Merlin Holland

Conversations with Oscar Wilde

A Fictional Dialogue Based on Biographical Facts

Слава Оскара Уайльда никогда еще не была так велика, как сейчас. Его знают как талантливого драматурга, романиста, эссеиста и поэта, пострадавшего по обвинению в гомосексуализме. История его преследования английским правосудием того времени стала для последующих поколений впечатляющим примером абсурдности подобных разбирательств, а изменение законодательства теперь воспринимается как посмертное искупление этой вины.

И все-таки восхищения литературными достижениями и сожаления о печальной судьбе Оскара Уайльда не так сильны, как чувства, которые вызывает в нас его талант общения. Память о его обаянии блестящего светского собеседника сохраняется до сих пор, что можно сказать лишь об очень немногих знаменитых людях прошлого. В составляемых время от времени списках идеальных гостей и застольных собеседников его имя неизменно остается на первом месте. Есть ли в английской литературе более упоительное чтение, чем томик полного собрания его писем (несмотря на присутствие в нем мрачного письма-исповеди De Profundis, которое он написал в тюрьме)? Увы, у нас нет аудиозаписи его знаменитого голоса, отличавшегося пленительной красотой, но есть достаточно много фрагментарных цитат из бесед с ним, сделанных его современниками, — цитат, которые заставляют нас широко улыбаться от удовольствия, а то и хохотать во весь голос.

Уайльд не был эгоистичным собеседником. Он умел и говорить, и слушать, любил смеяться сам и веселить других (хотя не мог удержаться от смеха, когда шутил, что ему охотно прощали). Его любимыми средствами создания комического эффекта были инверсии, парадоксы, абсурдистские фантазии, которые часто заставляли его слушателей хохотать до изнеможения. Его шутки были живительными, и можно поверить рассказу его первого биографа и друга Роберта Шерарда о том, как Уайльд однажды приехал к Шерарду, где на пороге дома его встретила бледная горничная, которой было строго-настрого приказано не пускать никаких визитеров, потому что у хозяина страшно разболелся зуб. Уайльд тем не менее настоял на том, чтобы войти, и, найдя Шерарда на диване в затемненной комнате стонущим от боли, принялся рассказывать тому, как провел день, причем с такими забавными подробностями, что постепенно зубная боль у того утихла и больше не возвращалась.

Уайльд, несомненно, не мог существовать без игры, но эти представления были бескорыстными, а иногда немало стоили ему. Рассказывают, что однажды вечером он вернулся за забытой шляпой к компании, которую только что приводил в восторг блестящим остроумием и доброжелательными шутками, и хозяин поразился тому, насколько он был вымотан — почти опустошенный и не способный связать двух слов. Тюрьма постепенно притупила его острословие, но, несмотря на физические страдания и финансовое неблагополучие, после освобождения его юмор стал еще более фантастическим и щедрым. Невероятное замечание Уайльда на смертном одре по поводу безобразных обоев в комнате («Одному из нас придется отсюда уйти») стало почти поговоркой; но вершиной веселого озорства стало другое высказывание, которое он произнес в последние дни жизни, почти последние его слова, адресованные самому верному из его друзей, Роберту Россу: «Дорогой Робби, когда вострубит последняя труба, а мы будем лежать в наших порфировых гробах, я повернусь к тебе и прошепчу: „Робби, дорогой мой Робби, давай сделаем вид, что мы ее не слышим“».

Каким удовольствием было бы встретиться с Оскаром Уайльдом за чашкой кофе дождливым днем в Париже! Но воскресить такую встречу стоило бы большого труда, поскольку попытка воссоздать его разговорный стиль в этой книге потребовала бы почти такой же самонадеянности, какую выказал сам Уайльд, обвинив маркиза Куинсберри в клевете в 1895 году и понадеявшись на успех своего иска просто потому, что его имя говорило само за себя. Как можно позволить себе вложить какие-либо слова в уста одного из величайших собеседников всех времен, не рискуя при этом обрушить на себя гнев богини Немезиды? Самым трусливым решением было бы вырезать ножницами лучшие цитаты из произведений и писем Уайльда и склеить их вместе, придав им некое подобие связного текста, чтобы никто не смог обвинить меня в попытке «переоскарить» Оскара. Но, боюсь, в результате получилась бы одна из тех неудобоваримых книжиц, где вырванные из контекста строчки наскоро сшиты торчащими отовсюду белыми нитками. Это вызвало бы раздражение читателей, знакомых с творчеством Уайльда, которые пытались бы припомнить, откуда взяты эти цитаты, и удивлялись бы, кому и зачем все это надо.

В качестве компромисса я решил действовать иначе, а именно — смешать все ингредиенты, чтобы они имели вкус и запах творчества Оскара Уайльда, но не были бы мгновенно узнаваемы. В некоторых случаях это означало взять цитату, но поменять персонаж, или драматизм сцены, или настроение момента, чтобы максимально приблизить написанные им строки к разговорной речи, сохраняя его стиль. В некоторых случаях я соединял или, наоборот, сокращал цитаты, преобразовывал их или использовал в контексте, к которому они первоначально не имели отношения. Хотя это небольшое оправдание, мы по крайней мере имеем прецедент такой обработки, предпринятой самим Уайльдом. Вскоре после окончания романа «Портрет Дориана Грея» Уайльд начал работать над пьесой «Веер леди Уиндермир» и — не пропадать же добру зря — дал новую жизнь многим эпиграммам, уже использованным в романе, вплетя их в ткань пьесы. Чтобы по возможности избежать неологизмов, не нарушая при этом течения диалога, я проверил лексикон Уайльда, проведя исследование оцифрованных текстов. И обнаружил при этом, не совсем неожиданно, насколько современным был его язык для 1890-х годов.

Я довольно долго колебался, какой принцип выбрать, тематический или биографический, и пришел к выводу, что, раз уж его жизнь и творчество были так неразрывно связаны, будет лучше, если Уайльд поведает нам и о том, и о другом в обычной беседе. Когда он рассказывает о первой половине своей жизни, в которой носил множество масок, мы никогда не можем быть вполне уверены, стоит ли принимать его высказывания за чистую монету, а когда рассуждает о второй ее половине, в которой был лишен всего, даже достоинства, юмор остается его единственной защитой, и мы можем оценить его величайший дар — способность шутить над собственными несчастьями. Как он сам говорил, «боль, в отличие от удовольствия, маску не носит». Помню одну историю, рассказанную мне покойным Шериданом Морли, театральным критиком. Однажды он получил письмо от издателя Джорджа Вайденфельда с просьбой написать биографию Уайльда. Шеридан позвонил ему и спросил, зачем ему это, ведь десять лет назад уже вышла такая книга. «Да, — ответил Вайденфельд, — но это настолько увлекательное чтение, что публике нужно пересказывать ее каждые десять лет». Мне кажется, Оскар Уайльд согласился бы с ним.

Жизнь Оскара Уайльда имеет все признаки фейерверка: сначала возбужденное ожидание, затем эффектное шоу, потом оглушительный взрыв, падение — и тишина. Каким-то необъяснимым образом он предвидел это в своей сказке о замечательной ракете, которая поднялась как бы ниоткуда в снопе искр, взорвалась, упала на землю и потухла, воскликнув: «Я знала, что произведу сенсацию»[1].

Он родился в Дублине, в доме № 21 по улице Уэстленд-роу, 16 октября 1854 года и был крещен под именем Оскар Фингал О’Флаэрти Уиллс Уайльд. В школьные годы его раздражала эта куча имен, в университете он ею гордился, а впоследствии отказался от них, сказав: «Когда становишься знаменитым, сбрасываешь кое-что лишнее, как воздухоплаватель, поднимаясь вверх, сбрасывает ненужный балласт. За исключением двух, я все остальные отправил за борт. А скоро сброшу еще одно, и меня будут знать просто как Уайльда или Оскара». Столетие спустя это явно неправдоподобное утверждение оказалось верным — что в общем-то произошло с большинством его высказываний.

Младший сын Уильяма и Джейн Франчески (или Сперанцы, как она сама любила романтически называть себя[2]) рос в обстановке, которую мы сейчас назвали бы комфортной и приятной жизнью верхнего слоя среднего класса. Вскоре после рождения Оскара семья переехала на Меррион-сквер в большой дом георгианского стиля, в котором Уильям Уайльд принимал пациентов как один из самых известных хирургов-офтальмологов. Кроме того, он был также признанным авторитетом в области фольклора, естественной истории, этнологии и топографии Ирландии, писал о творчестве Джонатана Свифта и был посвящен в рыцари в 1864 году за деятельное участие в переписях населения Ирландии с 1841 года. Можно сказать, что он был настоящим энциклопедистом Викторианской эпохи. Мать Оскара была активной ирландской националисткой, писала пламенные стихи в газету «Нейшн» (Nation) во время голода в Ирландии и едва избежала тюремного заключения. Она была одаренным лингвистом (переводила с французского и немецкого), разделяла любовь своего мужа ко всему ирландскому и была хозяйкой одного из самых интересных литературных салонов в Дублине. Таким было окружение Оскара Уайльда. Ребенок был буквально вскормлен литературой.

Его ранние годы в Ирландии были отмечены двумя событиями — скандалом и трагедией. В 1864 году его родители оказались замешаны в публичном деле о клевете по поводу противоправного сексуального поведения, возбужденном одной из бывших пациенток сэра Уильяма. А в 1867 году умерла от менингита Изола, младшая сестра Оскара, к которой он был глубоко привязан. Если же говорить о радостных моментах, то он получал большинство наград как в школе, так и в университете за познания в области древних языков и классической литературы. Учась сначала в Тринити-колледже в Дублине, а затем в оксфордском колледже Магдалины, он проводил время как любой современный студент. В Оксфорде Оскар получил награду за лучшую работу года, после чего уехал в Лондон, готовый, как он говорил, поджечь весь мир. Еще в Оксфорде он подружился с Джоном Рёскиным и Уолтером Пейтером и открыто присоединился к новому эпатажному «Эстетическому движению в искусстве и поэзии». Это было скорее позой, призванной привлечь к себе внимание, поскольку к тому времени он напечатал всего несколько стихотворений и обозрение новой галереи Гросвенор, но эта поза помогала ему продолжать свою кампанию саморекламы. В Лондоне он сразу написал свою первую пьесу «Вера», мелодраму о русских анархистах (1880), но ее не удалось поставить, отчасти по политическим причинам. На следующий год он выпустил том стихотворений скромным тиражом в 750 экземпляров, искусственно разделив его на первое, второе и третье издания, чтобы создать видимость большого успеха. Том был раскуплен, но вызвал неоднозначную реакцию у критиков, и, кроме того, самолюбие Уайльда было уязвлено тем, что Оксфордская библиотека сначала запросила экземпляр, а затем вернула его как ненужный.

В конце 1881 года Оскар Уайльд был приглашен читать лекции в Соединенных Штатах в качестве образцово-показательного «эстета», чтобы американская публика лучше поняла сатирический посыл комической оперы Гилберта и Салливана «Пейшенс». Однако Уайльд оказался не таким уж пижонистым денди, какими обычно изображали молодых эстетов. Никакой щеголь не смог бы прочитать 140 лекций за 260 дней, перепить и свалить под стол членов Богемского клуба в Сан-Франциско и хлестать виски наравне с шахтерами Лидвилла в штате Колорадо. Он провел в США целый год, достиг там чего-то среднего между славой и скандальной известностью и вернулся из Америки с суммой, которая на сегодняшний день составила бы 100 000 фунтов (190 000 долларов).

Тем не менее литературные лавры все еще не давались ему. В течение четырех лет после возвращения из Америки Уайльду приходилось зарабатывать на жизнь в качестве литературного обозревателя или театрального критика, а иногда лектора по самым разным вопросам, включая одежду и убранство интерьеров. В 1884 году он женился на Констанс Ллойд, которая родила ему одного за другим двух сыновей — Сирила в 1885 году и Вивиана в 1886 году.

Весной 1887 года издательство «Кассел и компания» предложило Уайльду помочь им реанимировать захиревший журнал «Мир леди» (The Lady’s World). Он согласился, но настоял на том, чтобы переименовать его в «Женский мир» (Woman’s World), сказав: «Сейчас он слишком женственный, но недостаточно женский… Мы должны заниматься не только тем, что женщины носят, но и тем, что они думают и чувствуют». Он изменил название журнала, чтобы поддержать зарождающееся феминистское движение, которое привлекало к себе все больше внимания, отнюдь не всегда благожелательного. Работа на посту редактора журнала «Женский мир» иногда рассматривается биографами как интересный, но незначительный эпизод его писательской биографии. Но дело обстояло иначе: это создало Уайльду репутацию передового писателя, избавило его семью от финансовых проблем и, что важнее всего, дало ему время для чисто литературного творчества. Таким образом, работа в журнале «Женский мир» положила начало самому плодотворному периоду его творческой жизни, а также дала нам редкую возможность увидеть Оскара Уайльда, занятого социальными проблемами.

За последующие восемь лет Уайльд создал почти все свои лучшие произведения. Достаточно перечислить их: рассказы («Счастливый принц», 1888); эссе, диалоги, литературная критика; роман («Портрет Дориана Грея», 1891); стихи (поэма «Сфинкс», 1894); основные пьесы («Веер леди Уиндермир», 1892; «Женщина, не стоящая внимания», 1893; «Идеальный муж» и «Как важно быть серьезным», 1895). Однако в период между 1887 и 1895 годами незаметно меняется нравственный посыл в его творчестве, что, возможно, отражает потрясения в его собственной жизни. От «Кентервильского привидения», в котором христианское милосердие юной Вирджинии позволяет упокоить душу грешника сэра Симона (1887), и глубоко христианских, почти притчевых сказок «Великан-эгоист» и «Счастливый принц» (1888) он постепенно переходит сначала к скептицизму сказки «Соловей и роза» (1888), а потом к тревожным и мрачным мыслям в романе «Портрет Дориана Грея» (1891) и сказке «Рыбак и его душа» (1891), где красота начинает ассоциироваться с искушением, опасностью и смертью. Эти изменения достигают апогея в пьесе «Саломея», которая была запрещена к постановке в Лондоне в 1892 году, когда уже шли репетиции с Сарой Бернар (и запрет не был снят до 1930-х годов). Это был мучительный период в жизни Уайльда, потому что он, женатый человек, осознал свою гомосексуальность и необходимость скрывать ее не только от своей семьи, но и от общества (в 1885 году в Англии был принят закон об уголовной ответственности за мужскую гомосексуальность). Под тонким слоем из блестящих эпиграмм в его пьесах из светской жизни мы обнаруживаем будоражащие темы двойной жизни, разобщенности, незаконных деяний и сокрытия правды.

В 1891 году Оскар Уайльд влюбился в молодого аристократа Альфреда Дугласа, третьего сына маркиза Куинсберри. С этой любовью в его жизнь вошли трагедия, финансовый крах и бесчестье. В начале 1895 года Оскар Уайльд был уже не ищущим известности эстетом, а признанным, успешным драматургом, две пьесы которого одновременно шли в театрах лондонского Вест-Энда, принося автору в пересчете на сегодняшний курс 7000 фунтов (13 000 долларов) в неделю. Лондонское светское общество колебалось: признать поведение Уайльда восхитительным или ужасающим, превозносить его обаяние и шарм или отлучить его за аморальность. В апреле 1895 года Уайльд подал в суд на Куинсберри за клевету, после того как маркиз оставил оскорбительную карточку в клубе Уайльда. Обвинение в клевете рухнуло, когда защита раскрыла факты частной жизни Уайльда в суде, и он тем же вечером был арестован по обвинению в «грубой непристойности». Падение Уайльда было оглушительным. Его пьесы продолжали идти в театрах, но имя автора было замазано на афишах. Потом и пьесы были запрещены. Его книги изъяли из продажи. Его произведения были весьма оперативно изгнаны отовсюду, и буквально на следующий день он остался без гроша. В течение трех недель его кредиторы прислали судебных приставов, которые выставили на распродажу имущество его дома в Челси на Тайт-стрит. Через месяц его семья была вынуждена покинуть страну. В конце мая состоялся суд, и Уайльд был осужден за гомосексуальные действия. В тюрьме он пробыл два года. Освободившись из тюрьмы в 1897 году, он провел последние годы жизни в изгнании, в основном во Франции, под именем Себастьяна Мельмота. Он умер от менингита в Париже 30 ноября 1900 года в возрасте сорока шести лет.

Как говорил сам Оскар Уайльд, он жил в постоянном страхе, что публика поймет его правильно. «Вовремя позаботься о том, чтобы остаться, как я, непонятым», — писал он художнику Джеймсу Уистлеру в 1885 году. Он говорил, что быть великим — это быть непостижимым, и потратил остаток своей жизни, пытаясь убедить всех, что он именно таков. Мифы, маски и тайны были его фирменным стилем с юности. «В жизни человека истинны не его дела, а окружающие его легенды», — сказал он французскому репортеру Жаку Дорелю в 1891 году. «Никогда не следует разрушать легенд. Сквозь них можно смутно разглядеть подлинное лицо человека». Чтобы пояснить эту мысль, он добавил: «Я никогда не гулял по улицам Лондона с цветком лилии, потому что это мог сделать любой дворник или кучер. Я добился гораздо большего: заставил поверить всех, что я действительно это делал».

Сегодня, через сто лет после смерти, Оскару Уайльду все еще удается быть загадочным — пусть это будет последней данью королю парадоксов. Нас пленяет двойственность этого человека, смущают явные противоречия в его жизни и творчестве, мы хотим знать, какие из них были придуманы для пущего эффекта, а какие были обязаны природному богатству его сложной и многогранной натуры. Что мы можем сказать об этом англичанине и ирландском националисте, который поддерживал движение за самоуправление Ирландии; протестанте, всю жизнь склонявшемся к католичеству; женатом гомосексуалисте с двумя детьми; художнике слова и мастере музыкального языка, который признавался Андре Жиду, что писательство ему скучно; человеке, сочетавшем не две, а три культуры — он был англичанином, франкофилом и кельтом в глубине души; бунтаре-конформисте, который так долго отвечал всем ожиданиям светского общества, что оно начинало смеяться, когда он приставлял палец к носу? Возможно, ответ в том, что явления, которые мы поверхностно считаем противоречиями, на самом деле представляют собой разные, но при этом дополняющие друг друга аспекты одной реальности, и их постоянно меняющееся, как в калейдоскопе, взаимодействие отражает сложную натуру Оскара Уайльда. Попытайтесь насадить его на булавку, расчленить и поименовать все части по отдельности — и убьете дух этого человека. Он сам прекрасно понимал это. Как он писал в конце эссе «Истина о масках»: «В искусстве не существует универсальной правды. Правда в искусстве — это правда, противоположность которой тоже истинна»[3].

Его упорное пожизненное стремление создать представление о себе как о светском денди, острослове, несравненном собеседнике и авторе комедий привело к тому, что даже десятилетия после его смерти ему так же твердо отказывали в праве на репутацию ученого и мыслителя. Вместо этого на него смотрели как на первоклассного остряка и забавника, пытавшегося подняться выше второго эшелона в литературной иерархии. Разумеется, заманчиво думать, что это именно то, к чему он стремился, — чтобы его жизнь была важнее его произведений, его гениальности, как он ее понимал, и его таланта. Но, как и все, связанное с Уайльдом, очевидность не есть реальность, это лишь маска, которая ее скрывает.

Был ли Уайльд всего лишь преходящим социокультурным явлением и автором легковесных популярных произведений? Или же он был созвучным своему времени мыслителем, соединившим два столетия, тонким критиком и обозревателем, писателем, противостоящим удушливой атмосфере своего века, чья «чрезмерность в ниспровержении основ», по словам Шеймуса Хини, сначала развлекала, а под конец разъярила его чопорных викторианских современников? Но, как бы ни менялся критический взгляд на Уайльда и его творчество, он, по-видимому, занимает прочное место в сердцах своей публики. Всегда существует тайное восхищение не только мятежником, расширяющим пределы дозволенного и имеющим мужество выдержать последствия своих поступков, но и человеком, чье несравненное остроумие и чувство юмора приносит удовольствие стольким людям.

Далее Оскар Уайльд участвует в воображаемом разговоре, в котором обсуждаются четырнадцать различных тем, и дает ответы на пытливые вопросы.

Париж всегда был духовным пристанищем для Оскара Уайльда. Однажды он сказал, что это самый чудесный город в мире, единственная цивилизованная столица и единственное место на Земле, где существует абсолютная терпимость к любым человеческим слабостям. Он хорошо говорил по-французски и проводил иногда по три месяца в Париже по разным поводам, встречаясь с Виктором Гюго, Полем Верленом и Андре Жидом. Именно там он написал большую часть своей скандальной пьесы «Саломея» в 1891 году, а когда она была запрещена в Англии, даже грозился, что примет французское подданство. Похоже, нам не найти более подходящего места, чтобы расспросить Уайльда о его жизни и творчестве.

Ну, дорогой мой, это сюрприз, но очень приятный, и я рад, что вы выбрали Париж. Не думаю, что я решился бы снова оказаться в Лондоне, даже после такой долгой разлуки. Пиво, Библия и семь смертных грехов сделали англичан такими, какими они были в мое время — узколобыми противниками искусства, и я думаю, что вряд ли что-то изменилось с тех пор, как я покинул Англию в 1897 году. Я говорю «покинул», но это, как вы знаете, не вполне точно. Они отправили меня в тюрьму на два года, что было равноценно изгнанию, и сразу после освобождения я уехал во Францию. Я всегда считал ее цивилизованной страной, где уважают людей искусства и не слишком обращают внимание на то, что происходит за закрытыми дверями. К тому же я обожаю французский язык. Для меня существуют только два языка в мире — французский и греческий. Я даже однажды написал пьесу на французском… Но что это мы, только вошли и едва знакомы, а я уже обрушил на вас всю эту тягомотину на правах старого друга. Где мы сядем? Где-нибудь, где я мог бы позволить себе сигарету. Не возражаете, если я закурю?

Нет, конечно, но, боюсь, это уже перестало быть тем утонченным развлечением, каким оно было в ваше время. Даже в Париже теперь есть законы, которые диктуют нам, что можно и чего нельзя…

Что за ерунда! Я всегда говорил, что курение — образец совершенного удовольствия: это восхитительно, но не дает удовлетворения. Опасаюсь, что курение скоро тоже станет уголовно наказуемым, если только двое взрослых людей не договорятся покурить по взаимному согласию. А теперь, когда мы отдали должное современности и начали с конца, давайте в лучших традициях авангардизма вернемся к началу.

Вообще, я именно это и хотел предложить, в особенности учитывая то, что вы однажды сказали Андре Жиду — что вы вложили в свою жизнь свой гений, а в свои произведения — лишь свой талант. Мне кажется, что вы всегда рассматривали свою жизнь как предмет искусства.

Именно так — и я очень рано понял это, хотя еще ничего не знал о последствиях такого отношения. Главное в жизни стиль, а не искренность — этому меня научила мама. Не то чтобы она была неискренней, когда дело касалось Ирландии и англичан, но ее особенностью был именно стиль, окрашенный любовью ко всему необычному, экзотическому, экстравагантному. Да, ей нравилось быть «леди Уайльд», женой всеми уважаемого сэра Уильяма, но я всегда вспоминаю случай — я тогда был студентом, — когда одна из подруг попросила разрешения привести «респектабельную» знакомую на один из наших субботних званых вечеров. «Респектабельную! — воскликнула мама. — Никогда не произноси здесь этого слова. Респектабельными бывают только торговцы». С тех пор я приглашал домой друзей, где их встречала мама, говоря, что мы с ней вместе основали Общество усмирения добродетели.

Восхищение порочностью, отрицание всех правильных ценностей среднего класса, которых с таким рвением придерживались в Викторианскую эпоху, — именно с этим вас всегда ассоциируют. Вас это никак не смущает?

Ни в малейшей степени. Порочность — это просто миф, придуманный добродетельными и респектабельными людьми, чтобы объяснить непонятную привлекательность тех, кто от них отличается. Добродетельные люди взывают к разуму — дурные люди возбуждают воображение. Вот почему преступники всегда привлекали меня, а позднее именно из-за этого я попал в беду. Но, если ты предпочитаешь писать о людях, чье поведение критики клеймят как аморальное, это не означает, что ты сам придерживаешься такого поведения. Это очень скользкая тема — искусство и мораль, и я, пожалуй, остановлюсь на ней позже, когда вы поймете, почему я предал гласности некоторые вещи, которые я делал.

Хорошо. Давайте поговорим о годах становления вашей личности. Насколько я понимаю, вы с вашим братом Уилли получили вполне традиционное воспитание?

Да, именно так, если понимать под этим то, что мы были частью дублинского светского общества, учились в закрытой школе, изучали классиков и проводили каникулы в нашем загородном доме в графстве Голуэй. Но все это не мешало мне чувствовать свое отличие от моих сверстников. У меня было ощущение, что я другой и меня ждет другая судьба. Я даже сказал однажды, что мне ничего бы так не хотелось под конец жизни, как выступить в суде ответчиком по делу «Королева против Уайльда». Очень умное, но на редкость неудачное высказывание, которое припомнилось мне двадцать пять лет спустя, когда я понял, что в жизни есть только две трагедии — не получить желаемое или получить его. И второе намного хуже. Чему научила меня школа? Да тому, что она не может научить ничему стоящему. Например, моя любовь к греческой и латинской литературе, которую я пронес через всю жизнь, была и эмоциональной, и интеллектуальной. Для моего школьного учителя было бы потрясением узнать, что я получал намного больше удовольствия от чтения вслух классиков в прекрасных изданиях, когда воскрешал странные каденции этих давно уснувших языков, чем от простого перевода слов.

Когда Уайльд покинул Королевскую школу Портора в Эннискиллене, графство Фермана, и поступил в Тринити-колледж в Дублине, перед ним открылся весь мир. Он преодолел препятствие в виде учителя, стоявшего между ним и знаниями, и вступил в мир, где идеи обсуждались, а не скармливались ученикам с ложечки. В 1871 году в Тринити-колледже он встретил Джона Пентлэнда Махаффи, который за два года до того, в возрасте тридцати лет, был назначен профессором истории Древнего мира.

Помимо вашего отца и матери, которые привили вам уважение к народным преданиям, суевериям и социальной справедливости, самое сильное влияние на вас, тогда совсем молодого человека, оказал Джон Махаффи, не так ли?

Если не считать Джона Рёскина и Уолтера Пейтера, о которых я расскажу вам через минуту, то да. Махаффи был исключительной, разносторонней натурой, с блестящим интеллектом — и при этом светским человеком с прекрасными манерами. Он был знатоком кларета и антиквариата, владел французским, немецким и итальянским и, казалось, был знаком с половиной европейских королевских семей. Но главное, он был замечательным собеседником. Он хорошо относился ко мне, потому что у меня имелись способности к изучению греческой литературы, которые, как он считал, стоило развивать. И это было только начало. Мой ум был пустым сосудом, который ждал, чтобы его наполнили, а кто мог сделать это лучше его? Я навсегда сохранил любовь и уважение к нему. Я многим обязан ему: он был моим первым и лучшим учителем, а также ученым, показавшим мне, как надо ценить греческие антики, человеком, открывшим мне силу слов, которые могут чаровать, гипнотизировать, отворять любые двери в обществе. Кажется, именно он сказал мне, что мы, ирландцы, слишком поэтичны для того, чтобы быть поэтами, — мы нация блестящих неудачников, но мы самые великие краснобаи и болтуны после греков, — и впоследствии я присвоил его слова и выдал их за свои. Почему бы нет? Использование устной традиции в качестве общего достояния всегда питало творческий кельтский дух.

Несмотря на ваши академические успехи в Тринити-колледже, через три года вы покинули его, не получив диплома.

Я ушел, потому что передо мной открылись более широкие горизонты. Я получил стипендию на обучение в оксфордском колледже Магдалины, частично по инициативе Махаффи, надо отметить. Я думаю, что он гордился моими успехами и ему было жаль терять меня, но он, как всегда, не преминул пошутить на прощание: «Давай-ка бегом в Оксфорд, Оскар. Для нас тут ты недостаточно умен». Но мы не потеряли связь друг с другом. В последующие три года я дважды путешествовал с ним в Италию и Грецию. Во втором путешествии я хотел сочетать поездку в Грецию с визитом в Ватикан, поскольку идея принять католичество все больше привлекала меня. Но благодаря моему бывшему наставнику потенциальный папист уступил уже сложившемуся язычнику. Однако я вернулся слишком поздно для весеннего семестра и был временно исключен из колледжа. Только представьте: я был отчислен из Оксфорда за то, что оказался первым студентом, посетившим Олимпию. Разумеется, никто в Дублине не поверил мне, и все посчитали, что на самом деле причина в каком-то скрытом скандале. И это был не последний раз, когда я влип в неприятности, потому что сказал правду.

Оксфорд сильно отличался от Тринити-колледжа?

Ну, помимо всего прочего, там было полно англичан. Я быстро обнаружил, что у нас мало общего за исключением языка, да и то не всегда. Если бы только кто-нибудь смог научить англичан говорить, а ирландцев слушать, такие места, как Оксфорд, стали бы вполне цивилизованными и удобоваримыми. Английский разговор оказался богат на умолчания и уклончивости и блистал вспышками молчания. Словом, совсем не к этому я привык в Дублине. Но в любом случае, оказавшись там, я первым делом избавился от ирландского акцента.

Махаффи мог преподать мне рафинированные светские навыки, но мне нужно было больше интеллектуальной основы для того, чтобы их использовать. И тут появляются Джон Рёскин и Уолтер Пейтер. Они имели очень мало отношения к моим занятиям античной литературой, так как сами они занимались искусствоведением и эстетикой. Я подружился с Рёскином, и наши прогулки и разговоры с ним остаются одними из самых дорогих для меня воспоминаний об Оксфорде. Какой-то стороне моей натуры импонировал его интеллектуальный, благородный и возвышенный подход к искусству. Но меня также тянуло к декадансу, ко всему эмоциональному и мистическому, и этой моей потребности удовлетворяло общение с Пейтером. Я прочитал его «Очерки по истории Ренессанса» сразу по приезде в Оксфорд, и это оказало какое-то странное влияние на всю мою жизнь.

В чем-то похоже на «ядовитую и совершенную» книгу, которую лорд Генри дает Дориану Грею…

Совершенно верно. Идея устроить в жизни как можно больше потрясений, всегда гореть тяжелым пламенем сжигаемой драгоценности и любить искусство ради самого искусства была и манящей, и опасной. Помню, как я сказал одному из друзей, когда мы гуляли утром по узким дорожкам вокруг колледжа Магдалины под несмолкаемый щебет птиц, что я хотел бы попробовать фрукты со всех деревьев в мире и что я выхожу в мир с этой страстью в душе. И именно это я и сделал. У меня не было намерения стать пожухлым преподавателем в Оксфорде. Я собирался стать поэтом, писателем, драматургом. Я хотел стать знаменитым, и если не знаменитым, то хотя бы скандально известным. В то же время я возмутил Оксфорд, заявив, что с каждым днем мне все труднее соответствовать моей коллекции бело-синего фарфора.

Создав себе образ беспечного бездельника, Оскар покинул Оксфорд, получив отличные оценки по классическим предметам и престижную Ньюдигейтскую премию в области поэзии. Однако эйфория от успеха вскоре улетучилась. У него имелись некоторые средства для жизни в Лондоне, но необходимо было срочно найти какое-либо прибыльное занятие. Он предложил одному издательству перевести Геродота, подал заявление на обучение археологии в Афинах и несколько раз предлагал себя на должность смотрителя учебных заведений. Все это окончилось ничем, поэтому он обратился к другим способам найти свое место в столице.

Вы начали свою лондонскую жизнь нехарактерно для вас — хотели заниматься какими-то совершенно обычными видами деятельности. Почему?

Я подозреваю, что вы узнали об этом из моих писем, что, позвольте вам заметить, нечестно и не подобает джентльмену. Если уж вы хотите знать, я испытывал определенное давление со стороны семьи. Мой отец умер за два года до этого, и мы обнаружили, что наш дом в Дублине был заложен от крыши до подвала, так что мы с Уилли столкнулись с перспективой поддерживать мать. К счастью, до этого не дошло, хотя я по мере возможности оплачивал ее счета. Правда, вскоре я оставил мысль зарабатывать таким трудом. Я насмотрелся на то, как молодые люди с блестящими перспективами и отличными профессиями приезжали в Лондон и через несколько месяцев оказывались у разбитого корыта, выбрав так называемую полезную профессию. Я пришел к обдуманному решению завоевать себе репутацию до того, как начну чем-то заниматься. Я собирался стать знаменитым ради того, чтобы быть знаменитым. Таким образом, как только я действительно чего-то достигну, публика сразу признает меня. Я снимал дом вместе с моим другом Фрэнком Майлзом, который писал портреты светских красавиц. Я носил бархатные костюмы с мягко струящимися галстуками, отрастил волосы и стал представляться профессором эстетики и искусствоведом. Фрэнк представил меня Лили Лэнгтри, которая была любовницей принца Уэльского. И вскоре я остроумной болтовней пробил себе дорогу в некоторые лучшие дома Лондона.

Да, но это не приносило денег.

Зато я становился интересной персоной. Я делал некоторые вещи не так, как все привыкли их делать. Я переворачивал обыденность с ног на голову в то время, когда обыденность была добродетелью, и это было волнующе. Даже принц Уэльский однажды сказал: «Я не знаю мистера Уайльда, но не знать мистера Уайльда означает прозябать в неизвестности» — и попросил Лили представить ему меня. Меня иногда обвиняли в нескромности, но так ли ужасна нескромность? Не думаю. Это просто способ разнообразить свою личность. Тем не менее я прекрасно понимал, что новизна такого поведения скоро улетучится — общество известно непостоянством в своих увлечениях, — поэтому я стал писать сонеты знаменитым актрисам о ролях, которые они играли. Сара Бернар в «Федре» была великолепна, и мой сонет прибавил известности нам обоим, будучи опубликован через две недели после того, как я встретил «божественную Сару», сходящую с корабля, пересекшего Ла-Манш, с гигантским букетом лилий.

Помимо этого нового слова в театральной критике, вы, по-моему, как раз тогда же написали пьесу?

Я предпочел бы не говорить о некоторых моих неблагоразумных поступках, извиняемых юностью. Лучше отмечу, что я собрал все стихотворения, написанные после Тринити-колледжа, и издал их в одном томе — «Стихотворения» Оскара Уайльда. Мои друзья отозвались о них благосклонно, а недруги — неблагосклонно. Это все, что нужно знать о критике. Своих врагов нужно выбирать очень тщательно. Журнал «Панч» весьма недоброжелательно назвал его «разбавленным Суинберном», но имел достаточно здравого смысла, чтобы начать в карикатурах изображать меня «апостолом красоты» и вождем «эстетического движения». Даже если это и не обеспечило бессмертия, зато по крайней мере гарантировало скандальную известность.

Очень многие слышали об «эстетическом движении». Можно поподробнее?

Это большей частью выдумка, но все же не вполне миф. В сущности, речь идет о поиске красоты и культе искусства ради искусства, но публика смотрела на все это с подозрением, потому что они видели в нас претенциозность и манерность из-за многочисленных карикатурных изображений в прессе. А мы всего лишь протестовали против уродливости и материализма нашего века. Это не было полноценным движением, как романтизм или импрессионизм. Скорее некий ярлык, который получили некоторые писатели и художники — не всегда с этим согласные, — начиная с прерафаэлитов и заканчивая моим скандалом в 1895 году, если считать, что все это действительно продержалось так долго. Когда в 1881 году меня стали с ним ассоциировать, это было именно тем, чего я ждал и желал, потому что так я получил выгодный лекционный тур в Америке.

В апреле 1881 года Ричард Д’Ойли Карт продюсировал новую комическую оперу Гилберта и Салливана «Пейшенс» в Лондоне. В ней высмеивалось «эстетическое движение», и один из главных персонажей, Банторн, хотя и не был прямой карикатурой на Оскара Уайльда, имел некоторые отчетливо узнаваемые его черты. Когда в сентябре начался показ оперетты в США, Карт решил для пущей зрелищности привезти туда «живого» эстета, который прочтет цикл лекций, чтобы дать американцам представление о том, что именно сатирически высмеивается в этом шоу.

О чем вы подумали, когда Карт сделал вам это предложение? Он же не предлагал вам что-то вроде «большого турне», которое совершил Теккерей как знаменитый романист? Вам был явно предложен отравленный напиток.

Яд и одновременно шедевр, как и многое другое в моей жизни. Это была задача — найти противоядие для первого, а также выжить и постараться выжать из второго все возможное. Сразу по приезде в Нью-Йорк меня начали осаждать репортеры, хотя я был так же не подготовлен к встрече с ними, как они со мной. Это звучит забавно, но, несмотря на мою довольно шумную известность в Лондоне, меня никогда не атаковали журналисты такого типа, жадно хватавшиеся за каждую банальную сентенцию, которую я выдавал. Я думаю, они ожидали от меня Ниагарский водопад остроумных эпиграмм, но не получали его, так что любое случайное замечание, брошенное мной другому пассажиру во время плавания, превращалось в газетный заголовок: «Мистер Уайльд разочарован Атлантическим океаном». Но на следующий день я реабилитировался, заявив таможеннику, что мне нечего декларировать, кроме своей гениальности. В какой-то момент я подумал, что он собирается взять за нее пошлину как за редкий иностранный товар.

Нью-Йорк раскрыл вам такие объятия, о которых в Лондоне вы могли только мечтать.

Определенно. На меня сыпались приглашения, меня рвали на части — мне сказали, что ничего подобного не было с приезда Диккенса. Мне устраивали гигантские приемы, когда только представление мне присутствующих занимало два часа. Я любезно кланялся и иногда милостиво удостаивал их королевскими замечаниями, которые на следующий день появлялись во всех газетах. На улице толпы людей ждали появления моего экипажа. Я приветствовал их взмахом руки в перчатке и трости из слоновой кости, а они одобрительно вопили. Залы для меня везде увешивали белыми лилиями. У меня было два секретаря. Один для того, чтобы ставить мой автограф и отвечать на сотни писем, в которых его просили. Другой, с каштановыми волосами, посылал пряди своих волос вместо моих, когда о том просили юные леди. Он быстро облысел. Поскольку я любитель благородной неизвестности и непонятности, можете представить себе, как я ненавидел весь этот ажиотаж.

Ну, естественно, я уверен, что это было ужасным испытанием для вас. И это было совсем не то, ради чего вы приехали?

На самом деле это было полезной подготовкой, во время которой я научился обращаться с прессой. Но вы правы — я приехал читать лекции, и хотите верьте, хотите нет, но я собирался продемонстрировать серьезность моих намерений. Это и было то противоядие, которым я надеялся развеять уже сложившееся ложное представление обо мне и таким образом избавиться от дурацкого клоунского образа меня, представленного в «Пейшенс». Поэтому я читал лекции о том, что назвал новым Ренессансом английского искусства, и о его истоках в двухтысячелетней истории европейской культуры. Это было совсем не то, чего они ждали, — они думали, что будет что-то вроде сольного мюзик-холла, — но для меня это стало отличным примером того неоспоримого факта, что у нас с Америкой все общее, кроме, разумеется, цивилизации. Эта нация находится в постоянной спешке, у нее отсутствует психологическая предрасположенность к поэзии и романтике: только представьте себе Ромео и Джульетту в постоянном беспокойстве насчет поездов и обратных билетов. Практичных американцев интересовало совсем другое — что им делать с собственными предметами искусства и кустарными вещицами и как украшать свои дома. Так что я покончил с историей искусства ради дизайна интерьеров и сразу же добился успеха.

Обычно вы не шли на компромиссы.

Я предпочитаю думать об этом как о временной победе практицизма в моей натуре, в результате которой в самых дальних углах Америки захотели узнать мое мнение почти обо всем. Мое лекционное турне растянулось на год вместо первоначальных шести месяцев. Я читал лекции об ирландских поэтах в Сан-Франциско в Калифорнии, которая была похожа на Италию, только без итальянского искусства. Я выступал перед шахтерами серебряных рудников Лидвилла с рассказом о флорентийском чеканщике Челлини, и меня упрекнули, что я не привез его с собой. Когда я объяснил, что он в некотором смысле умер, они напрямик спросили меня, кто его застрелил. Я начал восхищаться американцами за их живительную открытость и странное обаяние, а они с тех пор обеспечили мне серьезный задел эпиграмм — зачастую, надо сказать, к их выгоде. Мой американский лекционный тур открыл мне глаза на значение искусства как облагораживающего фактора в жизни, что я не преминул отразить в моих лекциях.

Уайльд возвратился в Лондон в конце 1882 года, проведя в Америке целый год. Он вернулся опытным лектором и стал на 6000 долларов богаче (100 000 фунтов или 190 000 долларов в пересчете на сегодняшний курс). В его отсутствие английская пресса, как он с удовольствием узнал, широко освещала его американские культурные похождения, и он немедленно воспользовался этим, осуществив аналогичный лекционный тур уже на родной земле: «Личные впечатления об Америке», «Одежда» и «Значение искусства в современной жизни». В 1884 году Уайльд женился и на протяжении двух лет, начиная с 1887 года, был главным редактором ежемесячного журнала «Женский мир», который обеспечил молодой семье стабильный доход.

Существует довольно много фотографий, сделанных в начале вашего американского турне, которые, как мне кажется, накрепко определили ваш образ с тех пор — длинные волосы, меховое пальто, бархатный пиджак и бриджи. Эстет и денди до кончиков ногтей. Вам самому нравится, что мы до сих пор воспринимаем вас в этом образе?

(Смеется.) Ну-ну, осмелюсь сказать, что это наибольшее приближение к Дориану Грею, хотя бы и исключительно в восприятии публики. Я всегда говорил, что сделаю что угодно, чтобы вернуть молодость, вот только не буду заниматься спортом и вставать рано и не стану респектабельным, но фотографии, кажется, позаботились об этом за меня. Хотя в действительности после возвращения я уже был готов ко всему тому, что было присуще Оскару Уайльду первого периода его жизни, так что я постриг волосы, оделся, как подобает любому хорошо одетому человеку этого времени, и перешел во второй период жизни. Здесь большее значение имели слова, чем образы. По своему опыту могу сказать, что денди имеют время только на то, чтобы быть денди, а я был настроен добиться литературного успеха. Поэтому я отправился в Париж на несколько месяцев, чтобы написать пьесу, которая была мне заказана, еще когда я был в Америке. Когда она была закончена, актриса отвергла ее. Я должен признать, что эта пьеса была не лучшим моим творением, но прошло еще восемь лет, прежде чем я собрался с силами написать следующую. Я вернулся в Лондон и начал ездить по Британии, читая лекции об Америке, искусстве и одежде. Это было однообразное, утомительное и, не считая полученных денег, совершенно неблагодарное занятие — цивилизовать провинцию таким образом.

Вы любили говорить, что писательство, в отличие от журналистики и работы обозревателя, требует досуга и свободы от низменной заботы о деньгах, — так что никаких голодных драматургов, мерзнущих на чердаке, никакой богемной жизни?

Конечно нет. Лучшие произведения всегда создаются теми, кто не зависит от них как от источника хлеба насущного, а высший вид литературы, поэзия, вообще не приносит своему создателю никакого дохода. Так что я не мог заниматься никакой настоящей литературной работой, прыгая с одной железнодорожной станции на другую. И вдруг, совершенно неожиданно, вся моя жизнь изменилась. Я приехал с лекцией в Дублин и решил, что влюблен в девушку, с которой познакомился еще до отъезда в Америку. Это была Констанс Ллойд, серьезная, изящная, хрупкая Артемида с фиалковыми глазами, с завитками густых каштановых волос, под тяжестью которых ее головка клонилась как цветок. Ее чудесные белые ручки извлекали из фортепьяно музыку столь сладостную, что птицы переставали петь, чтобы послушать ее.

Как романтично! Итак, вы сделали предложение, очарованный всей этой красотой, и она его приняла. Я, кажется, читал что-то подобное… «Мужчины женятся от усталости, женщины выходят замуж из любопытства. И тем и другим брак приносит разочарование»[4]. А приданое, наследство — такие соображения никогда не приходили вам в голову?

Я думаю, что тут вы неоправданно циничны. Цинизм, конечно, восхитителен с интеллектуальной точки зрения, но он никогда не сможет быть чем-то большим, чем идеальная философия для человека, не имеющего души. Настоящему цинику никогда ничто не открывается. Я мог бы устроиться гораздо лучше в финансовом отношении, поэтому прошу вас не пытаться подходить к моему времени с мерками вашего века. Разумеется, было и приданое, и брачный договор, и ее дед оставил ей определенный капитал, чтобы помочь нам начать семейную жизнь, но это никак не определяло наши взаимные чувства. Мы были влюблены. И предвосхищая ваш следующий вопрос — нет, это было сделано не для того, чтобы скрыть мои сексуальные предпочтения. В любом случае закон о грубой непристойности был принят только в следующем году.

Ну, в свете всего, что случилось потом, люди хотят ясности, и я должен был спросить вас об этом. Итак, вы вступили в брак. Не имея других доходов, кроме платы за лекции, как вы оплачивали счета?

С трудом. Но, в конце концов, только не платя по счетам, можно надеяться остаться в памяти меркантильного общества. Я опустился до журналистики, публикуя обзоры книг и тому подобное. Я тратил слишком много времени и сил, чем было необходимо, на отделку этой писанины и, думаю, привлек этим внимание издателя, который предложил мне редактировать журнал для женщин. Это было как раз то, в чем я нуждался, — постоянный доход и новое вхождение в общество. «Панч» уже два года игнорировал меня, а как известно, плохо, если о тебе говорят, но еще хуже, если не говорят.

В 1889 году начался третий, самый плодотворный творческий период в жизни Оскара Уайльда с тех пор, как он покинул Оксфорд. В это время он написал большинство тех произведений, за которые его помнят до сих пор, включая единственный роман «Портрет Дориана Грея» и все основные пьесы: «Веер леди Уиндермир», «Женщина, не стоящая внимания», «Идеальный муж» и «Как важно быть серьезным». Преображение Оскара Уайльда из томного эстета с лилией в петлице в проницательного драматурга с выкрашенной зеленым гвоздикой было почти полным.

Я думаю, что как раз в это время вы должны были понять, что находитесь в шаге от приобретения той буржуазной респектабельности, которую вы так презирали. Вы женаты, у вас двое детей, вы редактируете женский журнал, пишете обозрения книжных новинок. При этом вы автор всего лишь нескольких рассказов и сказок для детей. Вас это не беспокоило?

Если кратко — то да. Естественно, я имел обязательства как глава семьи. Я даже снова попытался получить должность смотрителя учебных заведений, но мне в ней отказали. Возможно, к лучшему, потому что эффект для английского образования мог быть ошеломительным. Я начал считать одной из величайших истин современной жизни, что, если ты небогат, нет никакого смысла быть очаровательным человеком и, возможно, мне лучше иметь постоянный доход, чем быть таковым. Но, к счастью, эта мысль была преходящей, моментным отклонением, а также я понял, что домашняя, семейная жизнь старит очень быстро и отвлекает от более возвышенных вещей. В своей работе я нуждался в стимуле со стороны общества, а чтобы попасть в высшее общество, мне нужно было его либо кормить, либо развлекать, либо шокировать. Первое было невозможно, поскольку наш бакалейщик лишил нас кредита, а вторым я занимался все эти годы. Так что пришло время для третьего, нужно было сыграть Бодлера для английского среднего класса — эпатировать буржуа, как он любил говорить.

Итак, с чего же вы начали — с «Портрета Дориана Грея»?

Что ж, именно так это впоследствии и воспринималось — мой первый настоящий роман сразу имел скандальный успех. Один критик даже обвинил меня в том, что я пишу для «изгоев общества и развращенных телеграфистов», хотя у него хватило ума назвать его «неординарным произведением несомненно талантливого писателя». Я был рад подвергнуться такой решительной атаке — похвала делает меня смиренным, — но, когда меня ругают, я понимаю, что сумел дотянуться до звезд. Но, знаете, «Портрет Дориана Грея» был ведь не первым залпом, который я дал по литературному сообществу. За полтора года до него я опубликовал эссе в виде диалога, которое назвал «Упадок искусства лжи» — само это название было призвано взбесить моих современников.

Это эссе было чистой провокацией или оно содержало какое-то серьезное послание?

Что за кошмарная идея — подумать, что я мог что-то написать с серьезным посланием, но это по крайней мере лучше, чем написать что-то с моральным нравоучением. Если вы настаиваете на определении, я бы сказал, что под причудливым диалогом было сокрыто несколько истин о состоянии современной литературы, которые следовало предъявить публике. Античные историки имели обыкновение давать нам восхитительную беллетристику в виде фактов, а современные беллетристы одаривают нас скучными фактами под видом художественных произведений. Многообещающие молодые писатели с естественным даром преувеличения и утрирования в короткий срок впадали в нездоровую привычку «изображать правду жизни» и кончали тем, что писали романы настолько жизненные, что вряд ли кто им мог поверить. Ярким примером послужило издание одного тошнотворно сентиментального трехтомного романа, поэтому я обратился с призывом вернуться к искусству говорить прекрасные неправильные вещи и возродить благородное, но утерянное искусство лжи. Разумеется, раз уж я это предложил, я и должен был показать, как это делается, и в результате написал «Портрет Дориана Грея».

То есть вы впустили свежий воздух в английский роман.

Возможно. Лучше сказать, что я просто впустил совершенно другой воздух. Это была книга о поклонении тем смыслам, которых англичане, с их инстинктивным ужасом перед страстями и чувствами, которые кажутся им больше их самих, никогда по-настоящему не понимали. Викторианская Англия пыталась морить голодом такие чувства, укрощать их или убивать болью, вместо того чтобы включить их в новую духовность, как это сделал я. Но вы вряд ли можете ждать другого от нации, которая имеет удивительную власть превращать вино в воду.

А вы предполагали, что этот роман наделает столько шума?

Я знал, что его ждет неодобрение, но и представить себе не мог степень вызванного им недовольства. Это было замечательно, — и, разумеется, я был очень доволен. Естественно, я сколько мог подогревал ажиотаж ответами критикам, особенно тем, кто совершал непростительный грех, пытаясь смешать художника с предметом изображения и предположить, что автор столь же аморален, как и его персонажи. Вспоминаю, как моя бедняжка жена сказала тогда: «После того как Оскар написал „Дориана Грея“, никто не будет с нами разговаривать».

«Дайте человеку маску, и он скажет вам правду», — заявил однажды Оскар Уайльд, и этот афоризм как нельзя лучше подходит к его собственной жизни. Считается, что где-то к 1887 году он стал настоящим гомосексуалистом. Робби Росс, позднее доказавший, что он самый верный друг Уайльда, и впоследствии получивший право распоряжаться его литературным наследием, стал, возможно, его первым любовником. Потом были еще один или двое, и наконец в 1891 году в его жизни появился лорд Альфред Дуглас (Бози, как его называли родственники и близкие друзья). Жена Уайльда, Констанс, скорее всего, не подозревала о его внебрачных связях и узнала обо всем лишь за несколько месяцев до суда. И все чаще в произведениях Уайльда появляется тема сокрытия правды.

Я хочу задать вам еще один нескромный вопрос. Робби Росс был первым мужчиной, с которым у вас был роман?

Вопросы никогда не бывают нескромными в отличие от ответов. У вас просто возмутительный аппетит к фактам. Давайте скажем, что я бы не возражал, если бы это было так.

Хорошо, не буду настаивать, но мне кажется, именно в это время вы поняли, что ваш интерес к молодым людям, скажем… не совсем платонический.

В семейной жизни втроем весело, а вдвоем скучно. Семейная жизнь оказалась скучнее, чем я ожидал, и я хотел попробовать новые ощущения. Я не хотел быть во власти эмоций — я хотел использовать их, наслаждаться ими, управлять ими. Я открыл новый, запретный мир. Господи, да в высшем свете полно людей, которые занимались тем же. Просто никто этого не афишировал. Поначалу это были мимолетные отношения с писателями и поэтами, но, когда меня представили Альфреду Дугласу, все оказалось иначе — он вращался в лондонском полусвете. Устав от горних высот, я сознательно опустился в дольний мир в поиске новых ощущений. Чем парадокс был для меня в области мысли, тем стало извращение в области чувств. Я развлекал мужчин-проституток по вызову и шантажистов за обедом и находил удовольствие в их компании. Это было как пировать с пантерами. Опасность составляла половину удовольствия, яд был частью совершенства. Я стал расточителем собственной гениальности и получал странную радость от растрачивания вечной молодости.

Только что, когда мы говорили о «Портрете Дориана Грея», вы сказали, что критики плохо поступали, когда пытались связывать вашу личную жизнь с содержанием романа, но, судя по тому, что вы сейчас говорите, они были недалеки от истины.

Я признаю, что мне было несколько неприятно, но это были всего лишь догадки с их стороны. Мои личные пристрастия тогда еще не были достоянием гласности в отличие от последующих отношений с Бози. Я иногда сам путаюсь, но вообще-то я написал «Портрет Дориана Грея» почти за два года до знакомства с Бози, так что это не могло быть историей наших отношений. Это моя несчастливая судьба, как я утверждал еще в «Упадке искусства лжи», подсказала мне проиллюстрировать, как безошибочный инстинкт Жизни имитирует Искусство. Позже я написал кому-то, что Бэзил Холлуорд — то, что я о себе думаю; лорд Генри — то, что думает обо мне мир; а Дориан — то, чем я хотел бы быть, возможно, в другие времена.

Вы все-таки должны признать, что двойная жизнь, которую вам пришлось вести, и элементы скрытности нашли свое отражение в ваших произведениях. Вы сами написали в отзыве на биографию Китса, что факты его жизни интересны только тогда, когда они показаны во взаимоотношениях с его творческой деятельностью — сами по себе они либо не вызывают интереса, либо удручают.

О господи, разумеется. Я и забыл об этом. Когда тебя подводит собственное прошлое, это, наверное, плата за бессмертие. Но зачем останавливаться на вопросе причины и следствия? Именно столкновение двух моих миров послужило причиной создания некоторых моих лучших произведений. Давайте поговорим о самих пьесах. Почему вы не спрашиваете меня, следовал ли я принципу Аристотеля о единстве времени, места и действия, когда писал их?

А вы следовали?

(Смеется.) Конечно нет. Но после постановки и грандиозного успеха пьесы «Веер леди Уиндермир» я осознал, что формула успеха, которую я могу воспроизводить с разными вариациями, — это создание современных салонных пьес, украшенных розовыми абажурами и приправленных остроумными эпиграммами и безвредными колкостями в адрес установленного порядка. Кроме того, удивительно, но театральные заправилы охотно платили мне приличные деньги, большую часть которых я, по-моему, потратил на мои финансово разорительные отношения с Бози.

А было во всем этом какое-то творческое удовлетворение?

Разумеется! Мгновенное признание и аплодисменты самого большого салона в Лондоне — театральной сцены в Вест-Энде.

Хотя все выглядело так, будто старший сбивает младшего с пути истинного, отношения между Оскаром Уайльдом и лордом Альфредом Дугласом такими не были. Дуглас, третий сын маркиза Куинсберри, уже имел гомосексуальные отношения с одним студентом в Оксфорде, и при попытке шантажировать его одной гомосексуальной связью он обратился к Уайльду за помощью. Уайльд, который уже был знаком с Бози и восхищался его поразительно красивой внешностью (а также такими привлекательными вещами, как его титул и стихи, которые он писал), не смог противостоять искушению… И именно тогда, как он впоследствии написал в De Profundis, все и началось.

На протяжении почти трех лет после вашего первого грандиозного успеха как автора пьесы «Веер леди Уиндермир» вы были практически неразлучны с Альфредом Дугласом, не так ли?

Не совсем. Наши отношения были бурными, и это еще мягко сказано. Мне больно говорить это, но то не была интеллектуальная дружба, ее целью не было творчество и обсуждение интересных тем, и тем не менее я позволил этой дружбе полностью подчинить мою жизнь. Интересы Бози не шли дальше хорошей еды, удовлетворения прихотей, поиска развлечений и удовольствий. В его жизни не было смыслов, одни аппетиты. Он восхищался моими произведениями, когда они уже были готовы. Он наслаждался блестящим успехом премьер моих пьес и последующими блестящими банкетами, но, когда он был рядом, я едва ли написал хоть одну строчку. Моя жизнь была в это время творчески бесплодна. Тем не менее он обладал качествами, которые я любил, и, хотя он и не стал моей литературной музой, он был отличным средством отвлечься от повседневности — пока не терял контроля над своим языком и эмоциями, не устраивал жутких сцен и не писал мне возмутительных и омерзительных писем. Эту жуткую манию он унаследовал от своего отца. Разумеется, за взрывами следовали раскаяние и примирение. Нужно было либо уступать ему, либо бросить его, и я всегда уступал. Помню, что временами я осознавал, что моя жизнь превратилась во что-то невозможное, ужасное, глубоко неправильное.

Вмешательство Куинсберри только ухудшало дело?

Несомненно. Отец Бози был вспыльчивым аристократом, который дурно обращался со своей женой и ссорился со всеми своими детьми. Фрэнсис, его старший сын и наследник, получил должность личного секретаря лорда Розбери в Министерстве иностранных дел как раз в то время, когда я впервые познакомился с Бози, и Куинсберри заподозрил, что их отношения стали более личными, чем полагалось по официальной должности. Ему это совсем не понравилось, так что известный всем в Лондоне секрет, что его третий сын состоит в романтических отношениях с Оскаром Уайльдом, «верховным жрецом декаданса», стал для него невыносимой новостью. Мы пару раз случайно встретились, когда я обедал с Бози в «Кафе-Рояль», и каждый раз расставались вполне дружески. Но он вскоре начал писать Бози письма, называя наши отношения грязными и отвратительными и угрожая отхлестать его, если он увидит нас вместе на публике. Бози приобрел револьвер и сказал, что, если его отец вздумает так поступить с ним, он застрелит его в целях самообороны. Таково было ужасное положение дел к лету 1894 года.

То есть угрозы были направлены против Бози, а не против вас?

Сначала так и было. Но где-то летом, кажется, в конце июня, его отец объявился в моем доме на Тайт-стрит с угрожающим видом. Я подумал, что лучше всего будет изобразить праведное возмущение, поэтому спросил его, пришел ли он, чтобы извиниться за публичные замечания, которые он делал по адресу меня и своего сына. Наверное, это было не самым дипломатичным решением, потому что Куинсберри разразился потоком грязных оскорблений по поводу моих отношений с Бози и того, что он назвал «отвратительным содомитским письмом», которое я написал его сыну. Вот это было досадно, причем я не мог понять, как он узнал о нем. Я действительно написал Бози прекрасное письмо о посланном мне сонете, а Бози был настолько беспечен, что оставил его в костюме, который отдал кому-то. Лондон есть Лондон, и вскоре на моем пороге появились шантажисты, но мне удалось справиться с ними, так что я уже решил, что все закончилось, — и тут появляется Куинсберри с той же угрозой. Когда я спросил его, обвиняет ли он нас с Бози в содомии, он ответил: «Я не сказал, что вы содомит, но вы так выглядите и таковым себя выставляете, что ничуть не лучше» — и пригрозил отлупить меня, если он снова застукает нас вместе. «Я не знаю, что полагается по правилам Куинсберри, — сказал я, — но в правилах Оскара Уайльда в ответ стрелять на месте. Так что прошу немедленно покинуть мой дом».

Он сразу ушел с перекошенным от ярости лицом, вопя как дикая обезьяна. Я невольно на секунду подумал с чувством абсолютного ужаса, насколько же отец и сын похожи друг на друга в ярости.

Не было ли это одним из тех моментов, когда здравый смысл сказал вам, что пора выпутаться из этой ситуации, пока вы не остались в дураках в этой жуткой битве отца с сыном?

Да я уже остался в дураках. Той осенью, когда я лечился в Брайтоне, Бози устроил совершенно безобразную сцену. Он уехал в Лондон, а через два дня, в мой день рождения, я получил от него письмо, которое, как мне казалось, должно было содержать обычные приятные выражения сожаления и раскаяния. Но я недооценил его: в письме повторялись все те полные ненависти слова, которые он использовал несколько дней назад. В заключение он написал: «Когда ты не на пьедестале, ты неинтересен. В следующий раз, когда ты заболеешь, я сразу же уеду». Я почувствовал странное облегчение, понимая, что наступил критический момент, и ради моего искусства и моей жизни мог теперь предпринять какие-то шаги, чтобы освободиться и от него, и от его родителя. Но этому не суждено было сбыться. Вскоре после этого я узнал, что старший брат Бози погиб в результате несчастного случая, и, забыв его омерзительное поведение по отношению ко мне, я протянул ему руку и предложил сердечное сочувствие. Боги — странные существа. Они превращают в инструменты наказания не только наши пороки — они приводят нас к погибели, используя наши хорошие качества: доброту, человечность и любовь. Если бы не моя жалость и любовь к Бози в этот ужасный момент, я мог бы навсегда выбросить из своей жизни эту сумасшедшую семейку.

А вы не могли получить хотя бы судебное предписание утихомирить Куинсберри?

Видите ли, мне нужно было, чтобы он еще раз выставил себя на посмешище, причем ждать долго не пришлось. Он попытался купить билет на премьеру «Как важно быть серьезным», чтобы обратиться к залу с речью о моральном облике автора пьесы. Когда мы предотвратили это, он попытался проникнуть в театр через служебный вход с абсурдным букетом из овощей. Там он был остановлен полисменом, который был предупрежден о его намерении. В конце концов он ушел в диком настроении, а через несколько дней оставил визитную карточку в моем клубе. На ней было написано: «Оскару Уайльду, изображающему из себя сомдомита» — его светлость был явно не силен в орфографии. Как я написал Робби, мне ничего не оставалось, как воззвать к правосудию.

Как это часто бывало в жизни Уайльда, его в тот момент разрывало противоречие между разумом и чувством, которое олицетворяли Робби Росс и Бози Дуглас. Важно отметить, что вечером того дня, когда он получил карточку маркиза, Уайльд написал Робби, прося его прийти в отель «Эйвонсдейл» ближе к полуночи и уведомив, что он просил Бози прийти на следующий день. Инстинктивно он понимал, что нуждается в практическом и разумном совете Росса. Однако к тому времени, когда Росс приехал, Бози был уже там, как всегда заворожив Уайльда и убедив его возбудить злосчастное судебное дело о клевете.

Когда вы мысленно возвращаетесь к тому замечательному началу 1895 года, к невероятному успеху «Идеального мужа» и «Как важно быть серьезным», собиравших полные залы в театрах лондонского Вест-Энда, вы не спрашиваете себя иногда, какое безумие нашло тогда на вас, чтобы решиться возбудить против отца Бози дело за то, что он оставил визитную карточку в вашем клубе?

Разумеется, это было безумием, но для этого безумия имелось столько причин, что я не могу выделить какую-то одну. Я позволил ударить мне в голову крепкому вину успеха, который затмил для меня опасность обращения к правосудию, когда в действительности я сам уже несколько лет жил в демонстративном пренебрежении законом. Но я чувствовал, что боги дали мне почти все. У меня были моя гениальность, выдающееся имя, высокое социальное положение, блеск и интеллектуальная смелость. Я сделал искусство философией, а философию искусством. Я изменил сознание людей и поменял краски жизни — и общество восхищалось всем, что я говорил и делал. Я пробудил воображение своего века, и он создал мифы и легенды обо мне. Я умел обобщить все системы в одной фразе и все наше существование — в одной эпиграмме. И вы еще удивляетесь, что я не боялся проиграть?

У вас были друзья, которые предупреждали вас, что вы совершаете самоубийство?

Да, были. Робби пришел ко мне в тот же вечер, когда я получил ту карточку, и просил меня не обращать на нее внимания. Бози, со всей агрессивностью, свойственной его дурному безумному роду, и снедавшей его ненавистью к отцу, хотел увидеть его за тюремной решеткой или хотя бы на скамье подсудимых. Его ненависть была настолько удушающей, что совершенно омрачила его любовь ко мне и отодвинула ее на задний план. В одной душе эти две страсти — любовь и ненависть — не уживаются. Любовь питается воображением, благодаря которому мы становимся мудрее, лучше и благороднее, чем мы есть на самом деле. Только то, что прекрасно само по себе или прекрасно сделано, может питать любовь, но ненависть питается всем, чем угодно, что я впоследствии обнаружил, заплатив за это ужасную цену. С этого момента я позволил Бози верховодить мной, а его отцу — запугать меня. Я перестал властвовать собой. Я больше не был хозяином своей души, но не знал об этом. На следующий день мы пошли в мировой суд и потребовали выдать предписание об аресте отца Бози по обвинению в клевете.

Однако вы же могли в любой момент отказаться от судебного преследования?

Естественно, как истец я мог определять дальнейший ход дела, или, скорее, я мог бы его определять, если бы в это время не был абсолютно подчинен Бози. Звучит нелепо, я знаю, но тем не менее это чистая правда. Это была триумфальная победа младшего над старшим, тирания слабого над сильным, которую я в одной из моих пьес описываю как единственную тиранию, которой хватает надолго. Вспоминаю, как я встретил Фрэнка Харриса и Бернарда Шоу в «Кафе-Рояль» незадолго до судебного процесса. Они оба убеждали меня, что продолжать все это было чистым безумием, потому что никакой суд присяжных в Англии не обвинит отца, который явно защищает своего сына от меня.

Но основной целью «крикливого багрового маркиза», как вы его называли, не была защита сына — он просто хотел уничтожить вас, спровоцировав вас на возбуждение судебного дела против него.

Знаю, знаю, но в то время я не понимал этого. Я любил Бози. Я хотел угодить ему, помочь ему в этой ужасной игре против ненавистного отца, но, когда понял, что это игра в кости на мою душу, было уже поздно. Через десять дней после ареста его отца Бози убедил меня поехать с ним в Монте-Карло, хотя я в это время должен был бы спокойно обдумать свое положение и увидеть страшную ловушку, в которую попал. Когда мы вернулись, юристы маркиза подготовили так называемую ссылку ответчика на наличие оправдывающих обстоятельств. Уверяю вас, я ужаснулся тому, что они раскопали и вытянули из молодых шантажистов и мужчин по вызову, наверняка путем подкупа и угроз привлечь к суду.

Это все было правдой?

Это было правдой, которую покупают за тридцать сребреников.

Наверняка эффективнее, чем покупать молчание за серебряные портсигары.

Ну, это едва ли справедливо. У меня была привычка дарить серебряные портсигары молодым людям, которые мне нравились. Я получал удовольствие от общения с ними и хотел, чтобы они тоже получали удовольствие от владения тем, что они сами не смогли бы купить. Я не мог предвидеть, что люди Куинсберри выследят их всех и возьмут у них показания об их… ну, скажем, об их личной жизни. Я обнаружил, что лояльность низших слоев такой же предмет купли-продажи, как и мораль аристократии.

Странно, но я не особенно волновался из-за их показаний. Их никто не мог подтвердить, и у половины из них было криминальное прошлое. Так что это было их слово против моего. Вызвали мой гнев и заставили забыть об осторожности нападки на мои произведения. В заявлении оснований защиты против иска они назвали «Портрет Дориана Грея» аморальной и непристойной книгой, в которой описаны содомиты и извращенцы, а я был выставлен чудовищем греха и порочности за то, что написал ее. Оглядываясь назад, я полагаю, что видел себя в роли двух моих любимых героев французской литературы, Бодлера и Флобера, защищая свое искусство от филистеров и невежд. Они оба подверглись преследованию со стороны французского государства, и, хотя я был в другом положении, я чувствовал себя таким же преследуемым. А где еще можно быть лучше услышанным, как не во время гласного судебного разбирательства по делу о клевете?

Итак, вы обратились в суд, будучи уверенным в успехе?

Я был уверен, что смогу убедить присяжных, показав, насколько абсурдно утверждать, что я совершал все безымянные грехи Дориана Грея, потому что писал о них, притом достаточно завуалированно. Я был уверен, что мы сумеем дискредитировать свидетелей со стороны защиты. Я также был уверен, что, если пойдет речь о моих отношениях с Бози, не найдется никого, кто бы смог доказать наличие между нами «грубой непристойности», как это было весьма затейливо обозначено в законе.

Но вас ждало несколько сюрпризов, не так ли? Вы должны были подумать о том, что Эдвард Карсон, будучи отличным адвокатом, не мог не иметь в запасе пары каверз.

Не совсем так. Было забавно думать, что на стороне защиты выступит старина Нед Карсон. Я не видел его со времени учебы в Тринити-колледже, где он не особенно блистал, но представлял себе, как он будет вести дело с оттенком горечи, подобающей старому другу. Я вообще смотрел на весь процесс как на что-то вроде хитроумной игры или даже театральной пьесы. Я написал пролог, назначил себя на главную роль, но понятия не имел об эпилоге. Представьте себе публичное представление пьесы без заранее подготовленного текста в уголовном суде Олд-Бейли. Это была замечательная идея. Я буду разыгрывать для галерки представление экспромтом, украсив его шутками, достаточно остроумными, но не фривольными. Наверное, я лелеял сумасбродную надежду на то, что смогу обезоружить судьбу смехом, хотя, поскольку я был частично язычником, мне надо было бы проявить больше уважения к могуществу богинь судьбы. Лучше бы я придерживался писания драматических произведений, а не разыгрывал их самолично.

Публика была представлена присяжными, простыми людьми, лавочниками, которые слушали, скучали и были изрядно сбиты с толку моими изящными рассуждениями о литературе и морали. Затем я подумал, что смогу пролить свет на существо дела в ходе перекрестного допроса об одном молодом человеке, которого развлекал. Я сказал, что обращать внимание на социальное положение человека вульгарно и отдает снобизмом, — и это было ошибкой. Когда меня спросили, поцеловал ли я одного из слуг Бози в Оксфорде, я легкомысленно ответил: «Нет, он был совсем некрасивый». Это была катастрофа. Я ввязался в бой за свое искусство, а попутно обнаружил, что борюсь за свою жизнь.

Думаю, вы должны признать, что серьезно недооценили способности Карсона. Он оказался цепким как терьер, и к тому времени, когда он выступил с речью на стороне защиты, уже создалось впечатление, что это вы находитесь на скамье подсудимых, а не Куинсберри.

Странно, что вы тоже говорите об этом. Потому что именно так я себя почувствовал после второго дня в суде. Нед Карсон четко придерживался идеи, что любовь между двумя мужчинами противна, если не сказать отвратительна, а в правовом отношении еще и незаконна. Но хуже всего было то, что я предал общепринятые условности своего класса (который был и его классом) и открыто заявил, что в грош не ставлю эти различия. Развлекать грума, слугу или разносчика газет было крайне недостойным занятием. Я думаю, что для Карсона такое поведение было непростительным. Как мог человек моего положения приглашать таких людей хотя бы всего лишь на обед? К тому времени стало понятно, что он собирается доставить всех этих молодых людей в суд и допросить их одного за другим, так что мой консультант посоветовал мне срочно отказаться от обвинения, пока мне не нанесли еще большего ущерба. Но я до сих пор думаю, что мы еще могли побороться.

Иск Уайльда против маркиза Куинсберри был отозван еще до обеда на третий день. Но злопамятный Куинсберри попросил своих адвокатов послать все документы, включая признания мужчин по вызову и шантажистов, напрямую генеральному прокурору. После этого официальным лицам не оставалось ничего другого, как возбудить дело против Уайльда, и в тот же вечер он был арестован. В освобождении под залог было отказано, и через три недели состоялся суд, закончившийся тем, что присяжные не пришли к единому мнению. Было назначено второе слушание, в результате которого Уайльд был обвинен в гомосексуальном поведении и приговорен к двум годам каторги.

В период между отзывом иска против Куинсберри и обвинительным приговором у вас было несколько возможностей уехать за границу и избежать последствий вашего безрассудства. Почему вы не уехали?

Да, я мог это сделать. Когда я был освобожден под залог, несколько человек, включая мою жену, предложили мне уехать. Но я уже дважды был за границей в том году, и если бы я снова поехал туда, то выглядел бы миссионером-проповедником или, не дай бог, коммивояжером.

Прошу вас, Оскар, сейчас не время для легкомысленных шуток. Мы говорим об одном из поворотных моментов в вашей жизни.

Дорогой мой, я никогда не бываю таким серьезным, как когда говорю о жизни легкомысленно — это единственное, что помогает ее выносить. Но, если вы настаиваете на приемлемом объяснении, постараюсь сочинить таковое. Ну что ж… во-первых, из-за моей бедной матери. Она так гордилась моими театральными успехами и так радовалась, что ее сын продолжил семейную традицию щелкать Джона Буля[5] по носу. И, пока это продолжалось, все было прекрасно. Даже мои трения с законом не очень ее огорчали. В конце концов, она сама едва не оказалась в тюрьме пятьдесят лет назад, хотя тогда поводом был ее возвышенный патриотизм, а со мной приключился грязный скандальчик. Она считала, что сущность проблемы с законом была не важна, пока я вел себя как подобает ирландскому джентльмену. «Если ты останешься, — сказала она мне, — даже если ты попадешь в тюрьму, ты всегда будешь моим сыном. Моя любовь к тебе не изменится. Но, если ты уедешь, я больше никогда не стану разговаривать с тобой». Для меня было большим облегчением услышать это.

Но вы ведь остались не только для того, чтобы утешить ее?

Нет, просто я уже сам все решил. Я остаюсь и принимаю все последствия. Я даже объявил об этом в «Ивнинг ньюс», а поскольку газеты в мое время имели монополию на правду — или, по крайней мере, претендовали на это, — мне должны были поверить. С самого начала во всем этом деле было что-то неизбежное, и, если мне было суждено быть обесчещенным и уничтоженным, следовало соответственно доиграть свою роль. Меня мог спасти какой-нибудь счастливый случай, но на это я не рассчитывал. Я должен был сыграть роль трагического героя. Немезида все-таки настигла меня, и бороться с ней было бы глупо. Почему человек несется навстречу своему несчастью? Почему гибель и разрушение так привлекательны? Почему, когда стоишь на вершине, так и тянет броситься вниз? Никто не знает, но дело обстоит именно так. Еврипид гордился бы моей ролью — вот вам ужасающий результат хорошего классического образования. Когда боги хотят наказать нас, они откликаются на наши молитвы.

Когда мы смотрим на все это сегодняшним взглядом, создается впечатление, что английское общество было решительно настроено опозорить вас. Сначала вам не дали разрешения на освобождение под залог, притом что вам вменялось всего лишь малозначительное нарушение. А на втором суде обвинение поддерживал уже сам генеральный прокурор, который обычно привлекался в случае самых тяжких преступлений, таких как государственная измена и убийство.

Я полагаю, что оказался идеальным козлом отпущения. Англичане не одобряли «Портрет Дориана Грея», не одобряли «Саломею» и очень сильно не одобряли меня и то, что я защищал — английский декаданс, если можно его так назвать. Но они мало что могли со всем этим поделать. Я был бунтарем, который поднял некоторые опасные вопросы — о лицемерной сущности тех социальных, сексуальных и литературных ценностей, на которых так твердо стояло викторианское общество. Я зажег радугу из запретных цветов над серым веком индустриального могущества. Я довел свои идеи и поведение, подрывающие эти устои, до того предела, какой они могли стерпеть, — а потом пошел чуточку дальше, и этого они уже не вынесли. Это просто перестало быть игрой, и столпы империи этого не потерпели.

Кроме того, за последние годы уже случилась пара неприглядных сексуальных скандалов, в которых, по разным причинам, власти повели себя не так жестко, как ожидала публика. Так что для них было величайшим облегчением обнаружить, что я нарушил закон. Только представьте — идеальная возможность избавиться от меня и показать, что власти защищают общественную мораль, так же как они защищали этот тяжеловес английской литературы — сентиментальный трехтомный роман.

Не было ли здесь мысли, что вы можете и даже хотите стать первым мучеником гомосексуализма?

Ну если я и стал таким мучеником, то против своей воли. Мое искусство было для меня всем, той великой первичной нотой, с помощью которой я открыл сначала себя для себя, а потом себя всему миру. Это было истинной страстью моей жизни — любовь, рядом с которой все другие привязанности были болотной водой по сравнению с красным вином или светляком из того же болота по сравнению с магическим зеркалом луны. Признаю, что до тюрьмы я был слишком эгоцентричен, чтобы стать убежденным реформатором чего бы то ни было и уж тем более чтобы сознательно принести в жертву свое творчество и свою свободу, протестуя против закона, который в конечном счете и отправил меня туда.

Если бы я знал тогда то, что знаю теперь, и какую ужасную цену общество потребует от меня, не уверен, что я стал бы так отстаивать свое творчество и убеждения. Действительно, опыт тюремного заключения заставил меня впоследствии увидеть мою жизнь совсем в ином свете, так что я должен быть благодарен хотя бы за это. И если то, что вы называете «Делом Оскара Уайльда» (боже мой, и об этом я так глупо мечтал в школе), хоть немного повлияло на общественное мнение, что ж, хоть какое-то доброе дело было сделано. Но мученичество, со всей его патетической бесполезностью и напрасной красотой… увольте.

Оскар Уайльд начал отбывать свой двухгодичный срок в лондонской тюрьме Пентонвиль, через два месяца был переведен в тюрьму Уондсворт, а последние полтора года провел в Редингской тюрьме. Во время пребывания в Уондсворте он был объявлен банкротом. Условия заключения в его время были ужасными: одиночная камера, отсутствие надлежащей санитарии и гигиены, скудная и малосъедобная пища. Писать разрешалось только официальные письма, прошения и четыре личных письма в год, чтение ограничивалось несколькими морализаторскими книжками из тюремной библиотеки. Однако впоследствии Уайльду разрешили читать и другие книги, а также писать. Когда он получил перо и бумагу, то написал производящее глубокое впечатление письмо Альфреду Дугласу, которое после его смерти получило название De Profundis.

Вряд ли что-то могло подготовить вас к пребыванию в тюрьме. Вы смотрели на преступников с романтической точки зрения, — вас привлекали личности отравителя Уэйнрайта и фальсификатора Чаттертона. В «Дориане Грее» вы писали о лондонском Ист-Энде и опиумных притонах и, несомненно, сами посещали их, но всегда знали, что потом вы вернетесь домой, в свою постель.

Как бы смешно это ни звучало, мне больше всего не хватало не свободы, а того, что само собой разумелось в моей жизни — хорошей еды, элегантной одежды, письменных принадлежностей и разговоров. Напротив, вечное молчание, голод, бессонница, жестокость, суровые и незаслуженные наказания, крайняя степень отчаяния, плебейская одежда и отталкивающий образ жизни — вот что было ужасно. В тюрьме страдания присутствуют постоянно, а слезы являются частью повседневной жизни. День в заключении, в который ты не плакал, — это день, когда у тебя сердце окаменело, а не тот, когда оно билось от счастья. Конечно, свободы мне тоже не хватало. Такое чувство, что у тебя отняли даже солнце и луну. Снаружи день может быть полон голубизны и золотых лучей, но свет, с трудом проникающий сквозь грязное стекло крошечного окна с железной решеткой, за которой ты сидишь, серый и скудный. В твоей камере всегда сумерки, потому что в твоем сердце всегда полночь.

Одиночество и бесконечное время для размышлений о том, что произошло, должно быть, изменили ваши чувства к Бози.

Когда я думал о письме, которое написал ему с заверениями в моей вечной любви, пока сидел под стражей в тюрьме Холлоуэй, то сознавал, куда эта любовь завела меня. Так что можете себе представить, какая горечь закралась в мое сердце. Было также что-то невероятно ироничное в том, что вообще-то не Бози и даже не его отец довели меня до тюрьмы. Ни один из них, да даже и тысяча таких, как они, не смогли бы разрушить такого человека, как я, — я погубил себя сам. Они поступили со мной ужасно, но то, как я поступил с собой, было гораздо ужаснее. И коснулось это не только меня. Все имущество моего дома было выставлено на продажу судебными приставами, а моей жене с детьми пришлось уехать за границу. Куинсберри обанкротил меня, потребовав возместить его судебные издержки, и позор, который я навлек на себя, коснулся всей моей семьи. Самое ужасное, это коснулось моей дорогой матери. Они с отцом завещали мне благородное имя, которое благодаря им было уважаемо не только в области литературы, искусства, археологии и науки, но также в истории национального развития Ирландии. А я навсегда его опорочил. Я до сих пор считаю, что ускорил ее смерть тем, что сделал. Ее смерть была для меня настолько ужасным событием, что я, когда-то бывший властелином слов, не мог найти их, чтобы выразить свои мучения и стыд.

Кажется, она просила, чтобы вас привели к ней, когда она умирала, но вам не разрешили.

Не разрешили, и я узнал о ее смерти от своей жены, которая проделала долгий путь из Италии, несмотря на болезнь, чтобы сказать мне об этом, чтобы я не услышал об этом от кого-то другого. Она была нежна и ласкова со мной. Она поцеловала меня, она меня успокаивала, она вела себя так, как ни одна женщина в мире не смогла бы, разве что моя мать. Должен заметить, это было не в первый раз: она однажды приехала из-за границы, чтобы повидать меня и сказать, что была вынуждена ради наших мальчиков изменить свое имя, заверила меня, что никогда не разведется со мной. После моего освобождения она назначила мне содержание и позволила встречаться с детьми два раза в год. Она написала мне очень трогательное и ласковое письмо. Все, включая наши имущественные вопросы, было урегулировано между нами самым полюбовным образом, пока мои друзья, в необоснованном стремлении потребовать для меня большего, не испортили наши отношения. Почему люди не могли оставить нас в покое и позволить нам самим разобраться в нашей жизни?

Я думаю, что ваша жизнь в тот момент, полная гнева, душевной боли и горечи, которые не имели выхода, должна была вывести вас из нормального состояния психического равновесия.

Так оно и было, но мне наконец позволили иметь перо и бумагу. А до этого мое сознание было спутано и полно пагубных мыслей. Я начал писать большое письмо Бози, и одна только возможность снова писать была подобна огромной очистительной волне, смывшей всю горечь, негодование и раздражение, накопившиеся за полтора года молчания и одиночества. Я писал его как письмо под названием Epistola: In Carcere et Vinculis, письмо из тюрьмы, написанное в оковах[6], потому что именно форма письма соответствовала тому, что я хотел сказать. Я не пытался оправдать свое поведение за последние пять лет, но лишь объяснить его, рассказать о своем невообразимом поведении в отношении Бози и его отца. Мне не позволили отослать его, что оказалось удачей, потому что Бози, несомненно, уничтожил бы его, придя в ярость от моих упреков. Большое значение для меня имело и то, что, описывая свой тюремный опыт, я помогал себе подготовиться к возвращению в свободный мир, принять тот факт, что я был обычным заключенным в обычной тюрьме, и научиться не стыдиться этого.

Вы как образованный человек должны были страдать больше, чем другие заключенные, но, возможно, в этом было и некоторое преимущество? Вы сами могли начать свое восстановление.

Да, это так. Это один из основных недостатков системы и, насколько я знаю, до сих пор им остается. Общество обрушивает на человека тяжелое наказание и оставляет его в тот самый момент, когда все закончено и общество должно начать выполнять в отношении его определенную обязанность. Многие люди после своего освобождения продолжают нести с собой свою тюрьму, скрывают это, как позор, в сердце и в результате, как несчастные отравленные животные, заползают в какую-нибудь нору и умирают. Скверно, что у них нет другого выхода, и ужасно несправедливо со стороны общества заставлять их так поступать.

Отбыв в заключении полный срок, который не был сокращен ни на один день — даже нахождение под стражей не было зачтено, — Оскар Уайльд вышел на свободу 19 мая 1897 года и сразу уехал во Францию. В Англию он больше не возвращался. Констанс посылала ему деньги, чтобы помочь начать все сначала, и даже согласилась назначить ему ежеквартальное содержание. Они писали друг другу, намереваясь встретиться, но больше никогда не увиделись. Уайльд провел лето в Берневале около Дьепа, где его навещали друзья. Поначалу он отвергал попытки Бози встретиться с ним. Здесь он закончил свое последнее произведение «Баллада Редингской тюрьмы».

Вы только что говорили о себе как о трагическом герое, отважно встретившем позор и унижение, которое он навлек на себя, однако после освобождения отправились в добровольное изгнание как побитый пес. Вы считаете, что заключение разрушило в вас что-то жизненно важное?

Когда я вышел из тюрьмы, я был бывшим каторжником, банкротом и гомосексуалистом. Вы представляете себе, что это значило тогда? Любой из этих ярлыков — позорное клеймо в викторианской Англии. Мне ничего не оставалось, как пересечь Ла-Манш и попытаться как-то снова наладить свою разрушенную жизнь во Франции, которая была матерью для всех художников. Я думаю, что тюрьма разрушила во мне только все плохое. Я вел жизнь бездумного прожигателя жизни и сознательного материалиста, недостойную такого художника, как я. В тюрьме я узнал много ужасных вещей, но усвоил также несколько хороших уроков, в которых нуждался. Как только я оказался на свободе, во Франции, в компании друзей, я почувствовал, что снова могу писать. Они образовали небольшой комитет по встрече меня с корабля, прибывшего ночью в Дьеп. И — о боже, как осудила бы меня миссис Чивли![7] — я положительно блистал на завтраке! Было так радостно снова иметь возможность разговаривать свободно. Какое же это удовольствие! Я писал по дюжине писем в неделю; я написал страстную статью в «Дейли кроникл» о тюремной реформе; я посылал деньги, сколько мог, сидевшим со мной заключенным перед их выходом на свободу. Простая возможность снова пользоваться пером и бумагой была удовольствием и возродила во мне интерес к жизни.

Но мой новый дом не был домом моих друзей, как это было в Лондоне, поэтому они один за другим покинули меня, и я начал осознавать свое ужасное положение в изоляции от общества. В один поистине страшный день — первый, который я провел в одиночестве, — я почувствовал, что просто сменил одну тюрьму на другую. Два долгих года молчания все еще держали мою душу в оковах. Теперь я мечтал о благодати теплых дружеских отношений, очаровании приятной беседы и всех проявлениях человеческих отношений, которые делают жизнь прекрасной.

Но вы же не могли не предвидеть этого? Вы с волнением писали из тюрьмы о безразличии общества к дальнейшей судьбе заключенных после их освобождения и о том, что нужно сделать, чтобы изменить ситуацию.

Насколько легко изменить жизнь других мудрыми словами и советами, настолько невозможно навести порядок в собственной жизни. Я писал об уголовниках с их привычной преступной жизнью. У меня же было больше требований к жизни. Можно запереть поэта в тюрьме и разрушить его здоровье, но вы никогда не уничтожите его потребность в поэзии. Я начал осознавать, насколько я зависим от общества, которое осмеивал, чье отражение я показывал в таком зеркале, чтобы общество видело, насколько оно нелепо и абсурдно. И это общество сделало меня изгоем. Я считаю, что именно поэтому мы больше никогда не встречались с моей женой. Видите ли, я стал проблемой, для которой не было решения. Разве могла миссис Уайльд, или миссис Холланд, как она теперь называла себя, связываться с такой порочной личностью, как я? Как ее семья и друзья могли воспринять мой общественный статус в те редкие случаи, когда мы могли встретиться? Самым лучшим было бы держать нас подальше друг от друга: «Подожди, дорогая, еще не время. Ему нужно несколько месяцев, чтобы приспособиться…» В Дьепе ситуация ненамного улучшилась. Лучше было пренебречь мной, чем рисковать быть увиденной в моей компании.

Ощущение растущей изоляции в маленьком приморском городке не способствовало тому, чтобы снова стать писателем…

Автором салонных комедий? Едва ли. Я постепенно пришел к мысли, что все, что произошло, произошло к лучшему. Может быть, благодаря философии, или разбитому сердцу, или религии, или просто вялой апатии отчаяния, но у меня возникло глубокое осознание того, что мне нужно превратить свой ужасный опыт последних двух лет во что-то возвышенное, а не делать вид, что этого не было. И вся атмосфера, хотя и крайне удручающая и депрессивная, была просто идеальна для этого, так что я начал работать над моей «Балладой» — моей, как оказалось, лебединой песней.

Но это могло быть лишь временным лекарством. Оно ведь не устранило глубоких причин вашей неудовлетворенности жизнью?

Нет, конечно. Друзья навещали меня, но их визиты становились все реже и реже, а больше всего я скучал по своим детям, было ужасно осознать, что по закону я мог быть признан неподходящей компанией для них. И это оставалось источником непреходящей боли. А Робби, дорогой мой Робби, как я скучал по нему! Одинокий, опозоренный человек, при всем моем бесчестье, забвении и нищете, я прекрасно осознавал, что с моей стороны было бы эгоизмом просить его быть со мной.

За тридцать лет до этого вы написали, что самое большое несчастье — это жить бедной, но достойной жизнью в безвестном городке. Помните?

Не помню, но наверняка мне так это и представлялось.

У меня ужасное чувство, что я знаю, что было дальше.

Только подумайте, какое душевное состояние было у меня в то время. Можете ли вы обвинять меня? Я был в Берневале, и лето уже кончалось. Туманы, которые мог бы написать Коро, ползли с Ла-Манша — когда жизнь перестанет подражать искусству? — и я смотрел в будущее, в котором не виделось ничего светлого. У меня было очень мало денег, и однажды я чуть не покончил жизнь самоубийством, до того было тошно. И как раз в это время Бози опять вошел в мою жизнь, предложив мне любовь, дружеское общение и место, где пережить зиму, — Неаполь.

Это воссоединение осудили и друзья, и семьи с обеих сторон, но, как и следовало ожидать, оно долго не продлилось. В декабре Уайльд и Бози расстались окончательно. Следующей весной была опубликована «Баллада Редингской тюрьмы». В это же время умерла жена Уайльда Констанс, в возрасте сорока лет, от осложнений после операции на позвоночнике. У Уайльда осталось мало, ради чего жить, и еще меньше, на что жить, и последние три года он провел отчасти в Париже, а отчасти — в бесцельных скитаниях по Европе, перехватывая деньги у тех немногих друзей, которые еще не отказались от общения с ним.

Не понимаю, как вы могли вернуться к Бози после всего случившегося. По приезде в Берневаль вы даже сказали, что он дурно влиял на вас и вы надеетесь никогда больше не видеть его. И вы должны были знать, какое неодобрение и даже гнев вызовет это у тех, кто пытался помочь вам снова встать на ноги.

Мое возвращение к Бози было психологически неизбежным — все вокруг способствовало этому. Я не могу жить вне атмосферы любви. Я должен любить и быть любимым, не важно, какой ценой. При моем одиночестве и позоре, после трех месяцев борьбы против гнусного мещанского мира я, естественно, обратился к нему. Он был все той же своенравной, обаятельной, раздражающей, разрушительной и восхитительной личностью, и я, конечно, представлял себе, что часто буду несчастен, но все же любил его — любил даже за то, что он разрушил мою жизнь. Он хотел как лучше, я даже предполагаю, что он хотел как-то загладить свою вину за те страдания, что он принес мне. Но, живя со мной, он лишался пособия от матери, а я — от Констанс. Вообще-то он рассчитывал, что я обеспечу нас обоих, а когда я не смог, устроил мне одну из своих сцен. Так что мы поголодали и вынуждены были уступить. Ему пришлось уехать. Когда я думаю обо всех обещаниях, которые он мне давал, торжественных заверениях в преданности, посулах, что я никогда ни в чем не буду нуждаться, за которыми последовала суровая действительность, то понимаю, что это был еще один припадок сумасшествия, вызванный любовью, которую я когда-то питал к нему. Этот удар был просто ужасным и парализующим — одним из самых горьких опытов в моей горькой жизни. Но я должен признать, что это навсегда излечило меня от него.

Должно быть, ваша поездка в Париж, город, который вы хорошо знали и любили, да еще после выхода вашей первой почти за четыре года книги, сделала вас счастливее?

Ну, когда я мог позволить себе обед, то, по крайней мере, не должен был мириться с неаполитанской кухней, и вообще я чувствовал, что пребывание в Париже давало мне единственный шанс снова начать работать. Мне не хватало интеллектуальной атмосферы, а французы, хотя и не принимали меня с распростертыми объятиями, все же терпели мое присутствие. На мои сексуальные предпочтения во Франции смотрели как на совершенно нормальное отклонение. Когда вышла моя книга, я почувствовал, что мог бы написать еще что-нибудь хорошее. Вы видели титульный лист? «Баллада Редингской тюрьмы», автор C. 3. 3. — это мой номер в тюрьме, а моего имени там нигде нет. Мы с моим издателем, Леонардом Смизерсом, решили сделать так частично для того, чтобы англичане могли покупать мою книгу, не ассоциируя автора с тем чудовищем, каким я был в их представлении, а частично — чтобы сказать им: «Вы превратили поэта в каторжника — отлично, вот вам поэма от каторжника».

Но она расходилась хорошо, и это побудило издателя издать еще две ваши книги?

Смизерс был одиозной личностью, я называл его самым образованным эротоманом в Европе. Он публиковал дерзкие рисунки Обри Бердслея[8] и прочее в таком же духе. Больше никто не стал бы связываться ни с чем, что исходило от меня, и он заплатил мне пятифунтовыми банкнотами, иначе государственный конкурсный управляющий забрал бы эти деньги. Да, он издал пьесы «Идеальный муж» и «Как важно быть серьезным», что немного поправило мои денежные дела, но мое имя всех отпугивало, поэтому он предложил вместо имени поставить «от автора пьесы „Веер леди Уиндермир“». Скандальным было уже то, что я все еще был жив. Ирония в том, что я провел большую часть своей жизни, нося разные маски, чтобы обмануть жизнь, а теперь жизнь заставила меня носить маску, чтобы не видеть моего лица.

Вы с женой так и не уладили ваши разногласия?

Вы говорите так, как будто мы этого не хотели. Это была еще одна сторона этой нескончаемой трагедии. Я не говорю, что мы снова стали бы жить вместе — это было в высшей степени невероятно. Она не могла дать мне интеллектуальный стимул, в котором я нуждался, и она это знала, да и в любом случае меня к тому времени интересовали только молодые мужчины. Но она была матерью моих двух сыновей. Она знала, как я и мои сыновья любим друг друга, и даже написала мне в тюрьму, что надеется, что я смогу восстановить свое потерянное положение в культурной жизни, чтобы они, когда вырастут, могли бы гордиться своим отцом. Непреодолимая пропасть между нами пролегла после того, как посторонние люди начали вмешиваться в наши отношения, заботясь, как они говорили, о том, «чтобы все было по справедливости», как в финансовых делах, когда я был беспомощным заключенным, так и в наших чувствах после моего освобождения. Она умерла вскоре после издания «Баллады», и я только через год смог посетить ее могилу. Было тяжело увидеть имя, высеченное на надгробии: фамилия, которую я ей дал, не была упомянута. Только «Констанс Мэри, дочь Хораса Ллойда». Меня глубоко потрясло ощущение бесполезности сожалений. Если бы мы с тех пор хоть раз увидели и поцеловали друг друга… Я спросил опекуна детей, могу ли писать им, но он ответил, что любые попытки контакта с ними будут пресекаться, а письма уничтожаться.

Хотя ее денежное пособие продолжало поступать вам, вы с тех пор вели довольно зыбкое и непрочное существование… Такое ощущение, что смерть Констанс ознаменовала начало конца.

Одиночество в таком городе, как Париж, вещь ужасная. Я внезапно утратил движущую силу жизни и искусства, la joie de vivre[9], — и это было убийственно. У меня еще оставались какие-то удовольствия и даже пристрастия, но радость жизни ушла. Я чувствовал, что иду ко дну, и мертвецкая уже разевает мне свою пасть. Я должен был жить на несколько франков в день — все, что осталось от моего крушения. И как будто мало мне было угнетенного душевного состояния, я еще и начал полнеть. Ничто так не способствует полноте, как обед за полтора франка. Как Франциск Ассизский, я был повенчан с бедностью, только в моем случае брак оказался неудачным. У меня не было души святого Франциска: я жаждал красоты жизни, я желал радости, но вынужден был жить отзвуками прежнего, и у меня было мало собственной музыки. Писание творческих писем, продиктованных богатым воображением, свелось к посылке просьб друзьям с новыми, еще неиспробованными причинами, чтобы занять денег. Я написал все, что можно было написать. Я писал, когда не знал жизни, а когда я узнал ее сущность, писать стало не о чем. Жизнь написать нельзя, жизнью можно только жить, и я жил — слишком хорошо, вы могли бы сказать.

Так вы все-таки стали католиком?

Именно так об этом говорят? Я помню, что Робби всегда обещал мне… да, это так, он однажды привел священника, чтобы провести крещение. Я в это время болел, лежал в постели и едва мог говорить, но, когда он спросил меня, хочу ли я быть принятым в лоно Римско-католической церкви, я почувствовал, что событие требует какого-то знака с моей стороны, поэтому поднял руку и… ну, думаю, он принял это за знак согласия. Лучше ничего не говорите… Я не возражал, это могло испортить хорошую сцену.

30 ноября 1900 года Оскар Уайльд скончался от менингита в Париже, перейдя перед смертью в католическую веру. Он был похоронен как бедняк в арендованной могиле на загородном кладбище. К 1906 году Робби Росс собрал достаточную сумму, главным образом от продажи De Profundis со значительными купюрами, чтобы купить место постоянного захоронения на кладбище Пер-Лашез, куда останки Уайльда были перенесены в 1909 году. Дурная слава Уайльда была так велика, что, по некоторым сведениям, детей в Англии не называли именем Оскар еще долго после его смерти. Напротив, на континенте, то есть в остальных европейских странах, его посмертная репутация вскоре была упрочена, главным образом благодаря «Портрету Дориана Грея» и «Саломее» — как раз тем двум произведениям, которые могут быть названы пособниками его падения.

Сожаление — не то слово, которое обычно ассоциируется с вами, но у вас все-таки должно было быть некоторое сожаление о том, как повернулась ваша жизнь.

Ну что ж, если вы позволите мне показать различие между сожалением и раскаянием, то на этот вопрос несложно ответить. Я не сожалею ни об одной минуте, прожитой ради удовольствия. Я отдавал себя целиком всему, что делал, как и следует поступать, когда отдаешь себя целиком. Не было такого удовольствия, которого я не испытал. Я бросил жемчужину своей души в чашу с вином. Я не сожалею о том, что отказался принять моральные нормы своего века, поскольку считаю, что для культурного человека в высшей степени аморально принимать нормы своего времени. Моей большой ошибкой было то, что я слишком долго питал свое тело обильными яствами чувственности, лишая душу простой пищи, которая ей была нужна. Я писал о боли и несчастьях, о скорби и отчаянии так, как будто это были всего лишь ощущения. Я забыл, что страдание — это страшный огонь, который разрушает, но также и очищает. Об этом знали еще древние греки. Об этом знал и я, а мой позор заставил меня узнать это по-новому. Ужасный урок, но могу честно сказать, что не сожалею о нем. Большинство людей умирают от пошлого здравого смысла и вдруг обнаруживают, когда уже поздно, что единственное, о чем ты никогда не сожалеешь, — это твои ошибки.

Кажется, именно об этом вы писали Бози из тюрьмы, когда говорили, что отвергать собственный опыт — значит остановить свое развитие, а отрицать собственный опыт — значит вложить ложь в уста своей жизни. Тем не менее это довольно эгоцентричное восприятие.

Это восприятие художника, чья основная цель в жизни — самореализация. Иногда мне приходило в голову, что жизнь художника представляет собой долгое великолепное самоубийство. Теперь я уверен в этом, и мне не жаль, что это именно так. Мое раскаяние, если вы поверите в его подлинность после всего, что я сказал, касалось страданий и боли, которые я причинил окружающим. Не мужчинам по вызову, которые и без того вели порочную жизнь и могли прекрасно позаботиться о себе, не Бози, который спокойно пережил мой приговор и тюремное заключение, отделавшись парой бессонных ночей и тому подобными страданиями, которые легко излечивались его денежным содержанием в 400 фунтов в год. Нет, я говорю о невинно пострадавших в этой трагедии: моей жене, моих детях и моей матери, чьи судьбы невольно переплелись с моей. Возможно, вы удивитесь, но я действительно любил жену, просто мне до смерти наскучила семейная жизнь, поэтому я годами пренебрегал этими узами. У нее было немало привлекательных черт в характере, и она вела себя преданно по отношению ко мне, даже если никогда по-настоящему не понимала меня. Но своим позором я разбил ее сердце, так же как разбил сердце матери, и, хотя сердца для того и созданы, чтобы их разбивать, я буду вечно стыдиться того, что сделал с ними.

Ну, полно, я слишком много наговорил тут, хотя никто не получает от прошлого отпущения грехов, стараясь умилостивить его раскаянием. Мы проводили солнце на покой словами и вином, — ну ладно, хотя бы чашкой кофе, — и вечер опустился на нас, так что, думаю, можно позволить себе что-нибудь покрепче. Как вы смотрите на бокал абсента? Заметьте, всего один — чтобы не бередить душу. После первого бокала видишь вещи такими, какими тебе хотелось бы их видеть. После второго видишь их не такими, каковы они есть. А потом видишь их в истинном свете, и это самое страшное, что может быть.

Что ж, я рад иметь возможность сказать будущим поколениям, что вы не утратили вкуса к экстравагантному.

Да, кстати, говоря о будущем, не могли бы вы сказать мне, как оценивают меня литературные критики? Не то чтобы меня так уж заботила их оценка, но я хотел бы знать: они все еще упорно смешивают художника с предметом изображения и обвиняют автора в аморальности, поскольку это оказалось темой одного из его произведений?

Как правило, это не так. Но в вашем случае все выглядит несколько иначе. Долгое время, по крайней мере в Англии, они были обязаны отделять вас от ваших произведений, дабы помешать личности автора осквернить его произведения, а не наоборот. Дозволялось читать ваши книги и ставить ваши пьесы, оставляя вашу частную жизнь на заднем плане. Как раз то, чего вы желали, но по совершенно иной причине.

Грандиозно! Величайший парадокс — жизнь подражает искусству, как я всегда предсказывал.

А еще вы стали одним из самых цитируемых писателей, ваши пьесы идут во всех цивилизованных странах, «Портрет Дориана Грея» читают школьники, и я должен сказать, что вы в шаге от опасности стать государственным историческим памятником. Вы даже удостоились места в мемориальном витражном окне в «Уголке поэтов» в Вестминстерском аббатстве.

Я не уверен, что в восторге от этой идеи. Звучит несколько заурядно, хотя, по здравом размышлении, полагаю, что мне как раз пристало быть ни внутри, ни снаружи и смотреть в обе стороны.

По крайней мере, вас должен успокоить тот факт, что до сих пор раздаются голоса несогласных, которые не упускают случая покритиковать и ваше искусство, и ваш моральный облик.

Замечательно. Я всегда чувствовал, что если люди соглашаются со мной, значит, я ошибаюсь. Репутации, как и языки, должны быть в постоянном движении, иначе они плесневеют. А теперь, дорогой мой, думаю, что мы должны заплатить этому милому молодому человеку, который так замечательно обслуживал нас. У вас нет мелких купюр? В настоящее время я несколько стеснен в средствах, поскольку гнусный хозяин гостиницы, где я проживаю, грозился забрать мои вещи, если я не заплачу ему до завтрашнего дня, так что я собирался спросить, не могу ли занять у вас…

Ну-ну, Оскар. К этому времени вы уже должны были научиться действовать более изящно. Это ведь то самое оправдание, которое вы использовали за один месяц дважды, чтобы получить деньги от Робби в 1898 году.

Неужели?.. Боже мой. Я совсем забыл, что уже использовал эту уловку, что доказывает, что мое воображение вконец истощилось. Весьма огорчительно.

Ну, у меня к вам претензий нет. Это была очаровательная интерлюдия, и для меня большая честь… Я хочу сказать, что вы были… В общем, держите, это вам, чтобы вы могли продержаться, пока дела не наладятся.

Вы очень добры. Давайте встретимся еще раз, не будем затягивать. Уверен, что нам стоило бы.

Текст данной книги всецело основан на произведениях и письмах Оскара Уайльда, либо в виде прямого цитирования, либо посредством адаптации его подлинных слов и выражений, поэтому указание источников для каждой фразы потребовало бы многостраничных примечаний и пояснений. Приведенный список книг включает все материалы, из которых взяты цитаты, используемые в тексте; они отмечены астериском.

*The Complete Works of Oscar Wilde. HarperCollins, 2003.

*Beckson K. (ed.). Oscar Wilde: The Critical Heritage. Routledge & Kegan Paul, 1970.

*Ellmann R. Oscar Wilde. Hamish Hamilton, Knopf, 1987, а также дополнения к этому изданию, Schroeder H. Additions and Corrections to Ellmann’s Oscar Wilde, 2002.

*Harris F. Oscar Wilde. Robinson, Carroll & Graf, 1997.

*Holland M. The Wilde Album. Fourth Estate, 1997.

*Holland M. Irish Peacock and Scarlet Marquess. Fourth Estate, 2003. (В США издано под названием The Real Trial of Oscar Wilde.)

*Holland M., Hart-Davis R. (eds.). The Complete Letters of Oscar Wilde. Fourth Estate, Henry Holt, 2000.

Hyde H. M. The Trials of Oscar Wilde. Penguin Books, 1962.

*Mikhail E. H. (ed.). Oscar Wilde: Interviews and Recollections, 2 vols. Macmillan, 1979.

*O’Sullivan V. Aspects of Wilde. Constable, Henry Holt, 1936.

Page N. An Oscar Wilde Chronology. Macmillan, 1991.

Pearson H. The Life of Oscar Wilde. Methuen, Harper Bros, 1946.

*Ricketts C. Oscar Wilde: Recollections. Nonesuch Press, 1932.

*Sherard R. H. The Life of Oscar Wilde. T. Werner Laurie; Dodd, Mead, 1906.

Общество Оскара Уайльда (The Oscar Wilde Society)

www.OscarWildesociety.co.uk

Перевод Т. Озерской, 1960 г.

Ит. speranza — «надежда».

Перевод М. Кореневой, 1993 г.

Перевод М. Абкиной, 1960 г.

Джон Буль — насмешливое прозвище типичного англичанина.

Впервые опубликовано (частично) в 1905 г. под названием De Profundis («Из глубины») (лат.).

Остроумная героиня в пьесе «Идеальный муж», заявившая, что «только скучные люди блистают на завтраке».

Обри Бердслей (1872–1898), декадент, художник, часто обращавшийся к эротическим темам, иллюстратор «Саломеи» Уайльда.

Радость жизни (фр.).