерти станет не голод! Если не возражаешь, мы сейчас же отправимся на ближайшие к лагерю виллы и селения и постараемся найти что-нибудь съестное.

— Отправлюсь на поиски съедобного я один, — твердым голосом произнес Проспер, — тебе нельзя покидать шатер. В любой миг Аттила может позвать тебя для беседы. Я чувствую, скоро он примет решение идти на Рим или возвращаться в Паннонию.

— Ты прав, — согласился Лев. — Возьми с собой все наши деньги, лошадей. Одному тебе не придется исполнять сложную миссию. Ты позабыл о нашем вознице, который остался приглядывать за лошадьми на подходе к лагерю гуннов. Он весьма смышленый, расторопный человек, а потому принесет больше пользы, чем я. И еще… Онегесий дал мне искусно вырезанную из дерева фигурку боевого коня. Он сказал, если возникнут недоразумения с гуннами, показать ее. Кажется, это маленькая игрушка является здесь охранной грамотой. Возьми вещицу с собой…

— Но как же ты без защиты?

— Честно признаться, я о подарке Онегесия забыл сразу же, как получил. И надобности пользоваться этим деревянным конем не появлялось. Тебе же доставить провиант мимо полуголодных гуннов без такой охраны не получится.

Не только доставить, но и найти что-то съедобное представлялось делом немыслимо трудным. Гунны разграбили все окрестности Амбулейского поля. Однако Великий понтифик недаром похвалил возницу; слуга каким-то особенным чутьем находил места, где римляне скрывались вместе со своим скарбом. Он отыскивал тайные убежища в дремучих лесах и болотах, а Просперу оставалось только уговорить беглецов на продажу части своих припасов.

Утром следующего дня повозка, за которой лениво тащились привязанные коровы, приблизилась к лагерю гуннов. Она была так нагружена продуктами, что секретарю Льва и вознице пришлось идти пешком. Немолодой Проспер одной рукой держался за оглоблю, чтобы хоть немного облегчить себе путь. Тем временем гунны узрели содержимое телеги и с радостными лицами потянулись к ней. Проспер извлек фигурку коня и, немного сомневаясь в ее силе, поднял над головой. Настроение гуннов при виде деревянной игрушки ухудшилось, и они позволили маленькому обозу беспрепятственно двигаться дальше.

Лев с великой радостью встретил своего секретаря у лагеря обреченных. Проспер и возница, в свою очередь, были довольны, что им удалось выполнить задание Великого понтифика, которое, к слову, никто другой не смог бы воплотить в жизнь. Но более всего были рады люди, которых вычеркнули из списка живых. Почувствовав неожиданную заботу, поднялись с земли даже те, кто лёг дожидаться своего смертного часа и больше никогда в жизни не собирался менять положение тела. Никто в это мгновение не подумал, что израсходованы все деньги, которые Лев собирался потратить на выкуп пленных. О деньгах Великий понтифик вспомнил, когда ближе к вечеру его пригласил в шатер предводитель гуннов.

— Посланник императора, ты хотел услышать: пойдут ли гунны на Рим? Я готов ответить на главный твой вопрос.

Аттила замолчал. Надолго. Зная, как трудно предводителю гуннов отказаться от давно намеченной цели, Лев осторожно промолвил:

— Весь христианский мир будет благодарить короля гуннов, если он помилует город и его население.

— Онегесий не единожды возражал против похода на Рим, и его настойчивость пробудила во мне худшие подозрения, — признался Аттила. — Я только не мог понять, чем римляне могли купить человека, который распоряжается моей казной и может иметь все. Самое удивительное, Онегесия не интересует золото, необычные яства его не прельщают и ему достаточно одной жены — мой советник довольствуется малым и не терпит излишеств ни в чем. До недавнего времени я не сомневался, что Онегесий на этот раз дает плохой совет: дорога на Рим открыта, город не имеет достаточного количества защитников, которые могли бы устоять перед гуннами. Но… Последние события, происходившие вокруг гуннов и с ними, приводили к мысли, что старому советнику доступны для понимания какие-то вещи, которых невозможно увидеть мне. Окончательно убедили меня два человека на небе, которые из-за твоей, римлянин, спины угрожали мечами. Теперь могу признать, что напрасно подозревал Онегесия. — И неожиданно для всех присутствующих Аттила объявил: — Завтра гунны уходят в Паннонию, Рим пусть остается римлянам.

— Благодарю тебя, великий воитель: за сохраненные жизни, за непролитую кровь, за неразрушенные города! — не пытался скрыть свою радость Лев.

Собственно, Аттила не мог сказать ничего другого, потому что после грозы гунны поверили, что Небо перешло на сторону римлян. Воевать против Неба воины Аттилы были не готовы, а единственный человек, который мог вдохновить их на продолжение похода, погиб от небесного меча. Жестокие болезни с каждым днем собирали все больший и больший урожай остывших тел; гнетущее впечатление производили несчастные умирающие изгои, которые еще недавно были полными надежд воинами. Их товарищи желали поскорее уйти с зараженной земли.

Напоследок Аттила совершил доброе дело, чем удивил даже невозмутимого Онегесия:

— Я отпускаю всех пленных римлян, которые имеются в лагере.

— Ты просил за них малую цену, однако… и эти деньги я не смогу отдать сегодня или завтра, — признался Великий понтифик, помнивший о договоре.

— Мне известно, на кого ты их потратил. Гунны рассказывают удивительные вещи: те больные воины, которые должны были умереть, получив твой хлеб, возвращаются к жизни. Недаром римляне называют тебя отцом. Я не могу брать золото с человека, который проявил заботу об умирающих врагах. Пленных соотечественников возьми без выкупа.

— Благодарю тебя, великодушный правитель гуннов! — Лев не ожидал такой доброты от человека, которого в Риме считали вышедшим из ада. Вместе с тем его мучил еще один вопрос: — Множество римлян гунны отправили в Паннонию. Можно ли выкупить на волю тех несчастных или хотя бы облегчить их участь?

— У прежних пленников теперь есть хозяева, — пояснил Онегесий. — Они уплатили деньги или обменяли рабов на какие-то вещи и не отпустят свою собственность столь же великодушно.

— Онегесий прав, — кивнул головой Аттила, — римлян, оказавшихся за горами, вернуть тебе будет труднее. Даже я не могу отнимать у гуннов их имущество. Можешь не беспокоиться: с рабами мой народ обходится милостиво. Гунны понимают переменчивость бытия: одна неудачная битва может превратить хозяев в рабов, а потому они не делают с пленниками то, чего не хотели бы сами получить при неблагоприятном исходе дела.

— Все же римляне чувствовали бы себя лучше свободными, и у себя в отечестве, — вздохнул Лев.

— Пусть твой город отправит в Паннонию послов. Они пройдутся по нашим становищам и выкупят из плена соотечественников по цене обычного раба.

Бичом Божьим, Гневом Господним называли Аттилу римляне, однако сегодня грозный повелитель гуннов не соответствовал прозвищам. И хотя он привел войско гуннов на Италийскую землю вовсе не в гости, Лев почувствовал себя должником этого необычного человека.

— Я могу что-нибудь сделать для тебя? — спросил Лев, когда понял, что беседа подошла к завершению.

— Да. — Аттила не стал отвергать предложение Великого понтифика. — Здесь останутся больные гунны — до тех пор пока либо не умрут, либо не выздоровеют окончательно. Им запрещено покидать отведенное место до тех пор, пока их рок не сделает окончательный выбор между жизнью или смертью. Коль ты начал заботиться об этих людях, то, надеюсь, продолжишь это делать.

— В этих местах есть монастырь, обитатели которого взяли на себя обязанность помогать больным и немощным. Я поручу настоятелю заботу обо всех, кто останется на Амбулей-ском поле после твоего ухода.

На всякий случай

Повозка, запряженная четверкой лошадей, покинула разбитую проселочную колею. Прекрасная, ровная и прямая, словно полет стрелы, Эмилиева дорога позволяла ехать с большей скоростью, но возница постоянно придерживал лошадей. Повозка делала кратковременные, но частые остановки, дожидаясь толпу истощенных людей. То были вчерашние римляне-пленники, которых Лев продолжал опекать. Большая часть римлян, отпущенных Аттилой на свободу, были родом из североиталийских городов — они разбрелись по своим домам. Но десятка два — уроженцы Рима — составили Великому понтифику довольно обременительную компанию. Кроме того, в повозке лежал Проспер. Переутомление притянуло за собой болезнь, и все вместе жизненные невзгоды свалили с ног верного секретаря. Некоторое время Лев никому не позволял приближаться к повозке — до тех пор пока не убедился, что болезнь Проспера не похожа на ту, что гунны зовут дыханием смерти. Однако путешествие по разбитой дороге явно не пошло на пользу секретарю.

Возле первой же таверны повозка остановилась. Не успевшие насладиться свободой римляне едва не погибали голодной смертью, а потому они жадно смотрели на здание, за стенами которого должна быть еда. Ведь до сих пор они шли по земле, совершенно разоренной гуннами. При всем желании трудно было купить что-то даже за большие деньги, потому что даже местные селяне голодали. Имелось еще одно существенное препятствие между римлянами и едой: денег не нашлось бы ни у кого. С учетом последнего обстоятельства, римлянам незачем было входить в таверну, но и удаляться от нее никто не желал. Так, вся толпа во главе с Великим понтификом и стояла некоторое время…

Наблюдательный возница кинул взор на одну из упряжек, которая остановилась у самых дверей таверны, и произнес:

— Лошади другие, а повозка мне знакома.

Лев присмотрелся к объекту внимания слуги и принял решение:

— Думаю, стоит зайти в таверну, чтобы убедиться в правильности твоих наблюдений.

Как и в последний их совместный обед, стол перед Ави-еном и Тригецием был заполнен самыми разнообразными яствами. Чревоугодники только приступили к своему любимому занятию, так как большинство блюд оставалось нетронутым. Императорские послы от удивления встали и широко раскрытыми глазами уставились на Великого понтифика. Из-за спины последнего бывшие пленники поглощали глазами еду, которая была заказана не для них. Лев поспешил исправить эту несправедливость:

— Вместе со мной идут римляне, находившиеся в плену у гуннов. Некоторые из них не видели пищи неделю и больше. Они будут чрезвычайно благодарны вам, если позволите взять хоть что-то с вашего скромного стола.

— Пусть возьмут все, — расчувствовался жалостливый Тригеций.

Авиен тяжело вздохнул, но переживать о неудавшемся празднике чревоугодия было бессмысленно. И ему пришлось поддержать товарища:

— Мы рады оказать хотя бы эту помощь соотечественникам. На здоровье вам, братья!

— Ешьте самую малость, чтобы еда вам пошла на пользу. Помните: после долгого голодания избыток кушанья — смертельный яд, — предупредил Лев недавних пленников. — Поделитесь с теми, кто остался на улице.

— Отец наш, ты все же отыскал Аттилу? — не терпелось узнать Тригецию.

— Если вы расплатились за кушанья, то нам в этом помещении делать нечего. — Лев бросил взгляд на мгновенно опустевший стол, за которым продолжали сидеть неизвестно для чего послы Валентиниана.

Все трое вышли из таверны. В качестве нового пристанище они избрали удобные скамьи под сооруженным из жердей навесом. Расползшаяся по нему виноградная лоза защищала от солнца и источала великолепный аромат. Уединившись здесь, Лев наконец-таки ответил на вопрос Тригеция:

— Я был в лагере Аттилы.

— И что?! Он идет на Рим или нет?! — Нетерпение на этот раз поразило Авиена.

— Аттила покидает Италийскую землю.

— Как же тебе удалось уговорить варвара?! Разве мог Аттила по доброй воле отказаться от своих планов? — Удивление консуляра не имело предела. — Ведь на всем протяжении прекраснейшего пути мы не встретили ни единого легиона, который мог бы оказать сопротивление гуннам.

— Не я, но Господь замыслил спасти наш город от уничтожения. Он повелел апостолам Петру и Павлу пригрозить с небес Аттиле, и свирепый завоеватель покорился желанию нашего Господа.

— Эти истощенные римляне… Ты выкупил их у гуннов? — поинтересовался Тригеций.

— Аттила отпустил всех пленников, ничего не требуя взамен.

— Удивительное благородство варвара! — воскликнул Авиен и тут же сделал приятный для себя вывод: — Получается, нам с Тригецием можно возвращаться в Рим?

— Разве вам не досадно: проделать столь долгий путь напрасно? — спросил Лев.

— Не всем дано совершать подвиги, — смиренно промолвил Авиен, — Аттила избавил нас от необходимости отговаривать его от рокового шага.

— Ты, Великий понтифик, убедил варвара даже отпустить пленных, — согласился с товарищем Тригеций. — Нам остается только принести радостные известия императору и гражданам.

— Радость будет неполной, потому как много римлян томится в рабстве у гуннов, многие из них уже отправлены в Паннонию, — разочаровал товарищей Лев. — И в ваших силах оказать помощь соотечественникам, которые находятся в плену. Аттила не против выкупа и приказал гуннам не брать за пленников высокую цену. Пока он не передумал, следовало бы поспешить и нагнать войско гуннов во время перехода через Альпы.

Авиен и Тригеций напряженно молчали.

— В чем дело? У вас нет денег для выкупа?

— Средства есть, — признался Тригеций. — Император отдал нам все, что имелось в казне. Мы должны были купить мир за любую цену.

— Едва бы вам это удалось: Аттилу не слишком интересует золото. Но за него вы можете выкупить римлян-рабов, которые находятся у гуннов.

— Мы постараемся вернуть граждан в отечество. — Авиен собрал в кулак все свое мужество и принял решение.

— Советую вам обойти стороной бывший лагерь гуннов на Амбулейском поле. — Лев посчитал нужным предостеречь императорских послов. — Там остались воины, зараженные смертельно опасной болезнью.

— Благодарим тебя за предупреждение. — Тригеций встал со скамьи. — Судя по всему, нам следует спешить, чтобы нагнать Аттилу, пока он благожелательно настроен к римлянам.

— Еще одна просьба. — Лев также встал на ноги. — Мне придется оставить больного Проспера на этом постоялом дворе. На обратном пути, вероятно, вы остановитесь здесь, чтобы отобедать и отдохнуть. Заодно спросите о моем верном секретаре; и если он до тех пор будет оставаться здесь, возьмите его с собой.

Лев благополучно добрался до Рима. В простом монашеском плаще он торопился к базилике Святого Петра, чтобы с алтаря объявить гражданам добрую весть. Как ни спешил Великий понтифик, все же он не смог пройти мимо одного действа, совершаемого толпой соотечественников.

Путь его лежал мимо храма Юпитера Капитолийского. В древние времена этот бог считался главным в длинной череде римских небожителей. Без него не обходились самые важные события в жизни города и его граждан. В храме давались самые страшные клятвы, нарушить которые было невозможно. У статуи Юпитера консулы совершали жертвоприношения при вступлении в должность. Храм был конечной точкой триумфальной процессии, и удачливый военачальник подносил в дар Юпитеру часть добычи и свои венки. Храму жертвовали лучшую часть воинской добычи, а поскольку римляне воевали всегда, то все пространство храма было загромождено величайшими ценностями. Их было столь много, что периодически приходилось удалять из храма менее ценные дары — вражеские щиты, копья, мечи.

Но вот время придуманных богов ушло, и жертвоприношения расходовались императорами на собственные нужды — по мере надобности. Со временем начали разбирать и сам храм: военачальник Стилихон снял с его дверей золотые пластины. По его же приказу в 405 г. были сожжены хранившиеся в храме древние Сивиллины книги, содержавшие пророчества на все случаи римской жизни. Спустя пять лет в храме искали добычу готы Алариха. Ко времени понтификата Льва жилище верховного языческого бога находилось в плачевном состоянии.

Следуя мимо храма, Великий понтифик заметил непривычное оживление вокруг него. По всему видно, древнее сооружение было заполнено народом, и люди продолжали толпиться у сломанной двери, надеясь проникнуть в храм. Но вот у ворот появился мужчина, на плечах которого покоилась совершенно белая, не имеющая даже темного пятнышка, овца. Лев ужаснулся происходящему: он знал, что именно такое животное полагалось приносить в жертву Юпитеру. На его памяти никто не пытался почтить подобным образом языческого идола, и Льву почудилось, что время потекло в обратную сторону. Казалось, еще немного, и оживут: Нерон, Калигула, Тиберий…

Люди расступились перед мужчиной, несшим жертвенное животное на плечах. В образовавшийся коридор следом за плывущей над толпой овцой устремился и Лев. Коридор привел к огромной бронзовой статуе Юпитера Капитолийского. Она была слишком тяжелой, и потому скульптуру не смогли утащить готы, прошедшиеся по улицам Рима сорок два года назад; она проскользнула и мимо очей корыстолюбивых императоров, не хуже готов опустошавших языческие храмы. Или, может быть, еще оставался страх перед самым могучим богом, повелителем грома и молний?..

У подножья статуи Юпитера Капитолийского граждане соорудили алтарь. Сюда и была доставлена овца. Но течение намеченных событий было прервано, когда Великий понтифик встал подле бронзового идола. Его узнали, и весь храм, заполненный народом, замер, люди стыдливо опускали глаза, словно нашкодившие дети.

— Любезные мои, что вы задумали? Уж не воздать ли почести лукавому?!

Народ молчал. Хотя всем было известно, что Лев отправился к Аттиле, и всех волновало: чем закончится встреча, но никто не осмелился не только спросить об этом, но и поднять глаза на духовного отца.

— Тебя спрашиваю, который принес овцу. Для чего она здесь, когда должна в это время пастись в поле? — обратился Лев к мужчине с животным на плечах.

Тому пришлось отвечать:

— Отец, наши предки очень уважали этого… Юпитера, — начал оправдываться за всех римлянин, который невольно оказался в центре внимания Льва. — С тех пор как ты отправился к гуннам, ходили разные слухи… Говорили даже, что тебя нет на этом свете. Мы молились Господу нашему Иисусу, а тем временем беженцы принесли известие, что Аттила приближается к Риму. Вот мы и решили на всякий случай обратиться со своими просьбами к Юпитеру.

— Печально. Все вы слушали в храмах слово Божие и не услышали, — с глубокой тоской произнес Лев. — Разве апостолы не предостерегали уверовавших во Христа от идолопоклонства? Разве не знаете вы, что, убивая несчастную овцу под этим изваянием, вы приносите жертву бесам? Святой Павел сказал: "Не можете пить чашу Господню и чашу бесовскую; не можете быть участниками в трапезе Господней и в трапезе бесовской. Неужели мы решимся раздражать Господа? Разве мы сильнее Его?"

— Прости, отец, страх помутил наш разум. Не за себя боялись — за детей, внуков, которые едва начали жить, — признался стоявший у алтаря старец.

— Вы сделали своим близким только зло. А тем временем Господь с помощью своих верных слуг — Петра и Павла — отвратил несчастье от Рима. Небо желало испытать вас, но вы поддались отчаянию раньше, чем пришла настоящая беда.

"С великою радостью принимайте, братья мои, когда впадаете в различные искушения.

Зная, что испытание вашей веры производит терпение, — учит нас апостол Иаков. —

Терпение же должно иметь совершенное действие, чтобы вы были совершенны во всей полноте, без всякого недостатка.

Если же у кого из вас недостает мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков, — и дастся ему.

Но да просит он с верою, нимало не сомневаясь, потому что сомневающийся подобен морской волне, ветром поднимаемой и развеваемой:

Да не думает такой человек получить что-нибудь от Господа.

Человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях своих".

Идите в храм благодарить Иисуса и апостолов за спасение! — призвал трешников Лев. — Кайтесь, маловерные! Вы усомнились в силе и доброте Господа нашего!

Римлянин с овцой почувствовал себя неуютно; казалось, только к нему и относилась обличительная речь Льва. Грешнику хотелось поскорее избавиться от предназначенного в жертву животного, которое только благодаря вмешательству Великого понтифика не стало ею. Правильный выбор помог сделать понтифик:

— Доколе, граждане, вы будете кормить лукавого, когда вокруг вас столько терпящих великую нужду?! Животное было бы весьма кстати гражданам, которые пришли со мной с Амбулейского поля. Эти люди находились в плену у Аттилы, — указал Лев на исхудавших, одетых в лохмотья соотечественников. — Двое их товарищей умерли в пути. И если отдашь сумевшим выжить эту овцу — то будет самая лучшая жертва из всех принесенных тобой.

На этом история не закончилась. Чтобы у римлян не возникло соблазна на всякий случай попросить о помощи Юпитера Капитолийского, Лев повелел его статую перелить в фигуру апостола Петра, которая с тех пор и находилась в базилике его имени.

Весть о том, что Рим чудесным образом избежал разорения от гуннов, вызвала всеобщую радость. В каждом доме благодарили Господа, апостолов Петра и Павла и орудие их — Великого понтифика Льва. Между тем накрывались столы с праздничными кушаньями, из погребов извлекалось вино, сберегаемое для торжественных случаев.

6 июля 452 г. Аттила объявил Великому понтифику, что покидает Италийскую землю. По всеобщему желанию граждан этот день стал ежегодным праздником, в храмах совершались благодарственные молебны. Спустя несколько лет Лев с удивлением и горечью увидел, что в обычное воскресенье в храмах больше народа, чем в праздник избавления от смертельной опасности — когда на защиту римлян встали небесные покровители — Петр и Павел. Стоило Великому понтифику выйти на улицу, и стали понятны причины малолюдности в храмах. Люди в дни нового римского праздника устремлялись в общественные места, к празднику спасения Рима от Аттилы налаживались грандиозные представления в цирках и в театрах. Так было в прежние языческие времена, и память народа сохраняла древние традиции. Единственное отличие: торжества обходились без гладиаторских боев. "Если б римляне не утратили желания сражаться и у них имелись бы пленные, то арены цирков украсились бы человеческой кровью", — с горечью предположил Лев.

Великий понтифик не мог равнодушно взирать на полупустой храм в праздничный июльский день. В его проповеди прозвучал упрек римлянам:

— Праздник, — говорил Великий понтифик, — в память дня нашего испытания и освобождения, в который весь верующий народ стекался благодарить Бога, — этот праздник скоро позабыт всеми; немного людей присутствует на нем; это наполняет мое сердце и болью, и ужасом. Мне стыдно говорить об этом, но я не могу молчать: преданность к демонам сильнее, чем к апостолам, и постыдные зрелища привлекают народ больше, чем места, где пострадали мученики. Кто спас этот город? Кто освободил его от плена? Кто избавил его от убийств? Игры в цирках или попечения святых?

Последняя свадьба

Грабеж североиталийских земель в некотором роде поднял настроение гуннам, потерянное где-то на Каталаунских полях, но гнев их утишился только на время. Наивно было бы полагать, что небесные знаки в один миг превратили воинственных кочевников в мирных земледельцев. Гунны, конечно, умирали не столь охотно, как на заре своей европейской истории, но и добывать собственным трудом вещи, необходимые для жизни, не желали.

Кочевники привыкли к постоянному движению, и правитель их никогда не оставался в состоянии покоя. Аттила не мог не воевать, пока гуннов окружали другие народы, — точно так же, как виноградарь не мог не собирать спелые гроздья с виноградной лозы. Едва спустившись с северных склонов Альп, он отправил послов к императору Востока — Маркиану. С последнего предводитель гуннов потребовал уплаты дани, обещанной покойным Феодосием, в противном случае обещал прийти во владения Маркиана и взять то, что причиталось. Послам Запада Аттила напомнил, что невесту Гонорию следует все же выдать ему вместе с приданым. "Поступая таким образом, он, лукавый и хитрый, в одну сторону грозил, в другую — направлял оружие, а излишек своего негодования излил, обратив свое лицо против вестготов", — передает повадки Аттилы историк Иордан.

Аттила решил подчинить своей власти ту часть аланов, которая кочевала за рекой Литер. На их стойбища и устремились воины Аттилы из Дакии и Паннонии — недавних римских провинций, которые гунны теперь считали своим отечеством. Но "излишку негодования" суждено было столкнуться с серьезным препятствием, которое и помешало ему разлиться по всей Галлии.

За передвижениями опасного врага зорко следил король вестготов, и, конечно, Торисмунд понял, чем грозит ему покорение соседей. С неменьшей расторопностью он пришел на выручку аланам, и вместе с ними встретил войска Аттилы. Битва была почти столь же упорной и кровопролитной, какая произошла до того — на Каталаунских полях. Гунны, не ожидавшие иметь своими противниками одновременно и аланов, и вестготов, спешно покинули поле боя, оставляя убитых и раненых.

Аттила и после этой неудачи не впал в отчаянье и даже случай он пытается обратить в свою пользу. Изрядно потрепанное войско гуннов, возвращаясь после очередной встречи с вестготами, забрело на земли бургундов. На этот раз сражаться со свежим противником гунны желания не имели, а бургунды не сочли себя столь храбрыми и многочисленными, чтобы противостоять самому воинственному народу. Закончилось тем, что король бургундов пригласил Аттилу в свое жилище. На пиру правитель гуннов увидел дочь короля, и многочисленные неприятности сами собой отодвинулись за горизонт его мыслей.

Ильдико была невероятно красива. Дочь северных земель совсем не походила на окружавших Аттилу смуглых скуластых женщин его народа. Светлое, нежное лицо обрамляли длинные белокурые волосы. Но более всего поражали черные глаза на фоне окружающей белизны — необычные для дочерей ее народа и более характерные для гуннских женщин, а над ними столь же противоречивые брови — светлее глаз, но темнее волос. Легкая, изящная, она, казалось, не ходила, а летала. Была еще одна черта, привлекшая, в первую очередь, внимание Аттилы — неутомимая живость, свойственная юности. С огромной натяжкой их можно было назвать родственными душами. Как Аттила был переполнен различными идеями и планами, а потому не мог оставаться на месте, так в Ильдико что-то постоянно двигалось: уголок губ, брови, плечи, руки. Девушка часто из вежливости улыбалась дорогому гостю (при этом появлялись обворожительные ямочки на ее щеках) и тем окончательно его очаровала.

Аттила невольно улыбался, когда улыбка появлялась на личике принцессы. Сам того не замечая, он попадал в неловкое положение, потому что бургундский король в это время говорил о вещах вовсе не смешных. Хозяин этих земель скоро понял, что его не слышат, и, оставивши гостя наедине с его мечтами, предался чревоугодию.

К концу пира предводитель гуннов не видел своей дальнейшей жизни без Ильдико и немедленно попросил ее руки у короля. Последний не мог отказаться от предложенной чести и, разгоряченный вином, с радостью обнял зятя, который на несколько лет был старше его самого. Бургунды и гунны последовали примеру своих вождей — словно и не стояли они лицом к лицу на Каталаунских полях, будто и не разили яростно мечами друг друга — два года назад. Ильдико только нервно покусала свои красивые губы, но недолго, и через несколько мгновений прелестные ямочки вновь украсили ее безупречное лицо. Принцессы невольны выбирать свою судьбу и с радостью должны принимать собственное замужество, если оно принесет пользу их народу.

Достигнутое соглашение было щедро омыто вином, но саму свадьбу решили отпраздновать в Паннонии. Ведь женитьба Аттилы всякий раз становилась всеобщим праздником, на котором гуннов кормили и поили за счет жениха. Народ радовался, когда правитель задумывал в очередной раз жениться, и малейшее отклонение от стихийной традиции мог не понять.

Римлянки удивляли мир своими прическами, даже когда этот самый мир рушился. Потому именно римские парикмахеры колдовали над роскошными волосами Ильдико, а гуннские женщины одевали ее в лучшие одежды своего народа. Она, бесспорно, была самой красивой невестой, какую только видели соплеменники Аттилы.

На огромной равнине, казалось, собрались все гунны, такой многочисленной свадьбы еще не видели просторы Паннонии. Ближе всех к Аттиле сидели старейшины родов, а также те из простых гуннов, которые отличились в недавних сражениях, совершили подвиг. За столом немолодого жениха сокровищ находилось, пожалуй, более, чем в казне императоров Востока и Запада. Гости пили из золотых или серебряных кубков, из тех же металлов было много прочей посуды. Аттила довольным взором окидывал своих приближенных и часто прикладывался к деревянному кубку с лучшим, однако, вином. Внезапно взгляд его стал мрачнее тучи. Напротив поднял кубок Онегесий — деревянный, старый, покрытый тысячами царапин и шрамов; посудина была гораздо хуже той, что пользовался Аттила.

— Онегесий! Почему ты пьешь из кружки, годной только на дрова? Гости могут подумать, что правитель гуннов плохо заботится о тех, кто верно ему служит.

— Благодарю, Аттила. Твоя щедрость безмерно, и я могу позволить себе пить прекраснейшее вино из любой кружки. Но более всего мне нравится эта — доставшаяся от родителя, — признался грек.

— Так пей из нее в своем шатре, но не позорь меня перед множеством гостей, — посоветовал Аттила и обратился к слуге: — Принеси кружку достойнейшему Онегесию — ту, что нам доставили послы императора.

Слуга исполнил поручение скоро, и самая дорогая кружка была вручена советнику со словами: — Возьми, дорогой Онегесий, вещь — достойную твоей мудрости и преданности. На пирах ты всегда будешь пить только из нее.

Онегесий неуклюже принял дар, поблагодарил. Дорогую посудину немедленно наполнили и заставили старика осушить.

— Аттила, ты все же пьешь из деревянной кружки, — осторожно заметил один из старейшин.

— Она в два раза больше той, что получил Онегесий, — объяснил жених. — Вот сыщем с императора Востока положенную дань, тогда, может быть, прикажу отлить из золота точно таких размеров, как эта.

Кружка Аттилы, действительно, была огромна, и пил он много — что было для него необычно. Иногда властитель гуннов подносил кружку к губам и с отвращением морщился, но пил до дна — словно некая сила заставляла его вливать в себя веселящий напиток против его воли.

Пир закончился глубоко за полночь. Аттила, шатаясь и опираясь на хрупкое плечо молодой жены, кое-как добрел до своего шатра. Он упал на спину подле расстеленного свадебного ложа и тяжело засопел. Ильдико некоторое время стояла и смотрела на спящего мужа, не зная, что делать: то ли тащить суженого на ложе, то ли укладываться подле него на землю… Тем временем Аттила закашлялся во сне, лицо его раскраснелось, а из носа вытекли две струйки крови. Поскольку он лежал, запрокинув голову, то кровь нашла еще одно русло. Настал тот миг, когда она заполнила горло, перекрыв доступ воздуха в легкие. Аттила на мгновение приподнялся, то сжимая губы, то широко раскрывая рот, словно выброшенная на берег рыба. В это время кровь хлынула наружу с новой силой — и ртом, и носом. Великий предводитель гуннов вновь упал на спину и затих навсегда.

Небо исполнило вечное желание завоевателя, внеся свои поправки. Аттила хотел крови… чужой, и получил ее в избытке… собственной, достаточной для того, чтобы захлебнуться.

Остаток ночи Ильдико плакала над телом супруга. Она боялась выйти их шатра, так как ее непременно бы обвинили в убийстве. Она ужасно боялась и находиться подле остывавшего тела Аттилы, плававшего в собственной крови. Несчастная Ильдико сознавала, что, скорее всего, она будет жить на этом свете ровно столько, сколько будет оставаться наедине с мертвым мужем. Ночь закончилась, но ничего не изменилось в свадебном шатре с тех пор, как умер Аттила. До полудня Ильдико плакала над телом мужа, потому что никто не смел потревожить повелителя гуннов в первое брачное утро. Солнце миновало зенит, когда старый советник, немного отошедший от обильных хмельных возлияний, забеспокоился отсутствием Аттилы.

Ильдико несказанно повезло лишь в одном, что первым в шатре появился мудрый Онегесий, а не любой другой гунн. Он внимательно обследовал труп повелителя, столь же тщательно обозрел дрожащую девушку, которая стала вдовой, едва успев стать женой.

Аттила умер подозрительно вовремя. Смерть его была нужна и восточным римлянам, и западным, и франкам, и аланам, и готам; и даже преданному королю гепидов — Ардариху, которому надоело терять своих воинов, участвуя в безумных походах Аттилы. Однако решительно ничто не свидетельствовало о том, что умереть ему кто-то помог. Онегесий отвел Ильдико в свое жилище и передал на попечение жены и внучки, которая была примерно одного возраста с Ильдико. Затем старый советник привел в шатер повелителя лучших лекарей и прорицателей. Они долго осматривали бездыханное царственное тело и наконец вынесли вердикт: смерть произошла естественным образом, повелитель гуннов захлебнулся во сне собственной кровью. Поскольку кровь носом в последнее время часто шла у Аттилы (особенно после обильного употребления вина), то выводы лекарей удовлетворили Онегесия.

Не все гунны разделяли выводы мудрого советника. По словам историка, смерть Аттилы "оказалась настолько же ничтожна, насколько жизнь его была удивительна" — уже само это несоответствие многие люди не могли понять и принять. Невозможно было поверить, что военачальник, державший в страхе сотни народов, еще несколько часов назад полный сил и великих замыслов, внезапно умер — и никто для этого не приложил ни малейших усилий. Слухи, обрастая невероятными подробностями, стали распространяться по гуннским становищам со скоростью ветра.

Ближе к вечеру к шатру Онегесия приблизился старший сын Аттилы — Эллак, а с ним дюжина старейшин и толпа воинов. Юноша был возбужден, смуглое лицо его стало багровым, ладони судорожно сжимались в кулаки.

— Аттила умел хранить спокойствие, когда вокруг бушевал ураган человеческих страстей и когда события происходили не по его желанию. Его гнев никогда не был долгим, — заметил Онегесий, вышедший навстречу суетливой толпе. — Ты, Эллак, достойный сын своего отца!

Эллак, чтобы соответствовать образу отца, описанному Онегесием, попытался изобразить спокойствие на лице. Однако намерений своих не изменил:

— Отец не мог умереть просто так. Гунны считают, что произошло убийство. Дух отца мы должны утешить справедливым отмщением.

— Аттила не должен был уйти, — поддержал юношу седовласый старик, стоявший подле него. — Я видел множество людей перед их собственной кончиной. Дыхание смерти обволакивало обреченных, и без ошибки можно было определить, что последний час их близок. Аттилу наполняла только жизнь…

Онегесий узнал говорящего, хотя не видел его с десяток лет. То был Октар — старейшина одного из гуннских родов. Он смирился с тем, что все гунны признали власть Аттилы, но в душе затаил обиду. Старейшина исправно посылал в общие походы своих воинов, но сам отказывался в них участвовать, ссылаясь на старческую немощность. И вообще Октар предпочитал жизнь отшельника, не было его и на злосчастной свадьбе. Онегесий немного удивился чудесному явлению старейшины-затворника в день смерти Аттилы, но не подал вида. Советник спокойным голосом возразил ему:

— Так бывает, Октар, что случается человеку расстаться с жизнью совсем не так, как рассказал ты. Поверь, я видел смертей не меньше тебя и убедился, что не всегда Небо готовит человека к собственной кончине. Смерть бывает неожиданной, она может прийти в самый неподходящий миг. Неведомым нам силам понадобилось отнять жизнь у Аттилы в день его женитьбы…

— Старейшины считают, что нам ведом виновник смерти, — не согласился с мудрым советником Эллак. — В шатре вместе с отцом находился еще один человек.

— Ильдико невиновна! — твердо произнес Онегесий. — Я также подозревал ее, а потому тело твоего отца осматривало множество лекарей. Никто не нашел не только следов кинжала, но даже иголочного укола, нет на нем и знаков, которые оставляют яды. Убийства не было.

— Ты, Онегесий, говоришь о ее невиновности, но если б не состоялась эта свадьба, то и не случилось бы смерти нашего Аттилы. — Эллак упорствовал в своем желании отправить вслед за отцом Ильдико.

— Если б человек не родился, то ему не пришлось бы и умирать, — изрек Онегесий простую истину. — Следуя за ходом твоей мысли, можно объявить, что главная причина смерти — рождение.

— Мы верим тебе, — согласился Октар с доводами Онегесия, — но гунны — и те, что скорбят подле шатра владыки, и тем более на далеких стойбищах, не перестанут терзаться сомнениями и спустя многие годы. Для спокойствия нашего народа будет лучше, если последняя жена Аттилы уйдет в могилу вместе с ним.

— Нет! — неожиданно громко возразил Онегесий. — Аттила пролил много крови, но он не лишал жизни невиновного. Он сражался со многими врагами, но не с женщинами.

— Если потребуется, любой гунн отдаст собственную жизнь за соотечественников, — упорно стоял на своем старейшина. — Почему мы должны пожалеть женщину чужого народа, если ее смерть избавит гуннов от сомнений в том, что Аттила отомщен.

— Ильдико не должна умереть! — Онегесий нечасто менял свое мнение и никогда не менял его по настоянию других. — Я понимаю: если на чашах весов будут лежать справедливость и ваше желание, то последнее перетянет. Отставим в сторону эти весы, потому что на них не поместилось главное — нужды нашего народа.

— Гунны хотят ее смерти! — начал нервничать упрямый Октар. Стоявшие за его спиной товарищи одобрительно зашумели — впрочем, не слишком дружно.

— Сегодня гунны жаждут крови женщины, которая не принадлежит к их племени и потому не достойна их жалости. Как дети, они не понимают: чем может обернуться в будущем их исполненное желание, — с горечью промолвил Онегесий. — Но есть мы — умудренные опытом старцы; седины призывают нас заботиться о завтрашнем дне гуннов. Как ты думаешь, Октар, почему Аттила женился на Ильдико?

— Любому мужчине станет ясно, едва он взглянет на избранницу Аттилы: нашего предводителя пленила красота бургундки, — ни мгновенья не сомневаясь, ответил старейшина.

— Тебя, Октар, я не видел в походах Аттилы, и потому ты не можешь знать, какое множество красивых женщин старалось поймать только взгляд нашего правителя. У копыт его коня воины бросали лучших римлянок — горделивых и знатных. Но когда Аттила был занят войной, ни одна женщина не привлекала его внимания. Ильдико же удостоилась великой чести потому, что приходилась дочерью королю бургундов. Чтобы сломить римлян и вестготов, нашему народу требуются союзники, и бургунды — славное воинственное племя — стали нашими друзьями. Теперь вы желаете разрушить великий союз через убийство дочери короля! — возвысил голос Онегесий. — Знайте! Тот, кто потребует смерти Ильдико — враг гуннов!

Октар к концу речи Онегесия остался в одиночестве, даже Эллак отказался от своего замысла и направился к шатру отца.

— Будь по-твоему, Онегесий, — нехотя согласился старейшина, пятясь назад. — Поскольку Аттила пользовался твоими советами, то не зазорно будет принять их и нам.

— Стой, Октар! — советник видел, что его собеседник намеревается улизнуть. — Ты единственный, кто в этот трагический час тревожился о спокойствии народа, хотя и весьма своеобразно. Ты желал, чтобы о душе Аттилы достойно позаботились соотечественники. Потому я решил доверить тебе самую ответственную работу из тех, что предстоит исполнить в ближайшее время.

— Какую же? — насторожился старейшина.

— Ты подготовишь могилу для нашего предводителя.

— Разве нельзя поручить рабам сей простой труд?

— Ты в своем уме, Октар?! Рабам доверить погребение Аттилы?! Почетнейшее дело должны исполнить достойнейшие.

— Разве в моем возрасте копают землю? — Октар упрямо пытался избавиться от поручения.

— Тебе это не придется делать. — Онегесий не оставлял собеседнику ни единого шанса остаться по привычке не у дел. — Выбери шесть мужчин из своего рода, которые и выкопают просторную могилу. Она должна принять не только славного Аттилу, но и множество вещей, которые отправятся с его телом в последний путь. Ты будешь помогать советами своим людям, делиться опытом. И еще: отныне тебя будет сопровождать десяток самых преданных и храбрых воинов, которые до сих пор берегли Аттилу в битвах. Теперь они будут следить, чтобы никто и ничто не помешали тебе исполнить свой долг.

Похороны неторопливо шли своим чередом, становясь зрелищем торжественным и вместе с тем удивительным и великолепным. Среди степи насыпали курган, на нем установили шатер, обтянутый безумно дорогой шелковой тканью. Внутри шатра поместили тело почившего предводителя гуннов.

Онегесий первым произнес поминальную речь:

— Великий правитель гуннов Аттила, рожденный от отца своего Мундзука, господин сильнейших народов! Ты, который с неслыханным могуществом овладел скифским и готским царствами, который захватом городов поверг в ужас обе империи римского мира и, — дабы не было отдано и остальное на разграбление гуннов, — умилостивленный молениями римлян, принял от них ежегодную дань. И со счастливым исходом совершив все это, скончался не от вражеской раны, не от коварства своих, но в радости и веселии, без чувства боли, в час, когда племя пребывало целым и невредимым. Кто же не примет это за счастливейшую кончину? И никто не может посчитать, что смерть нашего любимейшего правителя подлежит отмщению, потому как нет в ней виновных! Небо забрало величайшего воина, когда на земле не осталось ни одного императора или короля, который не дрожал бы от одного имени Аттилы.

Вслед за Онегесием похвалу Аттиле произносили его соратники. Под песнопения, повествовавшие о подвигах Аттилы, гунны по кругу огибали шелковый шатер. Таким образом они прощались со своим военачальником. Первыми медленным шагом проследовали знаменитые воины, которые отличились во многих сражениях.

Мужчины отрезали себе часть волос и наносили на собственные лица глубокие раны; по обычаю, превосходный воин оплакивался не воплями и слезами женщин, но кровью мужей. Гунны, совершившие прощальный круг у шатра Аттилы и выразившие кровавую скорбь на лице, собирались за огромнейшем пиршественным столом. Еще вчера здесь шла свадьба, и ничего не изменилось с той поры: и еда, и люди, и даже виновник торжества был тот же. Разгоряченные вином гунны вспоминали великие победы под предводительством Аттилы, и снова звучали радостные песни, ему посвященные. На тризне сочетались противоположные чувства: похоронная скорбь с радостным ликованием — и никого это не возмущало и даже не удивляло.

Тело предводителя гуннов покоилось в трех гробах: первый из золота, второй из серебра, третий из железа. В этой тройственности был свой смысл: железо — потому что с помощью него Аттила привел к покорности множество племен и народов; золото и серебро — в знак того, что две величайшие империи римлян отправляли ему самое ценное, что имели. Вместе с Аттилой назначено было похоронить лучшее оружие, добытое в битвах с врагом, а также многие украшения — принесенные в дар или попавшие к гуннам в числе трофеев. Среди последних было множество фа-лер — нагрудных пластин из золота или серебра, многие из них с вкраплением разноцветных камней. Фалеры получали легионеры за воинские подвиги. Нагрудные знаки гунны считали особенно ценной добычей — ведь, чтобы завладеть ею, нужно победить героя.

Неподалеку от реки, на поляне, скрытой от посторонних глаз небольшими деревьями и кустарником, люди Октара копали могилу. Кроме обычной копки они были вынуждены заботиться о том, чтобы место захоронения невозможно было найти даже по прошествии одного дня. Слой дерна ровными квадратами снимался столь аккуратно, что оставалась неповрежденной даже трава. Вширь копатели старались не распространяться, чтобы легче было маскировать могилу, но вглубь ушли более чем на два человеческих роста.

Не вся земля будет востребована, учитывая, что некоторое пространство в могиле должны занять гробы с Аттилой и вещи, коими гунны снабдили своего предводителя в последний путь. Избыток грунта носили в походных мешках, чтобы не просыпать ни песчинки, и сбрасывали в реку. В том месте вода на некоторое время краснела, но вскоре течение уносило муть, и река приобретала обычный темно-синий цвет. Избавившись таким образом от некоторого количества земли, гунны присели отдохнуть. Командир телохранителей подошел к яме, заглянул в ее пасть, затем окинул взором Октара и его людей и наконец изрек:

— Много останется земли. Пусть каждый из вас сходит к реке еще два раза.

— У нас не принято много вещей отправлять в могилу вместе с покойным, — попытался возразить старейшина. — В моей памяти осталось погребенье отца Аттилы и его дяди…

— Аттила — лучший воин среди бывших на этой земле и заслужил величайших почестей. — Воин с гордостью похвалил своего господина и голосом, не терпящим возражений, приказал: — Носите землю, пока я не скажу: достаточно!

Гунны, не дожидаясь подтверждения приказа от своего старейшины, вновь принялись за работу.

Глубокой ночью на двух телегах к месту погребения доставили тело предводителя, заключенное в трех гробах вместе с вещами, предназначенными ему в жертву. Глядя на величайшие богатства, Октар испытывал все большую тревогу. Он понимал, что место погребения должно быть сохранено в строжайшей тайне и чем меньше людей останется в нее посвященных, тем больше шансов ее сберечь. Его подчиненных не тревожили подобные мысли. Гунны были горды тем, что им было поручено погребенье Аттилы, а предвкушение награды заставляло людей Октара трудиться с величайшим усердием.

Самой большой трудностью представлялся спуск тяжелейших гробов на дно могилы. Их непременно требовалось опустить, ибо сбросить тело правителя гуннов посчиталось бы кощунством. С этой задачей, под руководством умудренного опытом Октара, с помощью лошадей и прочных веревок, гунны справились блестяще. Даже телохранители, до сих пор не работавшие, послушно исполняли команды старейшины.

— Встаньте у могилы, — приказал командир телохранителей гуннам-копателям, перед тем как бросить вниз первые комья земли. — Молчанием почтим память великого Аттилы.

Шестеро человек выстроились в одну линию у края могилы, за которым внизу, в свете звезд, поблескивало золото и серебро, укрывшее тройной гроб. Только Октар встал с противоположной стороны. Он заметил, что к его людям сзади приближаются телохранители, а командир направился в его сторону. Вот он резко выбросил вверх левую руку. Лицо Октара исказила гримаса ужаса; он хотел крикнуть, предупредить своих людей об опасности и тем самым дать им и себе хотя бы малый шанс, но голос пропал совершенно. Копатели сосредоточенно смотрели вниз могилы и не заметили в ночи мимическую бурю на лице старейшины. Впрочем, бедняг бы не спасло знание того, что должно с ними произойти, а только добавило бы мук.

Шесть мечей дружно опустились на вытянутые шеи, и головы, тела — все по раздельности — скатились вниз. Даже крови не осталось на том месте, где стояли люди, выкопавшие, как оказалось, и собственную могилу.

— Зачем? — Наконец у Октара появился голос. — Они бы никому ничего не сказали.

— Так надежнее, — пояснил командир, продолжавший приближаться к старейшине.

— Ты и меня убьешь? — то ли спросил, то ли высказал вслух свои мысли старик.

— Тебе, Октар, предстоит великая честь и великая радость. Ты первым из нас встретишься с Аттилой в ином мире. Ты расскажешь нашему господину о совершенной в его честь тризне. Ты поведаешь о великой печали гуннов…

— Оставь мне жизнь, и я дам обет молчания до конца ее, — пытался спастись старец.

— Каленое железо хорошо развязывает язык, и даже самые страшные клятвы перед ним теряют силу, — улыбнулся командир.

— Можно вырвать мой язык, но оставить жизнь, — в отчаяньи Октар предпочел пожертвовать частью тела. Это не помогло.

— Языком не обойтись. Мне придется лишить тебя ног, которые могут привести тебя к могиле Аттилы; придется отрубить руки, способные указать это место; я выколю твои глаза, запомнившие путь сюда. Но зачем жалкому остатку твоего тела оставлять жизнь? Разве что для мук… Но ты их не заслужил.

Старик тем временем пятился назад.

— Стой, Октар! — воскликнул воин. — Ты же понимаешь, что подле могилы не должно остаться крови. Ничто не должно привлечь внимания случайного путника к этому месту.

Старейшина понял наконец, что ему не убежать от молодых и сильных воинов. Он направился к могиле, встал на колени у края ее и опустил голову вниз…

Телохранители отложили мечи и взялись за лопаты. Засыпав могилу, они долго утрамбовывали землю ногами, устроив нечто вроде плясок. Затем это место было заложено дерном, и утром невозможно было определить, в каком месте люди потревожили землю.

Ильдико, в окружении бургундской знати, прибывшей с ней на свадебные торжества, отправилась в отцовские земли тотчас за погребением мужа.

Расплата настигает Юпитера

Любвеобильность Аттилы сыграла злую шутку над гуннами. Множество сыновей, рожденных от разных браков, помнили только одно, что они дети великого правителя, а значит, у них есть только одна обязанность — повелевать. "Так, часто переизбыток наследников обременяет царство больше, чем их недостаток", — замечает историк Иордан, рассказавший нам о дальнейших событиях. К чести многочисленных наследников надо отметить, что они не стали убивать друг друга, как бывает в подобных ситуациях, а пытались мирно разделить между собой наследие великого отца. Впрочем, ничего хорошего из этой затеи не вышло.

Сыновья Аттилы решили с помощью жребия разделить не только земли, но и народы, бывшие в числе союзников гуннов. Любимец Аттилы — король гепидов Ардарих — был ужасно возмущен, что с могущественными королями и народами обращаются, словно с презренными рабами, и обратил оружие против устроителей жеребьевки. Множество племен, которые составляли единое целое во времена Аттилы, сошлись в 454 г. друг против друга на берегу реки Недао, текущей в Паннонии. Удача покинула наследников Аттилы и перешла на сторону Ардариха; почти тридцать тысяч гуннов погибло в битве. В числе павших оказался и любимый сын Аттилы — Эллак, сражавшийся в сей тягостный день с величайшим мужеством. Оставшихся в живых гуннов погнали на восток — откуда они и пришли. "Так отступили гунны, перед которыми, казалось, отступала вселенная". — Иордан завершает описание несчастий гуннов после смерти их вождя.

Рим порадовался бедствиям, свалившимся на головы наследников Аттилы, и благополучно забыл о народе, которого; еще недавно боялся более всего. Неожиданное спасение от опасности, без всякой борьбы и потерь, позволило императору Валентиниану вести себя не просто беспечно, но чрезвычайно неразумно. Между тем у Вечного города не имелось поводов для радости и торжества, а тем более — для беспечности, ибо одного смертельного врага сменил другой.

Рим продолжал терять свои окраинные владения. В 439 г. вандалы захватили Карфаген, а затем принялись грабить Сицилию. Страх перед могущественным врагом заставлял императора Валентиниана идти на любые жертвы. В 442 г. между ним и вандальским королем Гейзерихом был заключен мирный договор. Император признал независимость королевства, возникшего на землях римской Африки.

Накануне заключения мира в вандальском королевском семействе произошло событие, которое, в общем-то, отсрочило падение Западной Римской империи. Король вестготов Тео-дорих искал союза с вандалами и, дабы скрепить его, выдал свою дочь за старшего сына Гейзериха — Гунериха. Судьба ее была печальна. Спустя некоторое время подозрительный Гейзерих обвинил невестку в попытке отравить мужа: принцессе отрезали нос, отрубили уши и обесчещенной, изуродованной отправили обратно к отцу — в Тулузу. Так нелепо разрушился союз влиятельнейших варварских королевств.

Поскольку после жестокого изгнания вестготской принцессы Гунерих вновь перешел в категорию женихов, то король вандалов попросил для него дочь императора — Евдокию.

Валентиниана судьба несчастной вестготской принцессы немного испугала, а отдать дочь императора замуж за варвара считалось неслыханным позором, но еще больше он боялся вандалов, которые отнимали у империи африканские земли и уже не удовлетворялись только ими. Ради собственного спокойствия Валентиниан был готов рискнуть судьбой дочери. Тем более одно обстоятельство откладывало волнения за дочь на неопределенный срок: невесте было только пять лет отроду, и Гунериху пришлось за морем дожидаться времени, когда она достигнет брачного возраста.

Евдокия росла и становилась все краше и краше. Гунерих оставался в далекой Африке и не видел, как расцветала его невеста. Похоже было на то, что отпрыск Гейзериха вообще забыл о существовании Евдокии. И тут к юной принцессе воспылал страстью сын другого великого воина.

Как мы помним, в конце июня 451 г. римский военачальник Аэций нанес поражение гуннам на Каталаунских полях. Народ, державший в страхе всю Европу, наконец-то сам был побит. Радость населения Западной Римской империи была невообразимой. Восторженная толпа несла Аэция к воротам Рима на руках; сам император был вынужден его встречать, чтобы оставаться со своим народом. Валентиниан не мог отказать в просьбе человеку, благодаря которому сохранилась империя и который хотел теперь с ним породниться.

Итак, Валентиниан дал согласие на обручение сына военачальника Гауденция, и своей дочери, но хотел внести небольшую поправку. В последний момент император все же вспомнил, что Евдокия в далеком детстве была обручена с сыном короля вандалов, и предложил Гауденцию… свою младшую дочь — Плацидию. Однако у юноши глаз горел только на Евдокию, и Валентиниану пришлось широким императорским жестом махнуть рукой:

— Забирай Евдокию, если нравится.

Устроивши подобным образом судьбу старшей дочери, Валентиниан предался развлечениям — да таким, которые у обычных римлян вызывали, по меньшей мере, презрение. Император в детстве и в юности не тратил много сил и времени на образование, литературу, искусство, но одно древнее выражение он усвоил и любил повторять: "Что позволено Юпитеру, не позволено быку". Поскольку Валентиниан считал себя если не Юпитером, то весьма близким его родственником, то полагал, что и для него не существует границ дозволенного.

Несмотря на то, что супруга его Евдоксия считалась первейшей красавицей, император часто увлекался чужими жёнами. Каким-то образом до него дошли слухи, что молодая супруга сенатора Петрония Максима весьма хороша собой. Последний знал о порочной страсти своего патрона и потому свою Луцилу никогда не брал в императорский дворец. Валентиниан несколько раз приглашал к обеду сенатора "непременно с супругой", но тот всякий раз ссылался на ее болезнь. "Болезненность" Луцилы нисколько не охладила пыл императора, напротив, интерес его превратился в навязчивую идею. Бездарный и слабохарактерный Валентиниан проявил невероятную изобретательность, чтобы заполучить Луцилу.

Однажды император выиграл в кости кольцо Петрония Максима. Затем от его имени написал записку жене, искусно при этом подделавши почерк сенатора. В ней муж якобы передавал просьбу императрицы срочно посетить ее во дворце. Ничего не подозревающая Луцила отправилась на встречу с высокой особой, но встретившие ее евнухи провели не в покои Евдоксии, а в укромную коморку с огромным ложем. То было сокровенное место утех Валентиниана, именно здесь и сейчас он нетерпеливо ожидал свою жертву. Едва Луцила вошла, развратник сразу набросился на нее и учинил насилие. Удовлетворивши свою похоть, Валентиниан пригрозил женщине неслыханным позором, если она расскажет о происшествии мужу.

Вскоре после этого случая Луцила умерла, а Петроний Максим продолжал посещать императорский дворец, как и прежде. Валентиниан частенько не мог сдержать презрение, когда его взгляд останавливался на муже, чью жену он изнасиловал. Император был уверен, что Луцила сохранила произошедшее в тайне, хотя ее скорая смерть должна была насторожить сластолюбца…

Тем временем Гейзерих прослышал, что дочь императора просватана за другого, и потребовал объяснений, а также немедленной отправки Евдокии в Карфаген. В противном случае грозный вандал обещал явиться за своей невесткой самолично. С другой стороны, Аэций настоятельно просил императора поскорее исполнить обещанное. Так, из-за своей нерешительности Валентиниан оказался между двух могущественных огней и по-прежнему не мог отдать кому-либо предпочтение. Из страха перед обоими потенциальными родственниками он затягивал решение вопроса и тем еще более ухудшал свое положение.

Валентиниан по большинству вопросов советовался с Аэцием, но не мог же он спрашивать у Аэция, как поступить с ним самим и его сыном. Император ценил советы Великого понтифика, но, опять же, не мог у отца христиан интересоваться: по отношению к которому человеку поступить подло. Ведь он пообещал в разное время руку своей дочери двум людям, и обещанное невозможно было исполнить. Никакого лучшего советчика не нашлось, кроме евнуха Ираклия, ненавидевшего всех, кто имел большее, чем он, влияние при дворе, и преданно служившего тому, кто более всего платил. (А в это время деньги водились у Петрония Максима, и после смерти любимой жены он расставался с ними легко.)

— Аэций становится для тебя слишком опасен, — шептал на ухо Валентиниану хитрый евнух. — Думаю, как только его сын женится на Евдокии, эта семейка попытается забрать твой трон. Уверен, сейчас отец и сын выясняют: кому из них двоих править Римом.

— Неужто у них хватит подлости сместить законного императора?! — воскликнул возмущенный Валентиниан, в душе завидовавший воинской славе Аэция и опасавшийся его весьма давно.

— Не сомневайся, император. — Лукавый раб продолжал распалять мстительного правителя. — Ведь он всегда поступает так, как заблагорассудится; воюет с тем, с кем пожелает — как будто тебя и не существует.

— Ты предлагаешь мне давать советы Аэцию, как тому поступать на войне? Он и без них хорошо управлялся, — остатки разума императора еще сопротивлялись планам евнуха.

— Вот! Вот! — Ираклий даже сомнения императора обращал в свою пользу. — Едва ты попытаешься отдать ему любое распоряжение, как жизнь твоя подвергнется величайшей опасности. Это он рассорил римлян с могущественным королем вандалов, а все из-за того, что Флавию Аэцию захотелось женить сына непременно на дочери императора. Рим ждут величайшие бедствия… Впрочем, ты их можешь не увидеть… Император, я опасаюсь, Аэций совершит попытку от тебя избавиться в самое ближайшее время. Ты должен его опередить!

— Но ему послушно войско, — еще колебался Валентиниан, — и сражаться, надо отдать должное, Флавий Аэций умеет. Кто заменит его на полях грядущих битв?!

— У тебя не осталось внешних врагов, император. Смерть убрала с твоего пути самого опасного из них — Аттилу. Гунны перестали быть соперниками римлян; лишившись вожака, старейшины и наследники ссорятся друг с другом и не помышляют о великих завоеваниях. В услугах Аэция больше нет надобности… и раньше от него было немного пользы. Сего властолюбца не оказалось на пути гуннов, когда Аттила одолел Альпы, когда шел на Равенну и Рим. Остановил гуннов Великий понтифик, а вовсе не твой военачальник, — напомнил Ираклий. — Случайно ли не оказалось римского войска на пути врага в самый опасный момент?

— Да как же мне избавиться от Аэция, когда ему покорно войско и его обожают римляне? — Император был искусно подготовлен евнухом к преступлению и теперь волновался только о способах исполнения его.

— От врага спасает только его смерть, а покорное Аэцию войско будет с радостью исполнять твои приказы, — заверил Ираклий. — Вспомни, сколько народов подчинялось Аттиле, сколько королей и старейшин его любили, уважали, боялись?! И что? Гуннов не бьет только ленивый после смерти их предводителя. Где та могучая сила, которая заставляла дрожать весь мир? Об Аэции точно так же забудет и войско, и народ, едва кладбищенский песок обнимет со всех сторон его мятежное тело.

— Расправиться с Аэцием будет трудно. — Валентиниан уже обдумывал детали коварнейшего плана.

— Ты правильно мыслишь, император, — поддакивал ему Ираклий, — если прибегнуть к помощи посторонних, можно столкнуться с предательством. Потому Аэция ты должен уничтожить собственной рукой.

— Я?.. — растерялся правитель, лично не совершивший в своей жизни ни одного значимого поступка.

— Это будет не сложно, я все обдумал. Ты пригласишь Аэция к обеду. Тебе нужно дождаться, когда он сядет и приступит к трапезе, — сидящему человеку труднее предпринять ответные действия. Тогда ты нанесешь удар предателю. Если понадобится помощь, я буду находиться позади Аэция с кинжалом.

— Когда мы все это сделаем? — дрожащим голосом спросил император.

— Завтра, — назначил срок евнух, опасавшийся, что Валентиниан может испугаться и передумать.

— Так скоро?..

— Послезавтра Аэций может сам нанести тебе удар, забрать твою дочь, а затем и твою власть.

Все проходило так, как задумал евнух. Флавий Аэций не смог отказаться разделить с императором трапезу и покорно вошел в приготовленную евнухом западню.

Аэций повсюду передвигался с многочисленным отрядом варваров. За свою бурную жизнь он нажил множество врагов и всегда был готов отразить внезапный удар. Только в покои императора он должен был входить один и без оружия. Валентиниан, напротив, опоясался мечом, который придал ему немного мужества. Последнее новшество не ускользнуло от наблюдательного взора военачальника, и он с плохо скрываемым ехидством спросил:

— Уж не на войну ли ты собрался, император?

— Может быть… может быть… — сурово промолвил Валентиниан, разозленный презрительным вопросом воина.

Помня о плане евнуха, он предложил сесть Аэцию, однако тот терпеливо ждал, когда это сделает император. Таково было правило: никто не должен был сидеть, когда стоит первый человек в государстве. В душе проклиная придуманные условности, Валентиниан первым занял место за трапезным столом, при этом рукоять меча больно ударила его же раздобревший живот.

Император и военачальник приступили к обеду, не забывая при этом и о вине. Ираклий с ужасом увидел, что Валентиниан настолько увлекся едой и питьем, что позабыл о главном действе.

— Император, твой меч… он тебе мешает, — произнес Ираклий, делая некое особое ударение на слове "меч".

Валентиниан замер с чашей в руке.

— Будет приятнее наслаждаться трапезой, если ты встанешь и отстегнешь меч, — посоветовал евнух.

Глупец послушно встал, продолжая держать в руке чашу с вином. Потерявший всякое терпение, Ираклий выхватил у него из рук серебряный сосуд. При этом требовательный шепот Ираклия острой бритвой резанул сознание растерянного Валентиниана: "Меч, возьми меч".

Словно завороженный, император вытащил оружие и вонзил в грудь своему удивленному военачальнику. Флавий Аэций, вместо того чтобы упасть, начал подниматься, меч при этом выскользнул из рук Валентиниана. Обезоруженный император с ужасом смотрел на военачальника с мечом в груди, который сделал шаг навстречу ему. На помощь пришел Ираклий: сильной рукой он вонзил кинжал в горло Флавию Аэцию. Кровь фонтаном брызнула на стол, заставленный яствами, досталось и Валентиниану — более бледному, чем сделавший последний вдох Аэций.

Ираклий вложил окровавленный кинжал в руку Аэция и громко воскликнул:

— На помощь! Аэций напал на императора!

Так, 21 сентября 454 г. закончил земной путь величайший военачальник, множество раз спасавший от гибели империю, которого историки удостоили прозвища "Последний из римлян".

Слабовольный Валентиниан был необычайно доволен собой. Ведь он совершил мужественный поступок, собственной рукой убил непобедимого военачальника. Приближенные восхваляли императора, восхищались им. Но Валентиниан знал цену восторгов льстецов. Иногда ему хотелось правды, и для этой цели он обзавелся образованным рабом, единственной обязанностью которого было говорить то, что думает. И вот император обратился к ничтожнейшему из смертных с вопросом:

— Не правда ли, я великолепно расправился с этим выскочкой Аэцием?

— Не знаю, насколько хороший удар ты нанес победителю гуннов, поскольку не видел этого действа, — не стал разделять восторги императора тот, единственной обязанностью которого было говорить правду. — Мне неизвестно, какие соображения или наветы заставили тебя так поступить, но одно я знаю точно: своей левой рукой ты отрубил себе правую.

Расправившись с Аэцием, Валентиниан вел себя в высшей степени беспечно. В собственные телохранители он зачислил варваров, которые ранее охраняли погибшего от его руки военачальника. Теперь Валентиниан гордо ходил везде и всюду в сопровождении рослых статных воинов.

Тем временем Петроний Максим попросил у Валентиниана должность консула, которую прежде занимал Флавий Аэций. Император ему отказал, потому что не желал рядом видеть человека, имеющего высокую власть. Валентиниан долгое время терпел подле себя властолюбивую мать, умершую четыре года назад; затем за него все государственные вопросы решал Флавий Аэций, и вот теперь он возжелал править один. Однако, оставшись без опеки опытнейших людей, император превратился в обычную дичь, на которую немедленно открылась охота.

Петроний Максим решил, что пора рассчитаться с Валентинианом за то, что он сотворил с его женой. Заодно сенатор надеялся получить высокую власть: теперь не прибегая к помощи насильника-императора, а переступив через его труп. Отомстить императору не составило никакого труда Петро-нию Максиму — и даже не потребовалось больших расходов. Он всего лишь рассказал нынешним телохранителям Валентиниана, как и по чьей вине погиб их прежний предводитель, а варвары, разумеется, воспылали справедливой местью.

16 марта 455 г. тридцатипятилетний Валентиниан отправился на Марсово поле, чтобы поупражняться в стрельбе из лука. Кроме телохранителей с императором был его любимец Ираклий и Петроний Максим. Валентиниан потянулся за стрелой, колчан с которыми держал в левой руке могучий гот. Но, вместо того чтобы дать требуемое, телохранитель нанес удар кулаком в висок императора, второй варвар выбил из рук его бесполезный лук. Затем последовал еще удар. Петроний Максим прежде посоветовал телохранителям не сразу убивать императора, но дать почувствовать, что его ждет в ближайшие минуты. За продление мук Валентиниана и были уплачены сенатором деньги.

Валентиниан очнулся через несколько мгновений: весь окружавший его мир внезапно стал чужим — его телохранители зло и презрительно ухмылялись, евнух стоял подле Петрония Максима и, слащаво улыбаясь, что-то ему рассказывал. Ни помощи, ни даже сочувствия ждать не приходилось. Император с отчаянья решил, что ему привиделся плохой сон, однако очередной удар кулака рассеял его последнюю надежду.

— Это тебе за великого Флавия Аэция, — пояснил нанесший удар тот, кто должен был его охранять и защищать.

— Жена все мне рассказала, — ледяным голосом произнес Петроний Максим. — Она не смогла вынести то, что что доставило тебе радость. Теперь пришла пора платить тебе…

— Как искусно ты мог скрывать тайну смерти жены и делать вид, что ничего не произошло?! — простонал император.

— Это было непросто, но ради сегодняшнего дня стоило терпеть. Умри!

— Ираклий! Это он убил Аэция! — крикнул Валентиниан, снова увидевший радостное лицо евнуха, наблюдавшего за муками господина. Выходка императора на некоторое время продлила ему жизнь и дала возможность насладиться зрелищем наказания хитреца.

Евнух перестал смеяться, улыбка так и застыла на лице, но глаза наполнились нечеловеческим ужасом. Раб выдал себя и теперь пытался укрыться за спиной Максима, но все его потуги оказались напрасными. Телохранители пронзили мечами хитреца, поспешившего радоваться чужому горю — пусть даже и заслуженному.

Валентиниан за мгновение до собственной кончины понял, кто истинный виновник его бед и смерти Аэция, по чьему научению действовал Ираклий. Он направил указательный палец правой руки в сторону Петрония Максима, но сказать ничего не успел…

Император на одну весну

Убийство показалось Максиму недостаточным наказанием для насильника. Он продолжал мстить даже мертвому императору, а чтобы месть стала величественной и яркой, необходимо было подняться на новую ступень властной иерархии. Покойный Валентиниан не имел наследников мужского пола, а Петроний Максим был опытным интриганом и, разумеется, не мог упустить шанс, который дается раз в жизни только единицам из миллионов людей. Еще не остыло тело Валентиниана, как его судья и палач в одном лице принялся обеими руками раздавать деньги сенаторам, а когда золото закончилось, в ход пошли невероятно щедрые обещания. Он с легкостью добился от товарищей по сенатской скамье нужного результата. На следующий день после кончины Валентиниана III — 17 марта 455 г. — сенат провозгласил императором Петрония Максима.

Новый император был вполне разумным человеком, но великая власть заставляла и более талантливые умы совершать глупости. Он покинул судьбоносное заседание сената и направился вовсе не к лагерю ближайшего легиона, чтобы принять присягу воинов, и не в храм, чтобы покаяться в грехах и, по примеру царя Соломона, попросить разума — столь необходимого для правителя едва не половины мира. Петроний Максим поспешил на половину вдовы Валентиниана.

Новый владыка без церемоний распахнул дверь и без предупреждения вошел туда, куда ранее могли проникать только особы женского пола и единственный мужчина — Валентиниан. Вдова последнего — Евдоксия — полураздетая стояла посреди комнаты. Она собиралась на похороны погибшего мужа, и почтенные матроны облачали императрицу в траурные одежды.

Несчастная женщина выхватила из рук служанки первую попавшуюся одежду и, пытаясь прикрыть обнаженные места, устало произнесла:

— Выйди, Максим, если ошибся дверью, а если нет — тебя вышвырнут рабы.

— Я уйду не ранее, чем сообщу тебе приятное известие: ты останешься императрицей и тебе не придется покидать дворец.

— Ты собрался воскресить моего мужа?

— Нет. Только что меня избрали императором, и я беру тебя, Евдоксия, в жены.

— Прежде спроси: желаю ли я такой чести.

— Императорам не отказывают, Евдоксия.

— Мне идти под венец прямо сейчас, или все же позволишь похоронить мужа?

— Соверши все, что полагается римлянке-вдове, — позволил Максим, скрививши губы в злорадной ухмылке. — Наша свадьба состоится через месяц и один день после погребения Валентиниана. Однако в моей постели я желаю видеть тебя завтра.

— Опомнись, Максим, мое брачное ложе еще хранит тепло Валентиниана. Дай хотя бы ему остыть. — Евдоксия хотела оттянуть неприятный момент, а лучше… вообще его избежать.

— Не слишком любила ты Валентиниана, чтобы печалиться о нем месяцами. Надеюсь, что нанято достаточное количество плакальщиц на время похорон — любая из них за несколько монет изобразит более правдоподобное горе, — продолжал издеваться над женщиной Максим. Вдруг он посуровел и выдавил сквозь зубы: — Да он и не заслужил твоих слез…

Петронию Максиму хотелось рассказать этой женщине о том, что сделал Валентиниан с его женой — Луцилой, но неимоверным усилием воли заставил себя сдержаться. Впрочем, Евдоксия была неглупа и понимала, что смерть Валентиниана не обошлась без участия Петрония Максима, хотя подробностей не знала. Вдова пыталась еще некоторое время сопротивляться яростному напору нетерпеливого жениха:

— Максим, римляне не поймут наш скорый союз. Эта свадьба вызовет ненависть, насмешки и презрение.

— Никто не смеет осуждать поступки императора.

— Ты не противен мне, Петроний Максим, но требуется время, чтобы привыкнуть к новому повороту судьбы, — как могла сопротивлялась Евдоксия. — Да ведь и ты никогда не бросал на меня вожделенных взглядов. В чем причина спешки?

— Я так хочу, — отрезал Петроний Максим. — Завтра вечером жду тебя в императорской почивальне. Если тебе придет в голову глупейшая мысль отказаться от моего предложения, то вспомни о своих дочерях. За твое упрямство расплачиваться придется им.

Жена может быть лучшим другом и худшим из врагов — ведь, кроме нее, ни одного неприятеля невозможно встретить в собственной постели, и этот враг будет знать все твои сокровенные мысли и слабые места. Худший вариант супруги избрал увлекшийся местью Петроний Максим.

Император ублажал свои чувства, исполнял собственные желания и с высоты своего положения не замечал, как тучи сгущаются над его головой. Легионеры Аэция не могли смириться с нелепой смертью обожаемого командира. Никто не верил, что слабовольный Валентиниан по собственному желанию и без посторонней помощи совершил величайшее преступление. Все настойчивее легионеры, центурионы и легаты спрашивали: кто ответит за убийство военачальника? Кто истинный виновник его гибели? Особенно усердствовал чувствовавший свою вину командир охранной стражи Аэция — Максимиан. В свое время он рассчитывал, что после смерти Валентиниана императорский венец достанется ему, так как пользовался поддержкой бывших в Равенне воинов, но подвела его неспособность к интригам.

Когда Максимиан в хорошем подпитии однажды горевал о бесславной кончине доблестного Аэция и грозился уничтожить всех убийц, как только станут известны их имена, Евдоксия, улучив момент, тихо шепнула ему на ухо ответ:

— Ищи, кому это выгодно. Посмотри: кто сегодня выше всех.

Сраженный неожиданной подсказкой Максимиан не смог произнести ни слова, а только побледнел до такой степени, что его лицо стало продолжением белоснежной сенаторской тоги. Евдоксия выяснила, что поднять руку на императора этому любимцу Аэция не по силам. Она оставила в покое нерешительного Максимиана, но не свой замысел.

Был еще третий возможный претендент на трон Валентиниана; блистательный легат Флавия Аэция — Юлий Валерий Майориан. Последний участвовал во многих сражениях в Галлии, где приобрел воинскую славу и расположение легионеров. После гибели Аэция командование войском перешло к нему. Однако Петроний Максим во время избрания императора легко обошел обоих кандидатов — ибо наступили времена, когда деньги ценились больше воинской славы и доброго имени.

Евдоксия была хорошо знакома с Майорианом, более того, возлагала на легата великие надежды, но никак не получалось с ним увидеться без посторонних глаз. Наконец ей удалось обмануть подозрительного Максима и на несколько минут остаться наедине с Майорианом.

— Императрица, у тебя печальный вид. Не больна ли ты? — весьма вежливо отозвался Майориан о внешнем виде императрицы, которой второй брак принес морщины и преждевременную седину. Было дочери императора Востока и жене двух императоров Запада в то время всего только тридцать три года. Увы! Тяжел может оказаться не только крест, но и царственная диадема.

— Более страдает моя душа, чем тело, — призналась Евдоксия. — Разве может иметь радостный вид женщина, которой приходится делить ложе с убийцей мужа?

— Ты уверена в своих предположениях?

— Однажды Петроний Максим сам признался, что подстроил убийство Валентиниана и смерть Аэция произошла не без его участия. Руки его не держали меч, пронзивший тела самых известных римлян. Максим слишком хитер: он отыскал людей, способных убить Аэция и Валентиниана, и хитроумно заставил их совершить ужаснейшие преступления.

— Коварный подлец! — возмутился Майориан.

— Теперь ты понимаешь: каково мне каждую ночь ложиться с ним в постель. Не представляю даже, как бы я отблагодарила того, кто избавил бы меня от еженощной пытки. Этот храбрец станет для меня самым дорогим человеком на земле — наравне с моими дочерями.

— Я принес клятву верности, и все мои легионеры также, — размышлял Майориан. — Петрония Максима избрал сенат, и справедливое наказание узурпатора будет выглядеть мятежом не только против императора, но и против отцов народа.

— Я поняла из разговоров Петрония Максима, что он тебя побаивается, но еще больше опасается войска, тебе послушного, — осторожно промолвила Евдоксия, изучая при этом реакцию собеседника. — Как только момент будет удобным, император расправится с тобой. Так происходит со всеми, перед кем этот человек испытывает страх.

На лице Майориана не дрогнул ни один мускул.

— Со времен службы в Галлии я привык жить в казарме, вместе с легионерами. То самое безопасное место. На меня было совершено немало покушений, но со всеми злоумышленниками воины расправлялись без моего участия.

Евдоксия была разочарована, однако небольшая надежда еще теплилась в душе смертельно оскорбленной женщины:

— Всю жизнь невозможно прятаться за спинами легионеров. Тем более они меняются: одни погибают, у иных заканчивается срок службы, взамен им приходят другие. И некоторых постарается прислать в твою казарму Петроний Максим. Прощай и береги себя, Майориан!

— Я подумаю, Евдоксия, как тебе помочь, — произнес легат вслед уходящей императрице.

Однако деятельный Петроний Максим не оставлял времени для раздумий. Через несколько дней он объявил Евдоксии:

— Мой сын Палладий стал совсем взрослым. Я замечаю, что он с интересом смотрит на девушек. Настала пора его женить.

— Поступай, как сочтешь нужным. — Императрица попыталась отмахнуться от темы, совсем ей не интересной. — Твой сын — не мой сын, я не имею права участвовать в его судьбе.

— Но придется, Евдоксия, придется, — хитро улыбнулся Максим. — Сын мой чаще других одаривает восхищенным взглядом твоих дочерей.

Женщина пришла в ужас от нового плана императора:

— Опомнись, Максим! Моей младшей дочери Плацидии нет и четырнадцати лет, и повадками она совсем ребенок.

— Иногда и в более раннем возрасте римлянки вступали в брак, — не согласился с доводами супруги Петроний Максим и тут же сменил атаку: — Евдокия-то постарше будет. Она была обещана сыну Аэция, и непременно оказалась бы в его ложе, если б Валентиниан не проткнул мечом предполагаемого свекра Евдокии.

— Нельзя трогать Евдокию! — снова воспротивилась императрица. — Она обручена с Гунерихом. Едва Валентиниан пообещал ее в жены Гауденцию, как тут же получил гневное письмо от короля вандалов.

— Гейзерих далеко, и между нами не суша, привычная варварам, а капризное море. Подумай хорошо, Евдоксия, какая из твоих дочерей более всего подойдет в жены моему сыну, а я тем временем посоветуюсь с Палладием, — Петроний Максим не желал слышать более никаких возражений. — Пойми, дорогая жена: союз моего сына и твоей дочери будет залогом того, что римский трон останется за нашими детьми и их потомками. Разве ты этого не желаешь?

Евдоксия совершенно не разделяла планов мужа, которые показались бы разумными любому человеку… у которого нет сердца. Евдоксия ненавидела мужа, она не желала, чтобы Плацидия либо Евдокия связывали себя узами брака с его сыном, и любой ценой стремилась избавиться от семейства, в близкие отношения с которым заставил ее вступить исключительно страх за судьбу дочерей. Самым обидным стало то, что этот страх никуда не исчез, но, наоборот, вырос до гигантских размеров и теперь толкал Евдоксию на отчаянные поступки, последствие которых она не могла себе представить.

Как назло, последняя надежда Евдоксии — Майориан — не появлялся в императорском дворце, и со времени их разговора не прислал ни единой весточки. Императрица потеряла веру в решительность Майориана и обратилась с просьбой о помощи к самому успешному человеку той эпохи (после отошедших в мир иной Аттилы и Аэция).

"Великий и могущественный король вандалов, — писала она Гейзериху, — императрица Рима Евдоксия приветствует тебя.

Для императора Валентиниана и меня было великой честью породниться с благородным королем через брак дочери нашей Евдокии и сына твоего Гунериха. Однако со времени обручения наших детей многое переменилось в государстве. Валентиниана умертвил безбожный человек Петроний Максим, который потом захватил императорскую власть, насильно заставил меня вступить с ним в супружество и недостойно распоряжается и Римом, и даже детьми предательски убитого Валентиниана. Дочь нашу Евдокию, невзирая на обручение ее с Гунерихом, сей недостойнейший человек намеревается выдать замуж за собственного сына. Обращаюсь к тебе, доблестный Гейзерих, как к другу и союзнику: накажи Петрония Максима за великое преступление по отношению к императорскому дому, отомсти за наши страдания, освободи меня, терпящую бедствия от тирана, и спаси невесту твоего сына — Евдокию".

К этому времени Гейзерих находился на вершине своего могущества. Он захватил Мавретанию, Сардинию, Корсику, Балеарские острова, благодатную Сицилию и теперь откровенно скучал в Карфагене, который стал столицей королевства вандалов. Получивши письмо Евдоксии, он несказанно обрадовался прекрасному поводу нанести удар в самое сердце Западной империи, от которой год за годом отрывал самые сочные куски. Теперь вандалы могли это сделать на законном основании, имея на руках приглашение императрицы.

Гейзерих как истинный воин привык отвечать делами, а не словами или испещренным буквами куском пергамента. Его войско едва ли не со скоростью гонца, принесшего письмо, одолело по морю расстояние от Карфагена до италийских берегов.

Петроний Максим умел мастерски плести паутину интриг, он мог сделать друзей врагами и, словно гладиаторов, свести их вместе для жестокой битвы, но военный стратег из него был никудышный, и оценить возможности короля вандалов ему оказалось не по силам. То, что находилось за пределами императорского дворца, было для искусного интригана чужим и далеким. Император знал, что гунны ужасно боялись большой воды, а готы предпочитали передвигаться исключительно по земной тверди, и на том основании надеялся, что, и вандалы не рискнут переплыть величайшее море. Однако вандалам пришлось освоить кораблестроение, чтобы одолеть Геркулесовы столбы в мае 429 г. Обосновавшись в Африке, они не только не забыли морское дело, но всеми силами совершенствовали его и в считанные десятилетия стали превосходными мореходами — лучшими на Средиземном море.

Свирепые орды Аттилы на Италийской земле, как оказалось, стали для римлян не самым страшным испытанием. Спустя три года — в конце мая 455 г. — в устье Тибра вошел бесчисленный флот воинственных вандалов. Сопротивляться новому урагану Рим не мог, не имел сил. У города не было ни единого шанса устоять перед нашествием.

На свою беду, в Риме, а не в Равенне в это время пребывал император. Присутствие его было совершенно бесполезным: на военном поприще он никак не отличился, не доверял ни одному военачальнику, да и войска не имел, которое могло хотя бы попытаться оказать сопротивление вандалам. Лик императора никого не мог вдохновить на защиту отечества, так как был переполнен страхом. В числе первых Петроний Максим решил искать спасения в бегстве. 31 мая ему удалось благополучно выехать за пределы Рима, но тут высокопоставленный беглец был опознан собственными гражданами. Разъяренная толпа забила императора до смерти камнями. И даже смерть императора не смогла удовлетворить его подданных; бездыханное тело разорвали на части и побросали в Тибр. Конец Петрония Максима словно был платой за его ненасытную, изощренную месть в отношении Валентиниана. Долго еще спорили два солдата — римлянин и бургунд — чей брошенный камень нанес Петронию Максиму смертельный удар. Император, пришедший к власти через две смерти — Аэция и Валентиниана — правил Римом всего 78 дней. За это время он успел заслужить только ненависть сограждан, и даже могилы не удостоилось его тело. Сын Петрония Максима — Палладий — также был убит.

У римлян осталась только одна надежда, лишь одному человеку они могли вручить свои судьбы. Но многие христиане потеряли веру в удачный исход войны с Гейзерихом после гибели тех, в чьих руках находилась судьба Рима, и пребывали в великой апатии. Даже близкий друг Льва — Проспер Аквитанский, — наблюдая, как безвольный Рим окружали толпы воинственных врагов, спрашивал:

— Не конец ли приходит всему человеческому бытию? Не приближается ли Судный день? Не про нынешние ли события сообщает апостол Матвей? "… ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам…"

— Нет, Проспер, это не конец мироздания — возразил другу Великий понтифик. — Далее Матвей сообщает следующую подробность: "Тогда будут предавать вас на мучения и убивать вас; и вы будете ненавидимы всеми народами за имя Мое…" Не за веру нашу вандалы пришли покарать нас, а за добычей. Они тоже веруют в Господа нашего, но только так, как научил их заблудший епископ Арий. Когда-нибудь наше с арианами досадное разночтение может стать причиной кровавой вражды, но не сегодня, и не за имя Спасителя.

Встречающий войско врага

Базилика Святого Петра всегда была переполнена народом, а с тех пор как первый корабль вандалов вошел в устье Тибра, ее покидали только те, которым становилось плохо от нехватки воздуха и длительного стояния. День и ночь тысячи римлян, не поместившиеся в храм, теснились вокруг него, словно беспомощные птенцы вокруг наседки. Великого понтифика, несмотря на тесноту, пропустили, как обычно, по мгновенно образованному коридору — от входных дверей до места погребения апостола Петра, но… не дали возможности обратиться со словами приветствия к прихожанам. Едва Лев взошел на алтарь для отправления утреннего богослужения, весь народ упал на колени и принялся единодушно просить:

— Спаси нас, Отец! Спаси, как спас нас от Аттилы!

Крики отчаяния и надежды омрачили Великого понтифика:

— Несчастные! Спасти себя можете только вы сами! Я такой же человек, как и вы, и вместе с вами буду просить Господа о помощи и защите.

Мгновенно наступила тишина под сводами храма, заполненного так, что казалось, не нашлось бы места и одному человеку, если б он решился переступить порог, не будучи Великим понтификом. Люди ждали слова своего пастыря. На сей раз Лев не спешил обращаться к собратьям с проповедью. Вместо этого стоявшие в ряд монахи за его спиной запели один из псалмов Давида.

Люди часто пропускали песнопения мимо своих ушей и не вникали в смысл слов, но теперь они настроились слушать Великого понтифика, и ни одно слово из песни, его заменившей, не пропало даром:

"… Очи Господни обращены на праведников, и уши Его — к воплю их.

Но лицо Господне против делающих зло, чтобы истребить с земли память о них.

Взывают праведные, и Господь слышит, и от всех скорбей их избавляет их.

Близок Господь к сокрушенным сердцем и смиренных духом спасет.

Много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь.

Он хранит все кости его; ни одна из них не сокрушится.

Убьет грешника зло, и ненавидящие праведного погибнут.

Избавит Господь душу рабов Своих, и никто из уповающих на Него не погибнет".

— Господь вновь посылает нам испытания, — обратился Лев к пастве, когда замолчал хор монахов, — примем же их с мужеством, вспоминая Иисуса — Господа нашего, закончившего жизнь земную на кресте. Будем же просить в молитвах Господа нашего о милости, но готовиться к любому исходу. Вспомните о грехах своих, исповедуйтесь и пожалейте о своих неправедных поступках. Попросите прощения у тех, кого обидели словом или делом, с кем поступили несправедливо. Откройте свои закрома и поделитесь излишками с нуждающимися братьями! Накормите и оденьте нищих! — Последние советы Льва прозвучали особенно настойчиво.

Великий понтифик предполагал, что все накопленное римлянами ценности, если не будут израсходованы на добрые дела, то перейдут в руки врагов.

— Варвары у стен Рима! — раздались нетерпеливые тревожные голоса. — Что нам делать с ними?!

— Я сказал, что вам делать! Старайтесь быть подобными Господу нашему, Иисусу, не только обликом внешним, но и душой. О врагах не заботьтесь, мы слишком слабы, чтобы оказать им сопротивление. Поднятый меч или пущенная стрела только разозлят вандалов, но не остановят их. Я пойду к Гейзериху и буду просить его не совершать кровопролитья.

И вновь навстречу варварам вышел глава христиан, вооруженный лишь посохом и великим желанием облегчить участь соплеменников. Впрочем, было с ним еще одно оружие: впереди Великого понтифика рослый монах нёс большой деревянный крест.

Вандалы также покинули лагерь на берегу Тибра, который располагался неподалеку от доставивших их кораблей. Впереди себя африканские воины гнали толпы римлян разного возраста и пола, которых нахватали без всякого разбора в окрестностях Рима. То была обычная вандальская тактика: прикрываясь словно щитом, местным населением, приближаться практически без собственных потерь к укреплениям противника.

За "щитом" из пленников следовали коренные жители Африки: мавры и берберы. А затем правильным строем, разбитая на тысячи, неторопливо двигалась конница вандалов и алан. Отличить вандалов от коренных жителей Африки было нетрудно: соплеменники Гейзериха имели светлую кожу, русые волосы, голубые глаза, высокий рост и приятный внешний вид — вполне привычный для обитателей Италийского полуострова. Основным оружием вандальского всадника были меч и копье. Однако первые их ряды имели дротики и луки, чтобы поражать противника на расстоянии.

Не наблюдалось никаких осадных машин, казалось, весьма уместных при штурме величайшего города мира. Собственно, даже если б вандалы их имели и умели бы с ними обходиться, сооружения не пригодились бы по причине отсутствия защитников на городских укреплениях. Чтобы одолеть стены Рима, достаточно было нескольких длинных лестниц, которые покорно тащили пленные.

Некоторые подразделения пеших варваров строились римской черепахой — защищая себя сплошной стеной щитов со всех сторон и сверху, но пеших воинов было немного, учитывая то, что именно пехоте, а не коннице предстояло брать высокие стены.

Вандалы были сильны только конницей и флотом. Касаться ногами земли для вандала было то же самое, что обрезать орлу крылья и заставить его ходить пешком. Они с успехом брали африканские города, но использовали при этом некоторые уловки, которые, впрочем, были известны давно, но тем не менее действовали. Впереди вандалов, штурмующих римские крепостные сооружения в Африке, шли, опять же, пленные римляне, именно им доставались кипяток и растопленная смола соотечественников, решившихся защищаться, их тела принимали летящие дротики и стрелы, выкованные их же руками. Если осада затягивалась, вандалы забрасывали упорствующих врагов трупами людей и лошадей, которые в жарком климате разлагались мгновенно, а многие были к тому же заражены опасными болезнями. Гейзерих предполагал, что города, им захваченные, однажды попытаются освободиться от власти вандалов, их могут захватить враги, а потому решился на необычный шаг. Он приказал срыть все городские стены, сравнять валы вокруг них, и теперь непобедимая конница вандалов могла действовать в городах, почти столь же успешно, как в чистом поле.

Каких-либо защитных сооружений вандалы не применяли и не строили. Гейзерих считал, что воины будут храбрее сражаться, если утратят возможность спрятаться за обозными телегами, в укрепленном лагере или за крепостными стенами.

Лев, имевший смутное представление о тактике вандалов и никогда не участвовавший в сражениях, без посторонних объяснений понял, что войско Гейзериха двинулось на штурм Вечного города. Он поспешил представиться знатным вандальским всадникам, которых привлек огромный, видный издалека, крест:

— Я — посол Рима и Великий понтифик. Прошу провести меня к королю.

Далеко идти не пришлось, так как правитель вандалов находился в первой линии наступавших и руководил всеми их действиями. Шестьдесят шесть прожитых лет, к тому же большей частью прошедших в непрерывных войнах и походах, никак не мешали Гейзериху виртуозно управляться с конем, вдохновляя то левый фланг, то правый, то отдавать приказания середине своего войска.

— Прошу тебя, мудрый и справедливый король, останови своих воинов. — Лев начал речь с просьбы. — Выслушай меня, и твоим людям не придется проливать кровь, пытаясь одолеть высокие стены. Рим встретит вандалов, как гостей.

— О твоей мудрости и честности я много слышал в Карфагене и потому исполню просьбу. — Гейзерих привстал на коне, поднял руку вверх и произнес только одно слово на своем языке.

Тысячи воинов покорно остановились. Пленные римляне некоторое время еще двигались в направлении города, но удары бичей объяснили и им приказ Гейзериха, а затем согнали в несколько больших толп, чтобы было легче их охранять.

Король вандалов, проявляя уважение к собеседнику, спешился. Затем Гейзерих снял римский шлем и передал одному из молодых воинов, которые окружали короля со всех сторон так, что его не могла поразить даже случайная стрела. Великий понтифик также попал в спасительный круг, оставаясь не только под защитой, но и под зорким наблюдением королевской стражи.

Предо Львом стоял весьма пожилой человек небольшого роста; его ничем не примечательное морщинистое лицо обрамляли редкие седеющие волосы. Одежда Гейзериха была самой простой, и решительно ничто не выдавало в нем могущественного короля победоносного народа. Едва он сделал несколько шагов, как стало заметно, что правитель заметно прихрамывает (хромота явилась следствием неудачного падения с лошади в юности). Но было видно, что сей невзрачный человек пользовался величайшим уважением собственных воинов. Еще бы! В то время, когда рушились города и царства по всему миру, исчезали с лика земного целые народы, король неизменно вел своих подданных от одной победы к другой. Несогласных рядом с собой Гейзерих не терпел, наказание для тех, на кого легла только тень подозрения в измене, было одно — смерть, "…скрытный, немногоречивый, презиравший роскошь, бурный в гневе, жадный до богатства, крайне дальновидный, когда надо было возмутить племена, готовый сеять семена раздора и возбуждать ненависть", — такую характеристику Гейзериху дал готский историк Иордан.

— Пока что я вижу закрытые врата, а для гостей их принято распахивать во всю ширь. — Гейзерих решил, что достаточно много сделал для Великого понтифика и пора бы что-то получить взамен.

— Прежде нужно выяснить, что привело тебя, доблестный Гейзерих, к стенам этого несчастного города? Возможно, римляне смогут тебе дать все, что потребуется. Каковы твои цели, желания?

— Жажда справедливости, — произнес немногословный Гейзерих, но ясности его ответ не добавил.

— Разве справедливость можно добыть только мечом? Как я понимаю, ты желаешь наказать великое множество людей, которые ничем не заслужили твоего гнева. Ведь жители Рима даже не имели возможности провиниться перед тобой, а многие впервые видят вандалов и твоих африканских союзников. Расскажи, в чем причина твоего недовольства?

— Прежний император обещал выдать дочь Евдокию за моего сына Гунериха и нарушил данное слово.

— Смерть помешала Валентиниану исполнить обещание, — печально промолвил Лев. — Он пал по воле Петрония Максима, который занял трон.

— Разве достоин жалости народ, убивающий своих вождей?

— Увы… Человек слаб, а соблазнов слишком много. И власть — самый великий из них. Но позволь римлянам самим совершать ошибки и раскаиваться в них. Иные упорствующие в грехах умрут без раскаянья, но пусть проживут время, отпущенное Господом для того, чтобы очистить душу.

— Я бы не возмущался, если б вы, римляне, перебили вместе с правителем и друг друга, — признался король вандалов, — но обещания, данные императором, должны исполняться — даже если его нет среди живых. — Голос вандала наполнился справедливым возмущением.

И все же Великий понтифик заподозрил, что возмущение собеседника было не вполне искренним:

— Ни одна женщина мира не стоит рек крови, которые ты собираешься пролить. Ведь это будет не только кровь врагов, но и твоих соплеменников, и она соединится в общий поток скорби и страданий. Понимаю, тебе неприятно, что обещание не исполнено, но война никому не принесет благо — даже победителю. Жаркие битвы разрушают и уничтожают и людей, и их души, и творения их рук, а мир создает все, что имеет ценность.

— Кровь смоет позор с моей семьи и накажет клятвоотступников.

— В Риме не осталось тех, кто тебя обманул; нет их среди живых, и кровь невинных тяжким камнем падет на твою душу. А женщина… Сын короля может взять в жены любую другую красавицу. Если Гунериху по-прежнему необходима Евдокия, то можно сегодня же спросить согласия на брак у нее и попросить благословения у императрицы.

Странное дело! Гейзерих, приведший к стенам Рима сильнейшее войско, был вынужден оправдываться перед вставшим на его пути человеком, руки которого никогда не поднимали оружия на ему подобного. Вандалу почему-то хотелось пойти навстречу этому человеку:

— Ты прав, римлянин, эту женщину мы можем получить без войны. К стенам твоего города вандалы пришли не только из-за нее. Нас пригласила императрица Евдоксия.

— Разве такое возможно?! — удивился Великий понтифик.

— Возьми письмо императрицы, если сомневаешься в правдивости короля вандалов. — Гейзерих протянул Льву пергамент, бывший при нем.

— Это послание — вопль отчаявшейся, обиженной женщины, — высказал свое мнение Великий понтифик. — Она жестоко потерпела от мужчины, наделенного высшей властью, и не нашла защиты вокруг себя. Думаю, как только гонец отправился в Карфаген, Евдоксия поняла, что сотворила огромную беду, и множество раз пожалела о содеянном. Я близко знаком с императрицей и уверен, что она не желала причинить вред своему отечеству.

— Она позвала спасти себя и дочерей, и я пришел, — заметил Гейзерих. — Разве способен мужчина понять, тем более который находится на огромном расстоянии, что творится в потаенных уголках женской души?

— Тот, от которого просила спасти Евдоксия, больше не может причинить ей вреда. Его убили сами римляне, как только твои корабли вошли в Тибр.

— Этого бы не случилось, если б вандалы не откликнулись на просьбу императрицы, — заметил Гейзерих.

— Согласен с тобой, мудрый король. Ты выполнил просьбу императрицы. Теперь ей ничто не угрожает.

— Великий понтифик, ты даешь понять, что мое войско может грузиться на корабли и отправляться обратно, в Африку? — улыбнулся Гейзерих.

— Твоя миссия исполнена. Справедливость восстановлена, едва в Рим пришел слух о твоем появлении. Разве не так?

— Только не говори моим воинам, достопочтенный Лев, что им пора отправляться домой. Иначе ты можешь разделить судьбу Петрония Максима.

— Разумеется, императрица отблагодарит за помощь и тебя, мудрый король, и твое войска. Назови сумму, благодаря которой плаванье через море — от Рима до Карфагена — показалось бы вандалам приятной прогулкой. Римляне отдадут последнюю серебряную ложку, чтобы собрать средства…

— Ты хочешь откупиться… Но разве только ради денег римляне совершали свои походы?

— Женщина для тебя — только хороший повод для войны, — разочарованно промолвил Лев. — Римляне поступали так же, все их войны имели предлог и были справедливыми (по крайней мере, в собственных глазах). Однако склоненную голову не рубил меч, и римляне щадили тех, кто сдавался им на милость…

— Как же?! Сами римляне и рассказали мне историю Карфагена, который стал главным городом вандалов. — Гейзерих удивил Льва своими познаниями. — Его прежние жители готовы были открыть ворота, они выдали все имевшееся оружие и корабли, но римляне пожелали всех карфагенян убить или обратить в рабов, а город сжечь. Вы жестоко обманули покорившегося врага. Разве не так?

— Ты прав, король, — согласился Лев, — последняя война с карфагенянами была самой позорной для Рима. И теперь пришла пора платить за коварство. Войско твое пришло из города, много сотен лет назад стертого с лика земного, и стоит перед беззащитным Римом. Но ты, король, не повторишь ошибки римлян…

— Что же мне помешает поступить так же с Римом, как он обошелся в свое время с Карфагеном?..

— Твоя мудрость и доброта! Если тебе рассказали мои соотечественники, живущие в Африке, о прежней печальной судьбе твоей столицы, то они упомянули о величайшей ненависти, которая жила в сердцах римлян и карфагенян. Оба народа не могли существовать на земле, и совершенное уничтожение карфагенян — таков итог разрушительного чувства. Но у наших народов нет ненависти, и мы не совершим поступки, за которые пришлось бы платить нашим потомкам? Ведь так?

— Я не испытываю ненависти ни к врагам на поле битвы, ни к желавшим моей смерти собратьям-вандалам, которых отправляю на казнь. Грабить и убивать римлян у меня также нет желания, но в отличие от твоих императоров я не все делаю, что хочу. Почти три десятка лет я правлю своим народом, но… это только кажется… На самом деле вандалы правят мной, и мне приходится исполнять почти все их прихоти. И потому столь долгий срок они почитают меня, как своего господина, — признался Гейзерих.

— Разве от тебя ничего не зависит?

— Разумеется, от меня многое зависит, но не то, о чем ты просишь. Вандалы — воины, им нужны победы. Они стоят у ворот величайшего города не для того, чтобы получить выкуп и стать богатыми. Воины должны взять Рим и на его улицах почувствовать себя властителями мира. Они должны разграбить город или погибнуть славной смертью храбрецов. Даже я ничего не смогу изменить. — Гейзерих вдруг понял, что с этим собеседником он проявил излишнюю откровенность, и вдруг попросил: — Будем считать наш разговор моей исповедью, тайну которой тебе придется сберечь.

— Все же вандалы войдут в город, — задумчиво промолвил Лев, — и никаким выкупом их не остановить?

— Мои воины привыкли брать то, что им понравится, — подтвердил Гейзерих вывод Льва. — Некоторые из них предпочитают золоту некие блестящие безделушки, имеющие для вас ничтожную цену. Иные, словно дети, радуются домашней утвари, других интересует оружие, прочие берут женские вещи, чтобы порадовать своих жен и дочерей. Им невозможно принести и дать что-то; вандалы должны войти в город, увидеть все и выбрать то, что понравится.

— Хорошо. Римляне откроют ворота, и войско вандалов без всяких препятствий сможет войти в город, — согласился Лев на ограбление Рима. — Но прошу тебя, Гейзерих, воздержаться от огня, резни и убийства пленных.

— Я прикажу своим воинам не сжигать здания в городе, никого из жителей Рима не убивать и не казнить пленных легионеров. И еще, я запрещаю моим людям брать имущество, принадлежащее римским храмам. Если ты подождешь, когда соберется войско для оглашения приказа, то убедишься, что я в точности исполняю наш уговор.

— Не буду, Гейзерих, подвергать сомнению твою честность, ибо верю тебе. Я немедленно отправляюсь в Рим и постараюсь убедить соотечественников довериться твоей милости. Ворота откроются немедленно, как только мне удастся уговорить граждан распахнуть их.

Авторитет Льва был огромен, а защищать стены не находилось достаточного количества воинов, римлянам пришлось смириться с условиями Гейзериха. И все же они терпеливо ждали, когда вандалы соберутся вокруг своего короля, а затем тот произнесет речь. Только когда Гейзерих умолк и все вражеское войско во главе с военачальником начали нетерпеливо посматривать в сторону Рима — врата раскрылись во всю ширь. Впервые в своей истории Рим сдался на милость победителя, не попытавшись оказать и малейшего сопротивления.

Неудачное покушение

Вандалы начали свою жатву. Все, что представляло малейшую ценность, тащилось на корабли. Особое предпочтение вандалы и африканцы отдавали римскому оружию, которое считалось самым ценным трофеем, а между тем с прохожих срывали не только украшения, но и одежду. Статуи языческих богов, спрятанные римлянами в самые потаенные места — подальше от взора Великого понтифика, были найдены воинами Гейзериха и присоединены к добыче. С невиданным рвением вандалы сдирали черепицу с крыши храма Юпитера Капитолийского. Они наивно полагали, что крыша сооружения из чистого золота. Лишь когда разобрали ее наполовину, выяснили, что черепица медная и только покрыта слоем золота. Опасное занятие по снятию крыши с храма забросили, но уже спущенную на землю черепицу перетащили на корабли.

Золота на корабли Гейзериха попало также немало. Достаточно сказать, что вандалами были найдены сокровища Иерусалимского храма — главного святилища иудеев, привезенные в 70 г. военачальником Титом. То были самые ценные римские трофеи после взятия Иерусалима; их удалось спрятать от вестготов Алариха, грабивших Рим в 410 г., но от вандалов спасти не удалось. Храмовая утварь из чистого литого золота с драгоценными камнями и еврейские сосуды отправились в новое путешествие.

Пожалуй, только один римлянин в эти дни без страха передвигался по родному городу — без сопровождения и охраны. Только одного жителя Вечного города завоеватели обходили стороной, когда встречали на своем пути. Гейзерих запретил трогать Льва, и даже золотой крест на его груди не зажигал в глазах вандалов огня алчности.

Великий понтифик с печалью смотрел на ужас, творившийся на улицах, и не замечал, что за ним давно следует человек. Эта тень Льва повторяла все его движения. Тайный сопровождающий был смуглолиц, как и завоеватели, вторгшиеся с африканского континента, но имел он и римские черты лица, главная из которых — мощный орлиный нос. Одеяние незнакомца также не имело ничего общего с варварским. По всему видно, преследователю было что-то нужно от главы христиан, но он не решался к нему приблизиться.

Великий понтифик подошел к двери своего жилища и через мгновение он бы скрылся из вида. Человек выхватил из-под одежды короткий меч и со всех ног бросился к Великому понтифику. Как оказалось, незнакомцу была нужна жизнь Льва. Внезапно его нога зацепилась за препятствие, которого, собственно, не имелось на ровной дороге. Стремительно приближаясь к земле, он инстинктивно вытянул перед собой руки, чтобы упасть на них, а не на голову. Но в руке был меч, и острие его повернулось в сторону падавшего тела. Удар пришелся в шею, на мостовую хлынул поток крови из разорванной артерии.

Крики прохожих заставили обернуться Льва.

— Несчастный человек, — произнес Великий понтифик, взглянувши на умирающего.

— Он хотел тебя убить! — воскликнул очевидец неудачного покушения. — Но какая-то сила заставила его споткнуться. Этот человек недостоин жалости.

— Он несчастен вдвойне: погубил собственное тело и хотел погубить свою душу. Суд Господень решит, куда ей направиться, а я всем сердцем прощаю заблудшего.

— Если бы Спаситель не спутал ему ноги, лежать бы тебе, Великий понтифик, на его месте, — произнес подошедший преторианец (впрочем, свое оружие он оставил дома — чтобы не раздражать вандалов). — Он недостоин прощения.

— Разве человек, лишившийся жизни таким образом, недостаточно наказан за свои помыслы?

— Он… да, — согласился легионер. — Однако остались здравствовать те, которые послали невольного самоубийцу на черное дело. Необходимо их найти, иначе попытку повторят другие. И возможно, в следующий раз Господь не сотворит чудо. Ведь не слишком много чудес видели даже Его ученики.

В это время мужчина, который наблюдал за происходившим в некотором отдалении, и не спешил, как множество зевак, к месту гибели убийцы, натянул на голову капюшон черного галльского плаща и поспешил прочь. На короткое время, равное вспышке молнии, Лев увидел лицо внимательного зрителя, и он тут же его вспомнил, хотя имел беседу с человеком, упрятанным с головы до пят в плащ, много-много лет назад.

— Кто-нибудь видел раньше этого человека? — Преторианец обратился к толпе, указывая перстом на тело убийцы-неудачника. — Может быть, он с кем-то общался?

— Он пришел с вандалами, — уверенно произнес хозяин таверны у городских ворот, — вчера этот несчастный обедал у меня с необычной компанией. — Его товарищи были римлянами, жившими в Африке. Они перешли на сторону вандалов и хвастались тем, что ограбили церковь…

— Нечестивцы! Даже вандалы такого себе не позволяют! — возмутилась толпа.

— Найти и уничтожить их! — вновь призвал безоружный преторианец.

— Не нужно никого искать, — прекратил Лев расследование, затеянное преторианцем. — Как видите, Господь решил Сам разобраться в этом деле. Не будем Ему мешать.

В это время на толпу римлян налетели алчные и свирепые берберы в количестве двух десятков. Африканцы принялись хватать понравившихся женщин и юношей. Толпу словно ветром сдуло. Спустя несколько мгновений подле Великого понтифика остались только берберы и те, которым не повезло вовремя сбежать. Пленникам связали руки, затем связали их друг с другом в одну живую цепочку. Могучий смуглолицый воин взял свободный конец веревки и направился к своему судну, а за ним потянулся караван соединенных римлян и римлянок. Некоторые пытались сопротивляться, но уколы мечей и копий с двух сторон скоро убедили несчастных подчиниться злому року.

Льва по-прежнему никто не тронул, словно он был невидимым для хозяйничавших в городе врагов. Великий понтифик проводил взглядом, замутненным слезами, уводимых пленников, которые еще минуту назад были свободными, и направился прямо к королю вандалов.

— Рад тебя видеть! — воскликнул Гейзерих, когда воины провели к нему Льва.

— И я приветствую тебя, король! — произнес Лев, стараясь скрыть волнение. — Не буду долго отнимать твое время, Гейзерих… На моих глазах произошло неприятное событие. Воины из африканского племени схватили многих мужчин и женщин и тут же увели на свой корабль.

— Что же, ты нашел неприятного? Идет война, а значит, должны быть пленники.

— Ты же обещал милостиво обходиться с гражданами и не уничтожать город. Я не возмущался, когда с домов срывались крыши, которые твои воины почему-то сочли золотыми.

— Да. У нас в Карфагене существовало мнение, что римские дома накрыты золотыми листами, — признался Гейзерих, — бедняги приняли медь за золото. Но это не такая уж большая потеря для Рима.

— Я был бы рад, если б твои воины действительно нашли золотые крыши и увезли их с собой. — Лев был противником излишеств. — Я не буду выяснять, почему сгорела целая улица в бедном квартале. Я прошу только не причинять зла римлянам, которые, надеясь на великодушие вандалов, не оказали им сопротивления. Твои воины схватили совсем юных девиц.

— Их можно выкупить. Я прикажу продать пленников, которые находятся на кораблях.

— Это хорошо. Но как только за пленников начнет поступать выкуп, твои воины примутся хватать новые и новые жертвы. Не мог бы ты запретить брать в плен людей, которые с тобой не сражались.

— Ты слишком многого просишь, служитель Бога. Я обещал не убивать тех, кто без оружия, и слово держу. Но мои воины приплыли из-за моря не только для того, чтобы полюбоваться твоим большим и красивым городом. Им нужна добыча, и без нее вандалы не вернутся в Карфаген.

Корабли вандалов были загружены до предела, и больше не было смысла искать что-то ценное. Когда африканцы, повинуясь приказу Гейзериха, начали покидать город, к Великому понтифику пожаловал необычный гость. Завернутого в черный плащ человека упорно не пропускали по-прежнему безоружные преторианцы. (После неудачного покушения римляне охраняли своего духовного отца день и ночь.) На возникший шум вышел Лев. Великий понтифик некоторое время рассматривал человека, который упорно желал с ним встретиться, и наконец попросил свою добровольную стражу:

— Пропустите его. Это мой давний знакомый — епископ Утики.

То, что гость — африканец, вызвало еще больше подозрений легионеров, а беспечность Льва была всем известна.

Они тщательнейшим образом несколько раз обыскали гостя и только после этого позволили ему войти в келью Великого понтифика.

— Проходи, Виктор, и прости за беспокойство, доставленное этими добрыми людьми, которые решили, что меня необходимо охранять.

— Ты меня помнишь, Лев?! — удивился гость. — Но ведь прошло полтора десятка лет с тех пор, как ты меня мог видеть.

— Я ждал тебя и знал, что ты придешь. Потому что ты, Виктор, искренне веруешь в Господа и не можешь до конца своих дней оставаться в плену заблуждений.

— Ты ничего не знаешь, Великий понтифик, иначе не позволил бы войти в твою келью, — виновато склонил голову епископ чужой церкви. — Когда ты отказался впустить в Рим меня и моих братьев-манихеев и пред ликом голодной смерти заставил их предать веру отцов, а затем сжег наши священные книги, я посчитал тебя самым лютым врагом и поклялся убить тебя — чего бы это мне ни стоило.

Виктор замолчал.

— Продолжай, — попросил Лев. — Ведь ты не все сказал, что желал.

— Разве уже сказанного недостаточно, чтобы позвать стражу и расправиться со мной?

— Для меня было бы страшным преступлением не дать раскаяться грешнику, не позволить ему сбросить с души тяжелые камни.

— Видимо, ты не знаешь, что убийца, который однажды пытался тебя убить, был послан мною. Тогда тебя закрыла своим телом добрая женщина, а неудачника ты приказал отпустить в добром здравии. Этот несчастный сумел вернуться в Африку, он пришел ко мне и сказал, что Великому понтифику невозможно причинить вред, ибо его защищает сам Господь. Затем человек, который пролил крови больше, чем я выпил вина, удалился в горы, чтобы, питаясь кореньями и саранчой, замаливать свои грехи и помогать тем, кто оказался в беде. Я ему не поверил, а решил, что моему посланнику просто не повезло и он лишился разума. К моему изумлению, в горы к раскаявшемуся убийце стали ходить манихеи, как к учителю, познавшему истину. Больше я не смог из числа братьев найти помощников для своего (как я считал) справедливого дела. Но я не отказался от своей ужасной клятвы…

Когда Гейзерих затеял свой поход на Рим и призвал всех желающих его грабить, я в числе первых занял место на корабле. Тут уж я надеялся рассчитаться с тобой либо чужой, либо собственной рукой. Со мной плыли последователи епископа Доната, которые только себя и считали истинными христианами. Впрочем, я с ними подружился, потому как мыслили мы почти одинаково, только наши заблуждения назывались разными именами. Донатисты презирали всех христиан, которые общались с земной властью, а поскольку ты, по слухам, был дружен с императором, то был для них врагом. Эти люди, по сути, были разбойниками, но называли себя несущими справедливость. Они отнимали у людей побогаче ценности и отдавали их бедным.

— Так это они ограбили церковь и лишили жизни двух монахов? — догадался Лев.

— Да, — согласился Виктор. — Донатисты рассчитывали, что во время грабежа Рима они отведут душу и насладятся любимым занятием. Однако вандалы, мавры и берберы столь скоро очистили Рим от всего ценного, что наши донатисты остались без работы. И они решились на то, чего боялись совершить вандалы — последователи учения епископа Ария. Как жаль, что люди, принявшие Христа, считают друг друга врагами и готовы терзать братьев не хуже язычников или даже хищных зверей! — вдруг в сердцах воскликнул епископ.

— Мир наш разнообразен, в Европе, Азии, Африке люди по-разному воздают должное Спасителю, во многих церквях имеются различия в богослужении, и в этом нет ничего ужасного, — ответил Лев. — Однако некоторые епископы хотят быть умнее Господа, они искажают Его слова и невольно идут по пути, который указывает лукавый. Все ереси пусть будут по заслугам осуждены, хотя некоторые из них в определенной своей части содержат нечто истинное. Взять хотя бы Ария, учение которого приняли вандалы… Этот епископ, говоря, что Сын Божий меньше Отца и сотворен Отцом, и полагая, что Сам Святой Дух создан так же Отцом, как и все, таким великим нечестием погубил себя, однако вечную и неизменную Божественность, которую он не распознал во всеединстве Троицы, все же, в сущности, Отца не отрицал.

— Среди тех, кто называл себя христианами, но грабил церковь и убивал монахов, я отыскал того, кто был готов исполнить мою клятву, — холодея от ужаса и сгорая от стыда, признался Виктор. — Я был уверен, что этот человек совершит свое черное дело, потому что ненавидел тебя не менее, чем я. Мне захотелось собственными очами лицезреть, как ты будешь умирать, как исполнится моя клятва (до чего дошел я в своей ненависти!). Словно завороженный, шел я за исполнителем моей воли. Я видел, как этот человек бросился вперед с обнаженным оружием, еще мгновение, и должно свершиться то, ради чего я жил последние пятнадцать лет. Но случилось невероятное: некто невидимый поставил у него на пути столь же невидимое препятствие, и человек за мгновение до того, как стать убийцей Великого понтифика, вдруг сам себя убил. Случившееся настолько было невероятным, что я три дня размышлял, не выходя из дома, не прикасаясь к пище, не слыша и не видя того, что творилось вокруг. И наконец меня осенило: Великого понтифика невозможно убить, потому что тебя, Лев, охраняет сам Спаситель. Ты не умрешь до тех пор, пока будешь нужен Ему на земле. А я почувствовал себя величайшим преступником и грешником, осмелившимся противостоять воле Господа. Назначь мне, Великий понтифик, любое наказание, и я сочту его недостаточно суровым для себя.

— Ты прощен, Виктор, отпускаются тебе грехи твои, — Лев осенил гостя крестом.

— Мне не искупить содеянного и тремя жизнями, если б они у меня были! — воскликнул Виктор. — Я не заслуживаю твоего прощения. Прикажи легионерам схватить меня и казнить.

— Всякий сожалеющий о греховных деяниях своих заслуживает прощения. Твое раскаяние я увидел.

— Но мои грехи… они слишком велики, — невольно продолжал спорить Виктор.

— Вся суть в искренности раскаянья. Вовсе необязательно тремя жизнями искупать свои ошибки, преступления, заблуждения. Земная жизнь отпущена нам только одна, и Господь примет покаяние, даже совершенное в последние ее мгновения. Вспомни притчу Господа о хозяине виноградника, нанявшем работников. И перенесшие тягость дня и зной и последние, которые успели потрудиться только час, получили одинаковую плату — один динарий. Господь помог тебе найти путь к винограднику Его, хоть и долог был путь твой. Ступай же, Виктор, потрудись во славу Спасителя.

Епископ, наоборот, не торопился уходить, а погрузился в глубокую задумчивость:

— Что могу я сделать для Господа? — наконец спросил он.

— Вандалы увозят в Африку тысячи пленников. Постарайся облегчить их судьбу, — посоветовал Лев.

Проспер Аквитанский наблюдал за событиями в Риме из маленького окна кельи. Секретарь Льва тяжело болел и в последние месяцы не покидал ложе. Он успел увидеть, как вандалы покидают ограбленный Рим, и это стало конечным событием в его жизни. Дрожащей слабеющей рукой он записал в своей хронике:

"Итак, в течение следующих четырнадцати дней в ходе беспрепятственных и свободных розысков Рим был лишен всех своих богатств, а также вместе с царицей и ее детьми в Карфаген были уведены многие тысячи пленников, которые ценились либо из-за возраста, или из-за умений".

И наконец, последние несколько предложений своего труда Проспера посвятил описанию разногласий в праздновании Пасхи 455 г. В тот год Пасха Господня праздновалась за восемь дней до майских календ — из-за упрямства александрийского епископа, которого поддержали все восточные епископы. Хотя Великий понтифик рассчитал, что Пасха в тот год приходилась на 15-й день до майских календ, но не стал настаивать на истинной дате. Возможно, потому Льва и провозгласили потомки Великим, что он мог уступить в малом, но оставался непреклонным в большом. Ученый Проспер, его друг и секретарь, не таков и, приблизившись к последней черте, закончил свою хронику осуждением: "Поскольку это мнение (восточных патриархов) скорее терпели из-за стремления к единству и миру, чем приняли (за истину), ему никогда не следует подражать в будущем, чтобы мнение, приведшее к губительному недугу, полностью и навсегда потеряло авторитет".

Корабли вандалов благополучно вернулись в гавань Карфагена. Только одно судно пошло ко дну, не выдержавши тяжести груза — на нем везли мраморные статуи прежних римских богов.

Евдокия наконец-то вышла замуж за того, с кем была обручена в далеком детстве. Ее супруг — Гунерих — сменит на троне отца — Гейцзериха, правившего вандалами в это беспокойнейшее время бесконечно долгих 49 лет. Сын Евдокии и Гунериха — Хильдерих — станет королем вандалов. (Впрочем, мы слишком далеко забежали вперед.)

Увезенные в Карфаген императрица Евдоксия и ее вторая дочь — Плацидия, два года оставались в столице вандалов — то ли в качестве пленников, то ли почетных гостей без права выезда. Наконец, судьбой императорской семьи заинтересовался император Востока Лев. Благодаря его просьбам и угрозам Евдоксия и Плацидия были отпущены в Константинополь. Здесь Плацидия вышла замуж за видного сенатора Олибрия, и после долгих скитаний они вернулись в Рим. В 472 г. Олибрий провозглашается императором. Впрочем, он стал всего лишь одним из последних правителей неумолимо летевшего в пропасть Рима и успел только отчеканить монеты с собственным изображением. После семи месяцев ничем ни примечательного правления Олибрий скончался.

Если Плацидия лишилась императорской короны в связи со скорой смертью мужа, то ее сестра королевской — по собственному желанию.

А каким делам посвятил остаток жизни раскаявшийся манихейский епископ Виктор? Расскажем немного и о нем…

Сменившая корону на крест

Через два месяца после отплытия кораблей вандалов, нагруженных ценностями ограбленного Рима, впервые за последнее время произошло радостное событие. В главной римской гавани — Остии — пришвартовалось судно, с которого сошло около сотни пленников, из числа увезенных в Африку воинами Гейзериха.

Старик-римлянин, не чаявший увидеть сына, после слез радости и долгих объятий принялся расспрашивать его: кому или чему обязан он самым великим счастьем, которое только могло случиться в жизни. Их мгновенно обступила толпа и, затаив дыхание, слушала удивительные вещи.

— Нас всех выкупил из плена епископ Виктор. В прежние далекие времена он являлся духовным отцом манихеев Утики; когда Африка оказалась под властью вандалов, то епископ со своими прихожанами пытался перебраться в Рим. Великий понтифик тогда приказал всем манихеям отречься от своих заблуждений, а книги их предать огню. Виктор воспротивился подобному и вернулся с некоторыми упорствующими собратьями обратно в Утику.

— Вот ведь, наш отец напрасно не принял хорошего человека, — сокрушенно промолвил один из слушателей. — Я хорошо помню те события: множество несчастных манихеев умерло в Остии голодной смертью. А ведь они римляне — такие же, как и мы. Недаром было мне их жаль.

— Глупец! Ты взялся осуждать человека, деяния которого достойны только похвалы! Разве не нашему отцу ты обязан тем, что не пасешь теперь на Марсовом поле табуны гуннских лошадей? Разве не Льва ты должен благодарить за то, что нет крови на улицах и площадях, которая могла быть пролита вандалами? — воскликнул отец вернувшегося из-за моря сына. — Если б Великий понтифик не изгнал упорствующих еретиков, я бы никогда более не увидел своего Марка. А твои слова о погибших от голода манихеях не что иное, как ложь, сочиненная еретиками. Римляне делились с заблудшими братьями всем, что имели. Но пожертвовал ли ты для африканских беженцев хотя бы ячменную лепешку?

Римлянин, осмелившийся подвергнуть сомнению поступок Льва, исчез, словно растворился в воздухе. Вместо него в беседу вступил почтенного возраста старец.

— Никогда не нужно жалеть о прошлом, его уже не изменить. Прошлое следует помнить, а изменить дано нам только настоящее, и еще мы должны хорошо поразмыслить, как не совершить ошибок в будущем. Меня другое удивляет: как мог епископ Виктор так измениться. Я хорошо помню беглецов из захваченного вандалами Карфагена и прочих африканских городов, помню и самого упорного еретика. Когда горели книги манихеев, взгляд его пылал такой ненавистью, что, казалось, еще немного — и глаза епископа начнут метать убийственные молнии. Теперь он приходил в Рим вместе с войском вандалов, и подозреваю, не для того, чтобы помолиться в здешних храмах.

— Епископ Виктор отрекся от манихейства, и многие еретики последовали за ним. — Спасенный из плена юноша внес ясность: — Они по всей Африке принялись собирать деньги, чтобы выкупить нас и отправить в отечество.

— Чудны дела твои, Господь! — удивился старец, немало повидавший за свою долгую жизнь.

— Много ли удастся собрать Виктору, — разочарованно промолвил кузнец, у которого сын оказался в числе угнанных пленников. — Вандалы жадны до золота и серебра, за малую плату свободу не вернут. А хоть бы и удалось выкупить многих, их еще надо перевезти через море.

— Ни один Виктор печется о несчастных, — обнадежил кузнеца Марк. — Своей заботой их охватил карфагенский епископ Деограций. Удивительнейший человек! За морем епископа почитают как святого все добрые христиане. Деограцию удалось привести в порядок и наполнить прихожанами карфагенские церкви, которые после завоевания города вандалами были разграблены и находились в запустении. На земле африканской все верят, что Господь через Деограция осуществляет Свою волю. Кроткими словами епископ достигает большего, нежели другие грубой силой.

Напрасно римляне ждали новых кораблей с братьями и сестрами из далекой Африки. Очень скоро все переменилось…

Гейзерих часто вел беседы со своим сыном Гунерихом. У последнего более всего имелось шансов получить королевскую корону, и старик старался передать ему мудрость, накопленную за многие десятилетия нахождения у власти. Все чаще Гейзерих перекладывал на сына некоторые государственные обязанности. Например, тому было поручено разобраться с римскими пленниками. Теперь Гейзерих поинтересовался:

— Почему, сын, наши рабы, приведенные с последней войны, третий месяц живут в Карфагене? Мы тратим на них пищу, вместо того чтобы обратить эту обузу в золото.

— Они нам приносят пользу. Римляне занимаются восстановлением заброшенных дорог и делают это великолепно, — возразил Гунерих.

— Мы выбирали тех, кто достиг совершенства в определенной профессии. На рынке рабов каждый из них мог бы пойти за хорошую цену. Ты же заставляешь мастера, который изготавливал золотые украшения для императора, укладывать булыжник.

— Не совсем так, отец. В первые же дни как мы сошли с кораблей и ступили на твердую землю, мной отобраны те мастера, которые изготавливали оружие. Первые их изделия уже сжимают руки наших воинов.

— Хвалю за это, сын, но оружейники — самая малая часть наших пленников.

— Остальных я не спешу продавать, потому что меня попросили этого не делать.

— Вот как! — удивился Гейзерих. — Чьи же просьбы для тебя важнее наших правил?

— Здешние служители римской церкви собирают деньги на выкуп. И они платят гораздо дороже, чем я бы мог выручить на рынке. Как только собирается достаточная сумма, я отпускаю самых не нужных для нас римлян. Священники каждодневно доставляют еду для пленников, так что содержание их ничего не стоит нам…

— За всем этим должен стоять какой-то человек. Толпа не может действовать столь правильно и бескорыстно в деле освобождения пленников, — задумался Гейзерих. — Толпа скорее разорвет несколько человек на части, чем спасет одного.

— Ты прав, отец! Карфагенский епископ Деограций занимается выкупом пленных. Он распродал золотую и серебряную утварь, которая имелась в храмах, чтобы вернуть свободу единоплеменникам. Некоторые римляне остались у нас, других захватили аланы, третьи томились во владениях мавров; таким образом оказались разлученными муж с женой, родители с детьми. Епископ принялся разыскивать по всей Африке этих несчастных, дабы семьи вновь воссоединились. Его заботы о пленниках вдохновили всех христиан, и они продавали последнюю тунику, чтобы помочь оказавшимся в беде. Освобожденным негде было жить, и епископ отдал в их распоряжение две прекрасные и просторнейшие базилики, которые тут же заполнили лежанками и постелями. Долгое плавание по морю и жестокое рабство подорвали силы многих, и даже самые молодые из них оказались во власти разных хворей. Епископ непостижимым образом разыскал нужных врачей и тем спас многие жизни. Подобно доброй кормилице, Деограций даже в ночное время не оставлял своей заботы, ласковым словом успокаивая их души, утишая телесную боль и одним своим присутствием вселял надежды на самый лучший для них исход. Ни юноши, только начинавшие жизненный путь, ни дряхлые старики не остались без его помощи. — Гунерих немного замялся, а потом добавил: — Что удивительно, вандалы и аланы, некоторое время наблюдавшие, как местные христиане заботятся о совершенно чужих людях, стали вдруг носить врагам что-нибудь съедобное.

— Это плохо! — посуровел Гейзерих.

Гунерих не мог понять, что могло не понравиться отцу:

— За рабов платят золотом, и пока я не получу двойную цену за каждого римлянина, ни один из них не покинет Карфаген. Именно для того мы и привезли пленников…

— Не все успехи, сын, измеряются количеством приобретенного золота, — разочарованно вздохнул король вандалов. — Ты видишь только то, что на поверхности: храбрые вандалы захватили несколько тысяч пленников, их тела, руки в нашем распоряжении. Но другое событие прошло мимо твоих глаз: милосердием своим римские священники завоевали сердца наших людей. Если мы и далее будем оставаться безучастными наблюдателями, вандалы откажутся в пользу римлян не только от съестных припасов, но и от нашей веры, пришедшей к нам от епископа Ария. Завоевываются народы, сын мой, не только острым мечом и великой силой.

— Если мы станем добрее, то разве не станут к нам ближе сердца обитателей Африки и этих несчастных пленников?

— Мы родились, Гунерих, в то время, когда истинным уважением пользуется только меч. Он дал нам право жить под этим небом; на земле, обработанной не нашими руками; в городах, построенных не нашими предками. Добытое мечом должно на нем и держаться. Страх, пришедший с нами на эти земли, пусть остается нашим верным союзником. А доброта… Доброту иногда принимают за благо, но, что более вероятно, могут счесть и проявлением слабости. А слабый властвовать не может — таков мир, и не нам его менять.

— И что нам делать с тем, что некоторых вандалов вдохновил на добрые поступки римский епископ?

— Над умами и сердцами вандалов должен властвовать только король да наши арианские священники. Остальные люди, которые имеют на вандалов хоть какое-то влияние, наши враги.

Гунерих в глубине души чувствовал глубокую симпатию к епископу Карфагенскому, но после разговора с отцом человеческие чувства в нем уснули, как оказалось, навсегда. И теперь безобиднейший Деограций виделся ему препятствием на пути к трону; властолюбивый вандал проклинал самого себя за то, что поддался обаянию священника и позволил в душе своей тлеть искрам жалости.

"Поэтому ариане, исполнившись к нему сильной завистью, не раз с помощью различных хитростей пытались его убить, — рассказывает современник тех событий. — Но, как я убежден, Господь сразу постигал их замыслы и освобождал своего пастыря из рук злодеев. Его смерть горестно оплакивали бывшие пленники, ибо они вообразили себя неминуемо отданными в руки варваров, раз он отправился на небеса. Случилось же это через три года его пребывания в сане епископа. Тело достойного священника народ, исполненный любви и скорби, смог быстро укрыть…"

Бывший манихейский епископ Виктор, который потратил лучшую часть жизни на дело, не угодное Господу, теперь искупал свою вину тем, что продолжил заботы Деограция. Вскоре это делать стало невозможно. Вандалы хватали тех римлян, которые после освобождения находились в базиликах и имели неосторожность на короткое время покинуть стены, и вновь пытались их продать. Кроме того, они хватали римлян, которые жили в Африке до прихода Гейзериха, и также обращали их в рабов. Долгое время Виктор не мог найти корабль, чтобы отправить в Рим уже выкупленных на волю соотечественников. Наконец, ему удалось договориться с владельцем судна, который занимался то ли торговлей, то ли пиратством — вся разноплеменная команда была вооружена не хуже любых воинов. Уповая только на Господа, епископ благословил каждого идущего на сомнительный корабль, подождал, когда судно поднимет якорь. Глаза епископа наполнились вдруг слезами, и, чтобы не расстраивать отправляющихся в неизвестность римлян, он повернулся к морю спиной и пошел прочь. Виктор даже не кинул взор на Карфаген, в котором у него не осталось никаких дел, а направил свои стопы на юг — в сторону малонаселенных земель, кои были не интересны вандалам.

Епископ Виктор, с несколькими товарищами, удалился в суровые Атласские горы и основал монастырь в здешних пещерах. Впрочем, суровыми эти места были только для тех, кто не пытался познакомиться с ними ближе, а берберы, обитавшие здесь, считали свои горы лучшим местом на земле. Вот и епископ, желавший прожить остаток жизни среди трудностей, которые явились бы наказанием за прежние преступления, скоро понял, что желаемого здесь не найдет.

Сложный для жизни и передвижений горный ландшафт стал неоспоримым преимуществом, когда в Африке появились вандалы. Эти пришельцы настолько не терпели препятствия для действий собственной конницы, что даже срыли стены и засыпали рвы захваченных городов. Все же они из любопытства приблизились к Атласу и на некотором отдалении двигались вдоль этой горной цепи. Отряд вандалов соблазнился стадом овец, которое мирно паслось у русла немноговодной горной реки, которую жители равнин назвали бы ручьем. Однако в этих местах и капля воды имела свою цену, потому подле ручейков, полностью пересыхающих жарким летом, бурлила жизнь. Не успели вандалы приблизиться к овцам, которых уже посчитали заслуженной добычей, как стадо сначала пришло в оживленное движение, а затем скрылось в расселине среди скал. Когда воины Гейзериха попытались догнать мгновенно пропавших овец среди зарослей леса и кустарника на непривычной неровной почве, им на головы полетели камни: огромные, катящиеся с высоты и сметающие все на пути силой собственной тяжести, и другие, обгонявшие их, маленькие — выпущенные из пращи. Вандалы достаточно скоро поняли, что соприкоснулись с миром, совершенно непохожим на тот, что встречался им ранее; и этот мир не будет им подвластен. С тех пор у вандалов более не возникало желания искать добычу у жителей гор. Хотя со временем они наладили кое-какие торговые отношения с берберами и покупали у них лес для постройки кораблей, изделия из дерева, шкуры животных, взамен поставляя им зерно и одежды.

Первое время берберы настороженно относились к монахам, избравшим для обитания пещеры, в которые лишь изредка забредали вездесущие обезьяны да охотившиеся на них хищники. Новые жители не делали обитателям гор ничего плохого, а наоборот, старались во всем быть им полезными. Они помогали берберам устраивать террасы и таскали на них ил из ближайшей горной реки, сооружали бассейны для хранения запасов воды, которая использовалась для полива в засушливое время года. Заниматься земледелием в горах было необычайно сложно, это дело требовало гигантских усилий, и все же товарищи Виктора были рады, что не ушли в пустыню, как первоначально хотели, а избрали горы. Так, помогая берберам, обмениваясь с ними знаниями, монахи учились выживать в горах. Временами отшельникам было даже неудобно перед Господом и людьми; они ушли из мирской жизни… и оказались среди невиданных красот высокогорных лугов, покрытых цветами, подле величественных лесов из атласского кедра и пробкового дуба.

Семь лет монахи обитали в горах, никем не тревожимые и в дружбе с окружающими берберами. Когда они уже позабыли о мире за пределами Атласа, к ним неожиданно пожаловала гостья — весьма известная во всех частях света.

Незнакомый мужчина вошел в пещеру, ставшую для отшельников монастырем, и неуверенно произнес:

— Моя госпожа хотела бы встретиться с отцом Виктором.

Епископ не интересовался, кем являлась женщина, отправившая слугу туда, куда ей путь был закрыт, Виктор не задавал множества вопросов, которые вырвались бы из уст любого другого человека, а только спросил:

— Где она?

— Дожидается у входа.

Виктор сразу же узнал женщину, хотя не видел ее много лет:

— Рассказывай, Евдокия, что привело тебя в обитель и чем могу я помочь.

Невестка короля вандалов (это была именно она) встала на колени и, опустивши голову, устало произнесла:

— Спасения и покоя желаю я найти.

— Разве жизни родственницы Гейзериха, жене его наследника может что-то угрожать?

— Не жизни, но гораздо хуже — душе моей, — призналась Евдокия. — Гунерих и ранее с презрением относился к христианам, которые признавали своим духовным отцом Великого понтифика Льва. А затем и вовсе решил истребить их в королевстве вандалов. Да разве ты не от несправедливостей моего мужа и моего тестя укрылся в горах и здесь служишь Господу?!

— Все так, Евдокия, — признался епископ. — Мне стало больно видеть, как несчастные люди подвергались гонениям, а я ничем не мог им помочь.

— Теперь мой муж потребовал, чтобы я перешла в арианскую веру. Я была покорна Гунериху долгие годы — с того мгновения, как моя нога ступила на африканскую землю, но последнего требования исполнить не смогла. Я стала испытывать отвращение к мужу и не могла далее оставаться с ним не только в одной постели, но и под одной крышей. Сейчас вандалы ведут тяжелую войну с восточными римлянами; все — Гейзерих и Гунерих, а вместе с ними вся стража — оставили карфагенский дворец и ускакали к войскам. Мне удалось незаметно покинуть Карфаген с преданным слугой и добраться до твоей обители.

— Что думаешь делать дальше, сестра во Христе?

— Я хочу, как ты, основать в горах женский монастырь. Надеюсь получить у тебя благословения и буду рада, если укажешь подходящее место для будущей обители.

— Тяжелый крест ты избрала для себя, Евдокия.

— Корона вандальской принцессы оказалась тяжелее креста. Меня не страшат трудности на избранном пути. Более всего печалит то, что в Карфагене остался мой любимый сын — Хильдерих, и я его никогда не увижу. Я хотела взять Хильдериха с собой, — призналась Евдокия, — но Гунерих устремился бы на поиски наследника со своим войском, и не было бы пощады всем оказавшимся на пути его ярости.

— Думаю, сестра, Гунерих не позволит тебе просто так исчезнуть и будет искать несмотря на то, что наследник остался в Карфагене, — после некоторых размышлений произнес Виктор. — Сама посуди: не каждый муж сможет спокойно перенести бегство супруги, а Гунерих посчитает это позором, который надлежит смывать только кровью. Слишком хорошо я знаю твоего мужа.

— Ты прав, Виктор, если мне удалось найти твою обитель, то не составит труда и Гунериху отыскать ее по моим следам, — согласилась та, что не пожелала оставаться королевой могущественнейшего государства. — Более всего я не желаю своим присутствием доставить неприятности здешним жителям и всем, кто пожелал укрыться в горах от гнева вандалов.

— Ты можешь оставаться у нас сколько угодно. — Виктор поспешил исправить свою оплошность. Ведь он подтолкнул Евдокию отказаться от прежнего замысла и, как ему казалось, нарушил закон гостеприимства. Хотя он заботился только о безопасности необычной гостьи.

— Завтра я продолжу путь. — Женщина не изменила решения, только что ею принятого.

— Я могу узнать, куда ты намерена направиться?

— Надеюсь, Господь укажет мне путь.

Виктор понял, что Евдокия не имеет даже представления, в какую сторону ей идти, и предложил:

— Завтра два монаха из нашей обители отправляются в паломничество к святым местам. Ты можешь к ним присоединиться, если пожелаешь посетить Иерусалим. Путь неблизкий, но в этом городе ты стала бы не досягаемой для вандалов.

— Я уйду с ними, если эти добрые люди согласятся меня взять с собой! — Евдокия с радостью приняла предложение Виктора. — Я должна добраться до земли, по которой ходил Иисус, должна увидеть места, где Он проповедовал, где пролилась Его кровь. В Иерусалиме погребена моя бабушка — августа Евдокия. Так что там я не буду одинока.

Путь оказался долгим и необыкновенно трудным. Два монаха, женщина и ее слуга шли через безжизненные области, обходя города, земледельческие поселения и даже минуя хижины пастухов. Все это делалось из опасений попасться на глаза вандалам, которые прекрасно были знакомы с обликом жены Гунериха.

Вместе с мужчинами терпеливо сносила все лишения Евдокия; ни единого стона не вырвалось из ее груди, ни единой жалобы не произнесли ее уста. Она понимала, что именно из-за нее спутники вынуждены усложнять путь и прятаться от человеческих глаз.

Евдокия добралась до Иерусалима, "где, — как сообщает летописец, — поклонившись святым местам и облобызавши гроб своей бабушки, прожила несколько дней в святом граде и скончалась в мире, завещав имущество свое церкви Святого Воскресения…". Она была похоронена рядом с супругой императора Востока Феодосия П, которая носила одинаковое с ней имя. Так на иерусалимской земле встретились внучка и бабушка, чтобы остаться здесь навсегда.