Говорят, что гомо сапиенса вывела в люди собака. Охотно верю, потому что меня, уже готовенького человека, собака заставила перелопатить гору литературы. В основном зоологию, биологию, экологию и даже этологию. Затем я вплотную подобрался к кинологии.

Я прочитал: «Очень плох человек, ничего не знающий, да и не пытающийся ничего узнать. Ведь в нем соединились два порока». Мудр Абу-Ль-Фарадж. И я избавился от того и другого.

«Знание действия зависит от знания причины и заключает в себе последнее». Благодаря Спинозе я вывел собственную формулу: следовать совету мудрых — тоже мудрость. У меня была важная причина, и я должен был действовать. Но, увы, не всегда мудро.

Все произошло оттого, что я построил дачу на опушке зеленой зоны. Грибники, ягодники и подозрительные типы шли по моему, пока еще не огороженному участку.

Я частник и должен беречь свое добро, а некоторые любители чужого тянут без зазрения совести все, что на их пути. Вчера сперли новую тяпку, сегодня — старую лопату. В конце концов, мой двор не база сельхозтехники, и я наведу порядок. Для охраны имущества нужна собака.

Мне, человеку просвещенному, понятно, что воспитатель обязан быть эрудированным вообще и специалистом в частности. Если я верно рассуждаю, то предстоит вырастить щенка, а я чистокровный горожанин и в собаках ни бум-бум. Для самообразования пришлось тралить библиотеку и выудить редкие книги. Я грыз научные данные и не одну собаку съел на этом деле, смело мог схватиться с любым кинологом. Я проштудировал трех «друзей»: «Друг, воспитанный тобой» Рябинина, «Наши верные друзья» Чельцова-Бебутова, «Друзья по риску» Поль-Эмиль Виктора; проникся глубоким уважением к авторам и их четвероногим героям, убедился, что собака действительно друг человека. Я вооружился ценными рекомендациями, но для полной весомости еще почерпнул советы начинающему собаководу из журнала «Охотничьи просторы», № 36, 1979 год. Гусев сказал: «Заводи только породистых собак и щенков известного происхождения. Тратить средства на выращивание метисов нет никакого смысла».

Насчет смысла я тогда с Гусевым не согласился. Мои личные наблюдения показали, что иная дворняга честнее породистой. Я неплохо ориентировался в дебрях собакологии, разбирался в породах и видел, что соседская овчарка — дура дурой. Лает без толку, гоняется за машинами, а цыкни как следует, то хвост подожмет, и хоть весь двор растащи. Без хозяйки на хвост наступи, а при ней и укусит. Словом, подлая, с характером. Говорят, что собака похожа на хозяина. Не буду спорить.

В общем, щенка породного я не нашел и решил взять любого рослого. Только не шавку. Маленьких не люблю. Селекционеры путем скрещивания получали новую породу. Скажем, сенбернар и кавказская овчарка дали московскую сторожевую, а немецкий ротвейлер использовался при создании черного терьера, нашего отечественного и весьма злобного пса. А ведь это, как ни верти, метисы.

Время подпирало. Дача имела крышу и окна. В саду росли цветы, а в огороде взошла картошка. И лето, и осень предвещали некоторые неприятности в случае, если во дворе не будет собаки. Требовалось форсировать поиск. В этот критический момент и помог мне друг Володя. Есть, сказал, у знакомых овчарка. У нее два месячных щенка. Папаша — доберман.

Ого! Достоинства овчарки широко известны, а добермана я срочно проработал: сух, элегантен, крепкий костяк, сильная мускулатура. Подвижная собака, с очень быстрой реакцией. Доберман обладает очень тонким и верным чутьем. В Европе используется как специальная полицейская собака-ищейка.

Отлично! Молоток, Володя. Беру! Овчарка и доберман — прекрасное сочетание. Лучшего искать не надо. В конце концов, старое правило гласит: «Нет плохих собак, есть плохие хозяева». К последним я не отношусь. Итак, есть машина, адрес и страстное желание приобрести четвероногого друга. Вперед!

С небольшим нарушением правил дорожного движения промчался я по улицам города к нужному дому, поднялся на третий этаж и прислушался. Тишина. Постучал в рекомендованную дверь, и сразу — лай, глуховатый, басистый, внушительный.

Сердце радостно екнуло: тут.

Открыла женщина, молодая, симпатичная, в домашнем халатике и по-домашнему добрая. От такой я бы взял кота в мешке.

Меня послал Володя.

Проходите, проходите! Он о вас рассказывал.

«Легко сказать „проходите“, — подумал я, — когда где-то за ее ножками клыкастая пасть овчарки».

Нет, спасибо. Я постою.

Из отгороженного угла хозяйка извлекла щенков, и в прихожую выскочила сама мама. Хвост ее, полено, был опущен, в глазах злоба и шерсть дыбом. Она приближалась так, будто решила проглотить меня целиком. Я стоял ни жив ни мертв, затаив дыхание, и чувствовал, как сердце опускается в пятки. Когда собака сунула свой мокрый нос в мои отутюженные брюки, колени слегка дрогнули.

Хозяйка сказала:

— Фу!

Собака отошла.

Где-то в недрах сжавшейся души эхом прозвучало: «Фу-у-у»… И сердце прыгнуло на свое место. Держался я молодцом, а могло быть гораздо хуже.

Щенки поразительно отличались друг от друга. Рослая сучонка — копия мать. Даже в месячном возрасте просматривался окрас и экстерьер породистой собаки. А кобель — дохляк. Вполовину мельче своей сестры. Шерсть мышиного цвета, редкая, как у лысеющего старика. Хвост прутиком, грудь светлая. По хребту черная полоса. Передние лапы длиннее задних — жираф в белых носках. Вторая половина тела явно не подчинялась первой. Видимо, ноги больны. Худущ, доходяга. А сколько спеси! Лобастая голова была гордо вскинута, губа нервно дергалась. Он меня не видел, но лаял, весь он был напружинен, подтянут, как широкоплечий атлет с узкой талией. Впечатление было, будто вот-вот бросится и разорвет. Зад его валился на стенку прихожей, и песик сосредоточивался, чтобы удержать равновесие. Веселенькая картинка.

— Возьмите вот эту. Она умница. У нее все данные восточноевропейской овчарки.

Мне не понравилась флегматичность сучонки, полное равнодушие к моему присутствию. Я молчал. Меня заворожил урод. Этот монстр на слабых ножках.

«Почему она предлагает мне сучку?»

Во мне слышался голос противоречия. Это с рождения.

— А почему кобелек худой, болезненный?

— Последыш. Молока доставалось мало, может быть, придавили. Их ведь было шесть. Четырех отдали. Сейчас он немного оправился, набирает силу. Вам все-таки лучше взять вот эту красавицу! — женщина погладила сучонку.

Она говорила, а я думал: «Из замухрышек вырастают могучие псы. Этот последним увидел свет, потому и отстал в росте. А зол. Нет, шутишь, хозяйка! Шустряка-монстра я возьму».

— Знаете, мне бы хотелось кобелька.

Пробный шар попал в лузу. По лицу хозяйки проскользнула тень недовольства. Значит, я не только знаток собак, но и незаурядный физиогномист-психолог. Женщина явно не хотела с ним расставаться. Но меня уже не удержать. Как говорят сельские, шлея под хвост попала.

Я понес:

— Мне его не на выставку. Подрастет, оправится, лишь бы лаял.

— Насчет лая, видите сами. Доберман признает только хозяина, памятлив и упрям. Но как-то неудобно такого давать, пегий…

— Я возьму!

— Пожалуйста. Только не простудите. Он еще на улице не был.

— Ничего. У нас там тепло, привольно. Ему будет хорошо.

Я откланялся, вынес одра, посадил в «Жигули» на первое сиденье и осторожно, как нечто хрустальное, докатил до дому.

Реакция жены превзошла все мои самые худшие ожидания:

— Уноси! Уноси это страшилище! Брр… Ужасная образина. На кой черт ты его взял! Он подохнет!

И вновь лобастая голова гордо вскинулась, пес уловил грубые нотки и грозно зарычал на жену. Это оказалось наилучшим ответом на все ее невысказанные вопросы.

Отныне мои дни наполнились научным воспитанием собаки. По грубым подсчетам, осенью щенку исполнится шесть месяцев, и тогда трепещите, господа воришки! Я полновластный владелец не просто собаки, а сложного произведения овчарки и добермана. Имя моему зверю — Барс!

Барс в первый же день повел себя по-барски. Он никак не хотел подчиниться мне и перечеркнул всю мою теоретическую подготовку. Во-первых, почти ничего не ел, но достаточно часто гадил. В руки не давался и кусался как бешеный. Кусочки мяса глотал не жуя, пил только молочко и во время еды урчал, как бульдозер. Я не знал, с какого боку к нему подойти. Пришлось наглухо изолировать буяна в кухне и убрать все половики.

Прошел месяц. Пес по-прежнему оставался худущим и злым, не брал в рот ничего, кроме молока и мяса, притом в самых мизерных дозах. Другой уже подох бы с голоду. А этот — Кощей Бессмертный.

— Ты что же, одним мясом будешь кормить его?

— Подрастет, поправится, станет есть. А тюка нужно поддерживать.

— Вынеси его в будку, на свежий воздух!

— Холодно еще. Простынет. Он короткошерстный. Брюхо голое.

Вскоре я собирался в командировку и наказывал жене:

— Корми его четыре раза в день. Старайся реже выводить во двор, а то простынет. Мясо, говядину, я достал, а молоко разводи сухое!

Жена у меня отличная. Всегда выполняла мои наказы, и я спокойно улетел к народам Крайнего Севера.

Через неделю вернулся с приличной порцией оленины для щенка. Дом был закрыт. Жена на работе. А где же Барс? Ни в кухне, ни в комнатах его не оказалось. Я ринулся в сарай, и тут раздался истеричный лай. Пес не узнал меня и, конечно, чертовски испугался. Глазенки его дико сверкали, острые зубки блестели, опасно обнажаясь.

— Ах ты собачка! Сейчас я скину с тебя кандалы!

Неподдельная улыбка распирала мой рот. Я радушно потянулся к собаке, но пес уловил какую-то фальшь, он забился в будку и превратился в сплошные зубы.

Я убрался из сарая и сам начал точить зуб:

— Ну, Валентина, погоди!

Я был разъярен, как доберман, и готовил убийственно злую речь для своей исполнительной жены. Я вынес Барсу кусок мяса, но он не стал есть. Позже я узнал, что кошки и собаки к новому запаху относятся осторожно.

Пришла жена, коснулась меня этакой кошечкой и в первую очередь дала Барсу какую-то рыбную кашу. Пес выбрался из будки и начал с жадностью лопать. При этом он поглядывал так, будто мы собирались вырвать еду из собачьего горла.

Отчитать жену я считал своим долгом, но она опять опередила:

— Видишь? Ему здесь хорошо, самое место. Корми раз в сутки, а то испортишь собаку.

Я грозно молчал. Она чмокнула меня с невинной улыбкой и ускользнула готовить ужин.

Я переваривал пилюлю и думал: «Нападение — лучший способ самозащиты, и жена вовремя воспользовалась этим. Но самое смешное — это то, что она абсолютно права».

Скуповато камчатское солнышко, нелюдимо. Часто в тучки прячется. А травка знай себе буйствует.

Рос и Барсик, тянулся. Он, с одной стороны, ни то ни се. А с другой — что-то в нем было. Три месяца стукнуло, пора было учить уму-разуму. Но вот беда: отвлекается пес, поминутно чешется. Блохи заели. А есть-то им вроде бы нечего. Худенький пес, хотя и вытянулся. Повез я его в ветлечебницу. Есть такое заведение в уютном домике, за двадцать километров. Газу до отказу, и мы пред ясными очами полной флегматичной женщины, отрекомендовавшейся ветврачом.

— Что с ним? — спросила она и попыталась погладить Барса, но тотчас отдернула руку.

Реакция у нее что надо. Барс щелкнул зубами впустую и прижался к моим ногам.

— Какой сердитый. Молодец, молодец, — она приветливо улыбнулась.

— У него потеряна ориентация, — сказал я. — Что-то с вестибулярным аппаратом. Падает — и ноги как чужие.

— Это чумка, — не раздумывая, поставила она диагноз.

— Какая чумка, если он с собаками не общается! Я его никуда не отпускал.

Врач перетерла в зубах какую-то пылинку, шевельнула губами…

— Вы попробуйте давать ему мел.

— Почему он падает на задние ноги? И пройдет ли это?

— Вы напрасно нервничаете. Нужно брать здорового щенка. А этот выбракован.

Во мне все кипело. Я едва держался, чтобы не нагрубить.

— Скажите хотя бы, чем вывести блох?

— Хорошо помогает дуст.

— Но этот препарат двенадцать лет, как снят с производства!..

— Тогда попробуйте махоркой.

— А у вас она есть?

— Я не курю.

— Оно и видно.

Я потянул за поводок своего монстра, он ударился об угол, и мы несолоно хлебавши укатили.

Барса я упорно дрессировал. Он оказался бездонным сундуком причуд и недостатков.

Чтобы пояснее представить поле нашей деятельности, я должен описать расположение двора. Дом деревянный, маленький, стоит на большом пологом бугре. Под окнами растут березки, ограждение условное — через пятое на десятое столбики с одной нитью алюминиевой проволоки. Во дворе гараж-сарай, небольшая тепличка и кусты смородины. Хозяйство — Кисон и Геропольд — два кота, обжоры и лежебоки. Барс терпел их, но других кошек органически не переваривал, просто зверел при их появлении. Необычный пес, феномен с комплексом неполноценности.

Чтобы установить, какого «шарика» не хватает, я провел эксперимент. Отошел от дома на десяток шагов, в огород, и рванул от Барса в коридор. Спрятался за косяк. Выглянул. Пес недоуменно озирался, явно обескураженный фокусом. Тупость выпирала изо всей его неуклюжей фигуры. Он никак не мог сообразить: куда испарился хозяин и что делать ему? Задача с двумя неизвестными. Дом видел, дверь открытую тоже, но для него это был темный лес. Мрак. Шаг влево, шаг вправо — смерть. Вот он сел и завыл.

Моего терпения хватало. Я ждал, наблюдал, гадал, соображал целых тридцать минут. За это время вызрела вполне научно обоснованная гипотеза: во-первых, пес совершенно не может ориентироваться на местности; во-вторых, не узнает собственного дома. Досадный недостаток. Но есть и положительная черта: терпелив, как статуя. Может сидеть бесконечно. Достоинство бесспорное. Интересно, возьмет ли он след?

…Барсу уже четыре месяца. Он любит бегать за мной, любит что-нибудь грызть: сапог, палку. Ко мне привязан. Если беру на прогулку, то не отстает и не обгоняет. Воды не боится, и только ручей не всегда точно перепрыгивает. Реакция его крайне замедленна. В этом я убедился на кошках.

…Тепло. Травка зеленая. Барс лежит возле будки, дремлет. Кошки выучили его. Они идут на промысел тихо, бесшумно, совершенно безнаказанно и знают: безопасно. Враг спит. Проверяю Барса: скребу потихонечку дверь, пес вскакивает, коты врассыпную.

— Фас! Фас!..

Пес мчится за убегающим зверьком быстро и точно. Кот прыг, прыг на березу, а Барс? Бедняга Барс не рассчитал, не успел остановиться. Ему больно. Он сидит возле дерева, и вид у него виноватый. Мне кажется, что на лбу его шишка. Нижняя челюсть чуточку отвисла, дергается, будто он маленькими глотками хватает воздух. Уши полусогнуты буквой «Г». Это делает его смешным и несчастным.

Мне искренне жаль маленького недотепу. Я подхожу к нему и долго ласкаю. Больше на кошек не травлю. А слух у него музыкальный.

…Барсу пять месяцев. У него несоразмерно длинные ноги. Он поджар, грудь широкая. В нем что-то боксерское. По моей команде дает голос. Бросаю ботинок: «Апорт!» — Барс летит в сад или огород, несет. Если не видит — не найдет. Он усердно ищет, старается и этим смягчает мой гнев.

Я снова задаю себе тот же вопрос: неужели у собаки отсутствует обоняние? Ведь, обнюхав меня или хозяйку, он виляет хвостом. Значит, чует своего.

Проверить несложно. Идем через овраг в лес. Шеломайник высотой в человеческий рост. Для щенка это дебри. Слежу за ним, ловлю момент. Барс отвлекается. Прячусь за ствол березы. Я рядом, в двух шагах. Но боже мой, как пугается Барс! В глаза ему страшно смотреть. Он потерял хозяина и в полной растерянности. Он не чует меня. Я не хочу мучить собаку. Мне ясно все. Барс срывается с места и скачет в сторону леса. Уйдет. Я окликаю его и снова заслоняюсь стволом. Барсик проносится мимо. Бедный пес. Он совсем не умеет брать след. Не втыкает нос в землю, как это делают все собаки. Голова Барса на длинной шее и все время вверху. Мой породистый овчаро-добер. Даже месячный щенок найдет обратную дорогу к дому. А Барсик словно ослеп. Несмышленый ребенок и только. Но симпатичен мне: тупяк, увалень, шалопай.

Я подолгу ласкаю его, говорю нежные слова:

— Барсуля, дурачок, недотепа. Глупая псина.

Он все понимает и доволен от самого носа до кончика хвоста.

Однажды Барс бросился на громадного пса, явно не соразмерив силы. Он был вполовину меньше противника. Старый пес прятал морду и злобно рычал, щадил безрассудного щенка. Пришлось оттаскивать Барса. Он был разъярен и бесстрашен. Он рвался в бой. Я понял, что свою землю он будет защищать, не щадя жизни. Я не ошибся в выборе, продолжал подучивать его и многого добился. Но однажды допустил непростительную ошибку.

— Лежать! — приказал я и, как положено по инструкции, придавил Барса ладонью к земле. — Лежать, — как можно строже повторял я и отходил все дальше и дальше.

Пес лежал, подтянутый, мускулистый, напряженно и недобро следил за мной. Когда я приблизился, он вскочил.

Я крикнул:

— Лежать!

Барс лег, но в другом месте. Он смотрел на меня недоверчиво и зло. Глаза его пылали синим пламенем. Он не принял от меня кусочек мяса. Команду «лежать» он воспринял как наказание и обиделся.

В последующие дни я ничего не мог изменить. Барс ложился, но стоило мне отойти, он менял место. Затаится и лежит. Никакими пирогами не выманишь. Надорвись — не дозовешься. Подойдешь, приласкаешь, тогда разожмется, вскочит, как пружина. Я не учел его психики, особенности характера и невольно обидел.

Осень подкрадывалась медленно и зеленую рощу перекрашивала нехотя. Набрасывала краски, как ленивый художник, осыпала золотином ольху, киноварью рябину и охры сыпанула в траву. Не тронула ветви кедрового стланика: колючие лапы по-прежнему зеленели над оврагом возле ручья. Не зря поэты воспевают красоту осеннего леса. Только жаль, не любоваться природой, не мечтать приходят сюда люди. Потянулись грибники, ягодники с корзинками, кошелками и ведрами.

Вот тут-то мой воспитанник и показал себя настоящим хозяином. Он яростным лаем сопровождал каждого проходящего мимо и неистово рвался с цепи, если кто-то приближался. Он был великолепен в священном гневе. Теперь я мог спокойно разбросать по двору инструмент.

Но полюбил я Барса не за сторожевые качества. Мне нравились его глупые недостатки. Они были милы, по-детски непосредственны и наивны. Я специально мотался на мотоцикле по лесным дорогам, чтобы закалить Барса. Ноги его крепли. Блох я вывел радикальным образом: вымыл пса дегтярным мылом, а в будке постелил полынь. В пределах двора Барс ориентировался, а за оградой садился и смотрел на свой дом, как на летающую тарелку с чужой планеты.

…Исполнилось ему шесть месяцев. Однажды Алексей, сосед по даче, предложил рассаду каких-то цветов. Мне не хотелось за ними идти, но жена упросила. Дача Алексея выше по ручью. Я отвязал Барса, и мы отправились вдоль оврага. Пес держался у ноги, хотя по этой тропе часто ходил со мной на прогулку. К Алексею в сад я собаку не пустил. Там у него грядки, клубника и прочие насаждения.

Возле калитки я приказал Барсу лежать.

Цветы мы выкопали быстро, минуты за две, за три. Минутку поболтали для приличия. Вышли, а Барса нет.

— Барс! Барс!..

Тишина. Его манеру сменить место и затаиться я знал. Нужно искать поблизости, в кустах. Руки оттягивали цветы с землей и корнями. В конце концов, пусть подождет настырный пес. Через минутку я вернусь. Мелкой рысцой я засеменил к дому, положил цветы на завалинку и вернулся к калитке Алексея.

— Барс! Барсик! Барсик!

Кричать не имело смысла. Но разве вытерпишь! Авось подаст голос или подбежит…

— Куда же ты, бесенок, завалился? Поди, не только слышишь, но видишь меня, посмеиваешься! Ждешь, когда подойду, приласкаю. Барсик, Барсик! — я тихонечко напевал и заглядывал под каждый кустик. — Ах негодник. Ах хитрец… И тут тебя нет, где же ты спрятался?

Солнце с критической быстротой падало, вот оно уже повисло на вершинах деревьев… Я перестал петь. Вместе с сумраком в душу закрадывалось беспокойство. Взяло зло на упрямого пса, и я совершил вторую ошибку.

— Барс! Барс, твою мать!..

Нет, я ругнулся негромко, но явно вслух и тотчас прикусил язык. Я знал, что собаки очень реагируют на тон, которым отдается команда. Если Барс услышал хоть шепот, а слух у него тонкий, то… Страшно подумать.

Я уже не просто ходил искал, а бегал вдоль и поперек, кругами и спиралями, все более расширяя круг поиска. Прибегал в свой двор, смотрел, бегал к Алексею…

Начало темнеть, тогда я вскочил на мотоцикл и объехал каждый двор дачного поселка. Их всего-то десяток, но нигде Барса не было. Я исколесил все ближние и дальние лесные дороги. В пути часто останавливался, звал и ждал. Нет, из леса Барс не выходил. Я в этом был уверен.

Стемнело. На лес упали холодные звезды. Я сидел на крыше. Мой голос разносился на десяток километров. Я слушал тишину и снова кричал:

— Барсик, Барсик!

Крик мой напоминал глас вопиющего в пустыне. Барс словно в воду канул.

Я представил себе его обиженную мордашку, виноватые глаза… Вот он сидит в своей тонкой шкурке, дрожит от холода, и нижняя челюсть его нервно хватает воздух. Он ждет меня… Он будет терпеливо ждать, пока не околеет. Он в детстве был уже старичком, не играл с собаками и поэтому к ним не подойдет, не приблизится к чужому дому, человека облает, а то и просто убежит от него еще дальше в кусты.

С рассветом я уже проверял соседние поселки. Из улицы в улицу вел машину на малой скорости, заглядывал в каждый двор. Я опрашивал детей и взрослых, просил сообщить, если появится пес. Вечером, разбитый, я вернулся домой. Заглянул в будку и почувствовал пустоту. Пустоту во дворе и в душе. Я очень переживал. Словно потерял самого близкого мне человека.

Целый месяц я искал Барса. Начинал в лесу и заканчивал дальними поселками. По вечерам я не мог сосредоточиться ни на чем. Мне страшно было подумать о его голодной смерти. Смерть в ожидании хозяина. Вот он, Барс, сидит, и я вижу слезы в его глазах.

Холодные ветры уже общипали листву, ледовая корка покрыла ручей. С вечера небо нахмурилось, спрятались звезды, чуть-чуть потеплело. И парашютики белого снега спустились на землю.

С первой порошей меня потянуло в овраг. Я люблю его склоны, крутые, поросшие лесом. Слышно, как подо льдом продолжает журчать ручеек. Было грустно. Я чуть-чуть постоял и по старой тропе направился в сторону Алексеевой дачи. Нет, я не видел тропу, просто чувствовал, что она под ногами. Шел я мимо приметных берез и вдруг возле забора заметил темный клубок, припорошенный снегом.

Сердце тревожно дернулось: «Барс!»

Ничего не может быть глупее, нелепее этой смерти в двадцати шагах от дома. Почему я сразу, тогда еще, не догадался пройти вдоль всего забора? Идиот! В другом месте Барса и не следовало искать. Поздно казнить себя. Поздно. Теперь цветы, что я взял у Алексея, посажу на могиле Барса.

Медленно я приближался к забору. Страшился увидеть остекленевшие глаза, скрюченные смертью лапы в белых носках. Я представил себе обвислые уши и белые зубы, стиснутые холодом смерти. Эх, Барс, Барс. Мне уже не услышать твоего голоса.

Я подошел к забору и остановился, изумленный. Под снегом лежал старый автомобильный баллон.

У Родина свой дом. Дом, построенный поневоле. Захотел в городе жить, а квартиры не было. Вот и вбил в эти стены и сбережения, и отпуск. Теперь не жалеет. Тихая домашняя обстановка, земля, пахнущая весенними цветами и всеми благами сельской жизни. Но чтобы пахать, завести свинью или корову — боже упаси. Даже кур у него нет.

— Я все-таки моряк, — говорил он, — и заниматься свинством или скотством не в моем характере. Нет-нет, это не по мне.

Итак, при всей своей горячей любви к фауне он держал только голубей и собаку-овчарку. В свободное от вахты время (а его у него хватало: сутки отдежурит в портовом флоте, а трое — дома) он возился в саду, гонял голубей и писал рассказы. А еще любил сидеть в кухне у окна. Это окно было украшением всего дома. Большое, как широкоформатный экран. Родин сделал его из двух рам и говорил: «Отсюда проецируется дуга в сто восемьдесят градусов», что в переводе на сухопутный язык означает: половина Вселенной, то есть видна величественная панорама Авачинской губы — голубой краешек великого океана, восточная сторона Петропавловского порта. Справа простирается лайда, вернее, лиман реки Авачи, живописный треугольник проток и озер. Всю дугу по горизонту венчают изумительной красоты горы. Они притягивают, наводят на размышления.

Родин порой подолгу безотрывно смотрел в неведомую даль, и лишь настойчивый голос жены мог вывести его из состояния покоя.

— Опять уставился? — буднично спрашивала она. — О чем это ты все думаешь? Куда тебя манит? Или кого уже высмотрел?

— Да вон же лес, горы, — оправдывался Родин, — а небо-то, небо какое…

— Если бы только на небо смотрел, а то увидел, дерутся пьяницы, и выскочил. Хорошо еще, фонарем отделался…

— Ну что ж я буду из окна смотреть, как трое одного бьют?

Наверное, заслужил, вот и поддали. Заслужил не заслужил, а трое на одного — нечестно, это уже хулиганство.

Тебя вечно кто шилом колет. Машина застряла — бежишь. Грибники глазеют, куда податься, а ты уже дорогу показываешь, а уж баб-ягодниц ни одну не упустишь…

— Что ж я — кулак, чтоб за семью замками сидеть! По твоим словам, как по пословице: ничего не знаю, моя хата с краю? Нет, Валя. Если человек человеку волк, то и сам попадешь ему в зубы.

Однажды зимой, вернее, не зимой, а на исходе марта, когда земля камчатская еще спит под толстым снежным одеялом, а весеннее солнце упорно стучит в окно, сидел он, как обычно, в кухне, обдумывал очередной рассказ. И вдруг увидел на пустынном поле животное, похожее на лису. Надо сказать, что дом Родина стоит на отшибе, на двести-триста метров в сторону от поселка. Так уж выделили ему землю: за пахотным полем, на бугре.

«Что же это ползет?» — заинтересовался он, сгорая от любопытства, достал бинокль.

Теперь стало ясно: шел пес. Шел в стороне от дороги, проваливаясь в сугробах и часто останавливаясь. Вот он повернул свою тяжелую голову, как бы измеряя расстояние до ближних домов поселка. Подумал и направился на бугор.

«К нам идет. Чей же это?»

Теперь уже и без бинокля можно было разглядеть пса. Это был не обычный деревенский барбос, не лайка и не овчарка, что тоже не редкость в поселковых домах. Пес был из породы бульдогов, а вернее, боксер. Он дугой выгибал спину, живот его подтянуло почти к позвоночнику, и ребра, обтянутые красной шкурой, выпирали, как шпангоуты у побитого катера.

«Эге, бедолага, — подумал Родин, — да ты, брат, приблудный. Волен или голоден. Сейчас что-нибудь придумаем».

И не успела жена слова сказать, а он уже за дверь. «Вот так, — подумала она, — сейчас приласкает. Не хватало нам третьей собаки. Одна есть. Вторую пацаны притащили — жалко стало, а сейчас приведет и этого…»

Худенькая симпатичная женщина, в общем-то добрая, она иногда ворчала на Родина: «За сорок уже, а все как пацан, только и знаешь голубей гонять да с собакой по лесу бегать. Никакой солидности. Люди вон в своих домах хозяйство держат, а у нас даже кур нет».

«Почти двадцать лет живу с ним, — думала она, — а понять не могу. Вот недавно ухитрился из рогатки сокола сбить прямо во дворе, когда тот на голубей напал. Оглушил его и — в клетку. Наказал, говорит, разбойника, чучело сделаем, комнату украсим. Три дня держал его, кормил и любовался, а потом открыл клетку: „Лети! Дыши свободой. Обойдемся без чучела“. А на другой день этот же сокол лучшего двухчубого голубя унес. А муж улыбается: „Закон природы, соколу тоже питаться надо“. Вот и пойми его».

Родин невысок, быстр в решениях, по-мальчишески вспыльчив. Возраст его выдают лишь седины, упавшие на виски.

«Индевею, — говорил он, — индевею помаленьку. Это все соль морская выступает».

В жизни своей много соли хлебнул Родин. Много. Трудные военные годы детства, а потом море. Со школьной скамьи море. И торговые суда, и рыболовецкие, а вот в последние три года перешел в портовый флот капитаном буксира.

«Амба! — сказал. — Довольно плаваний. Сутки вахта — трое дома! А то сыновья вырастут, и не замечу. Забыл уже, как лес по весне пахнет. Всю жизнь пыль морская».

Он купил себе мотоцикл «Урал»: «„Жигули“ для чинуши, а нам за грибами, за ягодами по бездорожью в самый раз на „Урале“».

«Куда курс проложим? — обычно спрашивал сыновей. — В долину Антилопы или в кратер Корякского вулкана?»

Радик — старший, ему четырнадцать, Алешка младше. Он с ними — ровня.

«Ну зачем ему чья-то собака?» — подумала жена.

Она открыла форточку и крикнула:

— Оделся бы хоть, а то простынешь!

За окном свисали сосульки, а на березе, в кормушке, цыкали синички — постоянные гости-зимовщики. Во дворе рвался с цепи Шар, восточноевропейская овчарка. Он не видел из-за дома боксера, но чуял его приход.

Родин подошел к приблудной собаке.

«А вдруг бешеный пес? Укусит еще, по больницам набегаешься», — переживала Валя.

Маленькая, лохматая, вездесущая собачонка Татошка звонко лаяла на боксера. Но тот и ухом не вел. Даже не глянул на взъерошенную моську.

Родин протянул руку, погладил пса:

— Ну что, псина, заблудился или бросили тебя хозяева?… У-у-у, тощий-то, как скелет, бедняга…

Пес стоял перед ним, не дрогнув, не моргнув, будто окаменел. Он смотрел далекими, отсутствующими глазами.

«В них нет жизни, — подумал Родин, — даже нет надежды. Или это характер? Железная воля, сила духа и непокорность. Что с тобой делать?»

Родин вбежал в кухню:

— Валя, дай-ка мне немного супчику!

— Там только тебе и детям! — ответила она из комнаты, а когда вышла в кухню, Родина и след простыл. В окно было хорошо видно, как из кастрюли в собачью миску выливается содержимое.

— Ешь, бродяга! Свежайший, с говядиной. Да ешь, не бойся, чего смотришь? Пошла, Татошка, не мешай. Да цыц ты, погремушка!

Собачонка отскочила. Пес понюхал суп, но есть не стал. Он стоял, угрюмый, широкогрудый, с ввалившимися боками, сгорбленный и кривоногий. Большая голова с раздвоенным черепом была слегка повернута в сторону Родина, а с отвислых губ стекала слюна. Родин снова погладил пса. Но боксер ни единым движением не выдал своих эмоций, ни один мускул не дрогнул. И чувствовалось, что где-то в этом тощем теле еще таится внутренняя сила.

«Неприятный и страшный пес, — подумал Родин. — Голоден, а не ест. На больного не похож. Глаза ясные, нос холодный. Видно, кто-то из города вывез его и бросил. Сельские такую породу не держат. Это привилегия горожан. Скорее блажь, чем любовь к животным. А этот — преданный пес. Он будет искать хозяина, пока не умрет от истощения. И черт меня дернул выйти! Как часто я за горячность расплачиваюсь угрызениями совести! И бросить его, беспомощного, жаль, а взять некуда».

Родин еще постоял в раздумье. Выручила жена. Она стучала в окно и резко, энергично манила рукой.

— Ну извини. Извини, песик. Пищу ты не берешь — тогда иди! Ищи своего хозяина! Возможно, он тебя тоже ищет. Родин снова погладил пса по крутому лбу. Пес оставался безучастным. Он будто примерз к белому насту. Лишь глаза его скосились в сторону и чуть-чуть вверх. Родин смотрел прямо в глаза неподвижному псу и видел, как разгораются в них золотые огоньки. Будто потеплело, растаял ледок. Казалось, что в это страшное четвероногое чучело вдохнули жизнь и разум и что вот сейчас он шевельнет отвислыми губами, сморщит курносый нос, разинет квадратную пасть и скажет: «К тебе бы я пошел. Но ты не берешь, что делать? Судьба… Иди в свой теплый дом!»

Родин отвернулся. Ему стыдно было смотреть в эти глаза. Он сознавал свое фальшивое поведение и уже не мог исправить ничего.

— Швабры! Растаку иху мать, — ругнул он неизвестных хозяев.

— Возьмут собаку, а потом выбросят.

«Конечно, пес не в моем вкусе, — рассуждал он, подходя к дому, — не та масть, урод, а все же живое существо — порода. Такой не возьмет пищу из чужих рук и будет еще долго искать хозяина. Бессердечные, бессовестные люди».

Родин не оглянулся, но чувствовал, как прожигает спину укоризненный взгляд измученной собаки.

— Зачем ты его гладил? — напустилась жена. — Теперь не уйдет. Ведь животные чувствительны к ласке.

— Постоит и уйдет.

— Есть будешь?

— Нет, — буркнул он и ушел в свой кабинет-каюту, как он называл шутя отдельную комнату.

Жена стучала посудой, завывала музыка в телевизоре, мелькали картины сельской жизни. Урчал трактор — на полях Большой земли шла посевная.

«А у нас еще зима», — подумал Родин и глянул в окно.

Красный горбатый силуэт по-прежнему возвышался над полем, и можно было подумать, что пес изучает снег.

Родин взял книгу и лег на диван.

«Вот дожился, вдаль вижу, как беркут, а перед носом туман. Пока разглядываешь горизонт, можно на рифы выскочить».

Он надел очки и открыл страницу. Прочитал абзац, снял очки, протер их.

«Интересно, ушел боксер или нет? Запал в голову, как строка из какой-нибудь песни, и сверлит, и сверлит».

Родин вышел в кухню и уставился в окно.

«Стоит, стоит и смотрит на наш дом. У него адское терпение. Фанатик. Истукан. А может быть, наскитался и нет сил двигаться дальше? Неприятная собака, непривычная и непонятная, медлительная, тугодумная и опасная. Какой дурак вывел эту породу? Овцебык — куда ни шло: шерсть и мясо. А этот ни богу свечка, ни черту кочерга. Бульдог — понятно. С ним охотились на бизонов. Тяжел, мертвая хватка. Дог сродни ему. Гордец, красавец, великан. Древняя порода. С догами и крепости защищали, и ходили в атаку. Силища неимоверная. Бойцовый пес, а где сейчас? Вместо болонки в меблированной комнате на мягком ковре у ног изнеженной хозяйки. Нечто вроде золотого теленка, который не мычит и не доится. А боксер — помесь бульдога с чемоданом. И нести тяжело, и бросить жалко. Хотя вот бросили… Есть же любители антикрасоты, сумасшедшие. А куда же деть наших красавиц, овчарок, лаек, сеттеров и прочих из древнейших пород? Куда? Ведь эдак можно опошлить и испохабить все, а для чего? Для чего эти, с побитой мордой и обрубленным хвостом?»

Родин еще раз вспомнил матушку, бога, неизвестного хозяина и почесал затылок:

«Кому бы предложить пса? Наши в поселке не возьмут. Страхолюдина, не для двора. С такой тонкой шерстью только у грелки. Во! Затоптался… Что это он? Ага… Устал. Ложится. Ну пусть отдохнет. Потом поест и снова в путь, наверное. Он без своего хозяина жить не сможет. Будет ходить, заглядывать всем в глаза и искать, искать, искать. Однолюб. Таким трудно. Наверное, получал на пути трепку — село обходил. Конечно, у каждого на цепи сытый зверь. А на дороге стая надоедливых шавок, а он нелюдим, чужак, да и ослаб от голода.

Вот была у нас на судне собачурка — Щеткой звали. Веселая, игрунья, ну прямо мела по палубе. Весь флот знал ее. Ко всем ласкалась и на улице чувствовала себя, как на судне. У нее все друзья. Такая не пропадет. А этот одинок. Несчастный плод фантазии человеческой. Природа таких неприспособленных не создает. Конечно, в своей среде он преобразится, станет веселым, смышленым и резвым. Но где эта среда?»

Часы отстукали девятнадцать, солнышко повисло на вершине ольхи, под стволами вытянулись тени, длинные, как жерди, на белом снегу. Во дворе послышался шум, и в кухню ввалились дети.

— Ну, гаврики, чем порадуете? У кого «пятерка»? Молчок? Ладно, на «четверку» согласен. Счас, брат, учеба нужна, как море. А к нам гость притопал…

Жена предупреждающе зыркнула, и Родин смолк.

«Детей не хочет расстраивать, — сообразил он. — А меня вечно дернут за язык».

— Ну, садитесь за стол, — скомандовала жена и хотела задернуть штору, но в это время поднялся пес.

— Пап, а кто гость? Вон тот, что ли?

В багровом зареве заката горбатый пес казался еще горбатее. Он выгнулся дугой, стал еще краснее, как будто солнце, утопая, вылило на него свинцовый сурик. Белое поле за окном окрасилось алой кровавой краской.

— Он, — ответил Родин, — боксер.

— А чей он?

— Не знаю. Блудит…

Парнишки вскочили с мест.

— Ну вот, начался ужин. Что отец, что дети. Сидите! — возмутилась мать. — Второй раз накрывать не буду.

— А почему он такой худой? Давай накормим.

— Кормил уже. Не надо к нему ходить. А вдруг он больной?

Дети замолкли, раздумывая.

Мать задернула штору:

— Не отвлекайтесь! Мало ли собак бегает… Ешьте и — за уроки!

Родин успел заметить, что боксер лег опять.

— Смотаюсь-ка я в Елизово к Ларину, — решил он. — У них машина, гараж, а собаки нет. Возьмет, наверное.

Вскоре зарокотал во дворе мотоцикл. На землю опустилась ночь. Но в окно был хорошо виден темный клубок на снегу.

«Теперь не уйдет, — подумала Валя. — Не дай бог, сдохнет под окном… Хотя бы договорился с Лариным. Собака-то не простая».

Родин застал Ларина в гараже:

— Привет, старина!

— A-а, Родин! — Ларин протянул руку. — Каким ветром?

— Попутным, как всегда, попутным, а ты все «Жигули» облизываешь?

— Вчера мотался в Паратунку и не почистил. Ну, выкладывай, выкладывай. Что у тебя, так ведь не зарулишь…

— Подарок тебе имею. Хочешь породистого пса бесплатно? Боксер. В гараже или в комнате незаменимый страж. И вообще солидности ради… Ну как?

— Я бы с удовольствием, но жена…

«По крайней мере, честно», — думал Родин, выруливая к Нечаеву.

От Нечаева он шпарил к Петрову, от Петрова к Орченко и удивлялся тому, что его друзья оказались рассудительны, холодны и практичны: «Пес — зачем он нам? За свинью лопает, а что караулить?»

«Резонно. Квартиры на этажах. Запоры с секретом, не то что у меня… Пес — и опоры, и запоры. Да и то больше не как сторож, а как друг четвероногий».

Последний поворот — и Родин вырулил на прямую к своему дому. В свете фар увидел, как загорелись глаза и потухли.

«Не ушел. Сидит», — с сожалением подумал Родин.

Он остановил мотоцикл, заглушил, но свет не выключил и подошел к собаке. Пес сидел, понуро опустив голову, но глаза его смотрели снизу вверх исподлобья, дико, по-волчьи, с синеватым холодным блеском. В них не было зла, но что-то отрешенное, еще более зловещее остановило Родина.

«Черт… Страшен в молчании. Прямо как та собака Баскервилей. Хоть бы зарычал или хвостом-култышкой вильнул. Мертвец, и только. Живой мертвец. А ведь ждет. Ждет, надеется. Верит в доброту человеческую. В своего друга, хозяина, который должен прийти. Надо только ждать, ждать и ждать…»

Пес устало прикрыл глаза. И от этого стал еще страшнее. Родин отступил к мотоциклу. Жутко. «Не жилец он. Не-ет. Лучшим милосердием будет положить этому конец. Смотаюсь-ка я в госпромхоз к Василию Савельевичу». Снова рявкнул мотор, застрекотал по дороге.

И вскоре Родин разговаривал с Василием:

— Я тебе говорю, что шерсть гладкая, однотонная, золотистая. Ну благородный пес. Чистый, не то что наши лохмачи. Уж если не хочешь держать, то делай, что хочешь. Сойдет за выдру или ондатру. Нет, только без меня. Еще не спит, наверное, Колька. Пусть заведет самосвал. Увидишь, против моего окна. Только не стреляй возле дома. Придумай что-нибудь другое. Ну, бывай! Мне еще кой-куда надо. Родин газанул и с предельной скоростью помчался к своему дому.

Подъезжая, он увидел пса. Боксер сидел, как идол, бронзовый под звездами, и снег искрился перед ним. Над лесом поднималась луна. Родин подошел к своей овчарке, погладил, потрепал за холку и тихонько вошел в дом. Он не спеша разделся в прихожей и, не зажигая света, прошел в кухню.

— Ты что как вор крадешься! — окликнула его жена. — Где тебя носило до полуночи?

— Просил, чтобы забрали собаку. Должен сейчас Вася подъехать.

— Какой?

— Из госпромхоза.

Жена смолчала.

Родин отдернул штору. Над вершиной ольховника висел светящийся шар — красавица луна. Она заливала матовым светом и поле, и лиман, и заснеженные горы. И гроздья ярких звезд в бездонном Космосе, как искры от невидимого костра, бросали свои блики на холодную землю.

А на снегу сидел одинокий пес. Сидел под гигантским куполом, где даже горящие звезды были холодны и мертвы. Все для него было далеким и чужим. Вот он поднялся, все так же горбясь, пошел через поле к лесу. Пошел, еле волоча ноги, будто нес на себе Вселенную. И горбатая тень тащилась за ним по искристому снегу.

Родин посмотрел на дорогу, откуда вот-вот должна была показаться машина: «Эх, черт! Если выедут сейчас, он не успеет уйти».

Но дорога была пустынна, как были пустынны небо, лиман и поле. Лишь горбатый пес, волоча свою тень, медленно продвигался к лесу.

Это был одни из старых обитателей курильского острова. Громадный медведь, с густой бурой шерстью, редкой красоты. Но тогда у Зимина не было времени любоваться его великолепной шубой. Перед ним поднялся загнанный, разъяренный зверь, могучий и коварный. Жаркие угли его глаз излучали ненависть и лютую злобу.

А все началось до обидного просто.

Виктор Ильич, поселковый врач, собрался на материк.

— Возьми Лорда, попросил он Зимина, — присмотри, пока буду в командировке. Никому не хочется доверять, а ты сбережешь, верю.

Кончился август. Пахло осенью. На склонах лежали желтые травы, с океана тянули штормовые ветры. Близился день открытия охоты. Зимину не хотелось связывать себя заботой о чужой собаке, но доктор привел-таки своего пса.

Лорд — красавец дог, на крепких жилистых ногах, с внимательными жутковатыми глазами. Его тупоусеченная морда восхищала объемом, а в целом он являл собой достоинство и силу.

Зимину не нравились бульдоги и боксеры. Изуродованные и слезливые, они кажутся обиженными. Но Лорд — другое дело. Он был хорош. Его экстерьеру могла позавидовать любая островная псина.

— А что он умеет? — спросил Зимин.

— О-о… Лорд прошел высшую школу дрессировки, — не без гордости ответил доктор.

Зимин мотнул головой, мол, ясно, понял, хотя, честно говоря, не мог себе представить, чему этот гигант обучен.

Во всяком случае, на охоту он не пойдет.

От Лорда не пахло псиной, это сразу заметил Зимин. Его-то Найда если ворвется в комнату, хоть нос зажимай. Ее место — двор. Свернется клубочком и в дождь, и в снег. Одним словом, северянка. Белая, веселая, пушистая лайка.

А Лорд — интеллигент. Поселился в комнате, но Зимина не признавал. Зимин кормил его, прогуливал, но дог ни разу и хвостом не вильнул. Скосит глаза, поразмыслит, зачем потревожили, и лишь тогда сдвинется с места.

Когда Зимин собрался на охоту, Лорд вдруг загородил дверь. За окном мерцало звездами раннее прохладное утро. Во дворе, нетерпеливо поскуливая, ждала Найда, а Зимин стоял во всеоружии и уговаривал дога:

— Оставайся, друг. Оставайся! Не в твоей тонкой шкуре по ледяной воде лазать. Иди-ка на место. Место!

Но Лорд и ухом не повел.

— Да пошел вон!!! — отодвигая его коленом, с досадой проворчал Зимин.

Дог стоял как танк.

Обычно, уходя на охоту, Зимин загадывал: «Если никто не окликнет, не спросит куда, не перейдет дорогу, будет удача». А тут на пути стоял пес, и это взбесило охотника.

— Бестолочь тупорылая! — ругнулся он и дернул собаку за ошейник.

Но у него не хватило силы оттащить этого теленка от двери. И тогда он пнул его. Лорд молниеносно развернулся, и только резкий вскрик: «Фу»! — остановил разъяренную собаку.

Вислые зубы дога нервно тряслись, по широкому лбу волнами катились морщины. На пол обильно капала слюна. Мгновение он смотрел налитыми кровью глазами, словно решая, съесть человека или повременить. Потом медленно, очень медленно повернулся и, тяжело ступая, пошел к подстилке.

Страшная собака, страшная и непонятная.

Мысль о доге не покидала Зимина на всем пути до заветного озерка. Делая наспех шалаш, он все еще переваривал случившееся.

Рассвет пришел с первым посвистом крыльев прилетевшего табунка. Из шалаша хорошо просматривалась темно-мраморная гладь озера, но уток на нем не было.

Горячий чай в термосе и бутерброд с колбасой оказались кстати. Найда получила свою порцию. В углу шалаша зашелестела трава. Зимин оглянулся, поймал бусинки глаз симпатичной полевки, подбросил ей корочку хлеба.

Где-то прокричал куропач, но его заглушил стук крыльев и всплеск воды. Утки плюхнулись в заводь. Они замерли, вытянув шеи, настороженно осматриваясь, готовые снова взмыть в небо. Вокруг было тихо. Птицы зашевелились, начали ощупывать перышки, прихорашиваться. И вот они уже плывут, ныряют, перекликаются. Это чернеть. Таких Зимин не брал.

Он бесшумно покинул шалаш, побрел по болотистой низине, и почти сразу из-под ног взлетел селезень-крякаш. Зимин вздрогнул от неожиданности.

Ружье вскинулось, стволы, описав дугу, замерли, грянул выстрел.

Найда, ломясь через осоку, начала поиск, но Зимин видел, как улетает яркий тяжелый селезень.

«Смазал. Со мной такое бывает редко, — подумал, огорченный, и вспомнил дога. — Предрассудки, однако факт».

Вернулась Найда и уставилась, будто спрашивая: «Что ж ты, мазила? Где утка?»

Дальше Зимин шел осторожно. Ружье на руке, палец на спуске. Хлюп-хлюп, хлюп-хлюп… И вдруг — фыр-р. Но это всего-навсего куличок.

«До чего шумно взлетает длинноногий. Тьфу! Переполошил».

Зимин взял ружье на ремень, закурил, а из-под ног — фью-у-у…

«Эх, черт! Крякаш… Не вовремя…»

И снова Найда смотрит недоуменно, с укором. Настроение дрянь, надо возвращаться.

Солнце еще поднималось к зениту, а Зимин уже открывал дверь своего дома.

Лорд встретил его молчаливо, выжидающе.

— Эх ты, чучело, испортил мне всю охоту. Ладно уж. В следующий раз пойдем вместе. Возьму тебя в горы за куропатками. Разомнешься, побегаешь.

…Утренние косые лучи сентябрьского солнца тронули гладкую золотистую шерсть Лорда. Он встал, потянулся, смачно зевнул, выгнулся и еще раз зевнул.

— Ну лодырь. Ну лоботряс. Обломов! Чувствуешь, что возьму! И как это вы, собаки, предугадываете намерения? — Зимин собирался и приговаривал, а Лорд степенно прохаживался по комнате, искоса поглядывая на дверь.

День начинался чудесно. Белый дымок вулкана струйкой уходил ввысь. Это предвещало хорошую погоду. Зимин шел не спеша по улице поселка. Найда забегала вперед, возвращалась, рыскала по сторонам, описывала круги. Неистощимая энергия выпирала изо всех ее четырех лап. А Лорд держался строго у ноги.

Поселковые псы лаяли до хрипоты, сопровождая Лорда за околицу. Они чуть ли не кусали его за пятки. Но дог вел себя так, будто этих мосек не было. Однако Зимин заметил в его глазах затаенный злой огонек.

Лысая сопка — это большое брусничное поле на вершине горы, окруженное зарослями вечнозеленого кедрового стланика. Зимин любил это ягодное место, свой остров, природу Севера.

«Зря эту землю называют скупой, — думал он, — уж если она что дает, то в изобилии» Лорд широко раздувал ноздри, вынюхивал что-то в зелени. Губы его отвисли, напоминая тесто, стекающее через край кастрюли.

Эх ты, горожанин! Все-то тебе здесь в диковинку. Вот Найда уже скрылась в кустах. Давай-ка и мы продираться.

До ближайшего овражка, где водились куропатки, оставалось не более километра. Заросли оказались такими густыми, что продвигаться по прямой было невозможно. Зимин шел медленно, то перелезая через ветви, то ныряя под них. Лорд карабкался за ним, тяжело дыша, с языка его стекали капли пота. Казалось, этому пути не будет конца, но вдруг открылась черная тропа, звериная, утоптанная, как шоссейная дорога. Начиналась она где-то в горах, шла под зарослями кедрача и кончалась на берегу моря. Берег в этом месте отвесный, скалистый, и если уж медведи нашли спуск, то будут ходить только этим путем годами, не изменяя маршрута. Такая тропа опасна. С нее не свернешь.

Лорд принюхивался к следам, ничуть не волнуясь, будто по этой тропе не медведи, а лисы ходили.

— Ну, брат… Да ты совсем потерял нюх, а стоило бы поджать хвост. Медведь — это тебе не деревенская шавка, — пожурил Зимин Лорда, прислонил ружье к ветке лапника, открыл патронташ, хотел достать жакан.

Вдруг Найда, до этого момента плутавшая где-то, дала голос. По тону, по манере лаять Зимин сразу определил, что собака взяла зверя. Только перезарядить ружье Зимин не успел. Медведь внезапно выскочил из кустов, будто вырос из-под земли. Он поднялся в рост не более чем в трех шагах от человека и стоял застывшей глыбой, а Найда хватала его за «штаны», сопровождая укусы надрывным лаем. Зверь не обращал на нее внимания. Он смотрел Зимину в глаза, что случается редко. Это был вызов.

Ружье стояло рядом, заряженное дробью, и при всей своей резвости Зимин не успел поднять его. Стоило нагнуться, и медведь насел бы. Зверю некуда было отступать, как и человеку. Зимин лихорадочно искал выход из положения и сжимал рукоятку ножа, висевшего на поясе. Это длилось мгновение. Медведь взревел.

И вдруг гибкое сильное тело дога взметнулось. Лорд грудь в грудь столкнулся со зверем.

Зимин схватил ружье. Патроны с дробью полетели в траву, два с жаканами плотно легли в патронник.

Треск ветвей, сопение и рык — все смешалось в отчаянной схватке, остервенелой, беспощадной и дикой.

А Зимин стоял, поводя стволами, и не мог выстрелить без риска попасть в собаку. Но вот живой клубок шерсти, земли и крови стал расти. Медведь поднимался. Он лапой шибанул Найду. Она взвизгнула, откатилась, ударилась о корявый ствол дерева, затихла и осталась лежать.

Лорд висел у зверя на груди. Его пасть сомкнулась чуть ниже медвежьей глотки. Это была мертвая хватка дога. Но медведь мощными когтистыми лапами сжал собаку. Зимину показалось, что трещат ребра, что круглое тело дога сжимается в лепешку, а когти зверя крючьями вонзаются в сердце собаки. Медведь оторвал от себя одеревеневшего пса и, как чурку, бросил под ноги.

Зимин выстрелил. Медведь дернулся в его сторону. Зимин выстрелил еще в красную клыкастую пасть. Зверь завалился, подмяв под себя Лорда. Длинные медвежьи когти судорожно бороздили землю, пытаясь достать ногу охотника.

Зимин отступил. Он торопливо шарил в патронташе.

Стало удивительно тихо. Никто не ревел, не лаял, не скулил.

Найда лежала с открытыми глазами, смотрела на мир. Она будто улыбалась и хотела сказать: «Вот и все. Мы его одолели…»

Лорд был жив. Невыносимую боль он выдерживал, не издав ни звука. Только приоткрылась его воспаленная пасть, из которой торчали клочки медвежьей шерсти. Зимин оттащил его от медведя. Руки охотника были в крови, ноги противно и незнакомо дрожали.

Лорд поднялся на передние лапы, волоча зад, пытался пойти, но зацепился бедром за куст и рухнул.

Он лежал на боку, смотрел на человека с болью и надеждой. Большие умные глаза его молили о помощи.

— Лорд! Хороший ты мой. Потерпи. Потерпи, — склонился над собакой Зимин.

Он ощупывал спину собаки, пока ладонь не провалилась меж позвонков. Дог был не жилец. Хребет оказался переломанным. Зимин ничем помочь собаке не мог. Оставалось лишь прервать мучения Лорда. Трудно, невозможно было смотреть в страдальческие глаза, умные, преданные глаза собаки, а когда они на мгновение прикрылись, раздался выстрел.

Зимин, орудуя ножом, выкопал могилу, застелил ее хвоей и уложил своих друзей.

…Если идти с горы по медвежьей тропе к морю, то увидишь слева на кедровом стволе вырезанные слова:

Да. Это был один из старых обитателей курильского острова, громадный медведь. Теперь его шкура — редкой красоты, с густой бурой шерстью — украшает стену в доме поселкового доктора. У Зимина остались только две нержавеющие латунные гильзы да вечная память о друзьях-собаках.

По набережной улице большого приморского города бежала маленькая собачонка. Мир для нее только открывался. Он был очень велик, этот мир. Огромные серые здания поднимались к облакам бездонного голубого неба. Тротуар тянулся широкой бесконечной лентой. По проезжей части дороги с шумом катились гигантские машины. Гигантским было все: и весеннее солнце, и горы, и бухта Золотой Рог. Даже обувь людей по сравнению с собачонкой казалась непомерно велика. Ботинки поднимались и опускались: черные, белые, коричневые и желтые; с каблуками и без каблуков. Они двигались навстречу, шли сбоку, обгоняли, скользили, прыгали, проплывали и пролетали, обдавая собачонку запахом крема, резины, кожи и брезента.

Собачонка крутила головой, старалась успеть рассмотреть их, понюхать, познакомиться. Но они, опустившись, тут же поднимались и исчезали. Каждый из этих скороходов мог толкнуть, отбросить, придавить маленькую собачонку. Но нет. Ни один ботинок не опустился на нее. И все-таки ей было страшно. Ух как страшно одной, без родных и знакомых, без дома, без друга на многолюдной улице.

Собачонка останавливается, приветливо машет хвостиком и домам, и улице, и солнцу, и людям, и даже ботинкам. Но никому до нее нет дела. Обидно. До слез обидно. Собачонка садится и скулит. Она голодна. Она устала.

Вдруг возле нее остановился один ботинок, затем второй. Собачонка уставилась, перестала скулить, ткнулась носиком в черную кожу блестящей пары, обнюхала и посмотрела вверх. Перед ней стоял человек. От него пахло свежим морским ветром и весенней теплотой земли. Большие руки протянулись к ней, и собачонка почувствовала нежное прикосновение и приятное почесывание за своим обвислым ушком. Потом в ее маленькую пасть ткнулась вкусная конфетка.

— На, ешь! — сказал человек, и его ботинки, поднимаясь и опускаясь, медленно удалились.

Собачонка не стала доедать лакомство. Она побежала вдогонку за большим и добрым человеком, инстинктивно чувствуя в нем свою защиту, своего друга.

Роман, третий помощник капитана с гидрографического судна «Нептун», подошел к трапу. Но прежде чем подняться на борт, долго смотрел на пепельную собачонку. Потом наклонился, взял в руки хрупкое теплое живое существо и твердо шагнул вверх.

…Судно выходило из порта в дальнее и длительное плавание, увозя на своем борту четвероногого члена команды. Последний маяк погас в синей дымке Японского моря — последняя веха родной земли, и этим именем матросы окрестили собачонку — Вешка.

Вешка, Вешка… Что ожидает тебя вдали от родной земли, там, где бушуют жестокие штормы, где беспощадно палит чужое тропическое солнце?

Как ребенка, окружили моряки Вешку заботой. Каждый старался дать ей лучший кусочек. Вешка беззаботно носилась по горячей палубе, таскала в зубах рукавицу или лаяла на подлетавших чаек. Она, как и все моряки, любила принимать душ, не боялась качки и с величайшим удовольствием сидела на мостике возле своего любимого человека. Если уж честно сказать, то Роман меньше, чем кто-либо, уделял ей внимания. Но Вешка понимала — работа. И тем радостнее было, когда он позволял ей забираться по трапу на капитанский мостик.

Долго судно ходило по необъятному голубому простору морей и океанов. Очень долго. Бывало, «Нептун» подходил к какому-нибудь берегу. Якорь с грохотом летел в теплую воду, кишащую акулами и медузами разного размера и цвета. Кто-нибудь из команды выезжал на вельботе в сторону берега. Тогда Вешка садилась у борта и уныло смотрела вдаль. Она ловила чужой, незнакомый запах, слушала чужие, незнакомые голоса. Кричали люди, а может быть, птицы, а может быть, таинственные звери неведомых тенистых джунглей. Вешка знакомилась с жизнью на расстоянии. Чутье и слух — хорошие помощники, но лучше бы повидать все своими глазами. И Вешка просительно поскуливала. Ей очень хотелось на берег. Прошел почти год с тех пор, как она ступила на палубу океанского судна, которое стало ее родиной, ее домом. Вешка забыла, какой бывает трава, земля, не представляла, что такое лес, не видела ни одной родственной души, называемой собакой. Как она просилась, когда Роман спускался в шлюпку!

«Ну пожалуйста, возьми! — говорили ее глаза. — Возьми меня на берег. Я, как и ты, хочу побегать, размяться, иметь знакомство, пусть даже случайное. Кто же вытерпит сидеть на раскаленной тропическим солнцем палубе или в душном и тесном кубрике, когда рядом роскошный берег, с большими окнами отелей, высокими пальмами вдоль чистых и шумных улиц!»

Вешке очень, очень хотелось побыть на берегу, но ее никто не брал. И вот однажды ее мечта сбылась. Судно на короткий срок стало к причалу в Сингапуре. Требовался заводской ремонт.

Вешка сидела на верхней палубе и смотрела, как один за другим поднимались по трапу на борт чужие люди. Вешка так испугалась, что не могла найти сил спуститься. Она сидела и лаяла, лаяла до хрипоты. Но ее никто не боялся. Люди шли и шли, черные, красные, желтые, белые. С корзинами, тюками, узлами и разными коробками. Они рассаживались вдоль борта, раскладывали свой товар и говорили, говорили что-то на незнакомом языке и жестикулировали.

Вешка так бы и не сошла на палубу, если б не познакомилась с малайцем. Этот черный человек разговаривал с ее другом Романом на знакомом языке и смело потрепал Вешку за ухо. Вешка сделала вывод: бояться не стоит — и сошла вниз, на палубу, осмотрела людей, обнюхала товар и успокоилась окончательно. Потом она подбежала к трапу и, не замеченная вахтенным, выскочила на берег.

Земля, твердая, прохладная земля со множеством волнующих запахов. Не раскаленное железо со следами белой морской соли, не дрожащая, убегающая из-под ног палуба, а земля. Настоящая, твердая, пусть чужая, но земля. Страшно и непривычно. Ух как страшно. И мелкая дрожь прошла по телу растерявшейся собаки. А мимо проходили люди, люди…

И Вешка, сделав шаг, мало-помалу начала осваиваться. Она обнюхала колеса портового крана, отскочила от катившегося автопогрузчика, обнюхала штабеля и выбежала на центральную улицу. Зрелище было потрясающим. Улицу наводняли люди. Масса людей, стена, бурный поток. Такого ей во сне не снилось. Вешка метнулась в сторону, но не тут-то было. Люди оттесняли, обтекали, отгораживали ее от всего, что помогло бы найти обратную дорогу к порту. Кто-то пнул собаку в бок. Вешку охватил дикий ужас. Ее еще никто никогда не бил. Она, наталкиваясь на ноги, выкатилась на проезжую часть дороги. Заскрипели тормоза машин, загудели сигналы, завизжала сирена, раздались свистки и крики…

Ошеломленная собака под стоны и проклятия помчалась через улицу под скрежет железа и звон разбитых стекол. Оторвавшись от доброй сотни пинков, бедная Вешка наконец остановилась. Сквер был тих и почти безлюден. Вешка осмотрелась. Ничего и никого знакомого. Ничто не напоминает ей родной корабль и привычный уклад жизни. Куда идти? Ду-хота, приторный запах ярких цветов и белые-белые, жгучие лучи тропического солнца.

Вот идет человек. Вешка внимательно, настороженно смотрит в его сторону, стараясь угадать его намерения. Черный человек, чужой человек. От него пахнет пряностями — чужой запах. Вешка не пошла за ним. Индус мельком взглянул на собаку и прошел. Вешка побежала, наугад выбирая направление. На ее пути стояли лавки, лавочки, лавчонки, столы под навесом и без навеса. От торгового ряда веяло резким запахом лука, чеснока и перца. Здесь толпились китайцы, малайцы, панамцы и греки. Все были черными, и от всех пахло луком, чесноком и перцем. Люди говорили на незнакомом языке. Люди торговали незнакомыми продуктами. Кто-то выжимал сок из сахарного тростника, кто-то тащил кокосовые орехи, апельсины, ананасы, бананы. Бананы висят на деревьях с большими длинными листьями. А среди ветвей порхают цветные крикливые птички. Носы их загнуты. Они садятся на ветви и свисают вниз головой. Вот проходит человек, еще черней черного, лишь белки глаз да зубы белые. Вешка бежит дальше, а мимо идут и идут люди. Глаза их спрятаны за черными очками. Не заглянешь в глаза, не прочтешь мыслей. И шум. Шум машин, чистых машин, красивых машин. За машинами спешат рикши. Жилистые ноги, худые ноги быстро крутят педали. Важных везут седоков, богатых.

Вешка вбегает во двор, а затем в подъезд большого здания и останавливается. К ней не спеша подходит пес. Ух красавец! А высок, а строен! Желтый, с тонким, змейкой хвостом, большеголовый, прилизанный, с модно подрезанными ушами. Хорош. Он небрежно махнул Вешке хвостом и оглянулся на хозяина. Теперь и Вешка обратила внимание на человека. По ее мнению, хозяин был под стать догу. Толстые губы, тупая морда и бесстрастный взгляд. Человек лишь на мгновение отвлек Вешку. Знакомство с догом было куда интереснее. О таком она мечтала еще там, на судне.

Человек кричал:

— Джим! Джим!

Но Джим увлекся. Он жадно обнюхал Вешку, с губ его скатывалась нетерпеливая слюна. Человек счел ниже своего достоинства вмешиваться в любовные дела собаки и, отвернувшись, втолкнул в рот толстую сигару.

Недолгим было Вешкино счастье в этом чужом и чистом дворе. Джима увели в роскошный дом, а Вешка осталась одна. Она медленно брела по улице. Голод, усталость и безнадежность давали о себе знать. Ей очень хотелось отдохнуть, но подходящего места не находилось. Вешка вошла под многоступенчатую арку и двинулась по аллее. Это был Тигров парк. Страшное зрелище открылось глазам собаки. Чудовищные драконы простирали к ней окаменелые руки, звероподобные люди смотрели на нее с высоты. А в галереях застыли жуткие сцены казней. Люди пилят узкоглазого человека. Он не кричит, он давно кричал. Вешка не боится. Нет запаха крови. Но жуткие фигуры людей, пронзенные острым бамбуком, их неестественные позы вызывают страх. Кого-то варят в котле, ломают руки, ноги, но люди не шевелятся, они мертвы. Они давно мертвы. Замучены и мертвы, как мертвы здесь женщины из камня с рыбьими хвостами, с туловищами краба и рыбьими холодными глазами. Все мертво и дико в этом ужасном парке. Надо бежать отсюда. И Вешка бежит.

Дорога приводит ее в ботанический сад. Яркая зелень, яркие цветы, много цветов. Вешка не различает цвета, лишь запахи. Ее тонкое чутье не терпит запаха цветов. Ядовито-острого, хмельного, дурманящего запаха тропических растений. Вешка забирается на клумбу и, не обращая внимания на мошкару, ложится. Но только и здесь нет места для собаки. Приходит смотритель и гонит бездомную собаку прочь.

Вешка мелкой рысью пробегает подвесной мост, под которым проплывают лодки. Яркие, цветные, на веслах и под парусом, крытые и открытые, большие и маленькие, груженые и пустые лодки, лодки, лодки. Вешка бежит по улице и останавливается возле светлого здания. Она слышит русскую речь. Знакомую с детства речь. Свои… Вешка завиляла хвостом. Радость комком подкатила к горлу. Дать голос, позвать, и друзья выйдут навстречу… Вешка подошла к широким дверям здания и радостно залаяла. Если бы она умела читать, она бы прочла: «Россия, 163 норд бридж реад, северный мост, дом капитона, Сингапур-6. К вашим услугам: индиго, бос-тон, габардин, гипюр и прочее, и прочее…»

Универсальный магазин «Россия». Но русских там нет. Ни людей, ни запаха, ни товара. И Вешка бежит от этого холодного чужого здания. Бежит мимо банка с эмблемой льва, мимо двух застывших в дверях автоматчиков.

Ночь опускается на собаку в пути в никуда. Но что это за ночь! Яркие вспышки цветных огней, огни крикливых реклам, фар и подфарников. Огни на столбах и в окнах, огни, огни, огни… Они надвигаются, горят над головой. Красные, зеленые, желтые, синие. Они бегут, пульсируют, гаснут и вновь горят, режут глаза, разливаются сотнями радуг, фейерверком фон-танов, а за этими сказочными огнями ползут пугающие тени. Вешка спешит уйти от хаоса огней, стона музыки и рокота машин.

Мир велик и тесен. Вешка улавливает знакомый запах, оставленный Джимом, узнает подъезд, где прошло ее первое знакомство. Посидеть бы здесь, подождать, отдохнуть. Но во двор выходят два человека. От них пахнет кожаными ремнями, а в руках резиновые дубинки. Вешка жмется к стене. Строгие суровые лица подозрительно смотрят. Нет, здесь покоя не жди. Вешка выскальзывает на улицу, перебегает от дома к дому, идет по закоулкам, уже не идет, а плетется и вдруг чувствует, что огни и шум машин и музыка — все позади. Перед ней лачуги, низкие вонючие лачуги вперемежку с маленькими квадратными домами. И темно. Успокаивающая темнота. И окна темные, и улица, и люди.

Раннее теплое, солнечное утро застает Вешку спящей у порога. Ей снился сон: вот она, Вешка, маленькая, убегает из дома от такого же маленького хозяина. Она выбегает на тихую улицу, где много больших и добрых людей. Вешка хочет познакомиться со всеми. Она увязывается то за одним, то за другим, но все почему-то оставляют ее и уходят. Но вдруг возле нее останавливается человек, от него пахнет свежим морским ветром и весенней теплотой земли. Человек дает ей вкусную конфету, говорит: «На, ешь» — и ласково гладит за ушком. Вешка от удовольствия повизгивает, дергает кончиками лап и открывает глаза. Ее гладит человек. Черный человек, и пахнет от него чем-то неуловимо знакомым. Это малаец. Он был на судне и разговаривал с ее другом. Вешка села. Доверчиво махнула человеку хвостом.

— Ай, ай, — говорит черный человек. — Как ты сюда попала? Надо спешить, пока русские не ушли в море, ай, ай, они уже отошли от причала на рейд. Ходим, собачка! Быстро ходим!

Вешка не противилась. Веревка непривычно давит на шею, но Вешка терпит, инстинкт подсказывает ей, что этой веревки не надо бояться.

Три дня стояло судно у причала, и не было часа, чтобы кто-то из команды, уходящий на берег в увольнение, не искал свою любимицу.

Вот уже и якорь поднят, и такелаж по-походному, а все не верится, что Вешки нет. От борта отваливают последние суденышки торговцев фруктами. Русские моряки прощаются с чужеземцами. Судно разворачивается, набирает ход. И никто из советских моряков не видит, как между шаландами, джонками и прочими рыбачьими посудинами лавирует лодка торгового человека с окраины. Малаец упорно работает веслами, он спешит. Черная спина его лоснится, блестит от пота, и на борту его лодки привязанная манильской веревкой стоит собака. Она напряженно смотрит вперед, нетерпеливо поскуливает, изредка тоскливо взлаивает, но ее голос теряется в сотне людских голосов, в плеске воды под веслами и в глухом рокоте могучего двигателя, скрытого в белом корпусе уходящего за горизонт корабля. Серебристые облака не защищают от жгучих лучей тропического солнца. Оно беспощадно палит. Зной. Невыносимый зной.

Вернувшись домой, привязал малаец осиротевшую собаку, дал ей поесть. Но Вешка в тот день ничего не ела. Ночью она перегрызла веревку и убежала.

— Ай, ай, — сетовал малаец, — убежала собака, пропало вознаграждение.

Проходили дни, месяцы… С большим животом ходила Вешка от помойки к помойке и в безлюдных местах искала пристанища. Она ждала щенков. Под какой-то развалившейся фанзой она устроила логово и долго не выходила. Когда же она появилась, ее трудно было узнать. Большие, налитые молоком соски и ребра. Собака постояла, стряхнула мрак подземелья. Потянула носом воздух, и чутье повело ее в базарный ряд, где легче всего можно найти пищу.

Вешка давно привыкла к шуму большого города, привыкла к пинкам. Она изучила улицы Сингапура. Возле лавки, прикрытой навесом, Вешку окликнули. Нет, она не поняла слов, но голос, интонация звучали призывно. Вешка поняла и остановилась. Неприятный зловонный запах щекотал ноздри. Воняло кислятиной, фитильной гарью, клопами, аммиаком и сырыми шкурами. Шкуры лежали в углу, висели, растянутые на стене, и кисли в посудинах. Вешка недоверчиво смотрела в хитро прищуренные глаза китайца. Инстинкт самосохранения подсказывал ей, что здесь опасность, но человек предлагал пищу. Стоило колбасе упасть к ногам, как Вешка, схватив ее, тут же скрылась.

— Хо! воскликнул китаец и начал мять кожу.

Он хорошо мог выделывать шкуры животных. Его изделия дорого ценились на рынке.

«Хорошая собака, красивая шкура, — думал китаец, продолжая свою работу. — Надо приручить и поймать собаку. Большая собака, нужная собака, красивая шкура».

…«Нептун» возвращался в родной порт. До Владивостока еще тысячи миль, и требовалось зайти на заправку. Ближайшим портом на пути к дому был Сингапур.

Отгромыхал канат, на грунте широкого рейда крабом прополз и успокоился якорь. Портовые власти закончили оформление прихода, и на борт хлынул поток торговых людей — обычное явление в южных портах. Роман собрался выехать на берег лоцманским катером, но возле трапа его остановил знакомый малаец. Малаец принес радостную весть русскому моряку: он видел Вешку, он знает, что у нее есть щенки, он много раз видел Вешку. С надеждой и добрыми напутствиями команды сошел Роман по трапу.

Улицу за улицей проходили два человека, внимательно просматривая дворы и подъезды.

— Здесь ходила, — утверждал малаец, — много ходила.

Пот градом катил с Романа, рубашка взмокла и прилипла к телу, а он еще верил, что вот-вот из-за угла выскочит веселая пепельная собачка Вешка. Но время шло. Пора уже возвращаться на судно. А Вешки нет.

— Этот ряд ходил собака, этот кожевник ходил собака, — неутомимо и упорно утверждал малаец.

Роман остановился. Китаец любезно раскланялся и ещё любезнее предложил свой товар. Но русского интересовал только цвет шкур. Роман тщательно осматривал каждую, ожидая и боясь найти шкуру Вешки.

Китаец заметил, что русский осматривает только собачьи шкуры, он это оценил по-своему и быстро затараторил на ломаном русском языке:

— Моя много лови собачка, хорошо делай кожа. Завтра ходи другой собачка лови. Шибко голодный собачка. Моя мало-мало кушать давай, красивый шкурка делай.

Расстроенный и мрачный вернулся Роман на морской вокзал. В ожидании катера сел в кресло, закурил.

Тем временем Вешка бежала вдоль торгового ряда, направляясь к кожевнику, в надежде раздобыть что-нибудь съестное. Внезапно она уловила почти забытый запах морского ветра, теплый родной запах весенней земли. Где-то в излучинах ее памяти всплыли белое как лебедь судно и родные приветливые лица моряков. Вешка забеспокоилась.

Китаец увидел собаку. Узкие глаза его хищно блеснули. Румяная лепешка полетела за прилавок. Но Вешки уже не было. Она взяла след. Вешка спешила.

Вот и морской вокзал. Изящные такси и трехколесные велорикши рядами стоят в ожидании пассажиров. Вешка поднимается к входным дверям.

Роман услышал лай собаки. Сначала он подумал, что это ему показалось. Слишком много он сегодня думал о Вешке. Но лай повторился, и Роман пошел к дверям. Вешка не сразу узнала моряка, но запах морского ветра, волнующий запах родины…

Вешка радостно прыгнула на грудь, стараясь лизнуть в лицо. Роман все гладил и гладил собаку, обнимая ее за шею. Это было родное существо в чужом далеком городе. Вдруг Вешка отскочила, что-то вспомнив. Она пристально и виновато посмотрела в глаза Роману и визгливо-зовуще тявкнула. Она звала.

Роман сначала ничего не понял. Одичала, что ли? А когда догадался, Вешки уже не было. Тогда он побежал вслед, перебежал дорогу, остановился и стал звать:

— Вешка! Вешка!

Прохожие оглядывались на русского моряка, недоуменно пожимали плечами, а он, не обращая ни на кого внимания, все звал и звал собаку.

Вешка бежала к своему логову, а прибежав, остановилась, пораженная увиденным: на месте полуразрушенной фанзы полз бульдозер. Не было входа в ее логово, ничего не было на ровной, приглаженной трактором площадке. Вешка припала к земле, нюхала взрыхленную землю и копала. Кровь сочилась из пораненных лап, но собака рыла и рыла неподатливую горячую землю тропиков. Тракторист швырнул в обезумевшую от горя собаку камнем. Вешка отбежала и, задрав голову, завыла. Закатное солнце кровавым пламенем потухало в глазах собаки.

Наш траулер ставили в ремонт, чтобы подлатать корпус, перебрать двигатель и подкрасить, словом, залечить травмы, нанесенные штормами и временем.

Когда легли на кнехты швартовые концы и на причал завода спустили массивный трап, на палубу вбежал пес. Обыкновенный барбос, грязно-белой масти, большой и независимый. На его тупой морде сияли внимательные хитрые глаза. Одно ухо вонзилось в небо, а другое смотрело вниз. Он показался мне комичным, несерьезным бродячим шалопаем, каких немало рыскает по помойкам в поисках пищи. Пес старательно обнюхал каждого члена команды и, доброжелательно виляя крючковатым хвостом, разрешил погладить себя. И тогда я понял, что он флотский. Во-первых, он проявил удивительную осведомленность в расположении надстройки и трапов судна, во-вторых, продемонстрировал хозяйскую невозмутимость, смелость и общительность.

Я быстренько сбегал на камбуз, тщательно потралил по дну судового котла (благо, что кок отсутствовал) и не с пустыми руками вернулся на палубу. Так было положено начало нашей дружбе.

Сыто облизнувшись, пес уселся возле трапа и начал рычать на прохожих, тех, что шли по берегу. Порой он повышал голос до грозного лая.

«Пустобрех», — подумалось мне, тем более что я заметил, как пес своими хитрыми глазами поглядывал на меня. Мол, видишь, служу — выслуживаюсь…

Но уже на следующий день я убедился, что пес точно знает своих. Уму непостижимо, как он сразу понял, кто есть кто. Он узнавал нас в любом месте, в любой одежде: и в робе, и в парадном.

Стоял солнечный, но морозный январский день. Вахта моя длилась уже три часа, я устал свечкой торчать у трапа, замерз и решил погреться.

— Ну что, коллега, — кивнул я псу, — посиди один, а я пойду погреюсь. У тебя, брат, вон какая густая собачья доха, а у меня на рыбьем меху. Впрочем, есть тулуп, но форс мороза не боится.

Пес понимающе вильнул хвостом, и я, откланявшись, втиснулся в узкий проход между каютами.

Не прошло и пяти минут, как на палубе раздался грозный заливистый лай. Так лает деревенский пес при виде настоящих грабителей.

«Кого там несет?» — подумал я и с недокуренной сигаретой вывалился наружу.

Пес, ощетинившись, упирался всеми четырьмя лапами в палубу, а на трапе перед ним стояли двое: прораб завода и незнакомец.

— А вы к кому? — спросил я у незнакомца.

— Это новый мастер, — представил его прораб. — Пусть пройдет, ознакомится, — сказал и шагнул вперед, не обращая внимания на собаку.

Но лишь только шевельнулся мастер, пес просто озверел. Я едва удерживал его на месте. Мастер проходил бочком, с оглядкой, заметно побаиваясь.

— Что это он на меня? — изображая улыбку, спросил мастер.

Я не упустил случая съязвить:

— Он привык к запаху моря, а от вас пахнет духами.

Когда они ушли, я похвалил песика:

— Ну молодец, молодец! Не каждый осмелится начальство облаять, молодец! Давай-ка будем тебя звать Трезор.

Но выяснилось, что этого пса зовут Бич. Мало того, он знаком всему громадному коллективу ремонтного завода. Это было для меня открытием.

Началось с малого.

Однажды электрик завода, взбираясь по трапу, крикнул:

— О, Бич! Привет! Ты уже здесь? Значит, судно стало надолго.

Пес беспрепятственно пропустил его, как и в последующие дни не тявкнул ни на одного работягу-ремонтника.

Меня заинтересовали слова электрика, и я спросил:

— Что значит «судно стало надолго», и почему это должен знать пес? Через неделю мы должны выскочить из ремонта.

Электрик посмотрел на меня, простофилю:

— Где ты видел, чтобы ремонт проходил по графику? Простоишь полгода, а сделают за неделю. Бич точно знает. Он встречает и провожает не первое ремонтное судно.

Электрик оказался прав. Мы действительно простояли полгода, хотя и отремонтировались за последние десять дней.

Настал час отхода. Согласно расписанию, я находился на кормовой палубе, готовый отдать швартовы и поднять трап. Бич вертелся рядом. Он подходил то к одному, то к другому, прислушивался, принюхивался и заметно нервничал. Наконец с мостика раздалась команда:

— Убрать трап!

Бич тотчас сбежал на берег. Мы звали его, манили, задерживая подъем трапа, а он сидел на берегу, невозмутимый, отчужденный, и, видимо, ждал уже другое судно, которое станет на продолжительный срок.

— Бич! Бич! — кричали мы. — Бич!

Но пес и ухом не повел.

Да-а… Он был судовым и в то же время убежденным береговым матросом.

Ну что ж, прощай, Бич! Жаль расставаться. Привык я к тебе, «сработались». Но чувства чувствами, а служба службой. Прощай, друг!

Мы еще несколько дней простояли на рейде, готовились к выходу в море, получали кое-что из снабжения, а в последний день я отпросился на берег. И занесло меня в одну развеселую компанию, откуда возвращался уже за полночь. На рейдовый катер я опоздал, а в портофлоте и переждать негде. Повертелся я на опустевшем причале, поплакался возле бесчувственного диспетчера и пошел куда глаза глядят. Идея родилась на ходу, и я решил заночевать у друга на морозильщике. Благо они стали в завод на наше место. С надеждой вроде и жизнь веселее. Иду вразвалочку и что-то мурлыкаю. Взбираюсь по трапу и уже приготовил пару слов для извинения за беспокойство, как вдруг передо мной вырос большой пес: «Гав, гав!..» — и пошел авралить: шерсть дыбом, клыки возле моего колена, и хоть я не робкого десятка, а отступить пришлось.

— Вот черт, разбазарился, чтоб тебе провалиться, — негодовал я. — Сейчас с каждого судна высунется вахтенный, и тысяча вопросов: «К кому? Зачем? Кто и откуда, да еще пьяный?» Тьфу, развели псарню.

Я отступил еще на шаг и узнал флотского.

— Бич! Дружок! — обрадованный, позвал я. — Ты что, не узнал? Хитрец, не пошел с нами… у других пристроился…

Пес умолк, прислушался, потянул носом.

— Ну вот, узнал, свои!

Я протянул руку, чтобы погладить друга, но он будто сбесился. Взлаял так, что на губах пена выступила.

— Эх ты, предатель, — буркнул я и заметил сонные глаза и приплюснутый нос за стеклом иллюминатора.

Лицо явно ухмылялось и торжествовало.

«Вахтенный матрос, — догадался я. — Конечно, без посторонних спокойнее».

Пришлось ретироваться и топать на морвокзал, проклиная себя, собаку и морду в иллюминаторе.

Прошло два года.

Был декабрь. Нас поставили в док и после осмотра корпуса снова толкнули к заводскому причалу. Я, как обычно, готовил кормовые концы, когда вдруг услышал:

— Вот он!

И точно, на причале сидел Бич, живой, здоровехонький, и приветствовал нас кончиком хвоста.

— Бич! Бич! — крикнул я. — Дружище!

Пес явно ждал нас и нетерпеливо перебирал лапами. Лишь только укрепили трап, он был тут как тут и, по обыкновению, старательно обнюхал каждого. Не избежал этой процедуры и я. Более того, он, подхалим несчастный, лизнул мою руку в знак особого ко мне расположения.

— Ну плут, ну двуличный, — журил я его, а сам был безмерно рад вернувшемуся другу.

И все началось, как и два года назад. В своей жизни я не встречал дисциплинированнее и неподкупнее «вахтенного». Ибо Бич, в отличие от иных, был всегда сыт и в деньгах не нуждался.

Мы честно отмолотили с ним зиму, а когда настало время покидать завод, я решил оставить собаку у себя на траулере.

Мне уже известна была его манера ускользать, и я принял необходимые меры. В первую очередь попросил капитана предупредить меня заранее об отходе. Естественно, объяснил причину.

Весь день мы прождали буксирный катер. Все было готово к отходу: и машина на «товсь», и команда в сборе. Лишь концы и трап связывали нас с берегом. Майское весеннее солнышко шариком закатывалось куда-то за горы, и на судах спускали государственные флаги. Буксира все не было.

— Сейчас подойдет. Сейчас подойдет, — отвечала диспетчерская, и мы убеждались, что самый длинный час — у портового флота.

Прошел ужин, за ним чай. Давно растворились в синеве красные прожилки заката, на судах горели осветительные огни. Пес сидел на своем штатном месте, на телогрейке у трапа, и, казалось, ни о чем не догадывался. Упитанные чайки дремотно покачивались на воде, как чучела, забытые на ночь. Но вот взвыла сирена катера, вспугнула птиц, и все пришло в движение: под напором буксира качнулось судно, засуетились люди, закрутилась лебедка. И хотя я был все время начеку, все-таки опоздал, прозевал Бича, он оказался проворнее. Еще не кончился сигнал сирены, а он пробежал по трапу. Что самое интересное, не махнул куда-то, как бывало, по своим делам, а сел на берегу и смотрел, вроде бы усмехаясь: «Ловите рыбку, а мне с вами не по пути. Мне и на берегу неплохо. Море не моя стихия».

— Бич! Бич! Иди ко мне! Бич!

Пес смотрел на меня так, будто никогда не видел. Вот это финт, мы стали чужими в одно мгновение до отхода.

Разве сразу я мог понять, сообразить, что за те многие годы, которые Бич прожил в порту, он изучил всю нехитрую механику судовой службы? Он угадывал настроение палубной команды, понимал их слова и жесты, улавливал волнение, обычное перед отходом в рейс, и чуял, что судно уйдет. Чуял инстинктивно и, как крыса с тонущего корабля, бежал на берег. Но самое главное, он всегда с беспокойством следил за работой со швартовыми концами. Стоило подойти и взяться за кнехт, как Бич уже скулил и заглядывал в глаза. Но бывали и местные перешвартовки на акватории завода, тогда пес оставался на борту. Просто уму непостижимо, как он угадывал, что переходим на другой причал, а не уходим в море? Ведь в обоих случаях швартовка с подъемами трапа была налицо. Разница лишь в команде: все на борту или нет. А может быть, ему передавалось настроение?

— Братва! Подождите! — завопил я. — Не отдавайте концы! Не прикасайтесь к трапу!

С суточной порцией свежего мяса, рискуя схлопотать выговор от начальства, я ринулся на берег, а повар на камбузе, наверное, точил огромный нож. Но другого выхода у меня не было. Я не силен в собачьей психологии, но сообразил, что надо «сбавить ход» и подходить к Бичу спокойно.

— На! — протянул я ему кусок. — Ешь!

Пес аппетитно облизнулся, и даже слюна повисла на губе, но ко мне не подошел. Он недоверчиво посмотрел на мои руки, глянул в глаза и, отбежав, сел поодаль. Видно, мое возбуждение передалось ему. Он почуял фальшь, опасность. Зазвать его на судно уже не оставалось надежды.

— Бич! На, на! — как можно непринужденнее, ласковее произнес я.

Пес сидел в метре от меня, настороженный, недоверчивый и угрюмый. И тогда я бросил кусок на землю возле своих ног. Это была последняя попытка.

А с траулера кричали:

— Давай на борт! Оставь его!

Я сдался, хотел уйти, но появилась какая-то шавка. Вынырнула невесть откуда, подкатилась к мясу. Бич не выдержал. Условный или безусловный рефлекс сработал четко, пес ринулся на защиту своей доли. Шавка шарахнулась в сторону, а я сцапал Бича за шерсть. Он рычал и кусался. Неблагодарный. Я тащил его наверх и чувствовал, что вот-вот уроню. Он смирился, я отпустил его на палубу. Трап уже был поднят, и швартовы отданы.

— Ну вот, — торжествовал я, — мы с тобой, Бич, уходим в плавание.

Я смотрел на него счастливыми глазами.

Берег отдалялся, но обычная при отходе грусть еще не коснулась меня.

Я смотрел на Бича и удивлялся его прыти. Он со скоростью звука обежал надстройку, забрался на верхнюю палубу и — снова вниз, на корму. Бич явно искал трап, чтобы убежать на берег. Но, увы, трапа не было.

Тогда он поставил лапы на борт, заскулил, взлаивая. Потом еще раз обежал судно и все порывался прыгнуть, но вода и высота страшили его.

— Бич! Бич! — окликали мы.

Но он не реагировал, продолжал метаться и ни к кому не подходил: мы стали чужими.

Буксир сбросил трос и отрулил в сторону, траулер дал ход. И тут случилось непоправимое. Лишь только содрогнулся корпус судна и лопасти рубанули воду, Бич, как ударенный током, дернулся, присел и, оттолкнувшись от палубы, перемахнул через борт.

В перекрестном свете береговых огней, в золотых бликах на водной глади мы видели поднятую голову отважного пса, плывущего к бетонному причалу. Ни поймать его, ни помочь ему мы не могли. Сложный маневр судна при выходе исключал остановку.

«Доплывет», — подумал я и успокоился, потому что видел: пес плыл легко, быстро, как настоящий спортсмен, загребая сильными лапами холодную воду.

Белые как лебеди чайки раскланивались, уступали ему дорогу. Уже рядом высилась неприступная стенка портового причала. Еще пробегали запоздалые гуляки, спеша под железную кровлю своих кают. И никто из них не глянул вниз, туда, где над водой, царапая причал когтистыми лапами, из последних сил держался бессменный страж ремонтных судов. Он тяжело дышал, смотрел вверх. Его окровавленные лапы скользили по обросшему ракушкой и зеленью щербатому бетону. Он не терял надежды и ждал помощи от людей.

Рядом громоздились черные корпуса океанских судов. Из бессонных иллюминаторов сочился щедрый электрический свет. Свет лился от столбовых фонарей, из портовых прожекторов, со стороны портальных кранов, и на масляной воде, колыхаясь, мерцали искристые звезды. Было светло, но никто не хотел увидеть утопающего пса.

Лишь один человек из портовой охраны подошел и склонился над урезом причала:

— Эх-хе… Никак пес? Теперь хана, брат… Пыхти не пыхти, не выкарабкаешься. Э-э… Разведут собак, потом побросают…

Он с презрением осмотрел рядом стоящие суда. Но ему и в голову не пришло позвать любого вахтенного. Ни один моряк не отказал бы в помощи собаке. Но охранник этого не сделал.

Он услышал отфыркивание и склонился ниже:

Хлебнул, бедняга… Смотри какой живучий…

В это время подошел к охраннику матрос, вахтенный с ближнего судна:

— Ты что, батя, перебрал, что ли? Над водой клонишься. Упасть хочешь?

— Да вон пес чей-то плавает…

— Где? — встрепенулся матрос и опустился на колени, заглядывая под причал.

На поверхности воды уже лопались маленькие пузырьки, да круги посмертным венцом смыкались в воронку.

— …Знаешь, я не боюсь крови. Для меня это естественно, как березовый сок. Могу отрубить голову петуху, застрелить утку, зарезать свинью, но собаку убить не могу. Чужую не знаю, а свою не могу. Ты видел моего паршивого щенка? Это же идол. Хуже горькой редьки. Все грызет, рвет, неслух, обжора, лентяй и пакостник. Кому только не предлагал все отказываются. Не собака, а крокодил. Ничему его не научишь, избавиться не могу. Сделай доброе дело — убей! Ты же в тайгу идешь, там где-нибудь хлопни.

Виктор Алеев не долго думал:

— Ладно, давай.

Он уже собрался, стал на лыжи, а Витя Фокин все еще искал своего щенка. Наконец появился, держа в руках замурзанного барбоса неопределенно-грязного цвета с мазутными пятнами на боку.

— У тебя же какой-то беленький был.

— Это он и есть. Забрался в кочегарку, потому и почернел. Вот избавлюсь от него, возьму овчарку.

«Чудак, — подумал Алеев. — К чему овчарка в тайге? Щенок-то от лайки».

— Этот паршивец изгрыз у моей жены новые сапожки. А ты знаешь, их по блату сейчас не достанешь, а на черном рынке втридорога. Утащи его, ради бога. Он всю кровь мне испортил, да и баба шипит, не успокаивается.

— А за мной побежит? Не в руках же его тащить. У меня сорок килограммов за плечами.

— Помчится. Он дурак дураком, балбес балбесом, олух олухом, за каждым бегает. Пронесешь немного и отпусти. Только тут близко не стреляй. А то, знаешь, найдут дети, слез не оберешься.

— Ладно. Давай, — Алеев взял щенка. — А звать-то его как?

— Никак.

— Никак так никак. Короче — Ник, — Алеев улыбнулся. — Пойдет?

— Пойдет. Все равно не успеет запомнить.

За домами таежного поселка сразу начались дебри, и Алеев отпустил щенка:

— Ник! За мной!

Алеев молод, плотен, среднего роста, с круглым добрым лицом и светлыми глазами. Он бывалый охотник, с малых лет пристрастился к тайге. Промысел — его работа. В отличие от иных, он не держит собак. Предлагали ему и сеттера, и лайку, но он упорно отказывался: «Собака только мешает. И забота лишняя, и шуму много. А я люблю тишину. Где-то возьму следок, где-то поставлю капкан. Не надо в тайге подымать шум. Главное — спокойствие».

И действительно, от него веяло силой и спокойствием. И в тоне, и в действиях, и во всей фигуре его было величие самой тайги. И, конечно же, собака возле него казалась лишней, ненужной, никчемной.

Поэтому Фокин, решив избавиться от своего паршивого щенка, сразу остановился на Алееве: «Этот не любит собак. Убьет».

Колючий морозный воздух обжигал лицо, щипал за нос, за щеки, дыхание белым инеем оседало на ушанку, на ворот куртки, ледяные кристаллы громоздились на бровях, как у Деда Мороза. Движение лыж сопровождалось тележным скрипом. Хлестко, как бич, щелкали ветви осин, и казалось, выжал мороз всю живность из побелевшего от холода леса. Но это не посвященному в таинства камчатской тайги.

Уже за километр от поселка на снегу появились следы. Сперва вразброд, треугольником, — заячьи, они разбегались, чтобы слиться в одну широкую натоптанную тропу. В тальнике открылись лунки куропаток, их строчки-дорожки, цепочкой — лисий след, а по стволу проскользнула белка. В пушистых шубах и зверькам, и птицам мороз нипочем. Где-то дятел отстучал свою дробь, пролетела кедровка. На все это паршивый щенок не обратил ни малейшего внимания. Заиндевелая морда его оставалась бесстрастной.

Но вот лыжня проскользнула по следам росомахи. Ник задержался. Пахучий зверь, скрытный и непонятный даже охотникам, заинтересовал собаку, но, чуть-чуть приподняв шерсть, щенок успокоился и побежал дальше.

Алеев отметил: «Глуп, но любопытен. Без азарта, но исследует. Бежит весело по лыжне, как по рельсам. Ныряет в снег, как в пену, и резвится. Чему радуешься, жертва? Сейчас выстрелю, и свет для тебя потухнет».

Алеев остановился, сбросил рюкзак:

— Передохнем.

Ник сел, склонил свою острую мордочку, пытливо уставился на охотника.

— Ты, кажется, не из плаксивых. Да и морда у тебя школьная. Мороз-то жмет. И бывалые псы в такую стужу поджимают лапы, а ты ничего… И все-таки зря изгрыз женские сапожки. Лучше проглотил бы пару ботинок Фокина.

Ник вильнул хвостом. Понял, что обращаются к нему.

— Экий балбес, на носу смерть, а он и не чувствует. Отойду шагов десяток, щелкну и был таков. Иной пес уже бы давно удрал из леса, а этот бежит и не знает, что жизнь тонка, как нитка. Может оборваться в любой момент. Все мы смертны. Что ты, что я. Судьба — злодейка. Здесь вот начинается мое урочище. Промысловый участок. Ладно. Поживи, стрелять пока не буду: соболя спугну. Вот доберемся до зимовья, и вечерком, на закате расстанешься ты со своей собачьей жизнью. Кому ты нужен, такой охламон…

Щенок слушал, склоняя голову то в одну, то в другую сторону. Он все старался понять, о чем говорит человек, и, не поняв, тявкнул.

— Цыц! Дурило, — глаза Алеева зло сверкнули. — Тут нужна тишина, — он погрозил пальцем. — Ты знаешь, что у меня капканы с привадой на сбежках? Нет? Цыц! снова прошипел он. — Я всегда говорил, что псина в лесу мешает. Молчи, негодяй! А то пристрелю как собаку! Хэ… А почему говорят: «Пристрелю как собаку»? Ведь пристреливают чаще лошадь.

Он поднял тяжелый рюкзак, набитый запасом провизии, и двинулся вперед, а когда оглянулся, то не увидел щенка.

«Фи-фи-и… Куда же он запропастился? Неужели дал деру? Понял и стреканул. Дурак-дурак, да умный. Как же он меня раскусил? Слов-то не знает. Неужто по тону?»

— Ник! Ник!

Снежный клубок зашевелился, и щенок выбрался на лыжню. Он лениво отряхнулся, сонно зевнул, потянулся и не спеша затрусил к охотнику.

— Ну даешь! А я думал, ты поумнел. Соня! Лодырь. Потому тебя и сплавили. На охоту не годишься, дом не стережешь… Эх, бездарь. Лопаешь и спишь, даже от смерти уйти не можешь. А морда у тебя смышленая. Поднатаскать бы тебя, может, и стал бы полезным. А мне-то какое дело? Я не дрессировщик. Стрелять могу. Это точно.

Алеев любил поговорить и помечтать вслух. Такая привычка у многих охотников, что подолгу одиноко живут в тайге.

— Топай за мной, паршивец. Должен же я выполнить просьбу твоего хозяина. Алеев если обещал, сделает. Кровь из носу, а сделает.

Следующий отрезок пути Алеев прошел без остановки. Щенок понуро плелся сзади. Он то отставал, шагая на толстых неокрепших лапах, то неуклюже и устало скакал боком, по-волчьи, и никак не мог приноровиться к быстрому размеренному шагу охотника, Алеев удивлялся его настырности. Ведь щен мог повернуть назад и смыться. Бегал он неплохо, и догнать его могла только пуля. Но паршивый щенок тащился за чужим человеком как привязанный. А ведь собаки умеют находить обратный путь по своему следу. Тайга не город. След не теряется. В безветрии запах держится долго. Но щен не вернулся. Видать, не очень хотел повидать своего хозяина.

«А Фокин тоже хорош: „Не могу застрелить“. Белоручка. Чужими руками может… Н-да-а… Выходит, что вышвырнуть животное, бросить на произвол, на голод, на скитания может каждый, а прервать ему жизнь? Человек, если обречен, и то просит, чтоб его застрелили, чтоб не мучиться. Но, конечно, человек — это особое существо. Для него и больницы, за него закон, и, главное, он сам себе хозяин. Ему не надо заглядывать кому-то в глаза, ожидая подачки, его никто не вышвыривает, как этого щенка. А животное в полной власти человека. Хошь — режь его, хошь — ешь его. Да-а… От таких мыслей что-то неприятное ползет по телу. Что же, выходит, человек — изверг? Конечно, главное — все правильно понять и мягче выразиться. Ну, к примеру, убить — значит, ненужное отсеять. А вообще-то от перемены лаптей ноги не меняются. Ведь, черт возьми, если я убью муху — значит, убийца. Ерунда. Игра слов. Убийство — это относится только к человеку. Он священен как высшее разумное существо. А в остальном он должен регулировать природу на благо общества, а не во вред. Это правильно. А все-таки я жесток. Жесток. И перестановка слов сущности не изменит. Опять же, черт возьми, человек промышляет, как и все звери».

Алеев подошел к приметной лиственнице и сбросил с плеч громадный рюкзак.

— Ну, жертва, приехали. Хватит размышлений. А ты молодцом. Не скулишь. Я думал, упадешь от усталости. Я пойду ставить капкан. Ты сиди возле рюкзака и не вздумай тявкать. Лежать! Вот здесь!

Щенок слушал, по привычке склонив голову, отчего одно ушко чуть-чуть приподнялось. Он снова старался понять человека, но это ему не удалось. Тогда, зевотно разинув пасть, он клацнул мелкими острыми зубами и стал внимательно смотреть в рюкзак, откуда извлекались какие-то железки. Но это все пустяк по сравнению с запахом. Ух какой вкусный запах тянулся из недр брезентового мешка! Щенок вытянул черный носик и сладко облизнулся. Аж слюна навернулась.

А человек говорит и говорит. Так и льются из него пустые звуки. Нет подкинуть бы что-нибудь съедобное. Человек не собирается кормить попутчика. Так уж устроен человек. Он хочет, чтобы понимали только его, слушали его речь, давали только ему. Не лучше ли подать голос, тявкнуть разок-другой? Выпросить? Щенок даже пасть приоткрыл, приготовился, но передумал — нельзя лаять, а то опять будут злые глаза и грубый голос.

Алеев взял капкан и пошел в сторону «дворика», щенок проводил его печальным скучающим взглядом, потоптался в снегу, закруглил ямку для лежки, но тут чуткое ушко уловило чьи-то шаги.

Щенок вытянул шею, потянул носиком воздух и невольно сжался от страха. Воздух заполнялся жуткой вонью большого хищного зверя. И еще через мгновение Ник увидел медведя. Зверь бежал быстро, вприпрыжку, направляясь к охотнику. Щенок трусливо поджал хвост и уткнулся в рюкзак. Громадный зверь надвигался. Щуплое тельце щенка трепетно содрогалось от страха, но кровь далеких предков уже закипала в жилках его. Шерсть на загривке приподнялась. Паршивый щенок оскалил маленькие острые клыки.

Алеев, увлеченный работой, не слышал и не видел окружающего. Он маскировал капкан и, как всегда, что-то приговаривал. И вдруг морозный воздух зазвенел, заполнился лаем, тревожным и быстрым. Алеев оглянулся и увидел шатуна. Зверь шел на махах и был почти рядом. Пять шагов до рюкзака охотник пролетел стрелой, схватил ружье, а когда втолкнул патроны, целиться было поздно. Он выстрелил в упор и отпрыгнул в сторону.

— У-у-у, — выдохнул зверь, тяжело, со стоном, очумело прошел мимо. Стволы почти уперлись ему в бок, когда Алеев выстрелил второй раз. Пуля вошла под лопатку глухо, как в тюк, но зверь не дрогнул. Не почувствовал второй пули. Первая пробила его грудь и оторвала его сердце. Но зверь еще жил, у него хватило сил протащить свою тушу на добрый десяток шагов. И рухнула черная громадина в пуховую белизну.

Щенок боязливо подошел к поверженному шатуну, понюхал его холодеющую шерсть, сморщил по привычке свой черненький носик и глянул на охотника. Мол, видишь, все очень просто. Стоило только гавкнуть, и зверя нет. А как ты думаешь, хозяин?

Но хозяину было не до щенка. Он все еще казнил себя за беспечность. Вновь и вновь переживал критический момент и трясся, как в лихорадке. К нему запоздало пришел испуг. Смертельное лезвие молнии не пугает так, как после нее прокатившийся гром.

— Да-а, жизнь, как нитка, может оборваться в любой момент. Все мы смертны…

Но щенок не слушал своего хозяина. Он понял, что это к нему не относится. Усталые лапы давно просили отдыха. Он вернулся к рюкзаку, крутнулся разок-другой, лег в свою ямку, свернулся калачиком и задремал.

Бобка был добродушнейшим барбосом изо всех собак, каких только знали пацаны поселка Светлого. Он приветливо помахивал хвостом каждому, кто встречался с его хозяином Сережкой. Но при всей своей доброте, дружелюбии Бобка оставался верен лишь Сережке. Ходил только за ним, слушался только его и ждать своего хозяина мог целую вечность. Если Бобка бродит вокруг школы — значит, Сережка на занятиях, если сидит возле магазина — Сережка в очереди, ну а уж если его хозяин на озере, то Бобка дремлет возле велосипеда.

Отец у Сережки был шофером и погиб во время аварии. Сережка жил со своей доброй и ласковой матерью. Пятый класс он окончил на «хорошо» и «отлично», а когда начались каникулы, попросил купить велосипед.

Мать, добрая его мать, которая ничего никогда не жалела для Сережи, вдруг запротивилась, аж с лица сошла — заметил Сережка.

— Нет, нет и нет! — повысила голос она. — Нет. Все, что хочешь, только не велосипед. Опять на дорогу, опять авария… Нет, и все!

Рушилась давняя заветная мечта Сережки. На глазах выступили непрошеные слезы.

— Мам! Я даю тебе честное пионерское, что буду ездить только по лесным тропам. На озерко и возле дома. Ну ма-ам… — упрашивал Сережа.

— Да ведь и денег у нас таких нет.

— Я работать пойду, вместе подкопим, — вдохновился Сережа, чувствуя, что смягчилась, сдается мать.

— Эх ты, работник… Ладно уж, подожди до получки.

От одного обещания Сережка вознесся на седьмое небо, а когда купили велосипед, то восторгам не было конца. Новенький, с никелированными ободами, он сиял, как широкая улыбка Сережи.

— Береги, сынок, не ломай, — наставляла мать. — А увижу на дороге…

Но Сережке некогда было слушать. Он разворачивал замасленные бумаги, протирал отдельные части и усердно монтировал свою машину.

Бобка сидел рядом и с недоумением, подозрительно поглядывал на хитрую технику, от которой хозяин не отрывался вот уже второй час.

Песик еще не знал, что эта двухколесная машина принесет ему уйму радости. Будут и стремительный бег, и новые места, и дальние путешествия, где удастся вволю порезвиться. Это не то что сидеть возле дома или у дверей школы, изнывая от долгого ожидания, уставая смотреть на дверь, чтобы не прокараулить хозяина. Велосипед — это скорость, стремительность, бодрость и здоровье… Нет, этого ничего еще Бобка не знал, как не знал и того, что с велосипедом будет связана история, о которой с сожалением будут вспоминать и взрослые, и мальчишки. Но это будет потом, а пока Бобка сидел и следил за своим другом. Вот Сережка вывел велосипед во двор, оттолкнулся и сел, при этом чуть-чуть не задел Бобкин нос, и покатил, быстро работая ногами. Песик не ожидал от хозяина такой прыти. Стало даже интересно. Он гавкнул восторженно и звонко, выше поднял пушистый хвост и на всех парусах ринулся вдогонку.

— Ура! — кричал Сережка.

— Гав, гав! — вторил Бобка.

«Мы несемся со скоростью ветра… Нет ничего прекраснее свободного полета с горки вниз, по крутой извилистой лесной дороге… Поворот, еще поворот… Тормозим. Эх, поздно».

Переднее колесо повернулось влево, а Сережка продолжал лететь прямо. Ух!.. Бобка взбороздил землю всеми четырьмя лапами и остановился перед распростертым телом своего друга. Минута недоуменного молчания, минута на осмысливание происшедшего, всего минута, чтобы вскочить и склониться к велосипеду.

«Слава богу, как сказала бы мать. Велик цел. Вот только руль свернуло, ну, это поправимо. А щека горит. По щеке будто провели проволочной щеткой. Э-э, заживет. Зато впредь будем осторожнее», — этого Сережа не сказал.

Он вообще ничего не сказал, только пошмыгал носом, а когда поправил руль, то широко улыбнулся. И Бобка понял: его друг снова в хорошем настроении. Бобка попрыгал вокруг и припустил вслед за Сережкой…

Весь июль бегал песик за великом как угорелый. Очень ему это нравилось. Он полюбил бесшумную машину, от которой не пахло удушливым газом, и даже повизгивал от нетерпения, если Сережка долго готовился в путь. А уж побывали они в разных местах. Теперь Бобка не ждал своего друга, прохаживаясь где попало. Он садился возле велика и не отходил ни на шаг. Песик понял: где бы ни был его друг, он вернется сюда, к велику, а значит — к нему.

Однажды Сережка и еще три друга на таких же двухколесных машинах покатили по пыльной дороге на лесное озеро. Бобка догадался, куда нужно бежать, и вообще он хорошо знал в своем лесу все тропки-дорожки. Когда группа ребят устремилась под гору, Бобка срезал угол и выскочил впереди. Так и бежал, чтобы не глотать пыль из-под восьми колес. И хотя все машины одинаково пахли, Бобка свою узнавал сразу.

Когда Сережка разделся и полез в воду, Бобка подошел безошибочно к своему велосипеду и лег рядом. Теперь он с удовольствием вытянул уставшие лапы и знал, что может спокойно и долго отдыхать. Он прикрыл глаза и тотчас задремал, уснул чутким собачьим сном.

Приснилось ему что-то двуногое, бессловесное, крадущееся. Бобка даже погнался за ним, грозно взлаивая, но так как это был всего лишь сон, то Бобка чуть-чуть подрыгал лапой и еле слышно тявкнул. Но видение не исчезло. Бобка ясно услышал чьи-то шаги. Что-что, а слух у собаки никогда не дремлет.

Бобка открыл глаза и увидел незнакомого парня. Поскольку Бобка обладал дружелюбным характером, он не облаивал людей. Однако подозрительно поглядывал. Всякое бывало. И пинка могут дать ни за что ни про что. Скули потом, жалуйся… Но парень присел, погладил Бобку и огляделся.

Бобка привык, что все его гладят, и успокоился. Предки его были из породы болонок, может быть, сродни таксам, а возможно, пудели или терьеры. Но Бобка не походил ни на кого, хотя был очень пушистым и сильно кривоногим. Низкий, длинный, понятливый, симпатичный и незлой. Однако сейчас, когда его гладил парень, Бобка уловил фальшь — неискреннюю ласку. Бобка впервые не вильнул приветливо хвостом. Он смотрел строго и недружелюбно, но парень не обращал на него внимания. Для него Бобка был просто шавкой. Он протянул руку к велосипеду и волоком, волоком потащил в кусты, а когда убедился, что его никто не видит, сел и покатил прочь от озера.

Бобка растерялся. Он побежал вслед за велосипедом, потом вернулся к озеру, взлаял, позвал хозяина. Сережка плыл далеко на плоту. Он слышал голос Бобки, но ничего не понял.

Тогда Бобка снова побежал по лесной дороге, но ни парня, ни велосипеда уже не было. Бобка начал принюхиваться, искать след. Он бегал зигзагами, кругами, тянул носом воздух. А в воздухе, неподвижном и знойном, висела желтая пыль, поднятая мотоциклами и машинами, пахло бензином, гарью, дымом костров, резиной и еще множеством следов, едва уловимых среди аромата цветов, листьев и кедровой хвои. Все эти запахи Бобка отсеял. Он искал лишь одну тонкую струйку, оставленную велосипедом. И вдруг учуял, поймал этот колеблющийся в воздухе следок потного, фальшивого, чужого человека и знакомый запах краски, масла и резины.

Возбужденный Бобка быстро определил направление. Это было нетрудно. Песик нашел узенькую колею, приблизил к земле свой влажный черный нос и что есть духу рванулся в погоню. Он знал твердо: его место там, где велосипед. К велосипеду придет хозяин.

Бобке было жарко в лохматой шубе, пот капал с длинного языка, а встречный ветерок едва освежал открытую пасть. Но Бобка торопился. Разгоряченный погоней, он не замечал жары и усталости. Может быть, впервые в жизни пожалел верный песик, что у него короткие кривые ноги.

По лесу тянулась утоптанная извилистая тропа. Она спускалась под уклон, и, хотя Бобка бежал во всю прыть, велосипеда еще не было видно. А запах, оставленный чужим парнем, усиливался, возбуждал и придавал сил. Бобка мчался длинными прыжками, и, если б у него вдруг выросли крылья, он бы взлетел. Чужой запах едкого пота раздражающе крепчал. Дорога пошла в гору. Бобка тяжело дышал, но скорости не убавил, лишь вывесил свой красный язык, чудом на него не наступая. А след становился ощутимее. Бобка наддал и вдруг увидел велосипед. От радости песик звонко взлаял. Он поравнялся с великом.

И тут случилось неожиданное: парень оглянулся, соскочил на тропу и торопливо потащил велосипед в густые заросли. Бобка понял: человек боится.

В Бобке проснулась ярость. Он залаял грозно, напористо. Теперь он не был тем добрым беззаботным увальнем. Шерсть на загривке поднялась дыбом. Кровь далеких свирепых предков взыграла в полную силу.

«Стой, — кричало все Бобкино существо, — стой! А то укушу».

Но человек убегал. Его железа выделяла обильный пот трусости. Бобка учуял и еще более расхрабрился, освирепел и вцепился воришке в ногу.

«Отдай! — рычал пес. — Отдай!..»

Парень пнул собаку. Бобка отскочил, и буря негодования с новой силой метнула его к ногам парня. Бобка визгливо лаял, наседал, пытаясь укусить. Перед собакой был враг. Отступать некуда. Бобка защищал свое добро, он не мог уйти.

— Чертова псина! — выругался парень. — П, епляется за штаны… Пошла вон! Пацаны где-то, наверно, близко, пес озверел.

Бобку будто подменили, он превратился в клубок зубов и шерсти, накатывался и откатывался, визжал и лаял, цеплялся как репей, а парень уже забросал ветками велосипед, надежно замаскировал. Осталось удрать подальше от этого места.

«Чертов пес! От него так просто не отделаться, будет преследовать до самого поселка, а на тропинке никого. Так быстро и не должны догнать. А может быть, окружают, потому и пес осмелел…»

— Ай! Проклятый… — парень дрыгал ногой, за которой волочился Бобка. — Как бульдог, зараза, не оторвешь…

Он отбрыкивался, ему никак не удавалось избавиться от собаки. Может быть, и схватка длилась всего-то мгновение, секунды, но у страха глаза велики. Вор спешил, волновался, боялся, что его настигнут. Он схватил сухой обломанный сучок и с маху ударил собаку по голове. Потом ударил еще и еще.

Бобка даже не взвизгнул. Он ткнулся черненьким носиком в белую ромашку. И свет потух в его круглых, как бусины, глазах.

Сколько он лежал? Час, а может быть, больше… Но вот открылись его глаза, прошел красный туман, и Бобка услышал пение птиц. Он хотел подняться, но это ему не удалось. Сильно кружилась голова, и струйка горячей крови бежала из пробитого черепа. А где-то на дороге слышались знакомые ребячьи голоса. Среди них любимый голос друга Сережки. И тогда, превозмогая боль, теряя последние силы, Бобка пополз к дороге, перебитый зад его волочился по траве. Взлаять песик уже не мог, лишь, добравшись до пыльной кромки, тонко и жалобно заскулил. Он хотел показать, где спрятан велосипед.

Он еще видел склонившиеся над ним лица, но уже не узнавал никого. Лица расплылись, помутнели и померкли навсегда.

Смеркалось, а он все лежал и лежал под высокой вековой лиственницей в глухой и мрачной камчатской тайге, где уже не слышно было задорного пения птиц, не видно было следов осторожного зверя, и лишь в осеннем недвижном, напоенном смолой, удушливом воздухе звенели жадные и липкие комары. Они оседали на нем, как туман: лезли в уши, впивались в шею, вонзались в руки, но он уже не чувствовал их укусов. Лицо его вспухло, потеряло форму. Он уткнулся в мягкую стлань прелой хвои. И эта пахнущая гнилью и грибами сырость освежала, создавала иллюзию влаги. Он дышал тихо и ровно.

«Пить… Пить…» — сверлила мысль.

Но он знал, что воды нет.

И вдруг подумал: «Все. Больше не поднимусь. Нет сил. Неужели умирают так вот просто? Как же это я… Ка-а-ак?»

В памяти снова пронесся тот день, когда он с рюкзаком и ведерком вышагивал по пыльной дороге за первыми грибами.

— О-го-го… Вот это грибок. У-у, да тут их целое семейство! — радовался он, перебегая от одного пенька к другому.

Так радуются дети при виде обилия новых игрушек.

А день, короткий, душный, клонился к вечеру. Безжизненные пожелтевшие иглы старой лиственницы сыпались сверху за ворот, а еще не убитая вечерней прохладой мошкара набивалась в брови, кусала открытое лицо. Он смахивал мошкару ладонью или, останавливаясь, натирался мазью от комаров.

Так, шаг за шагом, от грибочка к грибочку переходил деляны, миновал лесосеку, не замечая однообразия торчащих пней, завалов валежин, черных пепелищ, где когда-то сжигали ненужные сучья. Но вот уже кончились вырубки, остались в стороне следы трелевочного трактора и узкие пыльные дороги, укатанные лесовозами. Он остановился и с удивлением обнаружил, что место ему незнакомо.

«Ого, — подумал он, — кажется, я забрался далековато, надо повернуть назад».

Привыкший все делать обстоятельно и добротно, он решил сначала отдохнуть, поесть. Снял рюкзак, высыпал в него из ведерка грибы, присел и достал бутерброды.

Совсем рядом зашуршали кусты, и на поляну выскочил лохматый песик. Обычно Дружок бегал за его десятилетним сынишкой и никогда не ходил за взрослыми, а вот сейчас он смотрел на своего старшего хозяина, за которым пошел по доброй воле.

— На, Дружок! Поешь. А то мы с тобой пробегали весь день. Ешь! Примори червячка. Подкрепись! И вперед, мой милый, вперед, а то, я гляжу, засветло нам не успеть… Ну вот… Интересно, где тебя лешие носили? Что-то я тебя рядом не замечал.

Он вытер замасленные губы тыльной стороной руки и поморщился: мазь от комаров оставила неприятную горечь.

— Тьфу! Какая гадость, — выругался он и сплюнул. — Химия, химия-я, а ничего лучше придумать не могут… И комары не очень-то боятся, а в глаза лезет. А в рот как попадет, так… Тьфу! Кажется, вон там, за горельником, наша дорога…

Он двинулся. Идти стало тяжелее. Его окружал горелый лес. Голые, как ребра скелетов, острые ветки кололи и рвали одежду. Он зацепился за что-то и упал.

— Вроде бы горельником шел я немного… Вот где-то рядом должна быть дорога. О, дьявол! Куда же меня занесло? Что-то не припомню я этого сухостоя…

Он прислушался. Тишина. Где же люди? Здесь должны бродить грибники и ягодники. Обычно пылят по дороге машины, а сейчас будто вымерли.

— Э-эй! Эге-ге!.. Э-э-э, — прокатился по тайге его голос и вернулся многократным эхом.

Беспокойно забилось сердце. Холодные щупальца страха сдавили грудь.

«Заблудился», — эта мысль ошарашила, поразила пугающей пустотой.

— Куда идти? Где север, где юг… Где же дорога к до-о-му?

Он ринулся напролом. Он спешил, спотыкался, не замечал, как трещала и рвалась одежда, не замечал, что кровоточат руки, израненные ветками.

— Быстрей, быстрей! — как заклинание, шептал он себе. — Быстрей!

Ноги утопали в мягком махровом настиле, проваливались в нагромождения валежника. И он с трудом выбирался из цепких, то мягких, то колючих, лап тайги… До сумерек метался он в поиске знакомого места.

Черным крылом взмахнула ночь и опустилась на землю. Поползли по тайге звуки, непонятные и страшные. Послышались жуткие щелчки и стуки, какой-то треск и таинственный шорох, чьи-то крадущиеся шаги… И тогда он в испуге полез на дерево.

«Утро принесет надежду и успокоение. Утром будет видно, куда идти. Утро вечера мудренее», — с этой обнадеживающей мыслью он удобно устроился в развилке стволов и, поеживаясь от ночной прохлады, стал подремывать.

Усталость совсем сморила его, отяжелевшая голова упала на грудь. Вдруг он услышал злобный заливистый лай.

«Дружок… на… медведя?! Медведь может залезть на дерево…»

Липкие щупальца страха снова поползли по всему телу. Он вглядывался в темень, вслушивался в собачий лай, который становился все дальше и глуше. Наконец совсем стих.

«Угнал. Кого же это он, кого? Может, зайца… лису… А может, росомаху? В нашем лесу их много. Скорей бы утро».

Так и не заснул больше. Долго, бесконечно долго тянулась эта его первая таежная ночь, полная таинственных звуков, тревожных ожиданий. Но вот вспыхнуло небо, осветились вершины деревьев, четче обозначились контуры стволов, где-то дятел забарабанил. И стало легко на душе, будто эта невидимая птичка стучалась в огромный замок, где затаилась до времени жизнь. Сейчас откроется волшебная дверь, и выйдет солнце. Оживет природа, запоют птицы, раздадутся человеческие голоса. Все станет ясным и радостным, все станет простым и понятным.

Ему захотелось быстрее слезть с дерева, размяться, попрыгать.

Он даже пытался что-то петь. Сияло ранней зарей высокое безоблачное небо, и длинные тени стали сокращаться. Яркое солнце брызнуло лучами в тайгу, заблестело, заискрилось в серебристых сетях паутин, в жемчужных капельках росы. Две пушистые белки перелетали с ветки на ветку. А под деревом, потягиваясь и зевая, ждал Дружок.

— Ишь ты, прибежал. Молодец. Ну подожди! А я сейчас залезу повыше, осмотрюсь, и все будет в порядке.

Он вскарабкался, насколько хватило смелости, но над головой оставалось еще так много ветвей, что ничего нельзя было увидеть.

Разочарованный грибник спустился на землю. Дружок радостно вилял своим крючковатым хвостом, нетерпеливо взлаивал и звал. Явно звал: «Гав! За мной! За мной! Гав!»

И грибник понял: надо идти за собакой. Только он, Дружок, выведет к дому. «Как это я вчера не догадался?»

Он погладил песика и ободряюще крикнул:

— Домой!

Дружок, легко перепрыгивая бурелом, углубился в тайгу, а грибник бежал за собакой и боялся отстать, потерять ее из виду. Солнце не скупясь отдавало тепло, и стало душно. Вновь появились комары. Они нудно звенели, забиваясь в рот. Ведро стучало по ногам, и рюкзак больно давил плечи. Пот застилал глаза.

«А, бог с ним, с ведром», — решил он, и эмалированная посудина отлетела в сторону.

Вскоре остался на высоком суку и рюкзак со злополучными грибами.

«Лишь бы выйти из леса, а там вернусь и все найду», — тешил он себя надеждой.

Но уже через час горько пожалел, что бросил рюкзак: там остались горбушка хлеба и спасительная мазь от комаров.

«Не возвращаться же, да и где теперь найдешь то место», — с горечью подумал он и устало, обреченно опустился на валежину.

Он выломал прутик и стал хлестать себя, отгоняя надоедливых насекомых. Мучила жажда, терзал голод. Пустой желудок свело от боли. Он поискал глазами ягоду, но в этом месте ее не оказалось.

— Эх, Дружок, Дружок, — пожурил он подошедшую собаку. — Задрал хвост и побежал, а я, как дурак, за тобой. Неуч ты и есть неуч — дворняга. Завел, наверное, меня еще дальше, э-эх…

Он ругал и себя, и собаку и сидел, сидел. Мрачные мысли одна за другой наплывали и отнимали последние силы, последнее желание — идти.

А Дружок ждал, когда же хозяин поднимется и они пойдут в поселок. Ведь он совсем рядом. Слышны голоса, чувствуется запах дыма. Но человеку такого чутья не дано: он не знал, что близок к дому. Не знал, что собака вела верно, но разве могла она сказать, успокоить впавшего в панику хозяина? Если бы он верил ей до конца… Надо было идти, а он лег и лежал, не поднимался. Надо было идти.

Ярко-красное солнце описало дугу и вторично упало в дебри. Только на этот раз он не полез на дерево. Он свернулся клубком и лежал, согревая себя дыханием. Болела нога, которую он довольно сильно ушиб. Стало жалко себя. Он глубже втянул голову в плечи и застонал.

Дружок ждал его терпеливо. Лишь на рассвете голод погнал его к людям. Но прежде чем уйти, он еще поскулил виновато, посмотрел на своего беспомощного хозяина, прислушался к его стонам, но ничего не понял. А может быть, понял все и тогда побежал в поселок.

И в третий раз поднялся над тайгой солнечный диск. С еще большей наглостью напали на грибника комары, но он уже не отмахивался, лежал не двигаясь, без мыслей, без желаний.

Откуда-то доносился лай.

Грибник поднял голову: «Хм, живой… Что же ты ешь, собачий сын? Собачий… Собака… Ел, пил, пища… А ведь говорят, что собачатина полезна… Ведь, кажется, у Джека Лондона съедали собак… Захочешь жить, и кошку съешь… В путешествиях всегда собак ели, да и не только собак, бывало, друг друга жрали… Ну, я бы человека не стал. Хотя было же племя людоедов. А жрать хочется… Без еды уж точно погибну».

Он забылся на мгновение и тотчас ощутил горячее дыхание собаки, ее шершавый язык… Пес тормошил его лапами, пытался разбудить, но человек лежал тихо, затаился, набирал силы.

«Кусочек мяса… Только кусочек, и я смогу искать, двигаться, жить. Надо схватить эту собачонку. В ней мое спасение. Можно сделать шашлык на костре. Напиться крови и снова стать на ноги. Если не поймаю собаку сейчас, то просто умру от истощения и бессилия».

Его руки осторожно потянулись к собачонке, он весь напрягся, хищный, голодный огонек зажегся в глазах грибника. Рывок, и он схватил перепуганную жертву, прижал к земле грудью и с неимоверной силой, откуда и взявшейся, сдавил горло собаки.

Дружок взвизгнул, подергался в последней конвульсии и обмяк.

Грибник приподнялся. Рукавом пиджака вытер пот со лба. Руки его противно дрожали.

И вдруг он услышал звонкий мальчишеский голос:

— Мам! Ты не видишь Дружка?

— Отца ищет. Рюкзак и ведро нашел, теперь, наверно, и след взял!

— А чо ж молчит? Дружок! Дружок!

Короткого визга мать и сын не услышали.

— Дружок! Дружок! Дружок!

— У-у-у… — застонал грибник, и голова его безвольно упала на еще теплую собачью шерсть.

Житье было у Шарика на все сто. Спал он на мягком и чистом ковре, а вернее, на широком, на всю комнату, паласе. Ел вкусное и свежее, с хозяйского стола. Забот, можно сказать, никаких, разве что гавкнуть разок-другой, если кто-нибудь стукнет в дверь.

Впрочем, его лай не представлял никакой угрозы. Маленький, беленький, пушистый, с торчащими беличьими ушками, но беспородный, каких немало бегает по улице, путаясь в ногах прохожих.

Жить бы ему да жить, кататься как сыр в масле среди роскошной мебели, в тепле и уюте, но, на беду, принесли однажды к ним породистого щенка. Щен, как и свойственно уличному, вонял псиной. Он был толстолапый и неуклюжий. Красный, с вислыми ушами, из породы сеттеров.

Шарик порычал на него для порядка, дабы знал незнакомец, кто здесь главный.

С этого дня они бегали по комнате, лаяли, рычали и кувыркались. Шарик проявлял чудеса изворотливости. Он изматывал щенка своими прыжками и молниеносными укусами, а когда получал достойный отпор, то повышал голос и одерживал верх. Вообще-то он был общительным, добрым весельчаком и быстро забывал о ссоре. Когда же в миске появлялась еда — добродушию приходил конец. Шарик преображался. Он становился деспотичен и зол как волк и, несмотря на свой маленький рост, умел показать острые белые зубы.

Щенок поджимал хвост, унизительно подползал и умоляюще тявкал.

«Дай же хоть косточку», — говорили его круглые темные глазки, но Шарик был неумолим: дружба дружбой, а мое не тронь.

Щенок облизывался, и голодные слюнки текли с его обвисших губ. Только насытившись, глава дома отходил, благосклонно разрешая доесть остатки.

Вскоре Шарик уловил, что его сородича зовут Арсом.

— Арс, Арс! — подзывал хозяин и гладил подросшего пса по широкой спине.

А Шарику чертовски хотелось, чтобы ласкали его одного. Воспитанный в роскоши, он был эгоистичен и ревнив. Но хозяин почему-то не обращал на него внимания. Тогда Шарик больно укусил Арса и тотчас получил шлепка.

— Пошел вон, надоеда! — раздался грубый голос.

Так обращались с Шариком впервые, и он, покосившись, обидчиво отошел.

Теперь уже не трепали его по кудрявой шерстке, не сажали на колени, а только слышалось:

— Цыц! Не мешай! Надоел, проклятый!

Шарик, понурясь, завистливо следил, как ласкают Арса, чему-то учат и скармливают ему вкусные кусочки мяса.

Но Шарик умел все забывать и все прощать. Он снова начинал шумную игру, задирал сильного, но неповоротливого Арса.

Так прошла зима. За окном еще лежал снег, но весеннее солнце уже проникало сквозь чистые стекла, и Шарик часто лежал, пригретый теплым лучом, блаженно закрыв глаза и вытянув лапы.

Однажды он сладко посапывал, как вдруг получил сильный удар по голове. Песик вскочил, взвизгнув от боли, и хотел спрятаться под кровать, но рядом, пригнувшись к полу, стоял Арс. Глаза его хитро поблескивали, а хвост игриво вилял. Он явно предлагал игру. Шарик освирепел. Он яростно набросился на Арса. Только на этот раз ему не удалось одолеть окрепшего пса. Арс не упал на спину, как это бывало, не задрал свои толстые лапы и не заскулил, прося пощады. Он стоял, как великан, вдвое выше своего противника, глухо рычал, убирая голову, подставляя зад, который не так-то просто прокусить.

Так и не сокрушив своего обидчика, Шарик поплелся в другую комнату.

В этот же день он потерпел второе поражение. Когда брошенная колбаса упала на пол, Арс первым овладел ею. Этого Шарик стерпеть не мог. Он подбежал и тотчас поплатился. Острые длинные клыки Арса впились ему в спину. Шарик потерял опору, повис в воздухе и завизжал. Сеттер мотал его как тряпку, вытрясая последнее зло. Потом он отпустил Шарика и с жадностью съел всю колбасу.

Шарик скулил от невыносимой боли и жалобно смотрел на хозяина: мол, что же ты, человече, не заступился? Этот толстокожий обидел маленького…

Но хозяин улыбался. Ему понравилось, как Арс отделал надоедливого Шарика.

— Вот так-то, — сказал он Арсу, — давно пора, а то вымахал с теленка, а все чего-то боялся.

«Эх, дела-а, — думал Шарик, — и ничего не скажешь, никому не пожалуешься…»

Он затаил глубокую обиду и на людей, и на большую собаку, забрался под кровать и до вечера пролежал, зализывая ранки и обдумывая создавшееся положение. Но думай не думай, у кого сила, у того и власть.

Теперь Шарик стал с оглядкой подходить к миске, хотя ел во вторую очередь. Он стал реже играть, будто постарел за это время на несколько лет.

Однажды пришел хозяин и сказал:

— Ну вот что, господа барбосы. Пора вам на лето в будку. Уже тепло.

Он надел круглый ремень на шею Арса, вывел его на улицу, а вслед за ним выскочил и Шарик. Улица была собакам знакома. Они часто выходили на прогулку, но о существовании будки не знали. Хозяин смастерил ее возле сарая.

— Вот и ваш дом, сказал хозяин, прикрепил цепь и ушел.

Арс рванулся за ним. Дерг, дерг… Крепка цепочка — не оборвешь.

Тогда он попытался освободиться от ошейника. Но не тут-то было. Ноги шли, а голова оставалась на месте. Пес сел и заскулил громко, тоскливо.

Шарик помахал хвостиком: прощай! Сиди, балбес, там твое место, а я вот иду в комнату. Он обогнал хозяина.

Хозяин остановился возле двери и вдруг крикнул:

— Пошел вон! Пошел в будку!

Он оттолкнул песика ногой и скрылся за дверью. Шарик еще долго-долго просился, но никто на этот раз не открыл.

А в квартире раздавались голоса:

— Надо было и Шарика привязать, а то будет скулить под дверью. И на кой черт вообще тебе эти собаки? От них только вонь да шерсти куча.

— С Арсом на охоту ходить буду, а с Шариком не знаю что делать, мешает только.

— Тогда отдай кому-нибудь.

— Старый, не уживется. Да и кому он нужен?

— Вот пойдешь на охоту и хлопни!

Хозяин промолчал.

Шарик ничего не понял из этого разговора, но по тону догадался, что настроение у хозяев дрянь. В такой момент лучше не показываться на глаза. Он сорвался с места и побежал к сараю.

Арс встретил его радостно, осторожно тронул лапой и даже лизнул. Стало веселее. Это не то что сидеть одному и выть от скуки, двое — не один. Хоть и короткая цепь, но поиграть можно. Арс тявкнул, подпрыгнул на месте и увлек Шарика.

День был пасмурный. Веяло и теплом, и холодом, где-то в вышине перекликались кулички. Эти маленькие птички вернулись с чужбины на родину. Они пели песнь весне. На проталинах выпирала зеленая травка. Просыпалась, оживала природа, пробуждаясь от зимней спячки.

В такую пору не время предаваться унынию, и Шарик с удовольствием принял вызов. Он откатился и быстро сообразил, что Арсу не оторваться. Теперь можно допекать его сколько угодно и быть недосягаемым. Он с легкостью белки прыгнул на будку, с будки вниз — и мигом за «границу».

Арс ринулся за ним, но ошейник врезался в шею. Тогда он поскреб землю: «Ну, подойди, плутишка! Подойди. Я тебя лапой…»

Сумрак сгущался, подкрадывалась ночь, крепчал морозец, лужицы подернулись льдом, земля задубела. Утомленный беготней, сеттер свернулся клубком возле будки. Шарик повертелся-повертелся и прилег рядом. Теплая шуба большого друга согревала, и он приятно подремывал. Лишь острые ушки несли свою бессменную службу, улавливая каждый шорох, потому и появление поджарого пса Шарик встретил звонким предупредительными лаем.

Поджарый бродяга, злейший враг Шарика, был чуть выше его, задира и ловкач. Шарик не раз получал от него беспощадную трепку. Хулиган и есть хулиган, и теперь он подходил к сараю.

Арс встал и равнодушно взирал на пришельца, без малейшего беспокойства. А Шарик исходил лаем, прижавшись к его груди. Чувство локтя всегда придает сил.

Поджарый ощетинился (как-никак, а с поднятой гривой становишься внушительнее и выше). Он откинул всеми четырьмя лапами из-под себя землю и «расписался» на углу сарая.

«Ага… Красный не подходит — значит, боится. А этот пушистый пусть лает. С ним рассчитаюсь позже. До чего же эти маленькие противны — силы нет, так берут на горло».

Поджарый, подергивая носом, двинулся к будке. Пора познакомиться поближе, выяснить отношения, разнюхать обстановку и, возможно, продиктовать условия с позиции силы.

Арс стоял твердо на своих толстых лапах. Хвост его независимо поднялся.

«Ну что ж, иди, иди, — говорило все его существо, — ростом ты невелик, а что будет дальше — увидим».

Поджарый уменьшил шаг, он мерил взглядом рослого противника и делал вывод: здоров, но молод. Такой, пока не познал своей силы, неопасен. Он осмелел, подошел вплотную, не обратив ни малейшего внимания на истеричного Шарика.

Короткая церемония — нос к носу — восприятие запахов, оценка выдержки, обнюхивание спереди, сзади… Порядок. Поджарому стало ясно: салага, на такого можно и рыкнуть. Главное — побольше наглости, психологический налет, припугнуть, ошеломить противника, а это почти победа.

Бродяга круто развернулся, обнюхал угол будки, сморщил презрительно нос и вдруг наклонился к миске. Уж такого Арс не позволял даже своему лучшему другу. Жадность взяла верх над страхом. Не успел поджарый языком лизнуть, как Арс: ударил его грудью.

Бродяга упал от неожиданности, а услышан грозный рык, подскочил и рванул наутек. Чему-чему, а вовремя убегать он научился. Арс дернулся вслед, но цепь сдавила горло, и он хрипло взлаял.

Зато Шарик быстро оценил ситуацию. Он ринулся в погоню, настиг поджарого: цап, цап… «На тебе, получай, хамлюга… За хвост тебя, за зад, ух, приятно». Цап. Шарик преследовал его до угла дома. У страха глаза велики, и поджарый драпал без оглядки. Знал бы он, что за ним гонятся не двое, а лишь этот пушистый!

А Шарик ликовал. Он героем возвращался к будке, победоносно помахивая хвостом: «Вот так-то. Знай наших. Отомстил этому дохляку. Ну Арс, ну молодец. Вот спасибо… Теперь-то можно держать хвост крючком. А то каждый проходимец считает себя королем двора».

Шарик готов был облизать своего храброго друга, но Арсу было все равно. Он сразу забыл об этом незначительном происшествии.

Уже стемнело, подул пронзительный холодный ветер, и с огромного беззвездного купола полил дождь, чередуясь со снегом. Арс забрался в будку, потому как у него не ахти какая теплая шерсть, а Шарик побежал домой. Он хорошо помнил мягкий и теплый палас и вкусные запахи еды с хозяйского стола.

Шлеп, шлеп по лужам. Вот она, дверь. Шарик поскреб лапой, дал голос, подождал. Никто не открывает, а слышно, как говорят:

— Впустила бы ты его, мерзнет собака.

— А что же ты не привязал?

— Запутаются вместе.

— Ну поскулит да перестанет. Я только что прибралась, а он грязи натащит. Перебьется ночь. Переспите Арсом в будке.

В окнах погас свет, а белые хлопья сыпали все чаще. Песик поскулил еще, а потом побежал к будке.

Арс преспокойно спал, и массивная голова его перекрыла вход. Шарик потоптался в нерешительности и осторожно поставил лапы на порог лаза. Из будки тянуло приятным теплом, там можно отогреться и поспать.

Шарик тявкнул: «Пусти!»

Арс открыл глаза, губа его нервно дернулась, а это означало: «Куда-а… Убирайся прочь! Здесь и одному тесно…»

Шарик отступил: «Эх, житье собачье… Куда податься?!»

А снег сыпал, как из гигантского решета, и не было от него спасения. Он набился в шерсть, в глаза, стекал с намокших кудряшек. Шарик снова побрел к дому, лапы его тонули в холодной слякоти, к животу липла грязь, и некуда было зайти, негде отогреться.

Дверь черной неприветливой громадиной возвышалась над песиком. Он прижался к ней, низко опустил свою курносую мордашку и тоненько заскулил. Холод пробирал его до костей, живот подвело от голода. Было темно и жутко. Шарик присел в снежное месиво и стал перебирать окоченевшими лапками. Но это не согревало. Он перестал двигаться, сгорбился и задрожал мелкой собачьей дрожью.

— Убью проклятого! Убь-ю!!! Чтоб ему глаза повылазили!

Егор поднял задавленную курицу, потряс ею, будто взвешивая: «Э-э», — и бросил на землю.

— Скоко? — грозно спросил жену.

— Две, да и то старые. Все равно в суп пошли бы! Чего злиться-то?

— «Злиться», «злиться»… Волк в своих местах и то не режет, — бушевал Егор, — пришибу! Где он, подлый?

Егор ринулся к собачьей будке.

— А все ты виновата: «хороший» да «пригожий», а теперь вот расхлебывай! Я б его прикончил еще тогда, когда он кочета задавил. Если собака начала шкодить — это уже не собака. Неужто соседей не было? Из окон, поди, выглядывали, а нет чтобы подскочить. Злорадствуют. Чужое кому жалко! Эх, люди…

Егор в сердцах сплюнул и узкими злыми глазками уставился на жену.

Мария молча положила в ванну задавленных кур.

«Сам виноват, — думала она. — На чужих натравливал. Чуть в огороде заметит, скорей Султана с цепи и — „Взять!“ А пес, он что… Вчера чужих, сегодня своих. Ему все одно — курица да курица. Глуп еще, молод. Опять же, Егор виноват, цепь не наладил, а теперь убьет собаку».

Она глянула по сторонам. Но пса не было. Он где-то бегал.

Егор зашел в сарай, подкинул корове сена, погладил по большому обвислому животу.

«Скоро, — подумал он, — скоро. Хорошо бы телочку, две коровы будет, а потом и пару бычков можно…»

За перегородкой хрюкали откормленные свиньи.

«Сейчас хорошо, — размышлял Егор. — Держи, сколь хошь. Сдавай на мясо. И тебе польза, и государству. Вот еще не работать бы… Однако до пенсии далеко. Только сорок стукнет…»

Егор поставил в уголок вилы, снял старую кепку, потер тыльной стороной руки рано облысевшую голову.

«Вот и одышка. А все оттого, что много пил. И курево, будь оно проклято, ведь все изнутри воротит, а не бросишь. Э-эх, — вздохнул он. — Токо сторожем и работать. Вот разведу хозяйство, поплывут ко мне деньги, куплю машину. Не старый ведь, — он подтянул ремнем обвислый живот. — Не ста-ар. Конечно, Мария лучше выглядит. В ней много девичьего…»

Егор ясно представил Марию-девчонку. И этот самый поселок Ясный. Тогда было-то всего с десяток домишек. Мария слыла красавицей, вместе на ферме работали. Да и он был ничего. Хоть и небольшого роста.

Егор тяжело вздохнул.

«Как ушел сын в армию, — вспоминал он, — так пошло все прахом. Мария взбеленилась: уйду от тебя, и все. Бил, ревновал, зазря бил. Э-эх… Водку надо меньше. Меньше… А ее пальцем не трону. Люблю ведь. Вот накоплю на машину — и все ей. Все… Еще пес проклятый. И чего она к нему прикипела? И так уж к ней не подступить: как чего, так за его спину прячется, а он, проклятый, — дог не дог — здоровый дьявол. Застрелю. Застрелю, и точка. Чую, ненавидит меня».

«Убьет, — с горечью думала Мария. А за что? В инкубаторе этих кур — сотнями гибнут. За три копейки цыпленка взять можно. А он… Такую собаку… Да и не в Султане дело. Саму-то за собаку считает. И наорет ни за что, и побьет сдуру. Нет. Хватит. Натерпелась. Из-за сына мирилась, прощала обиды. Семью сохранить хотела. А так-то какая жизнь?»

Полные руки Марии безвольно опустились на кучу ощипанных перьев. Легкие пушинки тучкой поднялись и поплыли по двору.

«Нет, не позволю!» — решила она и, встав, твердой поступью пошла к калитке и тотчас увидела Султана.

Султан стоял по ту сторону забора. Увидев хозяйку, он легко перемахнул через ограду и радостно завилял хвостом. Гладкая желтая шерсть его лоснилась, и губастая морда выражала такое довольство, будто бы он совершил что-то героическое и вот сейчас будет вознагражден за подвиг. Пес Так и сиял, глядя преданными умными глазами на хозяйку. Казалось, вот сейчас он покажет свой — красный язык, облизнется и скажет: «Ура, хозяйка! Мир-то, оказывается, велик, интересен, просто во двор заходить не хочется. Вон какой простор! А сколько соблазна, запахов, свободы… Ну прямо чудеса! Разве, сидя на цепи, увидишь такое?!»

Султан вопросительно склонил большую голову. Чуткий пес быстро уловил тревожный взгляд, брошенный на дверь сарая. Хвост его застыл в вертикальном положении, а шерсть слегка приподнялась.

— Цыц! — приглушенно сказала Мария. — Пойдем! Пойдем…

Она быстро прошла за угол дома и скрылась в кустах зацветающей смородины.

— Ложись! Лежать, Султан! Лежать!

Пес покрутился, неохотно лег и глянул в усталое, беспокойное лицо. Рука хозяйки коснулась шерсти, и Султан ощутил легкое приятное поглаживание. Он в благодарность лизнул руку и хотел вскочить, считая, что непонятный урок прошел, но мягкая рука вдруг стала твердой и властной.

Мария прижала его голову к земле:

— Лежать!

Егор закончил убирать навоз и вышел из сарая. Мария уже стояла во дворе.

— Не пришел? — спросил он, заглядывая в будку.

— Будешь теперь бегать за собакой! Пес, что ли, виноват, что цепь не налажена?

— Хватит! — оборвал Егор. — Возьмем другого, а этому крышка! Меня он все равно не признает.

— Ты ж его бил, потому он от тебя и шарахается. Приласкай разок-другой…

— «Приласкай»… Вон оно, ружье, висит. Уже стволы поржавели. Сегодня почищу, «приласкаю».

Приподнялись тонкие брови Марии, дрогнули веки. В черных глазах мелькнул злой, непокорный огонек.

— Э, зверюга! Креста на тебе нету. Возьми его на охоту, пес и подобреет. Год собаке, еще всему научить можно.

— Брал. Не помнишь, что ли? Как выстрелил, так он от одного звука под хвост наделал. До сих пор ружья боится.

— Опять же побил его, а надо бы приласкать.

Султан тихо лежал под смородиной на сырой весенней земле и, навострив уши, чутко вслушивался в людской говор. Он не знал, что во дворе решается его судьба, но сердитые нотки в голосе хозяина заставили его насторожиться: сработал инстинкт самосохранения.

И все же Султан был домашним псом, к тому же молодым и неосторожным. Любопытство тянуло его во двор. Не знающий дрессировки, непривычный к повиновению, он встал, стряхнул с себя прошлогодние травинки, прилипшие к чистой шерсти, и, крадучись, по-волчьи, двинулся в сторону дома.

Не ответив Марии, Егор зашел в комнату, снял со стены ружье, переломил, глянул в стволы. Мария, вошедшая следом, испуганно глянула в окно.

— Когда и чистил… Засосала работа. На весеннюю охоту не сходил, а придется ли еще осенью поохотиться? Утка прет… Наскучалась по родине, несладко на чужбине. Теперь в гнездовья спешит.

Егор прошел мимо Марии, на ходу вталкивая патроны в старую «тулку».

— Куда с ружьем-то? — спохватилась она. — Сел бы лучше кур щипать. Сама когда управлюсь!

— Твой пес натворил, ты и управляйся.

Хотела крикнуть: «Пропади ты пропадом со своими курами и со всем хозяйством!» — да смолчала. Плетью обуха не перешибешь, сказала только:

— Выпорол бы лучше. Зачем собаку губить?

— Выпорешь его, — уже открыв коридорную дверь, буркнул Егор. — Вон какой волчина вымахал, зверь зверем, того и гляди, кишки пустит. А все ты…

— Не мели! Собака и есть собака. Двор стережет, чего еще?

Егор хлопнул дверью и вышел.

«Убью! Если б не Мария, еще тогда… Заступилась за дьявола. Не успел подбежать, как его огромная пасть сомкнулась. Бедный кочет только лапками дрыгнул. Уж как я его, псину, бил, уж бил… А он, черт, и от боли не пикнул. Злобный… У-у, злобный. Опосля ни разу погладить не позволил. Злопамятный, гад. Мстительный. Щерится, зараза, того и гляди, укусит. А глаза-а… Волчьи. Так и горят, так и сверлят. Поставлю ружье в сарай, а появится, сразу грохну. Унесло черта куда-то».

Дрогнуло сердце у Марии, прильнула к окну и обмерла. Султан стоял во дворе, смотрел на дверь, ожидая хозяина. А в коридоре уже протопал Егор.

«А что сделаешь? — подумала она. — Сейчас не подступить к нему. Ударит. Дура. Надо было за ошейник Султана да куда-нибудь в сарай, к соседям».

Мария напряглась в ожидании выстрела, хрустнули сжатые пальцы.

«Не убежит Султан, не спрячется… Грохнет его Егор, грохнет…»

Мария прислушалась. Секунды показались ей вечностью. Жуткая тишина давила.

И вдруг неудержимая волна ненависти всколыхнула Марию: «Ну меня колотил, все нервы вымотал… Ладно… А собаку — за что? Изверг!!!»

Она рывком открыла дверь, и в этот миг тишину расколол выстрел. Резкий, как удар бича, хлестнул по ушам, обжег лицо, грудь, все тело… Мария зажала голову руками. Она боялась услышать визг, предсмертный стон. В изнеможении опустилась на порог. Горячие застоявшиеся слезы хлынули из глаз.

— Негодяй! Убийца! — кричала она. — Ненавижу! Уйди! Ненавижу-у… Уйду от тебя. Уйду-у! Оставайся со своими свиньями, кулак бездушный!

— Маша! Маша! Да что ты, Ма… Пойдем в избу. Вона люди останавливаются, — испуганно заговорил Егор.

Он склонился над ней, откинул ружье. Из ствола синей струйкой выплывал дымок.

— Мария!

Султан мчался по совхозным полям, направляясь к лесу. Под его шкурой перекатывалась лишь одна свинцовая картечина величиной с обыкновенную горошину.

Еще одним бездомным псом стало больше.

…Одетый в телогрейку, без головного убора сидел Егор на завалинке. Шквальный холодный северный ветер срывал листья смородины и бросал ему под ноги.

«Вон уж землю устлало, — подумал он, — ковром, ковром. Мягким, золотистым».

Егор встал, окинул взглядом сад и тяжело вздохнул:

— Ягоду и ту собрать некому. Не звать же чужих…

Что-то важное хотелось решить, что-то нужное, но он не мог сосредоточиться. Болела голова после выпитой бутылки.

«Пил и то украдкой — один, — подумал он. — Так и докатиться можно. А что теперь в эти годы начнешь? Что? Потерять легче. Кому копил? Сыну? Уйдет к матери. А я?»

Он снял телогрейку, постелил, подложив под голову рукав.

Рваные тряпки туч медленно плыли по осеннему небу. Порой тучи заслоняли солнце, и тогда становилось морозно. Пробивались лучи, уже скупые на ласку, однако еще теплые, и Егор устало прикрыл глаза. Откуда-то с вышины совсем близко просвистел кулик, одинокий, запоздалый.

«Этот погибнет, — подумал с горечью Егор. Отбился от стаи — считай, пропал. Скоро белые мухи полетят. И все станет белым, безжизненным, безрадостным. А в Палане уже зима. Как там Мария? Уехала и молчит. Приедет ли? Знал бы, что ей в самом деле плохо, разве б ударил… Все идет прахом. Сколь прожили и еще бы жили да жили…»

Егор подоткнул телогрейку под замерзающий бок и снова задумался.

«Ну оставили бы пару свиней да курочек немного. Можно и без свиней, черт с ними. Теперь-то уже ничего нет, все продано. Впору машину купить, а кому? Сын перестал писать. Мне комиссию не пройти. Э-эх! Сколько прожили! Только и знали, что работа, работа. Жениться на другой? Другая-то и в подметки Марии не годится, а смотри-ка, в золото ее одень — что тебе на пальцы, что на уши. Еще и машину ей. За какие заслуги?»

Егор снова почувствовал неудобство. Что-то беспокоило его. Поворчался на телогрейке, но беспокойство не проходило. Егору стало не по себе.

Он сел и стал озираться по сторонам.

Качнулась возле забора ветвь, слетели последние листья, и вдруг он встретился с жуткими немигающими глазами огромной собаки.

— Султан! Султан! — обрадовался Егор. — Султан!

Но пес не шевельнулся. Он смотрел настороженно и бесстрастно.

— Султан! Родной!.. — Егор медленно подходил. — Ну прости меня, дурака, прости! Султан, Султанчик. Вот-то обрадуется Мария. Завтра же напишу ей. Завтра же. Теперь она приедет, непременно приедет. Ах ты, собачка, живой? Вернулся… Вот молодец! Ай красавец… А мы-то схоронили тебя. Султа-ан, ну, иди же, иди! Живи, сколько хочешь. Султа-ан!

Егор так и замер с вытянутой рукой. Пес вздернул губу. Обнажились клыки. Животный внезапный страх сжал сердце Егора, рука невольно поднялась на уровень шеи.

Султан зарычал глухо, злобно, потом неспешно повернулся к забору и полез в широкий прорытый лаз.

Егор расслабился.

Рубашка взмокла, и он почувствовал, что замерз и дрожит. Он уже понял, что собака не тронет.

— Султан! — чуть не плача, крикнул он. — Султан!

Пес уходил не оглядываясь.

— Султан! — снова крикнул Егор.

Он готов был бежать за собакой, но на тропе уже никого не было.

— Ма-а-рия… — прошептал он и бессильно обвис на крепком штакетнике.

Пахнуло горечью увядшей полыни.

Холодный северняк шевельнул редкие поседевшие волосы Егора.

Романовы взяли щенка, когда ему исполнилось два с половиной месяца. Откровенно говоря, не хотелось мне отдавать барбосика людям, которых мало знал. Я далеко не уверен, что собак любят все.

Ну да что уж там — отдал и отдал…

Породы его мать Найда не ахти какой знатной: лайка с помесью еще бог знает кого. Но умница, каких мало встретить и среди чистопородных. Впрочем, здесь многое зависит от воспитания.

Помнится, взял я Найду четырехнедельной. Этакий маленький тепленький комочек. Три ночи щенок жалобно скулил, скучая по матери. Возьму в руки — успокоится, отпущу — плачет. Дитя и только. А уж с тряпкой да бумажкой походил я по комнате, однако не бил. А вот так: лишь присядет — хвать и на улицу. Приучил. Подросла, и тут началось чистое бедствие. Забыл спрятать ботинки, глядишь — сгрызла. Скатерть потянула — обед на полу и осколков куча. Не обижал: сам виноват, не будь раззявой. Воспитываешь щенка, себя воспитывай. Словом, концерты устраивать Найда ох как умела. Но и это прошло с возрастом. С семи месяцев я ее воспитывал по всем правилам науки. А уж отплатила она мне сторицей.

Сам Романов Василий Степанович — человек степенный. Как-никак, главный бухгалтер. Низкого роста, с брюшком и лысинкой — добряк и флегматик. Он же кассир, счетовод и вся бухгалтерия маленького поселка. За него я был спокоен: если уж не будет пользы, не будет и вреда. А вот супруга его — истинный дьявол, не в обиду женщинам будет сказано. Холерического темперамента, влюбленная в своих кошек и ни в кого более.

Детей у Романовых не было, и я тешил себя надеждой, что мой щен найдет в этой семье если уж не любовь, то по крайней мере уважение.

Но увы…

Дали щенку имя, как и водится в любом человеческом обществе. Но какое имя, на смех курам. Пупс. Иное дело — такая кличка породе терьеров, болонок, ну стерпела бы такса, а для лайки, почти овчарки, даже оскорбительно.

Не долго Пупс прожил в комнате. После первых лужиц, что он по ребячьей несмышлености позволил оставить на ковре, его выдворили в коридор. И долго еще Пупс слышал визгливый голос хозяйки и тихий баритончик хозяина. Потом баритончик смолк, а визгливый голос все еще разносился по всей комнате, проникал в коридор, вылетал на улицу. Скули не скули, думал Пупс, никто не пожалеет.

Только не в его характере сидеть без дела, тем более что режутся зубы. Кажется, вот подходящий предмет с высоким каблуком… Возьмем. Поиграем, погрызем… И Пупс самозабвенно увлекся этим занятием. Скрипнула дверь. Сильный пинок — и, перевернувшись, Пупс заскользил в дальний угол. С Душераздирающим визгом легче перенести боль в боку. Пупс визжал как поросенок.

— И поделом тебе, псина, — еще визгливее был голос хозяйки. Ее не перевизжишь.

И щенок смолк. Ничего, думал он, заживет как на собаке.

Побыть бы одному, продумать свое положение. Но в коридор вышла кошка. Пушистая, прилизанная, откормленная. Она надменно выгнула изящную спину и хотела пройти мимо. Но не тут-то было. Пупс вспомнил старые обиды. Правда, царапаться мы не умеем, но попробуем припугнуть:

— Гав! Гав!

Ага, выгнулась дугой!

— Пшик…

Шипи, шипи — не испугаешь.

— Гав! Гав!

Пятишься?! То-то. Это тебе не комната.

— Гав!..

Кошка прыгнула на подоконник. Пупс осмелел и залился звонким торжествующим лаем. Дверь скрипнула, и снова пинок. Пупс взвизгнул не столько от боли, сколько от обиды. Дверь скрипнула еще, и появился хозяин.

Тихий баритончик. Визгливый голос.

Веревка на шее.

И угол дома…

Туда дернемся — веревка, сюда — веревка. Ляжем, поскулим, авось кто пожалеет. А рядом ходят, бегают, летают. И вода. Много воды, синяя-синяя, там плавают птицы. Вот бы побегать, полетать и поплавать. Но веревка не пускает. И Пупс опять заскулил.

Когда я увидел щенка, изнывающего под открытым небом без воды и пищи, мелькнула мысль забрать его. Но в тот день я получал расчет, и портить отношения с главным бухгалтером не хотелось.

«Получу деньги — выкраду щенка», — подумал я и пошел в контору.

Завертелся, торопясь на уходящий катер, забыл про Пупса и уехал. В конце концов, он же не беспризорный.

Найду свою я оставил Коле Козлову, хорошему товарищу, охотнику-любителю. За нее я был спокоен. Козлов любил собак.

Четыре года прожил я на материке, больше не выдержал. Холодно на Севере, да, видать, крепко привязывает людей скупая на ласку природа. Заскучал по своему острову. Захотелось мне увидеть Найду, взять ружье, выйти в горы. Упасть в увядшую траву и лежать, лежать, вдыхая свежий осенний воздух, наслаждаться золотым дождем листопада и смотреть в голубую даль неба. Люблю Север, привык к нему. И не жить мне без него. Душа просит вольного ветра.

Всю дорогу я думал о том, как встретит меня Найда. Узнает ли?

Высадившись на берег курильского острова, я будто на крыльях полетел к Коле Козлову.

Представьте мое огорчение, когда я увидел увесистый замок на его двери, а сосед сообщил мне:

— Уехал. Почитай, уже год, как уехал. А свою собаку, кажись, с собой взял.

— Здесь ли Василий Степанович? — спросил я, не зная почему. Ведь мы не были друзьями с бухгалтером.

— Тоже уехал, уже пару годков будет, — ответил он и добавил: — Пес его, Флотский, там, на берегу, все еще ждет своего хозяина. Юродивый. Плавает, глупышей ловит, ни с кем не якшается. Помешался, видно.

— Какой это Флотский? — не сразу сообразил я.

— Да тот, что Пупсом звался. Жаль собаку. Когда они уезжали, вещи к катеру переносили, пес-то, гляжу, обувку старую тащит. Тоже на катер хотел, с ними, значит. А она-то его этой обувкой по голове, по голове. Уж не обижала бы на прощанье. Катер отошел от причала, а пес за ними вплавь… Не знаю уж, как и вернулся. Только с той поры так и живет на берегу. Потому и прозвали Флотским.

Закончив свои дела, я помчался на берег. Очень хотелось увидеть Пупса-Флотского.

Собаку я увидел сразу. Пупс сидел на песчаном берегу и смотрел в лазурную даль Тихого океана. Он был очень похож на свою мать Найду, только выше, плотнее. Окрас темно-коричневый, уши торчком. Ну Найда и Найда.

Я тихонечко подошел к нему:

— Пупс! Пупс! Здравствуй, Пупс!

Пес и не посмотрел на меня.

Я протянул руку, погладил. Никакой реакции. Я свистнул. Пес не шелохнулся.

Глух, догадался я. Оглохла собака. От воды оглохла.

— Флотский, Флотский… Эх ты, Флотский. Что думаешь ты о людях?

Я гладил пса и вспоминал Найду.

…Однажды на медвежьей тропе я поставил петлю. Прием, не достойный охотника, но на севере острова медведи ходят к берегу моря группами, и слишком велик соблазн, чтобы не поставить петлю. Грешен, но хотелось проверить, попадет ли. Из трехмиллиметрового троса сделал «восьмерку» и два свободных конца растянул по обе стороны тропы, крепко привязал их за стволы кедрача. Трос предварительно проварил в хвое, чтобы уничтожить запах смазки.

Наутро пошел проверить. Добрался до тропы. На подходе к месту, где должна стоять петля, Найда вдруг ощетинилась и скрылась под ветвями кедрача. Я вскинул ружье и осторожно пошел на лай.

Вот и вывороченные с корнями первые кусты. Где же зверь? Найда голосит где-то рядом, но заросли такие густые, что в двух шагах ничего не видно. Лай, неистовый злобный лай собаки — и ничего больше, даже ветка не шелохнется.

«Все. Готов, — подумал я. — Видно, рвался, и петля затянулась на шее».

Медведь не может притворяться в такой критический момент. Бывает, перед собакой смотрит-смотрит в сторону с безразличным видом, для того чтобы вмиг сделать рывок и поработать когтями. Но раненый… перед человеком…

Что же делать? С ружьем в руках по чаще не пробраться. Не стоять же истуканом, когда собака лает, зовет. Раздвинул кусты. Не успел сделать и шага, как передо мной поднялся зверь. Я отшатнулся, запутался в кедровых лапах и упал. Ружье зацепилось, отлетело в сторону.

Испугался ли я, нет ли — не знаю. Но бессилие перед лицом смерти почувствовал.

Открытая пасть медведя настолько приблизилась, что я ощутил горячее, смрадное утробное дыхание, когтистые лапы чуть-чуть не доставали до моей груди. Петля перехватила медведя через плечо под правую лапу и держала зверя надо мной, разъяренного, с налитыми кровью и ненавистью глазами.

Сзади на медведя наседала Найда. Она храбро хватала его за «штаны», дразня и отвлекая. Один бог знает, как ей удавалось отскакивать от могучей лапы хищника.

Говорят, что на спине нет ног. Неверно. Жить захочешь — поползешь и на спине. Я полз. Из-под носа взбешенного медведя вытащил ружье.

Собака тогда спасла мне жизнь.

…Шло время. Каждый день я встречал Пупса. Впрочем, Пупсом его никто не звал. Звали Флотским. Только Флотскому это было безразлично. Он ничего не слышал. Он жил, замкнувшись в себе, и не было ему дела до нас, людей. И все же однажды он вильнул мне хвостом в знак приветствия. И пошел за мной по берегу. Лучше бы он оставался равнодушным к моим ласкам. Как я проклинал себя за то, что позволил себе взять глухую собаку на охоту!

Я шел по берегу, высматривая у прибойной полосы уток-каменушек. Флотский бежал сзади. Злополучный нырок выплыл из-за камня и одновременно с выстрелом нырнул. Флотский прыгнул в воду.

— Нельзя! Назад! Назад! — кричал я.

Крупная зыбь наваливалась на прибрежные камни, разбивалась, поднимая фонтаны брызг, кружилась в водовороте, с грохотом и пеной откатывалась назад. Флотского накрыло гребнем волны, но он вынырнул из-под наката и выплыл на пологие волны. Нырок — целехонький, невредимый — работал лапками возле собаки. Щелкнули зубы, сомкнулась пасть, а нырка нет. Он точно выдержал расстояние и нырнул под носом у собаки. Вынырнул далеко впереди. Стрелять нельзя — мешает Флотский. Для него уже не существовало ни берега, ни охотника — только нырок. Флотский плыл, то кружась, ожидая, где вынырнет утка, то устремляясь в погоню. Вскоре я потерял утку и собаку из виду. Они исчезли в синеве океана.

Я не уходил со скалы до темноты. Четыре или пять часов, полных ожидания и беспокойства, провел я на берегу, проклиная себя за промах, за то, что погубил собаку, которой и без того жилось несладко.

На следующий день я решил пройти по берегу. Каково же было мое удивление, когда я увидел Флотского!

— Флотский! Флотский! — радостно крикнул я.

Но Флотский не шелохнулся. Ему не было до меня никакого дела. Он сидел у кромки прибоя, возле маленького пирса, и смотрел в океан, туда, где скрылся его хозяин.

Верный пес ждал.

— Ванька! Куда он подевался, сукин сын!

— Что надрываешься, в школе он.

— Бес его носит! В школе… По времени должен быть дома. Вон стайка не убрана. Жрать-то все, а хозяйствовать один. Или его школа до старости кормить будет? Я не учен, а живем, как сыр в масле катаемся.

— Что ты, Митрий, против школы попер? Сейчас без ученья никуда. Или ему всю жизнь в навозе копаться?

Дубняк тяжело засопел, с силой ткнул вилы в навозную кучу и уставился на жену недобрым взглядом. Большие, навыкате, бесцветные глаза его зло прищурились. Крепкая сутулая спина медленно распрямилась. Кривые толстые ноги тверже уперлись в землю.

— Балуй его, балуй! Инженером хочешь сделать. Вон он, инженер-то, Светлов, голь перекатная, день-деньской как собака по заводу мечется да в конторе голову ломает над бумагами, а свою получку нам несет. Нам! У нас и мясо, и молоко, и деньжат поболе, чем у собаки блох. Так на кой же леший такая грамота? На кой! Я тебя спрашиваю! Хозяин испокон веков богато жил, а иной аристократ от нищеты пулю в висок — и в ящик… Так-то.

— Откуда у тебя мысли эти? Слава богу, не пятнадцатый год, восемьдесят пятый. Ты ведь аристократов да кулаков и в глаза не видел. Время сейчас какое, вокруг посмотри! И получка у всех хорошая, и одеваются чисто.

— Вот и смотрю. Сверху густо, да в желудке пусто. Не зря разрешили свиней да коров разводить. Значит, и государству выгодно, коли мяса больше будет. Кабы каждый держал, не шли бы с протянутой рукой. А то все в инженеры лезут. Пусть лезут, а к Ваньке на поклон при-дут. Придут, придут. Токо сызмальства его к хозяйству приучать надо. Я так считаю: моя кровь, в меня и должен быть. И не встревай, не порти сына! Дарья посмотрела на мужа долгим, осуждающим взглядом, взяла ведро и, ничего не сказав, скрылась за дверью.

— Тьфу, и эта туда же. Помешались на обучении: грамота, грамота… На одну грамоту машину не купишь. Что там вкалывать, что туг. Тут хоть голова не болит, свое. Свиньи — дело верное. С размахом надо. Счас замасленный тракторист больше директора получает, а ответственности никакой. На шофера Ванька выучится, всего натащит в дом, никого просить не будет. Да где ж его черти носят…

Дубняк снова выдернул из кучи застрявшие вилы, окликнул:

— Дарья!

Жена вышла. Полная, флегматичная, грудастая, широкая в бедрах, стала в дверях, выжидающе вскинула красивые глаза.

Дубняк залюбовался. На миг представил ее давнюю, молодую. Вот так выйдет на оклик, тонкая, стройная, вскинет голову сверкнет черными глазами, аж сердце зайдется. Для нее и старался. Красивая. А ныне сдала. Постарела быстро. Морщинки сетью под глазами виснут, а достоинства не потеряла. Гордая, гордая, а примирилась.

— Появится Ванька, сразу сюда его! Кой-чего накажу! Завтра с экспедитором в командировку еду.

Дом Дубняков стоял на отшибе, с краю поселка, ближе к речке. Добротный, бревенчатый. Крыша под жестью, крашенная зеленью. Не сразу и заметишь за черемухой в летнюю пору. Лишь окна с резьбой узорчатой просматриваются.

Теплеет. Весна налила почки и снег слизнула.

«Приеду — поди, и листья распустятся», — подумал Дубняк и нехотя оторвался от дома.

Потопал по улице мимо неказистого домишка Светловых.

«Вот еще тоже голь перекатная. Просил кой-чего помочь, отплатил бы, а они с гонором, от поросенка отказались. Учительница. Она, поди, Ивана нашего и настраивает. А не поймет того, что яблоко от яблони недалеко падает. Вкус мяса Ванька попробовал. Не перейдет на сухари».

Дубняк еще раз оглянулся на свой дом.

«Молчит Аза, не брешет. Старая. Бывало, лаем закатывалась, лишь соберусь к выходу. Ныне дрыхнет в будке. Менять пора. Вон животище раздуло. Ценная».

Когда Дубняк вернулся из командировки, щенки уже глазели, хотя неосмысленно.

— Пап, оставь, — просил сын, — они ведь уже смотрят.

— Подумаешь, прозрели! Какая разница, когда их топить? Подохнут, и все тут.

— Ты ж обещал.

— Обещал, но другого выводка. Спарую с хорошим псом, тогда и оставлю. А сейчас на кой? И одна жрет за свинью, не менее.

— Ну па-а!

— И не проси! Выкину, — сердясь, отвечал Дубняк десятилетнему сыну. — Подумаешь, собака… Еще будут.

Ваня насупился и замолчал. Круглые щеки порозовели, а на глазах выступили светлые капельки слез.

— Ну чиво сопли пускаешь? Большой уже, а без понятия. К чему нам столько? Айда на озеро! Поглядишь, как тонуть будут.

— Сам говорил, топить надо, пока слепые… Жалко…

— «Говорил», «говорил»! Всех не пережалеешь. Айда!

Дубняк взвалил мешок со щенками на спину, подумал: «Хлопнуть бы их о землю, чтоб не пищали, да мешка жалко, закровенят».

— Пшла! — оттолкнул он забеспокоившуюся суку. — Пшла, дохлятина! Тож, поди, плачешь. Глаза заблестели… Пшла вон!

Сутулый, тяжелый Дубняк твердо ставил большой кирзовый сапог на мягкую тундровую зелень. Ваня нехотя плелся сзади, ступая след в след на примятую отцом траву.

«Почему все так получается? — думал он растерянно. — Зачем кого-то убивать? Звери грызут друг друга, большая рыба ест маленькую… У Светловых вчера кобчик голубя унес. А наши Борька с Машкой живут, а ведь тоже на мясо. Отец говорит, что пудов на пять уже тянут. К осени забьет. Видно, так надо. Борька хороший, ласковый. Чуть почешешь, сразу ложится — и хрю-хрю… А забьет. Машку оставит. Поросная. Кур вон скоко, и яйца несут, а чуть что, раз — и головы нету. Их почему-то не жалко, а собаку… Собака — друг человека, говорит учительница».

Ваня задумался и не заметил, как дошли до озера. Небольшое, оно синей тарелкой лежало в травах, и белые кучевые облака проплывали по его зеркальной глади. Озеро было холодным, ключевым, и в нем никто никогда не купался.

Дубняк стоял у обрывистой кромки и тупо смотрел в ледяную глубину водоема.

— Пап! Ты как топить будешь, прямо в мешке?

— Скажешь тоже, в мешке. Этак мешков не напасешься. Не фабрика дома.

— Они же совхозные…

— Цыц! — Дубняк воровато оглянулся. — Покупать, что ль? Вон ты еще мал, да мать не работает. Нахлебники.

— Она ж по хозяйству, сам говорил.

— Мало что говорил. Не суй носа! Держи мешок! Вона расползлись, — Дубняк поднял щенков. — Хе-хе, сучонка. С кем набегана, не понять… И э-эх! Плыви!

Темный комочек полетел и плюхнулся в воду, только круги пошли, к берегам расширяясь.

— Давай другого! Э-эх! Царство ему небесное.

— Почему небесное, пап? Ведь ты же в воду кидаешь.

Густые черные брови Дубняка сдвинулись к переносице, массивная челюсть отвисла, на узком лбу волнами взбугрились морщины. Он выпученными глазами посмотрел на сына, будто только сейчас заметил, что он стоит рядом и держит последнего щенка.

— Эк размазня! Кидай сам!.. Насупился уж. Хозяйствовать учись! А то будет, как у Светловых, в кармане вошь на аркане.

— Так они скоро в новый дом перейдут.

— Это ее шалопаи тебе наговорили. Тут хоть кур держат, а там и того не будет. За этими-то не следят. Вчера опять в нашем огороде пришиб. Не вздумай рассказывать!

Ваня молчал, низко опустив голову.

Дубняк взял у него щенка, поднял в руке, придирчиво осмотрел:

— О-о! Этот на Азу… Схо-ож. Кобелек. Крупный, — и, широко размахнувшись, бросил.

Плюх!.. Вода сошлась над головой последнего.

Дубняк свернул пустой мешок:

— Айда к дому!

— Пап, смотри! Вынырнул… Плывет.

— Недолго протянет. Пошли! Заждалась мать, и работы много.

— Не тонет, па-ап! Плывет еще… — заплакал Ваня.

Дубняк хотел ткнуть сына, как обычно, в затылок, да увидел, что и впрямь щенок рулит к берегу.

— Х-хы! — удивился он. — Не то что кругами… Хитрый, псина.

— Пап, а он может доплыть?

— Пыхтит, зараза. Камня нет… Можно было бы пристукнуть.

— Жа-алко…

— Жалко у пчелки… Что делать-то с ним будешь?

— Азе отдам, — заныл Ваня.

Дубняк смотрел на озеро. По водному простору плыл щенок. Плыл, как утлое суденышко, выброшенное штормом в открытое море. Плыл из последних сил, поднимая над водой черненький мокрый носик.

— Ну живуч… Ну пловец… К берегу гребет, гляди-ка, к берегу…

Щенок медленно работал всеми четырьмя лапками, и казалось, что плывет легко, уверенно, как заправский чемпион, но, приглядевшись, можно было заметить, что вода подбирается к маленьким, аккуратно сложенным ушкам, заливает спину, возле носика лопаются синенькие воздушные пузырьки. Цепкая студеная глубина затягивает щенка в свою пучину.

Вот и первые травинки, крутой глинистый бережок. Острые коготки вонзаются в землю, соскальзывают, и щенок скрывается под водой. Вынырнув, он снова царапает глину. Вода вокруг него становится мутной. Берег отвесный, но щенок продолжает карабкаться, цепляясь за последние минуты жизни.

Ваня не выдерживает. Он ложится на живот и быстро хватает щенка за холку.

— Ты что, дурило! Чуть сам туда не нырнул. Вон и куртку измазал. Дубняк ткнул сына в затылок, но щенка отбирать не стал:

— Ладно. Тащи домой. Пиратом кликать будешь. Вырастет взамен Азы. Стара она.

— Азу куда? — полюбопытствовал Ваня.

— На свечки, — ответил отец и пошел не оглядываясь.

К концу второго месяца Пират колобком катался по двору и звонко лаял на все живое. Идет курица — гав! Сидит кошка — гав-гав! Хрюкает свинья за оградой, облает ее и доволен. Хвостик мотается туда-сюда…

Пирату нравится жизнь. Много ли ему надо? Ваня выносит ему косточку или конфетку, а взамен просит лапу. Песик дает, толстую, с мягкими кожаными подушечками. Подкрепившись, можно снова бегать по двору, таскать в зубах палку или грызть старый ботинок.

Но однажды спокойное, беззаботное детство Пирата оборвалось.

Дубняк вошел во двор хмельной и гневный.

— Дарья! — заорал он, прикрывая калитку и покачиваясь.

От такого начала, известно, ничего доброго не ожидай. Ваня это знал и быстро шмыгнул под койку. Там он часто пережидал бурю.

— Дарья! — гремел во дворе отец. — Дарья!

Но жены дома не было. Лишь Пират, услышав голос хозяина, выпрыгнул из будки и подбежал к ногам. Он приветливо повилял хвостом, лизнул сапог и сел рядом: «Здравствуй! Вот и я. Видишь, подрос, гав!»

— Да пшел ты!..

Дубняк пнул щенка. Пират заскулил, завертелся от боли и, волоча зад, потянулся к будке.

— Дарья! Черт ее носит… Где она?

Ваня еще долго слушал, как во дворе бушевал отец, а когда наступила тишина, он вышел.

Из сарая доносился подобревший хрипловатый голос:

— Машка, Машка… Ух ты какая, ух ты… Маш-маш-маш…

«Чешет свинью, успокоился. Только все равно лучше удрать из дома, пока не заметил. А щенка все равно убьет. Лучше отдам Светловым».

Ваня взял в руки щенка и вышел на улицу. Он долго петлял в переулках и остановился возле старого, ветхого дома.

Во дворе учительница развешивала белье. Ваня потоптался у калитки и громко спросил:

— Вера Павловна! А Вовка выйдет?

— Нет Вовки. Гуляет.

— А Витька где?

— Все убежали. На речке, наверно. С утра еще удочки готовили. А что это ты на руках собачку носишь?

— Это Пират.

— Ну-ка, ну-ка, что за Пират?

Она подошла поближе. В больших ее голубых глазах засияла добрая смешинка.

— Подарок, что ли, пацанам принес?

— Да не-е… Это мой, — ответил уклончиво.

Ему уже расхотелось оставлять Пирата. Да и отец спросить может.

Вера Павловна внимательно посмотрела в глаза Вани.

— Ну, — посуровела она. — Выкладывай, что случилось?

Ваня молчал, насупившись.

— Эх ты, секретчик! Дай-ка мне твоего песика!

Она протянула свои натруженные, изъеденные водой руки.

— Э-э, какой симпатичный… Куда ты с ним?

Ваня пожал плечами.

— Оставь его у нас. Ребятишки придут, будку сделают, не то в коридоре жить будет. Какой худущий… Ах ты бедолага.

Она опустила щенка на землю. Пират пытался устоять, но это ему не удалось. Болели лапы, и он сел.

— Пес-то твой голоден? Подожди, я принесу что-нибудь поесть.

С улицы послышались голоса, и во двор ввалилась ребячья ватага — Вовка, Витька и Санька. Ваня всегда завидовал братьям. Вовка большой, уже в шестом, а Витька и Санька младше. Много их, весело. Все за одного. Попробуй тронь!

Сейчас они стояли, вихрастые, жизнерадостные, и наперебой рассказывали про улов.

— Ма-а! Во сколько… Гольчики! — кричал Санька.

— А у меня больше! — перебил Витя.

— «Больше», «больше»… Ты моих червей забрал!

— Хватит вам! — прикрикнул на братьев Вовка и протянул матери ведерко с рыбой.

— Молодцы! Ну молодцы… — похвалила она сыновей. — Вот ухи наварим. Ты не уходи, Ваня. Поешь вместе ухи свеженькой.

— Не-е. Я не буду. Мне идти надо. Дома заругают.

— А Пирата нам принес? Или просто гуляешь? — спросил Витя.

— Гуляю, — промямлил Ваня и поднял щенка.

— Хорошая собака, овчарка. Если еще будут, попроси отца, пусть оставит. Нам бы такого… — Вовка погладил песика.

— Ладно! Только Аза не чистой породы.

Стемнело. В окнах зажигались огни. С поймы тянул сырой холодный ветерок. Ваня шел, съежившись от холода, прижимая к груди присмиревшего песика.

«Попадет мне, думал он. — Отец обязательно выпорет, если не спит».

От этих мыслей еще холоднее, неуютнее казалась пустынная улица. Лишь теплая шерсть собаки согревала озябшие руки.

Со стороны огорода Ваня перелез через забор и во дворе отпустил Пирата. Потом потянул скрипучую дверь и шагнул в кухню. У печи что-то готовила мать.

— Ш-ш, — приложила она палец к губам, — отец спит.

…Дубняк проснулся. Еще пели первые петухи, а он уже вышел во двор. Забот у него хватало. Всех накормить надо. Уборку сделать.

— Гадят бычки окаянные. Одного навозу накидаешься, — ворчал он, — а все до работы успеть. Дарья! Ваньку сбуди! Пусть бычков на пастьбу сгонит!

— Сама отведу. Спит ребенок. Когда и отдохнуть ему, если не в каникулы. Лето кончается, а он погулять не может. Запряг ты его.

— Только и знает, что гулять. Дрова вон не собраны. За жимолостью бы сходили. Первая-то она дороже. Тьфу! Кто это крыльцо обгадил? Э-э-э! Пропоносил весь двор… Пират! Пират! — позвал Дубняк. — Пират, твою… за ногу!

Щенок не вышел из будки. Затаилась и Аза. Она угадывала настроение хозяина.

— Пират!

— Да оставь ты его! — вмешалась Дарья. — Видишь, болен. Сам вчера и пришиб. Животом мается, зад волочит.

Дубняк наклонился, заглянул в будку, поймал за лапу щенка, вытянул.

Пират сидел, сгорбившись, и трясся мелкой беспрерывной дрожью. Над впалым животом четко выпирали ребра.

Дубняк смотрел на него пустыми глазами и брезгливо морщился:

— Не жилец он. Гляди, как за ночь свернуло… Поедешь на базар, может, продашь?

— Куда я с ним? Был бы чистопородный!

— Не купят, так выкини! Ваньке не говори. Гнусить будет.

Дарья не ответила. Она не любила много говорить.

На рынке выпустила щенка и затерялась в толпе.

Целый день Пират отыскивал свой дом. Он переходил с улицы на улицу, заглядывал в подворотни, принюхивался к следам, но нигде не было уютной конуры, не было друга Вани — маленького доброго человека, не было тепла и ласковой матери.

Ночь застала его возле высокого мусорного ящика. Пахло чем-то съедобным, а голодные слюни так и перекатывали через губу.

Подбежала с ведерком женщина, плеснула в ящик, проворчала:

— Развели собак, не пройти, чтоб им…

Появился большой поджарый пес, стал на задние лапы, вытащил что-то и тут же с хрустом начал грызть. Пират прилег и заискивающе смотрел на счастливчика. Но поджарый не собирался делить свою добычу, и щенок, облизнувшись, тявкнул просительно и негромко.

Поджарый покосился, показал клыки. Пришлось отойти.

На другой стороне, за ящиком, из-под газеты торчал рыбий хвост, тухлый, но вполне съедобный. Щенок прибавил шаг. Он уже ощущал вкус солоноватой копченой рыбы, но… вихрем налетел поджарый, и пища исчезла в его прожорливой глотке.

Голодный Пират поковылял прочь, в темень, куда глаза глядят.

Крапал мелкий обложной дождь, под ногами растекались лужицы, и некуда было прилечь, негде было обсохнуть. Возле трехэтажного дома песик задержался. Дверь в подъезд была открыта. Веяло человеческим жильем. Пират постоял, не решаясь войти, но заманчивый дух теплоты и уюта пересилил, и щенок вошел.

В широком проходе отряхнулся, обнюхал ступеньки и окончательно осмелел. Никто его не гнал, и можно было прилечь, но в отрытую дверь задувал ветерок. Щенок обследовал ступеньки и, добравшись до второго этажа, увидел коврик. Ну что ж, это подходяще. Потоптался на нем и лег.

После долгой беготни, поисков, переживаний какое счастье вытянуться и с удовольствием отдохнуть… Пират закрыл усталые глаза, но тотчас испуганно вскочил.

В подъезд ввалились люди. Крик, смех и страшный грохот из какого-то блестящего ящичка. А еще страшнее голос:

— Пес! Бродяга! Да как ты смел с грязными лапами на чистый коврик, а-а!!!

Парень с длинными волосами растопырил пальцы и, пугающе согнувшись, двинулся на щенка.

— Эдик, не смей! Не трогай собачку! Чудесный песик! — вскрикнула девушка с еще более длинными волосами. Ярко-красные губы ее сложились в трубочку, а подкрашенные глаза жутковато расширились.

Пират почуял запах спиртного, противный запах, с которым была связана потеря его жилья. Эти люди напомнили ему искаженное злобой, пьяное и дикое лицо хозяина.

Пес прижался к стене, оскалился и зарычал. Впервые в жизни он решил защищаться.

— Ах ты мразь! Да ты кусаться!.. — взревел волосатый. — Да я ж тебя…

— Эдик! Эдик, не смей!

Но Эдик уже занес ногу, и острая боль содрогнула Пирата. Он с визгом отчаяния и обиды проскользнул меж людских ног, выскочил на улицу и не оглядываясь помчался в спасительный сумрак ночи.

— Зачем ты его? — спросила девушка.

— Я хотел пошутить, а он в пузырь лезет. Человек — владыка и не позволит, чтоб на него хвост подымали, — Эдик обнял девушку. — Мое призвание повелевать.

— Эх ты, супермен. Обидел беззащитного…

Утро застало Пирата в городском парке. Он спал, свернувшись в клубок, под скамейкой, с которой все еще стекали капли давно прошедшего дождя.

Сквозь желтеющую листву деревьев пробивались яркие солнечные лучики. Они зайчиками играли в темных лужицах. От воды, от земли, от бархатной травки шел теплый синеватый парок. Природа дышала свежестью, и вокруг стояла удивительная тишина. Большие лопухи над аллеей обвисли, как паруса бригантины, попавшей в безветрие. В кронах порхали ранние птички, а на дорожке, посыпанной песком, ворковали голуби. Они клевали пирожок.

Пират, разомлевший на солнышке, потянул носом, почуял пищу и поднялся. Неопытный и несмелый, он направился к голубям. Птицы вспорхнули, но тут же сели. Щенок снова пугнул:

— Гав, гав!

Птицы взлетели, но не все. Одни хлопали крыльями, другие отбегали, а иные кружили над собакой, отвлекая, поддразнивая. Это были одичавшие голуби, которые не хуже бродячих псов умели добывать себе пищу.

Щенок увлекся. Он был молод, боль за ночь прошла, а голод еще не довел его до отчаяния. Он весело и громко лаял, гоняясь за голубями. Но это занятие быстро надоело.

Два «дикаря» продолжали клевать пирожок, отрывая себе по кусочку. Песик решил разделить с ними завтрак. Вкусный, зажаренный пирожок лежал почти рядом, стоило только прыгнуть, дать голос, птицы разлетятся, и пирожок твой. Но щенок плохо знал мир бродяг и охотников легкой поживы. В этом мире надо без промедления сцапать то, что плохо лежит, а щенок не спешил. Он был уверен, что рядом никого и пирожок по праву принадлежит ему.

Вдруг черная тень шарахнулась откуда-то сверху, что-то страшно клацнуло… Щенок присел от неожиданности. А когда он понял, что это всего-навсего ворона, пирожка уже не было.

Пришлось облизнуться, обнюхать пустое место и бежать на ветер, туда, откуда доносился неумолчный шум людских голосов и ароматный, щекочущий запах рынка.

В толпу Пират войти побоялся. Он сел поодаль от длинного прилавка и стал наблюдать.

Откуда-то появилась грязно-белая лохматая собачонка. Завидев Пирата, она остановилась, помедлила секунду и пошла навстречу. Ей очень хотелось познакомиться с этим толстолапым, неуклюжим псом. Но он приподнял губу, обнажив два ряда чисто-белых клыков, острых и длинных. Лохматая раздумала приближаться, прошла мимо и тут же подхватила кусок, брошенный толстым человеком. Пират бросился к тому месту, где только что лежал кусок, слизал крошки и выжидающе стал смотреть.

Но толстый человек вынул из кармана платочек, вытер свой жирный рот и сказал:

— Опоздал ты, друже. Опоздал…

Пират еще раз лизнул вкусное место и решительно двинулся в центр базара. Теперь он уже действовал быстрее, смелее и свое не отдавал даже более сильным псам.

Вечером он снова прибежал в парк. На его скамье сидели люди. Пришлось спрятаться от них дальше в траву. Новое место оказалось не хуже. Пес уселся на мягкий увядающий ковер и сыто, неторопливо зализал мелкие ушибы.

Так началась бродячая жизнь бездомной собаки. Пес окреп. И где бы ни бегал, всегда неизменно возвращался под тихую кровлю городского парка.

Но вот поздняя осень иссушила траву, заледенила землю, и однажды утром Пират не узнал своего пристанища.

Все было ослепительно белым: и земля, и деревья, и небо. Шел густой, липкий снег. Пират стряхнул с себя холодную насыпь и побежал.

Чутье вывело его к базару, но там было пусто. Куда-то исчезли привычные лотки, шумливые торговки и щедрая ребятня. Вдоль длинных столов гулял ветер, а белые мухи кружились и падали на деревья, на крыши домов, шипели и мириадами забивались в шерсть. И уже не было видно ничего, кроме белого мельтешения.

Куда ни ткнись, везде снег, снег и снег. Разгулялась пурга.

Пес часто ложился, перекатывался с боку на бок, чистил шубу, протирал глаза. Снежная метель подгоняла, и Пират бежал мелкой рысцой, не зная куда. Он хотел спрятаться, защититься от взбесившейся погоды. Двери подъездов были закрыты.

Он выбрался на дорогу, бежать стало легче, но вот прокатилась железная громадина, оглушительный сигнал раздался над самым ухом, человек высунулся из кабины и крикнул:

— Пошел вон! Задавят!

Пес прижался к обочине, оскалился и ждал. Но никто его не давил. Машины сбавляли ход, объезжали, обдавая едким, удушливым газом. И хотя у Пирата было четыре ноги, но он устал, медленно плелся по главной трассе и, когда почуял близость поселка, свернул к домам.

По дороге впереди двигался маленький человек. Вот он остановился, склонил голову, пряча лицо от резкого ветра.

Остановился и Пират. Он знал, что даже к маленькому человеку не следует подходить слишком близко.

Мальчик стоял, приглядываясь к собаке, и вдруг крикнул:

— Пират! Пират!

Звучало что-то знакомое, волнующее. Хотелось подойти к человеку, но пес не приблизился. Он был начеку, он не доверял людям.

— Пират, Пират! — повторил детский голос. — Ну что ты боишься? Пират, пойдем со мной, на! На-на…

Мальчик звал и уходил, вытаскивая ноги из липкого снега. Пес смотрел вслед нерешительно и тоскливо. Ему стало страшно оставаться одному. Медленно, сохраняя безопасную дистанцию, он пробирался за человеком.

Возле штакетного полузанесенного снегом забора мальчик остановился, постоял, потом исчез в дверях своего дома. А снег сыпал и сыпал… Пес грустными глазами смотрел на заснеженный двор. Ему захотелось выть. Но он молчал, поджав лапу, на которой налипли холодные ледяные комочки.

— Пират! — послышался голос, и к ногам собаки упал кусочек хлеба.

Второй кусок пес поймал на лету, а за третьим вошел во двор. Он уже не боялся, умел различать фальшь и искренность в поступках человека. В этом мальчике пес уловил только искреннюю доброту.

…Крепкий январский морозец облаком закатился в открывшуюся дверь кухни. Вязанка дров свалилась с плеч Дубняка, и Ваня услышал:

— Сидишь дома и не знаешь, что твой Пират давно у Светловых!

Забилось радостно Ванино сердечко, он подбежал к отцу:

— Правда, пап?

— Правда, правда… Красавец пес и злющий дьявол. Истинная мать в молодости. Вымахал, что бычок, аж подойти страшно. Но я-то узнал его, узнал. Копия Аза.

Ваня слушал отца и, торопясь, одевался.

— Иди! Аза совсем плоха, вот-вот сдохнет. Уж какой день не ест да из будки не вылазит. Поди, уж окочурилась. А Пират наш. Так и скажи: наш, мол!

Ветерок пощипывал, снежок поскрипывал. Ваня бежал. Светловы жили недалеко, но Ваня запыхался и, тяжело дыша, остановился у раскрытой калитки. Хотел свистнуть, но передумал, услышав грозный басовитый лай.

«Это Пират, — догадался Ваня, — они прячут его от меня. Папка говорил тогда, что пес убежал… Наверно, они украли…»

Ваня хотел храбро войти во двор, но появился Вовка, а вслед за ним Витька и Санька. Вовка в большой шапке, длинный полушубок висел ниже колен.

«Наверно, отцовский, — подумал Ваня, — а Витька в мамкиных валенках, да и Санька надел не свое…»

Братья подошли, подозрительно оглядывая Ваню.

— Ты что пришел? — спросил Вовка.

Голос его был нарочито грубым, смотрел он исподлобья, придирчиво и недобро.

— Папка сказал, что у вас наш Пират.

— Был ваш, а стал наш!

У Вани навернулись слезы, но он не собирался уходить.

— Это я его осенью, еще в первую пургу, нашел! — выступил на шаг вперед Витька.

— Твоя мать на базаре его бросила! — повысил голос Санька. — Она сама нашей рассказывала, а мы искали.

Ваня стоял, шмыгая носом, а из коридора доносился нетерпеливый лай собаки. Пират просился на улицу.

Санькины колени покраснели от холода, Витька «продавал дрожжи» и топал большими валенками, месил снег. Вовка стоял, прямой, как палка, не замечая холода.

— А можно, я его посмотрю? — жалобно попросил Ваня.

Вовка резко повернулся, молча пошел к двери и выпустил собаку.

— Наш! — радостно закричал Ваня. Я его заберу.

Санька надвинулся на Ваню:

— Вы его выкинули.

— «Выкинули», «выкинули»… А сколько растили! Жрал-то он поболе свиньи, а теперь вам. Во, видели! — Ваня показал кукиш и напугался: а вдруг братья отлупят… Лишь на мгновение стушевавшись, он продолжал: — Пират у нас заместо Азы будет, она уже старая. Ее на свечки.

Братья, потупясь, молчали. Пес подошел к чужому мальчику, недоверчивый, настороженный.

Ваня протянул руку к ошейнику, пес глухо зарычал и оскалил зубы. Рука Вани отдернулась. Лицо налилось краской стыда и испуга. Братья засветились счастливыми улыбками.

Пират почуял одобрение и поддержку. Он, взлаивая, наседал на чужого, все более свирепея. Ваня попятился к выходу.

— Что ж ты не берешь, если твой! — воскликнул Саша.

Ваня не ответил. Сутулясь, он твердо ставил ноги на утоптанный снег и шел к своему дому.

«Голь перекатная, — ругал он братьев, — куриц нечем кормить, а еще собаку взяли… Теперь не отнимешь».

Аза, почуяв молодого хозяина, вышла из будки. Задние ноги ее подкашивались, но она справилась со слабостью и, повиливая приветливо хвостом, подошла к Ване.

Он брезгливо осмотрел облезлую шерсть собаки, старую седую морду, преданные усталые глаза и пнул ее ногой:

— Пшла, дохлятина! Пшла вон!

Сука виновато поплелась к будке.

Из дома вышла мать.

Ваня тяжело засопел, подошел к навозной куче, выдернул прихваченные морозом вилы, с силой воткнул их обратно и уставился на мать недобрым взглядом. Большие, навыкате глаза его зло прищурились, крепкая сутуловатая спина медленно распрямилась:

— Опять мне оставили! Жрать так все, а хозяйствовать один!

Мать посмотрела на сына долгим, осуждающим взглядом. Взяла ведро и, ничего не сказав, скрылась за дверью.

Думаю, что горное озеро образовалось в кратере давно потухшего вулкана, а может быть, и в небольшой впадине, заросшей кривыми обветренными березами. Не знаю. Только оно, не в пример другим камчатским озерам, теплое. От поселка к озеру ведет единственная пыльная дорога. Затем она разрезает тундру, брусничные луга, мелколесье и, поднимаясь зигзагами, утопает в березняке.

Ехал я по этой дороге на мотоцикле и возле полусгнившей спиленной березы увидел собаку.

Рыжий-рыжий пес, что-то среднее между лайкой и овчаркой, очень похожий на лисицу, сидел, окруженный тучей комаров. Возможно, он проследил бы за мной, не сдвинувшись с места. Но я оставил мотоцикл и направился к собаке. Пес отбежал недалеко в сторону, сел, чуть склонил голову и с явным любопытством уставился на меня.

Почему-то мне взбрело в голову назвать его Рыжиком.

— Рыжик! Рыжик! Поди ко мне, не бойся. Иди, на-на…

Он слушал, смотрел, никак не реагируя на зов. Когда я приблизился, он лениво, нехотя поднялся, отбежал дальше и как-то боком, с оглядкой сел, смешно склонив голову.

«Что он здесь делает? — подумал я. — Бродячий, к себе не подпустит, уйдет».

Много я видел собак: умных и глупых, веселых пустолаек и злых, угрюмых, — но ни одна из них вот так сразу не привлекала.

Сидел этот рыжий пес, ничейный, вольный, независимый, свободный ото всяких обязанностей, будто просто так, отдыхая, и все-таки чувствовалось, что он грустит! Добрые светло-карие глаза его о чем-то просили. Протяни руку, погладь, и он вильнет хвостом, взвизгнет радостно, повертится возле ноги, помчится вперед, вернется и будет ждать любой команды, чтобы выполнить ее, доставляя удовольствие себе и хозяину.

— Рыжик! Рыжик! — снова позвал я. — Рыжик!

Нет! Ничего похожего на ласковую прирученную собаку. Обыкновенный бездомный пес, привыкший питаться отбросами. Видно, не один пинок прилетел под зад Рыжику, потому он и перестал верить в людскую доброту.

Я решил оставить его в покое и уехать. Но что-то меня удерживало. Я присел на траву и закурил. Пожалел, что не взял с собой ничего съестного: нам бы с Рыжиком пригодилось. Докурив, пошел к мотоциклу и, оглянувшись, позвал пса еще раз. Он сидел не шелохнувшись.

Дорога шла круто в гору. Поднимался я медленно, мотоцикл надрывался, ревел. В зеркале заднего вида заметил Рыжика. Он трусил за мотоциклом, сохраняя безопасную дистанцию, осторожно проверяя, не хитрю ли я, не готовлю ли какой-нибудь пакости. В нем еще не угасла тяга к людям.

«К озеру не пойдет: там отдыхающие, довольные и шумные. Бездомной собаке это не понравится», — подумал я и, съехав с дороги, остановился.

Я не смотрел на пса, зная, что, если буду сейчас чуть-чуть назойливее, собака убежит, почуяв опасность, не поняв моих намерений. Таков уж характер у бродячих собак, испытавших людское зло.

Так мы сидели друг перед другом, приглядываясь, думая каждый свою думу.

«Как увести Рыжика с собой? На озеро сейчас я не поеду, хотя меня там ждут, — размышлял я. — Вернусь-ка в поселок, если, конечно, Рыжик пойдет за мной».

— Рыжик! Рыжик! — позвал я собаку и стал, притормаживая, спускаться с горы.

Мой гараж-сарай очень кстати стоял на отшибе. Я оставил мотоцикл, сбегал домой и вернулся с добрым куском мяса. Рыжик ждал меня.

Ошейник и цепь он принял как должное, не рвался, не скулил.

Ел с завидным аппетитом и отсыпался за долгие месяцы скитаний.

«Ничего, — думал я, — отоспится и будет резвым».

Шли дни. Рыжик ни на кого не лаял, даже не обращал внимания на соседских кур, клюющих из его миски. Ну что ж, и это неплохо: меньше неприятностей. Только собака должна быть полезная. Через некоторое время, когда я убедился, что Рыжик достаточно привык к своему новому положению и привязался ко мне, я решил взять его на охоту. С дрессировкой и натаскиванием собак я был немного знаком, так что не видел в этом особого затруднения.

Первый выстрел. Утка на воде трепыхнулась и затихла. Меня обрадовало, что пес не испугался.

— Тащи, Рыжик, подай! Вперед, Рыжик! Вперед! — командовал я.

Рыжик ни с места. И «пиль», и «апорт», и «улю-лю» — чего я только не кричал. Рыжик не понимал. Он не проявил ни малейшего интереса, ни чуточки волнения, будто это его совсем не касалось. Безразличие, полное пренебрежение к моим командам. Этого я понять не мог. Я был так удивлен, что смотрел на собаку молча и тупо. Я хорошо знал из личной практики, что любая собака, даже самая бестолковая и беспородная, как-то реагирует на слова, если видит, что хозяин волнуется, мечется. А эта?

Я полез в ледяную сентябрьскую воду и стал хлопать руками, подбрасывая утку ближе к берегу, старался пробудить в Рыжике если уж не охотничий азарт, то хотя бы любопытство. Увы! Рыжик критически смотрел на мои старания, пару раз зевнул и завалился в траву. Ругать его не имело смысла.

Та же история повторилась в ягоднике, когда подраненный кулик с писком побежал по полю. Рыжик проводил его скучающим взглядом. Я полчаса бегал и ловил кулика, а собака дремала возле мотоцикла. Когда я принес птицу и подсунул ее Рыжику под нос, он нехотя понюхал и отвернулся. Ну и ну. Видно, за время бродячей жизни Рыжик хорошо усвоил: все, что летает и плавает, недоступно, и взял за правило: не замечать присутствия пернатых. Мол, ты меня не трогаешь, и я тебя не трону. Досадно, а ведь красавец пес, и все данные охотничьей собаки.

«Ну что ж, будет охранять мотоцикл, — успокаивал я себя. — Может быть, со временем чему-нибудь полезному научу».

К сожалению, и сторож из него вышел никудышный. Ему хоть на хвост наступи, не гавкнет. В лучшем случае поднимется, потянется, зевнет — и в будку.

Попросил я товарища, чтобы позлил, подразнил пса, думал, огрызнется мой Рыжик, ведь ясно: чужой, да еще с палкой, — враг. И я стоял, подбадривал собаку:

— Фас! Фас!

Но у Рыжика лишь на мгновение синим огоньком загорелись глаза, потом он поджал уши, хвост и залез в будку, ничем не выдав своего волнения. А уж о злости и говорить нечего.

До Рыжика у меня была собака Дик. Дик понимал с полуслова, улавливал жест, взгляд, тон, а Рыжик — он просто поражал своим характером. Пессимист, лентяй, валенок.

Скажу вам, что я не люблю бездарных собак, всяких там шавок и прочих несерьезных псов, хотя вообще отношусь к животным бережно.

У Рыжика были умные глаза, внимательные, и это меня сбивало с толку. Я продолжал искать к нему подход: мне жаль было с ним расставаться. Доходило до того, что я сам лаял, показывая пример, лазал на животе, рычал и даже брал в рот палку. Я следил за ним часами, стараясь понять его, подметить привычки, манеры, склонности, хотел знать, что он любит и что ему не нравится. Но так ничего и не вышло. Сон и еда, еда и сон — излюбленные его занятия, и ничего более. Лень — вот всепоглощающая его болезнь.

Я устал и решил с ним распрощаться. С меня довольно. Однако бросить собаку просто так, выгнать на произвол судьбы — этого сделать я не мог.

Но вот представился случай. Как-то встретились мне две знакомые девушки, они вместе жили в одной квартире.

— Ой! — воскликнула Надя. — Какая симпатичная у тебя собачка!

— Нравится?

— Очень.

— Ты угадала. Отличный пес, умница, — подхваливал я, — зря не тронет, но уж друг верный. В квартиру чужого не пустит.

— Вот бы нам такую.

— У меня их две, — соврал я, — отдавать, конечно, жаль, но разве таким красавицам откажешь? Подарю, но с условием, что будете хорошо кормить, ласкать и ходить с ним на прогулку.

— Конечно же, мы будем заботиться, а он не укусит?

— Что вы! — поспешил я ответить. — Он отлично распознает своих и чужих. К доброте он особенно чуток.

«Уж что-что, а кусать его силой не заставишь, — подумал я, тут же из рук в руки передал Рыжика и вздохнул облегченно: — Вот где рай будет этому лежебоке!»

Прошло полмесяца. Подхожу я к своему гаражу, глядь, а из будки — Рыжик. Этакий чистенький, на ошейнике у него ленточка и огрызок шнура, видимо, того, которым он был привязан. Мне даже показалось, что от него пахнет духами, а морда до того довольная, будто так и хочет улыбнуться и сказать: вот, мол, на минутку к тебе, старина, погостить, посмотреть, как живешь, все ли еще непоседлив.

Ну и ну…

Только загостился Рыжик и к девчатам не пошел, уперся, будто никогда их не видел. Стоило мне передать Наде поводок, пес так рванулся, что она его выпустила.

А еще через год я отвел его к знакомому каюру, на другую сторону реки Камчатки:

— На, Ваня, бери, сильный пес. Спокоен, как теленок, и, думаю, будет добрый работяга. С собаками в паре должен пойти.

На том и расстались.

По реке уже тянула шуга. Вереницей полетели на юг стаи уток, гусей. Где-то в вышине ночами слышался клик улетающих лебедей. По утрам на земле серебрился иней.

«Скоро, — думал я, — потянет мой Рыжик нарту. Ходить ему под „бараном“».

На миг мне даже стало жалко его. Ведь свободолюбивый пес и добрый.

Прошел месяц. Первой порошей покрыло землю. Я готовил мотоцикл, надо было съездить в тальник, поискать куропаток, пока снег неглубокий.

Вдруг вижу: бежит па меня пес. На спине алык, и ремень оборванный тянется по земле.

«Ремень от средника», — мелькнула мысль.

Смотрю: да это же Рыжик!

Возмужал, окреп, да и выражение такое, будто он смел все преграды на своем пути. Гордый, самоуверенный, возбужденный и до предела радостный. Он буквально свалил меня с ног. Словом, пес преобразился. Набрал силу. На морде его красовались шрамы. Видно, здорово он дрался, отстаивая свою независимость.

Я приветливо встретил его возвращение, хотя особой радости не испытал. Первое, что я подумал, — будет пугать куропаток.

Ну да ладно. Что уж теперь… Возьму, авось пристрастится к охоте.

Двинул я на полном ходу. Раньше Рыжик лениво бежал сзади, а тут, гляжу, рванулся вперед, успевая обнюхивать углы домов, загоняя в подъезды встречных собак и кошек. Ну вот тебе… Хвачу я с ним лиха — неуч.

На берегу остановились в ожидании парома. К причалу подработал катер-«жучок». Знакомый капитан Вася Безуглый вышел из рубки. Поздоровались.

— О, да это же мой Трезор! Ну точно… Где ты его взял? — воскликнул Вася, увидев Рыжика. — Смотри, как вырос, бестолочь неимоверная. Щенком я его взял. Гадил дома, выбросил на лестницу, гадил и там, посадил в сарай, покоя не давал: скулит, все грызет, выпустишь — кур гоняет. Бил я его и на цепь сажал — никакого толку. Балбес балбесом. Отвез я его на горное озеро и там бросил.

С этими словами Вася приблизился к мотоциклу. Я увидел, как подобрался пес. Шерсть его встала дыбом, в глазах заметались молнии. Глухой рык остановил Васю.

Сердце мое дрогнуло то ли от испуга, то ли от радости. Я не ожидал от Рыжика такой ярой злобы.

— Фу! Нельзя! Лежать, Рыжик! Лежать! — в отчаянии крикнул я.

Рыжик, приподнявшийся на передние лапы, снова лег, продолжая глухо и злобно рычать.

Не слова команды, а тон, каким я дал приказание, подействовал на него. Он подчинился и, положив голову на лапы, зорко следил за нами.

— Пусть лежит, — сказал я Васе, — не трогай, а то укусит.

— Ты смотри-ка, — удивился он в свою очередь, с лица его медленно сползала бледность. — Восемь месяцев кормил я его. Не верится, чтобы за одно лето забыл меня.

— Да-а, — сказал я неопределенно, — у собак хорошая память, — и, подойдя к Рыжику, долго от души гладил его теплую густую шерсть.

Рыжик остался со мной.

Команды «нельзя» и «лежать» он усвоил быстро. Их я подавал тоном, не допускающим возражения. Больше за зиму ничему особенному я его не научил. Он ходил со мной на охоту, ужасно любил гонять зайцев, до самозабвения разрывал лисьи норы. Я не навязывал ему своей воли: пусть проявит себя.

Наступила весна. На проталинах зацвели подснежники, табунки диких уток со свистом пролетали над сараем и плюхались в полые воды тундры.

Я впервые выкатил мотоцикл и стал обтирать его старой шапкой. Рыжик вертелся рядом, обнюхивал машину и поскуливал. Он явно проявлял нетерпение, ему очень хотелось помчаться за этим рокочущим созданием, он даже лизнул покрышку.

— Уйди, Рыжик, не мешай, — прикрикнул я нестрого и отбросил шапку в сторону.

Рыжик побежал, достал ее из лужи и принес мне. Вот это то, что надо.

Я быстро дал ему одну из конфет, которые для него же и носил на всякий такой случай, и снова бросил шапку, приговаривая:

— Подай, подай.

Рыжик приносил мне шапку, потом палку. А вслед за командой «подай» я говорил:

— Ищи!

И Рыжик искал.

Так он научился подавать, искать, и не только предметы, но и дичь.

Бывало, на вечерней зорьке, уже затемно, палят соседи-охотнички, падает убитая дичь в траву, где уж ее найдешь. А Рыжик тут как тут. Гляжу, не стрелял я, а он мне откуда-то утку тащит. Ну молодчина.

Был он очень смышленым, этот большой добрый пес Рыжик. Долго со мной жил. Делил я с ним и радости, и огорчения. Спал в обнимку в шалаше, коротая холодную ночь на охоте.

Как-то шел я на дальнюю протоку с ружьишком встретить перелет. Полуденное солнце светило ярко, но его косые лучи не изнуряли. Осень у нас ранняя, холодная. Шел не торопясь. Миновал поляну, усыпанную брусникой. Ее было столько, что некуда ступить. Были бы крылья, перелетел бы над этим ярко-красным ковром, чтобы не задеть, не смять ни одной ягодки. За поляной началось мелколесье. Кусты жимолости гнулись до земли от спелых ягод, местами ягоды осыпались и лежали на тропе чернильными пятнами. Тропа прямая, еле заметная: то ли звериная, то ли охотничья. Идти по ней легко и мягко.

Пора великолепная: немногие стайки певчих, что гнездятся у нас на Севере, уже улетели; воздух напоен тишиной и ароматом осеннего леса; дышится и думается легко.

Где-то рядом просвистел табунок, но я не смотрел вверх, мое внимание привлек свежий, очень четкий след медведя.

«Наверно, пошел к протоке», — подумал я.

Сейчас самое время ловить рыбу на мелководье. Вялая, выбившаяся из сил на многочисленных порогах, она почти бездвижна. Вот вспыхнувший костром куст рябины, ягоды оборваны: мишка лакомился. Я почти ощутил его присутствие. На всякий случай загнал в ствол жаканы. Авось вместо уток принесу медведя.

Раздался лай Рыжика. От неожиданности я вздрогнул, крепче сжал ружье. Пес лаял незнакомо, зовуще, с повизгиванием. У лисьей норы, например. Рыжик лаял нетерпеливо, скуля с досады; на кошку — отрывисто, громко, для испуга; возле гаража — звонко, предупреждающе, а с приближением чужих — злобно, с надрывом.

«Может быть, облаивает медведя», — подумал я под впечатлением увиденных следов.

Я взвел курки и осторожно, крадучись двинулся на голос.

Сквозь чащу под рябиной я увидел малыша, которому было от силы три года. Он сидел и беззвучно плакал. Рыжик лежал перед ним.

— Фу! крикнул я, думая, что пес напугал мальчонку.

Рыжик перестал лаять.

— Ты что, малыш? — спросил я, подходя. — Тебя собачка напугала?

— Не-ет.

— А где же мама?

— Не знаю.

— А как ты сюда попал?

Малыш молчал, лишь смотрел на меня мокрыми, большими, испуганными глазами. Вопрос был глупым. За пять километров от поселка, в лесу, на звериной тропе.

— Эй! — крикнул я. — Кто здесь? Кто меня слышит!.. Эй… Отзовись!..

Тишина. Такая тишина, будто кричал в пустыне.

Когда я поднял мальчика на руки, Рыжик лизнул меня, повилял хвостом и скрылся в кустах.

По тропе мы направились к поселку. Через полчаса открылась знакомая брусничная поляна. Я внимательно осмотрелся и увидел ведерко.

«Ягодники», — мелькнула мысль.

Вот здесь где-то, наверно, твоя мама, — успокаивал я малыша. — Э-эй! Э-ге-гей, кто живой!

Откуда-то издали послышалось:

— Коля! Коля!

Вскоре на поляну выбежал Рыжик, а за ним женщина. Бледная, залитая слезами, она старалась улыбнуться, но улыбка получалась вымученной.

— Ах ты мой родной! — прижимая к груди мальчика, повторяла она ласковым взволнованным голосом, более похожим на сдерживаемое рыдание. — Мой ты хороший…

Я уходил незамеченным в сторону протоки, оставляя на брусничной поляне счастливую мать. А ведь на поляну ее вывел Рыжик.

Жил Рыжик зимой в квартире, летом — возле сарая. Я его не привязывал. Он не трогал детей, не обращал внимания на женщин, но стоило приблизиться к его территории мужчине, Рыжик тотчас показывал большие белые клыки.

Однажды Рыжик пропал. Это было перед открытием охотничьего сезона. Не было его восемь дней. Поиски ничего не дали.

На девятый день я увидел Рыжика. Он лежал на боку возле своей будки, вытянув длинные худые лапы. Живые, когда-то пытливые глаза его смотрели на меня виновато. Он будто просил прощения: извини, болен, не могу встать. Поприветствовал меня кончиком хвоста, мол, узнаю, приподнял большую тяжелую голову, но не удержал, она упала на землю.

Мне бы, дураку, к ветеринару, а я домой за молоком. Вливал ему в пасть, ощупывал его, гладил, думал, что он просто избегался, отощал, ослаб. Подкормлю, пройдет слабость, и Рыжик будет прежним.

Поздно, уже затемно ушел я от него, а утром чуть свет сварил на молоке манку и пошел к Рыжику. Только сарай был пуст. Где же он? Я обошел вокруг сарая, окликнул, посвистел. Нет. Рыжик не отозвался. За сараем простиралась кочковатая, заросшая травой мокрая тундра.

Забыв, что на мне полуботинки, бродил я по тундре и все звал:

— Рыжик! Рыжик!

Я ходил и ходил уже так, чтобы просто успокоиться, ибо знал: не найду. Рыжик исчез. Никто не видел его. Я был в отчаянии. Долго сидел на пороге злополучного сарая, ругая себя за то, что не закрыл на ночь дверь, но кто бы подумал, что в таком состоянии собака уйдет. Уже затемно пришел я домой, упал на койку как подкошенный, но долго еще не мог уснуть.

Животные иногда уходят умирать куда-нибудь в глушь. Знал я и о том, что уходят они в поисках целебной травы. С надеждой, что Рыжик вернется, я уснул.

На рассвете я подбежал к сараю. Рыжик лежал возле порога. Но какой у него был вид! Лапы изодраны в кровь, шерсть забита грязью, на впалых боках выпирают ребра. Как он дополз?

— Рыжик, Рыжик… Подожди, я быстро… Я бегом…

Лишь только я рассказал ветеринару о случившемся, он констатировал: чума. Собачья чумка. Дал мне серы с каким-то порошком и успокоил: поможет.

— Будет, — сказал, — жить твой Рыжик, поправится.

С надеждой спешил я к сараю. Рыжик лежал в той же позе, в какой я его оставил. У него были открыты глаза.

Мне казалось, что он смотрел на меня с укоризной. А может быть, он меня уже не видел. В глазах его не было блеска.

Открылась дверь, и в комнату вошла настоящая большая породистая собака. За ней через порог шагнул Градский.

Удивленный Юра переводил взгляд то на отца, то на собаку. Детская искренняя улыбка засветилась на его лице, а глаза заполнились радостью.

— Пап, это мне… ты купил? — нежная рука нерешительно потянулась к собачьей морде и на миг зависла в воздухе. — А не укусит?

Отец улыбнулся:

— Не бойсь. Она смирная, дрессированная. Можешь смело погладить. Чистокровный ирландский сеттер. К твоему десятилетию. Помни, что издревле охотничьи собаки ценились очень высоко. Еще в семнадцатом веке англичанин Спейсер купил молодого ирландского сеттера цвета зрелого персика за две с половиной тысячи фунтов стерлингов. Так что подарок дорогой.

Юра отца не слушал. Он гладил теплую волнистую темно-красную шерсть охотничьей собаки и был на седьмом небе от счастья. Сбылась его давняя мечта. Наконец-то у него есть четвероногий друг, которым можно похвастать.

…На плоские крыши домов опустилось холодное хмурое небо. И первый морозец, посланник художницы-осени, позолотил на газонах траву. Подул ветерок, сорвал пожелтевшие листья с деревьев и покатил по бетонным дворам. Угрюмо смотрели с карнизов чумазые голуби, им не хотелось летать, а горожане спешили укрыться от ветра.

Юра крепко держал поводок Сильвы. Взрослые и дети обращали внимание на редкую собаку, и Юра наполнялся собственной значимостью. Теперь он мог задрав нос пройти мимо той недотроги-девчонки, которая водила по улице черного дога.

Сильва вела себя напряженно и беспокойно. Она ко всему принюхивалась и фыркала. Ей не нравился задымленный трубами кочегарок, отравленный выхлопными газами городской воздух.

«Отпустить бы ее на лужок или побегать в лесу», — думал Юра.

Но не было поблизости ни поляны, ни парка. Юра шагал вдоль центральной улицы по широкому тротуару. Приятно было сознавать себя хозяином охотничьей собаки. Сильва устремилась вперед, низко опустив ушастую голову. Может быть, она искала клочок живой земли с травой, цветами и разными букашками, но из ее жизни исчезли зеркальные озера с утиными стайками, палатка в кустах у ручья, искристый костер и охотник с дробовкой. Сильва остановилась, подняла голову, ожидая хлесткого выстрела, чтобы сорваться с места и азартно рыскать в заросшем осокой кочкарнике. Но вокруг катились машины, мельтешили люди, люди, люди. Грохот, разноголосица, сотни лиц, ног, запахов…

И вдруг повеяло чем-то знакомым. Собака уловила нужный след, одну волнующую струйку и, радостно взвизгнув, рванулась. Она так неожиданно сильно дернула, что Юра выпустил поводок. В следующий миг он резво бежал за собакой, то и дело натыкаясь на прохожих. Он увидел, как Сильва с ходу уткнулась в болотные сапоги незнакомого человека, он повернулся, и собака, радостно взлаивая, бросила лапы на его грудь, лизнула в лицо и, словно веером, помахала хвостом.

Человек в болотных сапогах и с рюкзаком за плечам и сошел с тротуара. Он не испугался, лишь удивленно смотрел на собаку и на подбежавшего мальчика.

— Обозналась, — сказал и улыбнулся широкой доброй улыбкой.

Он подправил зачехленное ружье, ласково потрепал счастливо сияющую морду Сильвы, хотел уйти, но вдруг заговорил быстро, взволнованно, убежденно:

— Отдай собаку! Если хочешь, я заплачу. Сгинет она в городе, испортится, пропадет. Ведь умница, охотничья. Я увезу ее в свои угодья. Ну, по рукам?

Юра отрицательно покачал головой. Человек огорченно пожал плечами.

— Жаль, — сказал и растворился в людском потоке.

И тогда Сильва словно взбесилась. Она рвалась вслед за человеком, натягивала поводок, нависала на ошейнике, хрипела, скулила, ничуть не обращая внимания на окрики. Разозлившись, Юра больно ударил собаку по голове, Сильва сникла и поплелась за маленьким злым хозяином, часто оборачиваясь в сторону человека с ружьем. В глазах собаки поблескивали слезы.

Алый морозный рассвет вливался в улицы сонного города. Стряхнули дрему голодные голуби, устремились к помойкам, где уже пировали тяжелые черные вороны.

Сильва тихо, но требовательно заскулила. Этого было достаточно, чтобы вызвать недовольство хозяйки.

— Даже в выходной не отдохнешь… Выпусти ее ради бога, ткнула она в бок Градского. — Не квартира, а псарня. На кой черт ты ее приволок! Где это видано, чтоб такую большую собаку держали в комнате? Был бы ты охотник, еще простительно. И, в конце концов, собака — не игрушка для детей.

— Ну будет, будет! Уже сто раз объяснял, что Юрочке необходимо общение. А у тебя как заклинило.

Градский нехотя выбрался из-под одеяла и отворил дверь. При этом у него возникло желание пнуть собаку под хвост: «Действительно, заботы и беспокойство, но в целях…» — тут мысли его спутались, и он с удовольствием завалился на теплое место.

Сильва, получив свободу, обычно далеко не убегала. В знакомом до мельчайшего камешка дворе, если можно назвать двором площадку, огороженную пятиэтажными домами, более похожую на дно скалистого каньона, бегали голуби. Прожорливые птицы расклевывали остатки пирожка. Охотничий инстинкт взыграл в глубинах наследственной памяти собаки, и она, приподняв переднюю лапу, замерла в великолепной стойке, ожидая команды или выстрела. Так она скрадывала куликов и уток, отыскав, трепетала от нетерпения, но никогда не срывалась. В этот миг все ее существо походило на лук с предельно натянутой тетивой. Отпусти, и стрела поразит намеченную цель. Но некому было любоваться прекрасным, утонченным экстерьером охотничьей собаки. Не шелестела трава под сапогом охотника. Тишина.

Где-то скрипнула дверь, и появился человек. Сильва не дрогнула, лишь повела глазом, чтобы не спугнуть птиц: вот добыча, стреляй!

Но человек потянулся, зевнул и скрылся в подъезде.

А как-то утром, проснувшись, горожане увидели снег. Улица и двор покрылись свеженькой порошей. И опять по улице, утаптывая белый снежок, беспокойно бегала красная охотничья собака. Искала она треугольный следок зайца, вынюхивала лисью нору, вспугивала тяжелых на подъем глухарей. Уставшая и голодная, Сильва поднималась по лесенке и, виновато поджав хвост, скребла лапой дверь, ожидая ворчливо-скрипучий хозяйский голос.

Пришло время Сильве стать матерью. Окруженная кавалерами, она игриво взвизгивала, кокетничала то с одним, то с другим. Откуда-то появился свирепый черный пес. Он рыкнул на более назойливых и слабых. Псы неохотно отступили. Черный подбежал к Сильве, хвост его высоко и победоносно маячил, из открытой пасти виднелся кончик языка, задние ноги пружинно подгибались. Он торопливо обнюхал Сильву, и она не огрызнулась, не отскочила. Она ждала.

Градская выглянула в окно.

— Боже мой, какая мерзость! А если увидит Юрочка! И это у нас под окнами! Ты только посмотри на эту собачью свадьбу! — крикнула она мужу.

— Ну и что? Вполне естественно. Закономерный процесс размножения, — Градскому представилась возможность блеснуть эрудицией. Он умел самозабвенно и увлекательно развить любую тему. — Каждый вид на земле, каждая популяция обязаны оставить после себя наследство. Мюллер и Геккель, открывая биогенетический закон…

— На кой дьявол мне твой закон! — вспылила Градская. — Хватит с меня этого безобразия! Какой срам! Нет, нет, не пущу! Изгаженная, испачканная… Фу! Не хватало еще в доме разводить щенков. И так кругом шерсть, грязь и вонь. Из-за собаки к нам перестали ходить порядочные люди. Кому хочется переступать через псину, да еще остерегаться, чтоб не укусила!

Юра находился в смежной комнате и слышал все. Он вошел к родителям и, потупившись, остановился.

— Юрочка, сынок! — вкрадчиво начала мать. — Я не хотела тебя огорчать, но подумай, что значит в квартире охотничья собака!

«Жаль, что не отдал охотнику, — подумал Юра. — Сейчас бы Сильва бегала по лесу, гоняла зайца…»

И тут Юре пришла мысль:

— Мам, а можно ее в подвал. Она никому не будет мешать.

— Верно! — поддержал отец. — Как это мы сразу не додумались? Гениальность в простоте.

— Я ей там будочку устрою, — заторопился Юра, — коврик постелю и кушать поставлю.

— Долго в подвале не торчи! У тебя уроки не сделаны.

— Ладно, — ответил Юра и, наспех одевшись, выскочил на улицу.

Во дворе он свистнул, подождал и еще раз свистнул. Сильва выбежала из-за дома в сопровождении стаи разношерстных собак. Здесь были дворняги и лайка, овчарка и терьер, всевозможные метисы и облезлые шавки. Большие и маленькие, лохматые и гладкие кобели, набежавшие неизвестно откуда, атаковали Сильву. Юра скатал снежок и кинул в ближнего. Пес резко отскочил и снова подошел, явно не собираясь уходить. Расселись поодаль и другие собаки. Они терпеливо ждали и безотрывно смотрели на дверь подвала, куда Юра увел Сильву.

В эту ночь жильцам дома, особенно первого этажа, не пришлось поспать спокойно. В подъезде и под окнами бесновались собаки. Они лаяли, завывали, рычали, как звери, и грызли дверь. Можно было подумать, что их не кормили всю жизнь, а в подвале спрятана пища.

Утром Градский-старший выслушивал жалобы, претензии и угрозы.

Вечером того же дня Градская сказала мужу просто и ясно:

— Уведи суку!

— Ну хорошо, хорошо, — не стал возражать он. — Я отвезу ее в совхоз к Николаю. У него свой дом, он любит поохотиться и порыбачить, а собаки у него нет. Юра! Одевайся и покличь Сильву. Поедем к дяде Коле. Там заночуем, а завтра на лыжах покатаемся!

Юра выскочил во двор, но Сильвы не было. Тогда он свернул за дом к центральной улице, остановился под светофором. «Неужели она перебежала на ту сторону?»

Юра свистнул несколько раз и увидел, что вслед за пешеходами на «зебру» выскочила Сильва. Осталось ей перебежать совсем немного, но включился зеленый сигнал, и машины, свирепо урча, двинулись через перекресток. Испугавшись, собака заметалась по проезжей части.

Все произошло слишком быстро.

Юра крикнул:

— Ко мне!

Сильва поспешила на зов и попала под колеса машины.

В окнах многоэтажного дома красным пламенем полыхнул закат, включился красный сигнал светофора. На перекрестке неподвижно лежала красная собака, и снег возле ее ушастой головы был красным. А на обочине, под светофором, стоял мальчик. Его согбенную фигурку еще долго озарял то зеленый, то красный свет.

Огромный усталый светящийся шар уныло поднимался над кронами старых ветвистых берез. Холодные лучи нехотя выхватывали из тьмы неказистый домишко, приютившийся у ручья за околицей рабочего поселка. Хозяева еще не проснулись, а в курятне надрывно горланил петух, приветствуя начавшийся день. Черный кот Бармалей бесшумно, как тень, проскользил по двору, присел на завалинку, тщательно лапкой прогладил усы. Кот с рассветом всегда возвращался домой. А на земле, возле будки, удивительно крепко спал дворняга Волчок, Он тяжко дышал, приоткрыв пасть, подергивая нижней губой, тихонечко, тонко скулил, пошевеливая лапой. Пес видел кошмарный сон.

…Темная ночь. Беспросветная мгла, а он, бедолага, облезлый, бессильный, стоит возле мусорной кучи. Живот подвело, и бока сильно ввалились. Пес мерзнет, дрожит, а снег кружится легким куриным пушком и падает, падает, падает… Снег оседает на землю, на спину. Пес горбится. Надо стряхнуть этот мокрый сугроб, но нет уже сил. Пес роется в мусорной куче, попадаются тряпки, бумажки, консервные банки и вдруг — кусок тухлого мяса. Волчок хочет съесть, а проглотить не может. Не сжимается пасть. Перебитая челюсть отвисла, болит. Ужасная боль. Пес лижет кусок, лижет, лижет. Не утоляется голод. И боль. Нестерпимая боль. А снег сыплется, сыплется, сыплется. Мокрая шерсть обвисает на ребрах, не держит тепла. Волчок озирается. Он отощал, изнемог. От холода негде укрыться. Волчок вспоминает свой дом, уютную теплую будку. Он идет ко двору, заходит в калитку. И вдруг — оглушительный выстрел…

Пес вздрогнул, проснулся, встряхнул свою грязную рыжую с белой подпалиной шерсть, затем потянулся, зевнул. Пошел бы гулять, да цепь не пускает. Вокруг тишина, лишь где-то поют петухи да взлаяла чья-то собака. Воздух свеж и прозрачен. Сейчас бы побегать в кустах, проверить тропинки… Пес едким, колючим, завистливым взглядом измерил кота. Везет Бармалею: на цепь не сажают — гуляет и спит. Наелся, наверно, толстяк.

— Уа-уу, — Волчок громко зевнул.

Голодный, он с нетерпением ждал, когда выйдет хозяин. Уже много дней никто не давал ему есть. Только маленький Миша подбросит засохшую корочку хлеба, и все. Не знает юнец, что собаке подай кусок мяса, кастрюльку какой-нибудь каши и кость…

В последнее время не ладится в доме хозяина. Ходят сердитые вместе с хозяйкой, кричат. Страшновато. Волчок потоптался на месте, присел, размышляя: «Хозяин был ласков и добр: приласкает, покормит, отпустит с цепи, а ныне и взгляд его злой, и запах чужой. Противно, пугающе пахнет. Приходит откуда-то еле живой, качается, что-то ворчит. Однажды упал у дверей… Хозяйка тащила его и ругалась. Глаза ее дико сверкали. Уж тут лучше дальше от глаз».

Так или нет рассуждал рыжий пес, привязанный к будке, не знает никто. А то, что собаки смышленые звери, — уж факт. Они слышат, видят, и мыслят, и делают вывод…

Волчок, очень грустный, сидел терпеливо и ждал. Скрипнула дверь. Вышел грузный, тяжелый хозяин. Носище его нависал над потресканной блеклой губой, в отечных мешках утопали глаза. Волчка он не видел. Смотрел в никуда. В бездумном взгляде сквозила тоска, и вялость владела хозяином. Смотрел он в курятню, где жили, пока еще, десять несушек и с ними петух.

«Поймать бы одну да продать на похмелку… Но это уж точно конец. Жена не простит, да и сын… — он крепко задумался. Жажда похмелья боролась с подорванной совестью, решалась проблема семьи, дальнейшая жизнь. — Эх-ха… Курицей больше, курицей меньше…»

Волчок хорошо изучил человека: походку, взгляд, интонацию голоса. Сегодня хозяин опять не притащит еды: больной и сердитый. Умный барбос все оценивал, взвешивал. Он заскулил, ткнулся носом в пустую кастрюлю. Когда-то хозяин намек понимал: воды подольет и покушать притащит.

Очень важно, степенно, с достоинством прыгнул с завалинки кот Бармалей, приблизился, вытер свою черномазую шерсть о штанину хозяина. Коту выносили рыбешку, чесали за ушком, а он выгибался, мурлыкал. Волчок заскулил, ревниво следя за котом. Но в этот момент Бармалей отлетел от пинка. Раздалось свистящее «бры-ысссь!».

Волчок ухмыльнулся: ну что, мол, подхалим, схлопотал по загривку? Не лезь!

Кот больше не лез. Он так же с достоинством, важно прошел по двору и скрылся в сарае. Старый охотник по промыслу крыс и мышей, голодным не будет. Ему хорошо. Он свободен.

Хозяин еще постоял, но куриц не тронул. Ушел со двора, за калитку. Теперь он не скоро придет. Появилась хозяйка. Волчок ей хвостом никогда не вилял, не приветствовал, не признавал. Однажды он слышал: «Твой пес, ты и корми!» Волчок понимал: относилось к нему. Конечно, в словах разобраться не мог, но враждебность хозяйки почуял: вот, кур накормила, а он — хоть умри… Волчок все смотрел и смотрел на курятню. Его раздражали крикливые птицы, горластый петух…

Хозяйка ушла на работу. Волчок проводил ее взглядом пустым, равнодушным: «Иди…» Он смирно сидел и смотрел на ворота.

Во двор вышел Миша: заботливый, ласковый маленький друг. Волчок встрепенулся, вильнул крючковатым хвостом, завертелся. Светились собачьи глаза, сверкала в них радость. Волчок ожидал от мальчишки еду и не ошибся. Миша подбросил кусок зачерствелого хлеба. Волчок его ловко поймал на лету.

Миша погладил собаку. Он очень любил всех животных: и кур, и свиней, и козу. Все пропил отец. Остались лишь куры. Миша тяжело вздохнул, нахмурился, но лишь на мгновение. Он был предоставлен себе, а впереди целый день… Друзья его ждут за поселком. Каникулы. Лето…

Мальчонка сбежал со двора. Волчок заскулил. Рванулся за Мишей, закрутил головой, стараясь порвать цепь или сбросить ошейник. Рывок — и горло сдавило, и трудно дышать, но Волчок уже чувствовал: ремень ползет с головы. Отчаянно дернул Волчок, и ошейник упал вместе с цепью к ногам. Свобода!

Волчок осмотрелся. Прошел по двору. Все спокойно. Вокруг никого. Хочется пить, а в курятне вода. Очень хочется пить… Волчок подошел, ткнул мордой рыбацкую сеть, что служила курятне оградой. Болтается, мягкая, но не пускает. Тянул, но не рвется. Уж если нельзя перегрызть, перепрыгнуть, значит, надо копать.

Кто сказал, что собаки не думают? Думают. Соображают.

Крепкие лапы легко углублялись под сеть. Из-под когтей вылетала земля. Вскоре подкоп был готов. Узкий проход, словно лисья нора. Волчок все же втиснулся. Ловко на брюхе прополз под капроновой сетью, поднялся в ограде.

Закудахтали куры, запорхали под носом, разозлили Волчка. Сверкнули клыки. Пес сцапал ближайшую курицу. Треснули косточки, хлопнули крылья. Криком истошным заполнился двор, крепко сжималась зубастая челюсть. Обмякла курица, последний хрип вырвался из ее горла, голова откинулась в сторону, и белой смертной пленкой прикрылись куриные бусины глаз.

Вкус теплого мяса, дурманящий запах горячей крови разбудили в собаке звериный инстинкт. Опьяненный и силой, и свободой, пес волком бросался на кур: ловил их, трепал, придерживал лапой и рвал. Курятня наполнилась пылью и пухом, предсмертным кудахтаньем.

Волчок задавил последнюю курицу и огляделся. Все. Ни одна пернатая больше не дергала лапой, не махала крылом. Гордый стоял посредине курятин Волчок. Поза его выражала восторг. Морда в пуху и измазана кровью. Он насытился вдоволь. Осталось попить. Он полакал из кастрюли, хотел удалиться, но услыхал подозрительный звук. Насторожился, поднял морду и увидел живого петуха. Вот уж кого бы он в первую очередь съел!

Белый крикун с ярко-красным гребнем сидел высоко на шесте и, склонив голову, с любопытством глупой птицы разглядывал пса. Волчок досадливо лаял, но спугнуть петуха с удобного седала не удалось. Петя оказался не таким уж глупым и точно знал, что на этой жердине он будет живым.

Волчок облизнулся, глядя на петуха, прихватил задавленную курицу и выбрался из курятни. Под забором он выкопал ямку, положил туда свою добычу и, тщательно обнюхивая каждый сантиметр земли, носом закопал тайничок. Теперь ловкий пес наверняка знал, что на черный день имеется запас.

Задерживаться во дворе Волчок не стал. Он перемахнул через забор и побежал по улице. На обочине стоял мусорный контейнер.

Две вороны, удобно устроившись, что-то клевали. Волчок потянул воздух чутким черным носом. Пес не был голоден, но запах рыбки с душком приятно щекотал ноздри. Возможно, все-таки Волчок пробежал бы мимо, но привычка отгонять ворон взяла свое. Волчок бросился к мусорному ящику и спугнул черных птиц.

Рыба оказалась вкусной, и Волчок с аппетитом изгрыз половину. Живот его раздулся и приятно отяжелел. Волчок собрался бросить остаток, но подлетели вороны. Жадность не позволила псу отдавать кому-то свою добычу. Волчок продолжал грызть, зорко поглядывая на непрошеных гостей.

Вороны бесстрашно уселись по обе стороны собачьей морды. Одна птица попыталась стянуть кусок рыбины и подкралась слишком близко. Волчок был настороже и тотчас бросился на нее. Этого движения было достаточно, чтобы вторая ворона подхватила кусок, но он оказался скользким и тяжелым. Ворона, взлетев, выронила рыбину, Волчок подбежал, но теперь черные птицы решили не уступать свое законное блюдо и дружно атаковали нахального пса. Вороны пикировали со свистом, с карканьем и ударяли собаку своими мощными клювами. Налеты становились смелее, напористее. Откуда-то появлялись все новые и новые птицы, и вот уже черной тучей они закружились над растерявшейся собакой.

Впервые Волчок испугался черных птиц. Он прижимался к земле, огрызался, пытался сцапать нападавшую птицу, но та, ударив, быстро отлетала в сторону, а с другого боку Волчок получал следующий удар.

Наконец перепуганный пес не выдержал нападения и пустился наутек. Но и бегством непросто было избавиться от быстрокрылых преследователей. Они догоняли и клевали, клевали, клевали. И лишь когда Волчок оказался в своем дворе, стая рассыпалась. Только две птицы, как обычно, уселись на провода и зорко осматривали окрестность.

Волчок обследовал двор. Хозяева не возвращались. Не было дома и маленького человека Миши. Волчок очень любил бегать с мальчишками по кустам, кого-то искать, на кого-то лаять. Это весело. Когда-то, еще щенком, он часто гулял с Мишей, а потом Волчка посадили на цепь.

Пес потянул носом воздух, стараясь найти след своего маленького друга. Запах Мишиного тела едва трепетал в воздухе, но пес учуял его и, перемахнув через забор, устремился в лес, туда, где играли ребята.

После работы хозяин возвращался домой. В последнее время с коллегами-мотористами он, как повелось, обмывал отремонтированный двигатель, но сегодня заявил:

— Все, амба! Я больше не пью.

Друг-шофер согласился подвезти его и четыре мешка овсянки для кур.

— Несушек кормить уже нечем, — сказал хозяин другу. — Вот порадуется-то моя половина.

Подъехав к дому, хозяин широко распахнул ворота. Во дворе стояла жена, на редкость тихая и угрюмая. «Наверно, думает, что я опять пьяный…»

— Мать! Принимай корм нашим курочкам! — воскликнул хозяин в надежде увидеть радостное лицо.

Но его импульсивная спутница жизни не проявила эмоций. Она просто стояла убитая горем и смотрела на опустевшую курятню.

— Любуйся! Вот что натворил твой пес! Мало того что ты все пропил, теперь собака последних кур съела.

Хозяин поблагодарил шофера, с которым вместе выгрузил мешки, закрыл ворота и молча подошел к курятне. Растерзанные, раздавленные, уже остывшие тушки валялись по всему дворику. Кровь и перья устилали землю. Лишь белый петух, высоко подняв красный гребень, одиноко ходил по дворику и недоуменно поглядывал на бесформенных окоченевших подруг.

Хозяин взял мешок, собрал останки пернатых, унес в огород и закопал. Он шел к дому, готовясь услышать очередной концерт с истерикой, но грозная половина сидела в кухне возле окна, и голубые, как ясное небо, глаза ее утопали в слезах.

Хозяин не стал утешать жену. Впервые за последнее время их совместной жизни он осознал глубокую вину перед своей семьей.

«Все. Все начнем сначала. Еще ничего не поздно. Где же этот чертов пес?»

Хозяин расчехлил ружье, зарядил и вышел во двор.

Зловеще-багровое солнце опустилось за кроны берез, кровавая лента вечерней зари последним приветом мелькнула над лесом, и стало темнеть. Шальной ветерок разгуливал в вершинах деревьев. Миша, голодный, усталый, но радостный, мчался по тропинке домой, а шустрый Волчок семенил впереди.

«Сегодня было настоящее путешествие, — думал Миша. — С собакой никогда не скучно и не страшно. Волчок настоящий друг и охотник. Он отыскал и спугнул глухарей. Мог бы поймать, да кусты помешали. Теперь всегда буду брать его с собой. Даже чужие мальчишки не придирались. Волчок — это сила. Его боятся…»

Миша спешил.

«Наверно, папа и мама уже пришли, скажут: „Чо поздно!“ Фу, еще не совсем стемнело. Вот уже и наш забор…»

Миша обратил внимание на то, что Волчок чего-то испугался, забеспокоился, стал прижиматься к его ногам.

— Ты чего, дурачок? Уже пришли.

Волчок заскулил и остановился. Умные глаза собаки уставились на мальчишку.

— Ага, не хочешь домой, — догадался Миша. — Конечно, отец посадит тебя на цепь. Не бойся. Завтра, когда все уйдут, я тебя отпущу. Мы снова пойдем на сопку. Вперед, Волчок! Вперед!

Миша отдал команду, отбежал и оглянулся. Пес, поджав острые ушки, сидел и виновато смотрел на маленького хозяина.

Миша вернулся, погладил мягкую собачью шерсть:

— Пойдем, я тебя покормлю. Кушать хочешь? Кушать.

Знакомые добрые слова взволновали Волчка, он навострил уши и все же недоверчиво посматривал на Мишу.

— Пойдем, Волчок! Вставай! — Миша потянул за холку упрямого пса.

Волчок, привыкший выполнять несложные команды, лениво поднялся.

— Ну вот, молодец.

Они прошли вдоль забора, Миша открыл калитку и, пропуская собаку, подбодрил:

— Вперед, Волчок! Вперед!

Два ворона, испуганно взлетев, скрылись за вершинами деревьев.

Капитан Кряжев вел рыболовный сейнер к острову Парамушир. Где-то в тумане оставалась Камчатка, отгудели маяки Курбатова и Чубуйный.

Сейнер обогнул мыс Козыревский, только тогда капитан расслабился и сказал:

— Все. По курсу Шелихово.

Для старпома эти слова не имели ни малейшего смысла и значения. Он и сам видел, что туман рассеялся. Справа открылся вулкан Алаид, слева тянется скалистый берег Парамушира. Но какого черта ищет здесь капитан? Что он высматривает на диком берегу, не выпуская из рук десятикратного бинокля?

«Везучий человек. Двадцать семь от роду, а уже дважды обошел вокруг света, бил китов, теперь ловит рыбу. А там, глядишь, и назначат капитаном приличного парохода. Впрочем, командовать сейнером не каждому дано. Мне сорок семь, не новичок на флоте, опытен и работаю не хуже Кряжева, а, чувствую, капитаном не быть. Обходит меня начальство. Говорят, что нет во мне творческой дерзости. Разок дерзнул в отсутствие капитана жену по бухте покатать — и строгач, без разговора. Кряжеву такой финт сошел бы чисто. Может быть, у него лохматая рука в Дальрыбе или в министерстве? Чушь. Такое было бы известно. Тогда почему в капитанах? За что доверие?… За дерзость творческую? Он же первейший нарушитель инструкций. Простой у него был. Перегруз был. В два раза больше рыбой залился — и сошло. Вот и сейчас идет без разрешения за семь верст киселя хлебать, а ведь никто из рыбаков его не продаст. Не капнет начальству».

Легкий ветерок сдернул с берега последние клочья тумана, и небо упало в бирюзовую гладь. Кучевые облака поплыли по зеркалькой воде, как стая гигантских лебедей, а сейнер летел, и черная тень скользила по белым призракам.

— Послушай, кэп! Море тихое. Штиль. А птиц на воде не видно. Первый признак приближения шторма. Здесь, на Курилах, зона самозарождающихся циклонов. Местные рыбаки рассказывают, что огромной силы ветер срывается неожиданно, и в несколько минут разыгрывается жестокий шторм. Самое страшное то, что укрыться от него негде. В этом чертовом котле сварилось не одно судно.

— Свариться можно и в луже.

— Я к тому, что не нравится это затишье. У нас большая парусность, и, если штиванет, нахлебаемся соли. Может быть, уйдем к своим берегам?

Капитан не ответил.

«Настырный, — подумал старпом, — не свернет, пока не побывает там, где задумал. В конце концов, он капитан, ему отвечать. Удивительно то, что команда знает, куда идем, но не знает зачем. Капитан в столовой объявил: „Ребята, двое суток мы не будем ловить рыбу. Я поведу сейнер на Курилы. У меня там дело“. Все. Он больше не добавил ни единого слова, и никто ничего не спросил. А ведь рыбаки работают за денежку. Другого капитана в таком случае уже бы съели. Иной раз впустую приходится тащить ваера, а тут упускают явную рыбу».

Старпом постучал по барометру. Стрелка спрыгнула вниз. Давление резко падало.

«Н-да-а… Сумасшедший. Он же видит, что дело к шторму. Нужно уходить от берегов, а не забираться в ловушку».

Старпом с беспокойством глянул вверх. Черные тучки затягивали небо.

«Если дунет с моря, зажмет. Из этого залива не выгребемся. Ловушка. Неужели слепая любовь?… Только она может довести человека до безумия. Когда-то кэп говорил: „Если задумаю жениться, уйду с моря. Детей буду воспитывать сам“. Может быть, действительно к невесте шпарит… Но стоит ли из-за женщины так рисковать? Когда-то Вольтер сказал: „Страсти! Это ветры, надувающие паруса корабля: они его иногда топят, но без них он не может плавать“. Наш капитан идет полным ветром».

Старпом поглядывал на скалистые берега, возле которых, словно клыки, торчали острые рифы. Он бы ни за что не полез в эти чертовы зубы, зови его хоть сама Афродита. А капитан наверняка влюбился в какую-нибудь вербованную.

Старпом решил «прощупать» капитана:

— Кэп! Вот стою и думаю, неужели камчатские девки холоднее курильских, а?

Капитан опустил бинокль, удивленно посмотрел на старпома: «С чего это сухарь вдруг заговорил о женщинах?»

— Чукчанки могут быть горячее африканок, а курильским собакам аналога нет.

Старпом почувствовал тяжесть гири, подвешенной к челюсти. Ответ капитана весьма озадачил. При чем тут собаки?

— Не скажи, капитан. Собак везде, как собак. В Москве на выставке я видел дога, сенбернара, овчарку, лайку, бульдога, боксера, терьера, ньюфаундленда, пуделя, болонку, таксу и всякой твари по паре, не считая китайскую чау-чау.

— Много ты видел, но не таких. Здесь собаки особенные. Да-да, не удивляйся. Помнишь, в пятьдесят втором году было стихийное бедствие? Волна цунами смыла с восточного побережья поселки. Собаки выплыли, выжили, ушли в горы, там и остались. Щенки вывелись уже дикими, не знающими руки человека, сбились в стаю. Так появились курильские волки. Туго им пришлось и приходится. На острове нет тайги, нет диких животных. Волки познали вкус домашней скотины и свист пули. Выжили самые хитрые и изобретательные. Они изучили человека, стали коварны и неуловимы.

Из этой стаи мой Дик. Помесь овчарки и дьявола. Зверь, а не собака. Черный, с желтыми подпалинами, красив и умен. Я выловил его щенком далеко в горах. Долго приручал и порядком намучился. Щенок был ужасно кусуч. Руки мои не заживали от собачьих зубов. Дик унаследовал хитрость и силу, упрямство и смелость. В нем кипела ярая злоба. И все-таки я победил. Пес подчинился мне, стал предан и, кроме меня, не признавал никого. Если кто-то останавливался рядом, глаза собаки загорались синим огнем, и только строгое «фу!» сдерживало ярость собаки. Для всех пес был страшный враг, а для меня друг…

Несколько лет прошло с того дня, когда мы шли вот этим курсом. Видишь мыс Ферсмана, я называл его Черным? Сколько до него миль?

— Пожалуй, около трех.

— «Пожалуй, около». Штурман должен знать точно, а не гадать. Старпом уловил стальную нотку в голосе капитана.

— Как думаешь, хороший пловец доплывет до берега?

— Чемпион мира по плаванию — и тот утонет, — не задумываясь, ответил старпом. — Вода ледяная — не тропики. Судорога сведет, и — амба.

Капитан помолчал.

— Может быть, ты прав… В этой точке нас накрыл туман. Я взял пеленг, облокотился на поручень. Стальной прут не держался по сварке, отогнулся, и я мешком вывалился за борт. Никто этого не заметил, мой крик запоздал. Судно ушло в туман. Молочная пелена заволокла берег. Смерть потянула меня на дно, а жизнь цеплялась за соломину. Пока держала воздушная подушка, я плыл, надеясь добраться до берега. Но воздух вышел, одежда промокла, я высматривал, за что бы ухватиться. Ни одна дощечка не болталась на волне. Состояние мое было хуже, чем у человека, замерзающего в снегу. Тот мог уснуть или идти. У меня не было опоры, и это самое страшное. Не знаю, как я держался. Отчаяние достигло предела. И вдруг раздался лай собаки.

«Дик! — заорал я. — Ди-ик!»

Верный пес появился в тумане. Высоко над водой торчала его остроухая голова. Он спешил на помощь и успел, а ведь мог испугаться воды, не прыгнуть с борта. Мог бросить меня, но он подплыл. Я вцепился в ошейник и готов был целовать собаку в мокрый нос. Радость и надежда переполняли меня. Появление пса придало мне сил.

Сколько времени мы гребли, не знаю. Наверно, вечность, а только вконец измученные добрались до прибойной полосы. Помню, когда мои колени коснулись дна, я с трудом разжал свои закостенелые пальцы.

Дик вышел из воды и упал. Он не лежал, поднялся и, покачиваясь, стряхнул с себя воду. Я смотрел на него и плакал от радости.

Этот удивительно сильный пес все понимал. Он подошел, сжал крепкими челюстями полу моего костюма и в несколько рывков вытащил меня на берег.

Обессиленный, я не мог даже ползти и долго лежал в дремотном забытьи. Поднялся я совсем разбитый. Земля кружилась, тошнота подкатывала к моему горлу. Подкашивались ноги, дрожали руки. Зуб на зуб не попадал от холода, а впереди простирались сорок километров бездорожья, по прибойной полосе, через горы и тундру. Я старался бежать, чтоб согреться, но согреться не мог. Стемнело, и еще более сгустился туман. Вторая половина августа, в сущности, осень. Холод пробирал до костей. Бежать в темноте мог только идиот. Я спотыкался и падал. Разбил лицо, исцарапал Руки.

Потом на пути взгромоздился Черный мыс. Он далеко уходит в воду. Пришлось забираться на сопку, обходить его. Там и залихорадило. Темень, хоть глаз выколи. Морось. Вдруг ослепило лучами палящего солнца. Раскаленный песок обжигал мои ноги. Я брел, изнывая от зноя. Я хотел пить. Меня мучила жажда. Я видел оазис и море воды. На миг прояснилось. Упал со скалы. Сорвался на камни. Плескал рядом прибой. Все померкло. Наверно, шел прилив, я лежал у воды, и Дик оттащил меня далеко на песок, в безопасное место.

Два месяца врачи боролись за мою жизнь. Я лежал, ничего не соображая, в бинтах и гипсе. А когда пришел в сознание, сердобольная сестра рассказала, что меня нашли вертолетчики, но собака не подпускала. Так они убили ее палкой.

Всю осень и зиму я провалялся на больничной койке. Медленно срастались переломанные шпангоуты. Мысли витали всякие, но из головы не выходил Дик. Я не мог примириться с тем, что мой друг убит. Люди — звери. Неужели не могли найти другого способа, чтобы отогнать собаку?

К весне я уже понемногу ходил, поглядывал в окно, перебирал в памяти всю жизнь, короткую жизнь, строил планы на будущее. Терзали предчувствия. Хорошие или плохие, я разобраться не мог. В душе не было спокойствия. Я ждал своего буксира, и он пришел. Андрей, мой помощник, принес радостную весть: он видел Дика на причале и возле дома Ленки. Сомнений не было: Дик искал меня. После отъезда Андрея в свете радужных надежд я быстро шел на поправку. Представлял себе встречу со своим четвероногим другом и черноглазой Ленкой. Но капля дегтя портит бочку меда. Я узнал, что к Ленке ходит Андрей и они собираются пожениться. Это известие меня мало тронуло. К тому времени я уже клин вышибал клином. Но когда Грачиха сказала, что Дика застрелили, у меня поднялась температура. Врачи порядком повозились, восстанавливая мою психику.

Больше с Курилами меня ничто не связывало. После выздоровления уехал на Камчатку. Былое быльем порастает. Но мир тесен. Перед этим рейсом я встретил островитянина, бывшего матроса. Он-то и сказал, что меня обманули. Не умышленно, но обманули. Собаку действительно стреляли, пес утащился в горы, была кровь, и думали, что ему хана. Словом, Дик жив, и я увижу его. Понимаешь, увижу. Собака не забывает того, кто ее вырастил. Пес узнает меня, и я его заберу.

Рассказ капитана ошеломил старшего помощника. Выходит, Кряжев работал на Курилах, и именно здесь, и знает условия плавания.

«А я-то ему толковал о циклонах».

Уязвленное самолюбие глодало старпома. Он готов был отрезать себе язык. Так опростоволоситься перед мальчишкой… И все-таки кто дал право гнать сейнер из-за какого-то пса? Но ссориться с капитаном старпом воздержался. Кряжев мог у начальника взять «добро».

— Кэп, а для чего тебе пес? Живет он, ну и пускай живет.

— Я у него в долгу, а долг платежом красен.

— Долг перед собакой — это смешно. Пес обязан спасать хозяина. Для этого его кормят. А ест он больше лошади.

— Старпом, у тебя никогда не было настоящего друга?…

Вопрос был чисто риторическим. Капитан отвернулся от своего помощника, настроил бинокль и внимательно осмотрел берег. Он был уверен, что должны пробежать собаки. Берег — место встреч всех обитателей острова. Даже куропатки прилетают поклевать камешки.

«Наверно, мало осталось на острове волков, — думал Кряжев, — медведю прожить легче. Летом он ест ягоду, осенью ловит рыбу, набирает жирку и всю долгую зиму спит под снежным настом в теплой берлоге. Волки обречены. Мышкой сыт не будешь, а куропатку еще нужно поймать. Море иной раз и тухлой рыбешки не выкинет. Попробуй прожить. Ушло время, когда на прибойной полосе гнили горы китового мяса — обилие пищи для всех зверей и птиц. Теперь на китов запрет. Китобаза закрыта. Старые „шашлыки“ замыло песком. Восточный берег опустел. На западном остался один поселок Шелихово. Волчья стая стихийно возникла и вымрет с голоду, или охотники истребят ее. Где же Дик?»

Кряжев всегда восхищался вскинутыми конусами вулканов и диким обрывистым берегом. Вот и сейчас три неизменных цвета бросались в глаза: белые вершины, желто-красные склоны и зеленые островки кедрача. Дикое место, а человек держится цепко, как мох, как ягель. Прикипает к одному месту.

«Не обмани меня Грачиха, жил бы я здесь и поныне. Нравится мне Север, а почему? Объяснить не могу. На материке давит жара. Мне бы дикий островок, ружье и собаку…»

Кряжев тяжело вздохнул. Ветер согнал с воды белые тучки. Море нахмурилось, потемнело.

— Закон подлости, — буркнул старпом. — Почти неделю стояла хорошая погода, а сейчас надвигается шторм. Колдун падает. Может быть, все-таки не пойдешь на берег? Накат большой.

Капитан промолчал. Сейнер подходил к берегу рыбозавода. Уже хорошо виднелись узкие ворота маленькой гавани. Первые штормовые волны встречал подполом. Вал за валом разбивался о его бетонную стенку, и фейерверк радужных брызг взлетал в воздух.

Сейнер развернулся носом к морю, и якорь, плюхнувшись в воду, зацепился за грунт.

— Если сильно прижмет, дашь сигнал, — сказал капитан своему помощнику.

Рыбаки уже спустили на воду шлюпку. Под берегом рвался прибой, в ворота ковша катила пологая зыбь.

Кряжев загнал шлюпку в тихий угол гавани, поближе к заводу, закрепил ее и выбрался на причал. Все здесь было знакомо, ничто не изменилось. Только вот навалилась подозрительная тишина. Никогда еще не было такого, кто-то обязательно появлялся на причале. Почему нет людей? Кряжев еще с моря заметил пустынную улицу, но не придал этому значения, а сейчас понял, что в поселке и в заводе никого нет.

Жуткая, неестественная пустота окружила со всех сторон, сдавила. Ветер распахнул двери завода, и они, жалобно поскрипывая, закачались на ржавых шарнирах. Где-то на крыше брякал надорванный лист жести. Кряжев зашел в засольный цех. Из чанов тянуло гнилью. Всюду валялись пустые мешки, носилки и ведра. В углу цеха громоздился уже никому не нужный штабель соли. Из-за чана выскочила лиса. Огненно-красная зверушка удивленно осмотрела человека и вильнула к полуоткрытой боковой двери.

«Рыбозавод закрыт. Люди бросили все. Опоздал. Приехал к разбитому корыту. Дик, Дик… Где теперь тебя искать?»

Кряжев вышел из цеха и направился к поселку. Когда-то укатанная до блеска дорога поросла бурьяном. За мертвыми заборами сиротливо стояли опустевшие дома-склепы, памятники людской щедрости. Даже окна, когда-то зрячие, веселые, сейчас надели черные очки. Кряжев заглядывал в пустые квартиры, а в памяти возникали знакомые лица, слышались голоса. С зеленой крышей — дом Грачевых. Отсюда он увел черноглазую Ленку. Они тихонечко шли к морю, и она рассказывала о жизни, про свою деревню, откуда завербовалась на Курилы. Вот и скамейка. Сколько лет простоит она в ожидании гостей. Когда еще кто-то придет и сядет!

Из чердака с шумом вылетела сорока. Кряжев вздрогнул. Этот близкий домик, где он проводил счастливые дни с Ленкой, показался чужим, незнакомым. Кто-то выбил окно.

Кряжев открыл дверь. Сердце его гулко стучало.

«Волнуюсь, — подумал он. — А ведь казалось, забыл черноглазую плутовку».

Из коридора пахнуло застойным, затхлым, нежилым. В углу нависла запыленная паутина, в ней билась муха. На полу валялись старые вещи, обувь. И вновь Кряжев ощутил Ленку, теплую, ласковую… Он долго смотрел бессмысленным взглядом на брошенные тряпки, пока не понял, что видит ошейник. Ошейник с ржавым обрывком цепи.

«Дик! Значит, Ленка привязывала его, хотела оставить у себя? Да разве своевольного пса удержит ржавая цепь?»

Многое могли рассказать вещи, брошенные хозяйкой: чем она занималась и что любила. Кряжев вошел в комнату. Стол, кровать, возле топчана Дик растягивался на полу, клал свою большую голову на лапы и Ленку к нему не подпускал. А вот пришел к ней… Сон. Кошмарный длинный сон. Стоит открыть глаза, и он увидит Дика, появится Ленка, оживет поселок, завод…

Разве можно бросать обжитые места? Кончилась рыба, разводили бы скот. А там, глядишь, и снова промысел. Не нужно ничего строить заново. Теперь же все брошено, ржавеет, гниет, разваливается. Все зарастает травой и кустарником. Никому ничего не нужно. Было уютное, обжитое, а теперь — дикое место.

С тяжелым, угнетенным чувством уходил Кряжев из дома Лены. Матрос говорил: замуж она не вышла, ждала… Ждала, а он, идиот легковерный… Потерял сразу и друга, и девушку.

По берегу ходили важные серые мартыны. На крыше клуба восседали дутые черные вороны. Это они остались хозяевами поселка. Вдоль забора крался рыжий кот. Увидев человека, он шмыгнул в дом.

— Киса, киса! — позвал Кряжев, но кот так и не показался.

Кряжев хорошо представил себе лицо хозяина этого дома, но никак не мог вспомнить его фамилию.

Сухой, резкий норд ударился в стены домов, со свистом пролетел по улице, загудел в оборванных проводах, завыл в печных трубах. По морю в бешеном темпе катились бесчисленные барашки. Сейнер клевал носом и подавал тревожные сигналы.

«Паникует старпом, — подумал Кряжев, — в общем-то правильно. Погода испортилась, и на рейде не устоишь. Боцман выбирает якорь. Я выгребусь. Прикроюсь волноломом, а там подхватят».

Кряжев подходил к причалу, удрученный тем, что не смог повидать Дика.

Из-за грохота волн, завывания ветра Кряжев не сразу услышал голос собаки. А когда глянул вверх на скалу, узнал своего Дика. Громадный черный пес с желтыми подпалинами сидел на выступе скалы и, задрав морду, выл. Выл громко, протяжно, дико и жутко. За его спиной сидели собаки-волки.

Кряжев подбежал к отвесной скале и позвал:

— Дик! Ди-ик!.. Ко мне, Дик!

Пес перестал выть, склонил голову, посмотрел вниз. Он видел человека, но не двинулся с места.

— Не узнал, не узнал…

Тревожные, панические гудки взлетели над заливом, хлестко ударили по скалам. Пес подраненным зверем метнулся в заросли ольховника, увлекая за собой стаю.

— Эх, испугался. Ушел. Одичал. Ди-ик!..

Кряжев смотрел на опустевший выступ, где только что сидел пес.

Ветер по-разбойничьи врывался в поселок, громыхал дверьми, звенел в окнах и, скользнув по заросшей дороге, взмывал, сдувая с карнизов скальную пыль. И трепетали листочки ольховника, кланялись земле крепкие лапы кедрового стланика. А бешеный накат уже заламывался на прибрежных меляках и расползался по галечным косам.

Колокольный звон прокатился над берегом, слился с рокотом прибоя. Капитан понял, что якорь в клюзе. Сейнер описал дугу в сто восемьдесят градусов и, переваливаясь с борта на борт, по-гусиному приближался к берегу. Тревожные гудки беспрерывно сотрясали воздух. Старпом истерично торопил капитана.

Стоять под скалой и ждать не имело смысла. Дик убежал. Явно испугался. Кряжев шел к причалу, часто оглядываясь в надежде, что пес еще покажется на скале.

А тем временем…

…Дик громадными прыжками несся в сторону тропы, ведущей в поселок. Он лишь на миг задержался, оскалил клыкастую пасть и угрожающе рыкнул на своих собратьев. Волки умели повиноваться вожаку и дальше не пошли.

Дик бежал к хозяину, а на тропе стоял медведь. Зверь с горы наблюдал за человеком, редким существом, появившимся в запустелом поселке. Дик обошел зверя, но для этого пришлось пробираться под изогнутыми стволами карликовых берез, через кустарник и шеломайники. Добежав до пологого склона, Дик скатился на поселковую улицу. Давно уже ни одна собака не выскакивала со двора, сопровождая его приход неистовым лаем. Вот оно, место, где стоял хозяин. Ветер не успел развеять волнующий запах человека-друга. Дик обнюхал следы и побежал на причал.

В ковше гуляла зыбь. Казалось, что маленькая гавань тяжело дышит под тяжестью навалившегося шторма. А волны, разбиваясь о волнолом, взлетали и соленым дождем сыпались в шлюпку. Кряжев промок, под ногами хлюпала вода. Но вычерпать ее не было возможности. В ворота, как в трубу, дул встречный ветер, и приходилось изо всех сил грести, чтобы пробиться под прикрытие волнолома. Шлюпка медленно, рывками продвигалась вперед. На сейнере следили и ждали. Кряжев подналег на весла, вывел шлюпку за волнолом, и рыбаки подали ему выброску. Еще несколько неприятных минут, и капитан с полузатопленной шлюпки перебрался па борт сейнера.

— Будем идти здесь, под самым берегом, вдоль поля морской капусты, — наказывал капитан старшему помощнику. — Под прикрытием гор слабее ветер и меньше волнение. Глубины безопасны. На подходе к проливу разбудишь. По рации, если спросят, передай: «Продолжаем поиск в районе мыса Лопатка».

— Что-то мне не нравится эта желтая вода. Мелководье.

— Читай карту, старпом!

Кряжев спустился в свою каюту, разделся и с удовольствием нырнул в белые простыни. Двое суток он почти не смыкал глаз. Коснувшись головой подушки, почувствовал сладкую усталость. Мысли от горькой встречи со своим четвероногим другом метнулись к предстоящему лову рыбы, но все стушевалось. Под монотонную песню двигателя капитан крепко спал.

Дик прибежал на причал, но понял, что судно увозит хозяина к другому берегу. Так бывало и раньше. Пес проследил его путь и, радостно взвизгнув, рванулся по прибойной полосе, разгоняя ленивых чаек. Дик часто бегал по берегу к Черному мысу. Он искал и ждал хозяина все долгие годы. И вот теперь хозяин идет туда, где когда-то упал со скалы. Дик мчался, и слюна капельками стекала с его красного языка. Вот он, мыс. Здесь знаком собаке каждый камень. От скалы пес тащил хозяина на сухое место и защищал его от вертолетчиков. Дик остановился. Плавучий дом хозяина уже близко. Дик сел, отдыхал и ждал.

Под мысом тихо. Из капустных зарослей выглянула нерпа, нырнул в поисках рыбы черный баклан, на осушный камень взобрался сивуч. Сюда должен выйти хозяин. Но почему он повернул в море? Почему уходит от него, своего верного друга?…

Дик забеспокоился, взлаял и бросился в воду. Путаясь в скользких водорослях, пес поплыл за уходящим сейнером.

Старпом с опаской поглядывал на зеленое поле, что тянулось вдоль правого борта. Эхолот показывал тридцатиметровую глубину, что соответствовало промерам на карте. Не зря капитан выбрал курс под берегом. Тихо.

«А это кто плывет?»

Старпом навел бинокль.

«Ну-у, дела. Черный, с желтыми подпалинами… Здесь к берегу даже лодка не подойдет: водоросли и рифы».

Он украдкой глянул на матроса: «Нет. Не видит собаку. Глядит в компас. А капитан? Черт возьми, ситуация…»

— Лево на борт! — скомандовал старпом, и судно покатилось от берега, в сторону бушующих волн.

Несколько книг прозы, сборник стихов, многочисленные публикации в литературных альманахах — вот далеко не полный итог творчества Радмира Коренева. Кроме того, он моряк, за его плечами два кругосветных плавания и тысячи миль, пройденные по морям Тихого океана. И, конечно, — друзья, которыми обрастает в жизни человек, как корабль ракушками. Думается, много разного люда придет к Кореневу на творческий вечер, который состоится 21 октября в областной библиотеке.

На интервью я приехал к Радмиру Александровичу в его скромную однокомнатную квартирку в поселке Новом Елизовского района. На кухне жарится свежая картошка с лучком. В комнате на столе среди горшочков с фиалками разных цветов и оттенков — портативная пишущая машинка, листы бумаги, книги писателя, выложенные стопкой специально к разговору. Именно с книг мы и начинаем беседу.

— Я обычно радуюсь каждой книге, которая вышла. Любимой, как таковой, у меня нет. Когда книга выходит, я читаю каждый рассказ, каждую повесть, перечитываю сам себя и забываю, что это я писал. Читаю где-то с увлечением, где-то критически, где-то нахожу недоработки. Но — отдал, книга вышла, теперь не исправишь. Наверное, любимая — та, которая крайняя, только что изданная. Сейчас таких у меня сразу две — книга прозы «Дик возвращается в стаю» и поэтический сборник «Осенний бриз». Наконец собрал свои стихи. Конечно, далеко не все здесь, много потерял, забыл, потому что не думал издавать сборник стихов, но получилось, что издал. А книга прозы «Дик возвращается в стаю» — самая, пожалуй, большая моя книга. Спасибо спонсорам, спасибо нашему издателю Станиславу Петровичу Кожану. Я принес ему маленькую рукопись своих стихов, он отбросил ее и говорит: «У тебя же есть добротная проза! Вот ее и неси». С этого и пошло. И вот теперь держу в руках книгу, которую приятно даже просто держать. И теперь я снова читаю себя.

— Хороший, но болезненный вопрос ты задаешь. С таким трудом приходится собирать нужную сумму на издание, а всего тысяча экземпляров. Что такое тысяча? Да ничего. Во Владивостоке была издана «Собака — зверь домашний», она была 30 тысяч экземпляров, но даже не дошла до Камчатки, не хватило, там все раскупили. Мне удалось тогда лично привезти оттуда 100 штук. Мы исколесили все магазины и только в одном застали книгу, и я купил 100 штук. Она даже в библиотеку не попала, все раздал лишь близким друзьям. И у меня не осталось. У друга попросил его экземпляр, вот и держу, не возвращаю. Вот вам 30 тысяч. А что такое тысяча?

— Все разошлись, несмотря на большие тиражи. Что говорить, если уж государство оплачивало, то щедро. Но книг не осталось, некоторых у меня действительно нет.

— С одной стороны, мы с ним — один человек, и разницы никакой. С другой стороны, это художественное произведение, поэтому есть и элементы вымысла. Но суть остается автобиографичной. И вообще все повести в цикле, как ты правильно назвал, автобиографичны.

— Собаки тоже из жизни. После любого случая, который меня немножко взволновал, я прихожу домой и сразу пишу. И стараюсь обязательно свою взволнованность сохранить, чтобы и читатель взволновался, что-то в нем пробудилось. Я вообще, когда пишу, думаю о читателе, хочу обязательно заинтересовать его чтением. И стараюсь, чтобы конец был неожиданным для читателя, чтобы он все время был в ожидании развязки, как в детективе. Детективность, по-моему, должна быть в любом произведении.

Что касается собак, то любовь к ним началась на Курилах, на китокомбинате Подгорном, во время цунами 1952 года. Только там, на Парамушире, и только на Подгорном были эти особенные собаки, которые жили без людей, одной, практически волчьей стаей. Я остался зимовать, и поскольку у меня не было развлечений, я сдружился с собаками, зимовал с ними, близко узнал их. Собаки — как люди, у каждой свой характер. И вообще их стая похожа на общество людей. Конечно, все наблюдения за собаками мне запомнились, но я тогда писал только стихи. А однажды издатель Евгений Гропянов предложил мне попробовать написать рассказик для одного из наших журналов. Писал я только о море, надоело, поэтому вспомнил о собачках. И первый мой рассказ был «Рыжик». Гропянову он понравился, он мне сказал тогда: «Напишешь десять — дадим книжечку». Я написал больше, вышла книжечка. То есть, начал я свою прозу именно с собак. Некоторые шутили, что Радмир Коренев на собачках в союз писателей въехал.

— Дик у меня был в детстве, и мне нравится эта кличка — Дик. Что-то в ней диковатое, волчье, да и короткое, звучное. А название повести «Дик возвращается в стаю»… Знаешь, собака возвращается в стаю, это все равно, что человек возвращается в семью. Где бы его судьба ни носила, но он вернется. И вот мой Дик после многих приключений возвращается в стаю. И герой мой, Кряжев, устал бегать по меридианам и возвращается домой.

— Думаю, оправданы. О, я еще мягко пишу, а в жизни происходит сложнее и тяжелее. С людьми еще тяжелее, чем с собаками, которых я еще щажу, чтобы обильную слезу у людей не выбивать. Но никуда не денешься, факт есть факт: и бьют, и бросают, и голодные собаки, незаслуженно обиженные.

— Да кипа всего. Мне даже неудобно рассказом об этом отвлекать твое время. Отмечали еще мою рабочую, нетворческую деятельность, а уж творческую — многократно. Лауреат премии администрации Камчатской области, еще Бирюков награждал. Лауреат премии имени Новограбленова — это учительская премия за работу в Школе юных литературных дарований. Литературная премия имени Георгия Поротова. А что касается почетных грамот, то, думаю, у нас у всех их много. Всегда приятно, когда не забывают, отмечают. Хуже, когда никто ничего не замечает, как сейчас во многих отраслях, где на первом месте коммерция, деньги.

— Да, все в нашем обществе свели к коммерции, полезен лишь тот, кто деньги приносит. А кто воспитывает, духовными, культурными ценностями занимается — на втором плане. Но немаловажно и то, что написать, издать книгу сейчас проще, это тоже надо учитывать. Раньше всякая рукопись проходила своеобразную цензуру, и уж если выпустили книгу, то она стоила того. Например, вот эта книга, «Сжатие», прежде, чем издать ее здесь, она была отослана в Москву рецензенту Свининникову. Это был известный литературный критик, очень авторитетный. Если он написал, что «надо доработать», то книгу никогда не издадут. Мою книгу он рекомендовал к изданию, и это все решило. Сейчас же решают только деньги, нет никаких фильтров, нет преград, поэтому писатели получаются легко. Но это с одной стороны, а с другой — попробуй, собери эти деньги.

— Да, после этого приняли. Но я принимаю твою ремарку и хочу заметить тем же коммерсантам, вообще спонсорам книг: литература — это часть культуры Камчатки, надо помогать издавать книги. Ничего после нас не остается, кроме немногих вещей и памяти людской. Книги сохраняют память. Это важно, думаю, для любого человека. И я безмерно благодарен спонсорам моих только что изданных книг, на творческом вечере я каждому из них персонально выражу свою благодарность. И это хорошо, что такие люди на Камчатке есть. Благодарю и своих коллег, писателей, которые единогласно проголосовали за издание моей книги прозы, с тем, чтобы обратиться в администрацию за денежной суммой. Книга, как видишь, вышла. И я счастлив.