Моего отношения к Симоне не понимает никто. И не поймет, если сам не испытал того же. Разве я могла отказаться от своего отца, каким бы он ни был – удачливым или не очень? Даже от матери, которая принесла мне столько горя? Пусть она была наркоманкой, пусть исковеркала все мое детство, пусть я выжила не благодаря, а вопреки ей, Лин Марса все равно моя мать. Мать я почти не видела, а когда стала известной, она до самой своей смерти меня шантажировала, выкачивая деньги. Но я платила вовсе не потому, что боялась какого-то разоблачения, все равно все прекрасно знали о моем прошлом, я платила потому, что сумела выбраться из нищеты, подняться с самого дна, и чувствовала себя всегда и перед всеми, кто не сумел или не был столь везуч и талантлив, как я сама, несколько виноватой и обязанной помогать.

Знаешь, Тео, давай не будем верить обвинениям против Симоны. Даже если она и брала себе что-то из моего, то это просто по привычке. Ведь в юности мы жили единым целым, когда все было общим, особенно несчастья. Я знаю, что она выдумывает много глупостей, утверждает, что из Эдит Гассион стала Эдит Пиаф благодаря в первую очередь ей, а уж потом кому-то другому и даже самой себе.

Знаю, что, когда меня не будет, она еще многое придумает такого, чего просто не могло быть. Знаю и прошу об одном: не мешайте ей. Пусть рассказывает небылицы, если ей так легче. Те, кто знает меня, и так поймут, где глупые выдумки, а зрителям совершенно неважно, присутствовала ли где-то Симона Берто и была ли она вообще моей сестрой, для моих зрителей куда важней то, какие я песни пела и как держалась на сцене.

Симона – мой черный ангел, гирей висевший на ногах почти всю жизнь, но тем ценней, что я все же смогла подняться даже при таком грузе. Ведь смогла, Тео? Пусть она тешит свое самолюбие уверенностью, что всегда пела лучше меня, пусть завидует, пусть радуется, что теперь мне уже не в чем завидовать. Сейчас только две причины для зависти по отношению к старой развалине Эдит Пиаф – любовь зрителей и твоя любовь, Тео. Ни то ни другое ей не было и не будет дано, потому мне жаль Симону Берто, потому и прошу не преследовать ее даже за совершенное и за нелепости, которые она обо мне рассказывает.

Когда она была в моей жизни, я звала ее иначе – Момоной. А теперь вот зову Симоной, потому что в моем представлении это два разных человека. Момоне я верила, с Момоной рядом прожила столько трудных и прекрасных дней, столько всего вынесла, делила жалкий угол и последние су, горе и радость, надежду и отчаянье, Момона – это та, что не могла предать или распустить гадкий слух. Она неприкосновенна в моей памяти.

Эта память разделила одного человека на Момону и Симону. Первая осталась в моей душе, а вторая… вторая рядом многие годы – и до моего успеха, и при нем. Первая была словно моей собственной половинкой, вторая завидовала и пользовалась моим успехом, как рыба-прилипала. Первая поддерживала меня хотя бы одним своим существованием, вторая беззастенчиво обирала (мне не жалко, совсем не жалко!) и обливала грязью за глаза. Эту вторую ненавидели все мои друзья, и только я верила, что в ней живет та, первая.

Нужно прожить большую и трудную жизнь, чтобы понять, что не было первой и второй, была только вторая, которая действительно считала, что судьба несправедливо обошлась с ней, дав мне больше певческого таланта, а потому я должна всю жизнь платить ей. Я платила…

Но теперь я зову ее Симоной, пусть Момона так и живет только в моей памяти, ее не стоит трогать, должно же быть и у меня в прошлом что-то хорошее.

К этому времени Симона, забыв о моей «неспособности» зарабатывать деньги и основательно потеряв свою собственную гибкость, просто прилипла ко мне. Дело в том, что ей вообще нечем было зарабатывать, кроме собственного тела. Но она, как и я, мала ростом, тоща и непривлекательна внешне, да и в «жрицы любви» не спешила. Работать где-то постоянно «сестричка» тоже не умела, она привыкла к свободе улицы. Но улица могла прокормить гимнаста Гассиона с его дочуркой, но никак не Симону Берто, зрителей на улице мало интересовала девушка, умевшая крутить сальто.

Зато я пела. Причем я уже прошла школу пения в казармах, куда мы ходили выступать сначала с отцом, а потом с парой – Раймоном и Розали. Мы знали подходящие песенки, изучили непритязательные вкусы публики, я научилась играть на банджо и губной гармошке, хотя на гармошке мне не нравилось и это мешало, а банджо сильно отвлекало.

Знаешь, когда на улице поешь перед зрителями песни о любви и страданиях и при этом подыгрываешь себе, слушают внимательно. Однако стоит затихнуть голосу и струнам, как публики след простыл, то есть нужно успеть собрать деньги, пока звучит песня, иначе хороших заработков не будет. Это означает, что выступать нужно вдвоем, да и без сбора денег вдвоем надежней: напарница поможет, поддержит, подстрахует.

В каждом деле есть свои тонкости, я знаток улиц и артистических заработков на них. В любом дворе, на любом перекрестке я сразу скажу, сколько можно заработать там за час. Когда сейчас вижу уличных артистов, хотя это бывает очень редко, им не позволяют петь или крутить сальто, мгновенно понимаю, на что человек годен. Знаешь, бывало, когда я подходила и пела вместе с такой девушкой. Дважды меня просто… прогоняли, считая конкуренткой, но чаще узнавали и деньги бросали щедро.

Один раз за такой «концерт» я заработала столько, сколько раньше получала за неделю. Девушка, которой я помогала петь и отдала всю выручку, была счастлива. Правда, пришлось посоветовать ей сменить репертуар или перестать петь вообще, голоса у бедолаги не было. Я пригласила ее работать и жить у себя, но, когда она пришла, Симона прогнала конкурентку прочь. Она вообще очень ревниво относилась ко всем, кто крутился вокруг меня.

О девушке я узнала много позже, снова случайно встретив на улице, только теперь… выбрасывающей своего новорожденного малыша в мусорный бак! Да-да, было и такое. Глупышка, видно, родила от кого-то и решила оставить ребенка у помойки в надежде, что его подберут добрые люди. Меня полоснул по сердцу взгляд светло-голубых глаз. Не сразу вспомнила, где уже видела такие, а потом бросилась догонять.

Я дала ей чек на большую сумму денег, которых было бы достаточно, чтобы жить, пока младенец не подрастет, не знаю, что сделала эта глупышка, надеюсь, не просадила деньги в пивной и не отдала малыша кому-то. Если честно, вчерашней бездомной очень трудно с толком потратить большую сумму, этому тоже нужно учиться. Но когда я предложила в случае необходимости прийти в мой дом, она фыркнула:

– Уже приходила, мадам! Меня прогнали, как шелудивую собаку.

– Кто?!

– Откуда я знаю, ваша помощница…

По описанию я поняла, что это была Симона.

Симона ревновала меня всегда, ко всем и ко всему. Глупо, но она даже радовалась, что я по утрам была не в состоянии петь нормально. Не знаю, может, потому, что родилась ночью, может, еще почему, но мне действительно легче во второй половине дня или ночью, по утрам я безвольная и бессильная. Симона наоборот, она утром свежа и бодра, а ближе к полуночи клюет носом, словно старая карга. Она моложе меня, но пыталась и здесь дать понять, что без нее я никуда. Пришлось предложить… несколько дней попеть по очереди.

Выглядело это так. Мне просто надоело ворчание Симоны, что я ни на что не годна, что она вынуждена и петь, и играть, и деньги собирать. Эта дурочка была убеждена, что поет не хуже меня.

– Хорошо, давай будем петь по очереди.

– Как это?

– Сегодня ты, а я собираю деньги, завтра наоборот.

Самоуверенная Симона согласилась. Я тоже была самоуверенной, иначе на улице не проживешь, но всегда готова признать, что не могу крутить сальто, как она, играю на банджо хуже, но пою-то лучше!

Симона вполне привычно начала день, заработала первые франки, мы смогли сходить позавтракать. Обычно после этого петь начинала я и продолжала уже до позднего вечера. Но на сей раз продолжила Симона. У нас уже были постоянные слушатели даже из числа полицейских! Они немного подождали, надеясь, что петь начну я, но я только играла.

– Эй, малышка, спой нам «Шаланду».

Я пожимала плечами, показывая на горло, дескать, не могу.

Симона пела заказанную «Шаланду», однако деньги собирать было не с кого, зрители расходились еще до окончания песни. Так повторялось на одной улице за другой. Еще часа через три Симона просто охрипла, и мы ушли домой. Заработка не хватило даже на обед.

– Это потому, что я пела с самого утра.

– Хорошо, завтра я наверстаю упущенное.

На следующий день я действительно пела с удвоенным чувством и напором. Мы заработали больше обычного, но десять франков я положила в карман.

– Это что? – в голове Симоны звучала уже не просто ревность, а настоящая обида, обычно мы делили деньги поровну или тратили вместе.

– Это на завтрак, чтобы тебе не пришлось петь с самого утра. Поедим, и начнешь с обеда.

До сих пор помню, как вытянулось лицо моей названой сестры.

– А ты завтра петь не будешь?

– Завтра твой день.

– Но, Эдит…

– Мы же договорились?

На следующий день заработок был никудышным, мы ужинали хлебом и на завтрак отложить не смогли.

– Я буду петь с утра, пока ты придешь в себя.

– Нет, не нужно, я справлюсь сама.

Я заставила себя встряхнуться и пела с самого утра. Конечно, это тяжело, но уже через час у нас был завтрак. Дальше все пошло как обычно – я пела, Симона собирала деньги. У нас снова было на что обедать и ужинать. Симона рассказывала журналистам, что зачастую нам не на что было завтракать и она вынуждена была драть горло по утрам, чтобы заработать на кофе с булкой. Это неправда, да, мы были похожи на нищих, редко мылись, потому что в нашей комнатухе вовсе не было воды, наша одежда больше подходила для мусорного бака, чем для носки, но бывало, в день мы зарабатывали по триста франков, это большая сумма для двух не обремененных семьей девушек. На эти деньги можно было одеться и вымыться, но мы предпочитали потратить все на ресторан.

Удивительно, но нас в таковые пускали; конечно, не в богатых районах Парижа, в шестнадцатом округе нас и к ресторану не подпустили бы, но все равно. Мы просаживали деньги, на которые спокойно могли бы жить несколько дней, если экономно. Жить, не выходя для выступлений на улицу, понимаешь, но стремление петь каждый день выше наших, во всяком случае моих, сил. Даже если не платили, я бы все равно пела.

Это болезнь, Тео, которой ты, к сожалению, не заражен. Но если видеть глаза слушателей, а когда зал большой, свет софитов яркий и глаз не видно, то просто ощущать присутствие слушателей, слышать аплодисменты жизненно важно, значит, ты болен этой болезнью. Я больна, заразилась в восьмилетнем возрасте, впервые услышав аплодисменты в свою честь, и больна до сих пор, причем болезнь усиливается. Тебе не понять, когда каждый выход к публике словно первое свидание, когда тебе непременно нужно завоевать ее, а для этого ты делаешь все, на что способна.

Это верно, если я не сумею завоевать сердца тех, кто сидит в зале, они больше никогда не придут на мой концерт, как бы меня ни расхваливали газеты или радио:

– Эта Пиаф? Нет, я слышал ее…

Действительно первое свидание, которое определяет, будешь ли ты симпатична и желанна каждому из сидящих в зале в следующий раз. Именно поэтому я говорю, что не пою для всех, я пою для каждого. Для всех – это «Марсельеза», потому что гимн, потому что символ Франции. А песни о любви для каждого, для каждой, так, словно они единственные во всем зале. Только тогда зал встанет не из-за «Марсельезы», а по велению души. Знаешь, я очень люблю «Марсельезу», но горжусь, когда после «Милорда» мне аплодируют стоя.

Я с увлечением репетировала с Юремером в кабаре, дома за вязанием, но свитер все равно закончить не успела, ко дню выступления у него не хватало одного рукава.

Это столь известный случай – как я выступала с одним рукавом, что и рассказывать не стоит, но я расскажу. Лепле был в ужасе:

– Сказала бы, что тебе нечего надеть, я бы дал денег на нормальное платье!

Выручила все та же Ивонн, она зашла ко мне в гримерку (мне даже выделили личную гримерку, в которой, забившись в уголок, сидела Симона. Подозреваю, просто чтобы меня заранее никто не увидел, я была сюрпризом). Лепле с досадой показал певице на меня:

– Ивонн, ты только посмотри!

Та все поняла с первого взгляда.

– Ничего страшного, успокойся и не дергай девочку.

Она покрутила в руках свитер, потом лукаво посмотрела на меня:

– Шарф с тобой?

– Да.

– Надевай свитер.

Вместо недостающего рукава на моей тощей руке оказался тот самый красивый белый шарф. Правда, чтобы его закрепить, у нас нашлась всего одна портновская булавка. Не слишком надежно, но ничего другого просто не нашлось.

– Я же говорила, что пригодится! Руками не размахивай и старайся не дергаться. Помаду бы сменить, где ты только нашла такую яркую!

Но Лепле махнул рукой:

– Пусть так!

Он схватил меня за ту руку, где рукав был, и потащил в зал:

– Пойдем, не то посетители начнут расходиться, а я им обещал нечто заманчивое.

Меня задело то, что я это самое заманчивое, но обижаться некогда.

– Друзья, несколько дней назад на улице Труайон я услышал, как поет вот эта девочка. Я не мог не привести ее спеть вам. Как видите, у нее нет вечернего платья, нет даже чулок, но у нее есть голос, который вы не забудете, единожды услышав. Итак, перед вами Малышка Пиаф.

Никто не засмеялся, зал встретил меня тишиной, недоуменной тишиной… Потом Морис Шевалье сказал, что это действительно была недоуменная тишина. К хорошо одетой, изысканной публике, привыкшей к эстетическому наслаждению (в «Джернис» не распевали фривольных песенок, хотя он славился своей гомосексуальной направленностью, о чем я узнала позже), Лепле вывел девчонку с улицы, почти замарашку. Потом я поняла, почему он не переодел меня, это была фишка.

Лепле сошел с ума? Но те, кто знал Луи Лепле и его нюх на таланты, смотрели с интересом, ясно, что он откопал нечто новенькое. За этот вечер зрители уже выслушали и увидели немало, пожалуй, даже устали от избытка впечатлений и вполне могли обойтись без Малышки Пиаф, просто ужиная под негромкий наигрыш на рояле. Эти воспитанные люди терпели меня просто из вежливости.

Перед хорошо одетыми дамами и господами стояла уличная девчонка, которой приходилось прятать руки за спину, чтобы не было видно, что они красны, и не забывать, что жестикулировать нельзя, иначе свалится шарф и все увидят недовязанный рукав свитера.

Сначала отсутствие привычных выкриков одобрения и вообще какой-то реакции повергло меня в ступор, но Юремер подбодрил:

– Ну, малышка, ты готова?

Он тихонько дал мне аккорд для настройки, и я вскинула голову. Нет, я не смотрела в зал, это было выше моих сил, смотрела куда-то поверх голов. Я не заплачу, ни за что, они не дождутся! Прислонившись спиной к колонне, я начала петь. Куплет пела, не поднимая глаз, в зале было тихо… Но когда дошло до припева под слова «это мы девчонки, это мы бродяжки…», я все-таки посмотрела на слушателей и едва не запнулась. Никаких ухмылок, вокруг внимательные, серьезные лица.

Даже я понимала, что такие песни не поют в подобных местах, в кабаре люди приходят развлекаться, а не переживать, но меня слушали очень внимательно. Это не просто придало сил, а вселило уверенность, и вдруг… на последнем припеве при словах «колокола, звоните по бездомным девчонкам!» я вскинула вверх руки! Случилось то, что должно было случиться, – шарф скользнул с моих плеч и всем открылся недовязанный рукав моего свитера.

Это последние слова песни. Только не плакать, потому что слезы вкупе с недовязанным свитером вызовут смех, а это худшее, что можно услышать после такой песни! Лучше уж гробовое молчание.

Я давно усвоила, что самые длинные мгновения в жизни – это когда ты начинаешь петь, и еще длиннее после окончания. Даже зная, что аплодисменты будут, более того, будет овация, я все равно замираю на долю секунды перед этими аплодисментами, и эта доля секунды длится очень долго, поверь!

А тогда она показалась вечностью. Два мгновения я уже не выдержала бы – умчалась в гримерку и дальше на улицу, и никто, даже Лепле и Ивонн Балле с Морисом Шевалье, не смогли бы вернуть меня обратно.

Но я не успела, потому что раздался гром аплодисментов! Мелькнула мысль, что они подстроены Лепле, чтобы хоть как-то подбодрить, но нет, аплодировали действительно зрители, более того, с разных сторон неслись крики «браво!». И никто не обратил внимания ни на упавший шарф, ни на отсутствие рукава.

Вот теперь не расплакаться оказалось еще трудней.

Но я не успела начать вторую песенку, как мне был сделан еще один подарок. Я и сейчас готова поклясться, что это был голос Мориса Шевалье. Шевалье, который в те годы был сверхпопулярен, на их с Ивонн Балле выступления в «Паласе» и в «Казино де Пари» собирались толпы:

– А у малышки неплохо получается!

Ты представляешь – впервые в жизни исполнять что-то не на улице на ветру и перекрикивая уличный шум, а в кабаре, да еще и таком, ничуть не похожем на пивную Лулу, тоже заносчиво называемую кабаре, и услышать от кумира парижан Шевалье, что у тебя неплохо получается! Тео, это были самые важные аплодисменты для меня, самые важные оценки, это означало, что я могу стать настоящей певицей, что меня признает не только улица из жалости, но и знатоки.

Из жалости?.. Хорошо, что эта мысль пришла мне в голову на последних аккордах третьей песни. Конечно, из жалости! Все эти люди просто пожалели Малышку Пиаф, такую несчастную замарашку, притащенную ради их развлечения Лепле. Девочка нищая, ей нечего есть, она поет уличные песни… Все это сидящих в зале не касалось вовсе, они не чувствовали себя передо мной обязанными, почему бы не поддержать замарашку, аплодисменты ведь не оплачиваются…

Чтобы скрыть брызнувшие из глаз слезы, я метнулась прочь со сцены. Схватив свое пальтишко, принялась как попало заталкивать руку в рукав. Из-за спешки не получалось…

Следом за мной в гримерку вошел сияющий Лепле. Улыбка на его лице тут же сменилась изумлением.

– Ты куда?

– Они смеются надо мной, они из жалости! Я больше не буду петь…

– Что?!

Я набрала побольше воздуха в легкие и выпалила одним духом:

– Они аплодировали мне из жалости, как нищей девчонке с улицы! Я никуда не гожусь!

С трудом сдерживаемые слезы прорвали плотину и хлынули уже в три ручья. А Лепле вдруг… захохотал:

– Ты победила, девочка, ты завоевала зрителей! Дуреха…

Он прижал меня к себе. Лепле не слишком высок, но я очень мала, потому получилось, что я рыдала, уткнувшись ему почти в живот. А он гладил мои спутанные волосы и убеждал:

– Так будет завтра и всегда. Верь мне, я знаю толк в успехе…

В гримерку вошли Ивонн и… Морис Шевалье.

– Какая ты молодец, Эдит, сдержалась! Я бы разревелась прямо на сцене. Какой успех!

Кажется, я звучно шмыгнула носом, растирая по лицу помаду единственным рукавом свитера… Это вызвало общий хохот.

– Луи, ты открыл бриллиант! Скоро наши залы опустеют, весь Париж будет осаждать твое кабаре, чтобы послушать голос Воробушка.

Говорил ли эти слова Морис Шевалье? Какая теперь разница? Может, мне и показалось, может, моя память выдумывает. Но то, что с этого вечера у меня началась совсем другая жизнь, – совершенно точно.

Зрители хотели бы еще послушать находку Лепле, но Ивонн посоветовала:

– Дай девочке вволю выплакаться.

– Я надеюсь, ты не опухнешь от слез до завтрашнего вечера? Нужно, чтобы зрители все же узнали тебя, немало тех, кто присутствовал сегодня, придут и завтра. Да постарайся довязать рукав, лучше все-таки с двумя…

Ты не видел «Равнодушного красавца»? Конечно, ты не видел «Равнодушного красавца». Тео, мне становится дурно от одной мысли, что, когда мы репетировали и играли эту пьесу Жана Кокто, ты был совсем маленьким мальчиком, года три-четыре, не больше.

Да, это так. Премьера состоялась перед самой войной, в 1940 году.

Придется рассказать тебе о Кокто и его пьесе, вернее, о «моем» Кокто, потому что Жана ты знаешь.

Тео, мы так мало пробыли с тобой вместе, а мне так много надо рассказать тебе.

С Кокто мы познакомились после моего триумфального возвращения на сцену уже с именем Эдит Пиаф. Он столь восторженно отозвался обо мне в статье после концерта, что не запомнить этот отзыв я не могла. Для меня Кокто был чем-то заоблачным, Раймон и Буржа все же приучили меня читать не мусор, который посетители парков безжалостно бросают на скамейках, а настоящие книги. А потому имя Кокто не было для меня пустым звуком. Я зачитывалась его стихами, пьесами и втайне представляла, как сыграла бы сама.

И однажды, набравшись смелости, попросила:

– Напиши что-нибудь для меня? Пусть не настоящую пьесу, а что-то одноактное.

Конечно, я имела в виду, что это будет нечто, в чем я буду больше петь, а не играть, хотя играть очень хотелось. Но Кокто решил иначе и написал «Равнодушного красавца», на роль которого пригласил Поля Мерисса.

Знаешь, в этой пьесе все удивительно – и мое участие, и участие Поля, и, конечно, сама пьеса. В ней два действующих лица, но у мужчины нет и слова, он только присутствует. Это просто один длиннющий монолог женщины, сначала ждущей загулявшего любовника, потом выказывающей ему свою обиду, а потом и вовсе смиряющейся с его поведением.

Главная героиня – певица, как и я, живущая с любовником (как и я). Возвращаясь поздно вечером после выступления, она привычно не застает своего возлюбленного дома и начинает возмущенный монолог о том, какая сволочь ее любовник, которому так трудно просто взять трубку и позвонить, чтобы сообщить, где он находится.

Но стоит зазвучать его шагам на лестнице, и весь ее пыл улетучивается. И хотя она выговаривает все, что накипело, чувствуется, что готова, как всегда, простить. Длинный монолог, великолепно демонстрирующий переход женщины от возмущения, упреков, даже угроз к настоящему отчаянью и готовности смириться и дальше терпеть выходки любовника. За все это время Поль Мерисс не произносил ни слова, он раздевался, читал газету, одевался и… уходил! И все молча, словно беснующейся женщины и не было рядом.

Кокто великолепен, никто, кроме него, не смог бы написать вот такой монолог на пять страниц, который и произносить, и слушать одно удовольствие! Он мастер создавать то, что никто другой создать неспособен.

Зрителям, привыкшим слышать мое пение, теперь видеть меня, произносившей длиннющий монолог, было странно. Но понравилось, спектакль приняли очень хорошо.

Очень точен выбор Поля Мерисса на роль красавчика Эмиля. Вообще-то, Поль выступал с несколько своеобразными номерами, он… насмешничал, иногда распевая несколько фривольные и даже пошловатые песни. Но Мерисс именно такой красавец, какой описан Кокто, – элегантный, уже чуть тронутый временем, а оттого еще более привлекательный. Ироничный и спокойный до цинизма.

Позже я поняла, что Кокто просто списал пьесу с нас с Полем, но тогда мне так не казалось. Стала бы я ждать и вот так переживать из-за отсутствия дома любовника, вот еще, тем более вот такого, который просто не обращает внимания на все тирады женщины. Ни за что!

Жан умница, он просто увидел то, что ждало меня впереди, и несколько утрировал мои будущие чувства.

Нет, Мерисс не заставлял меня вот так беситься, пока он отдыхал в кабаках, но ревновала я его сильно и сцены устраивала куда хлеще описанной в пьесе. Но главное – Поль был столь же невозмутим.

Я в очередной раз сменила жизненного наставника и, знаешь, сейчас я думаю, что именно Поль был последним, потому что дальше учила уже я, правда, не жизни, а мастерству на сцене. Мерисс похож и не похож на Раймона одновременно. Он тоже держал меня в руках, тоже терпеть не мог моих прежних друзей и не подпускал ко мне Симону Берто, тоже учил меня хорошим манерам.

Но Поль делал все не так, как Ассо. Он не диктовал, а просто насмешливо, иронично подсказывал. Вот тогда-то я и узнала о том, что мисочка с водой существует для ополаскивания пальцев во время перемены блюд, но это было сказано не менторским тоном, а в виде совета не путать ее со стаканом напитка. И так во всем.

Ироничен, почти циничен, невозмутим, безумно красив и молод, образован, он – мальчик из богатой семьи, а я – взрывная, часто несдержанная, резкая, совершенно не умеющая контролировать свои эмоции – дочь нищего уличного акробата, совсем недавно не подозревавшая, что одежду нужно стирать. Поль воспитывал меня не меньше, чем делал Раймон, но никогда не выходил из себя, а на мой бунт отвечал ледяным спокойствием. Любому известно, что в таком случае ярость еще больше, однако это Мерисса совершенно не смущало; когда я доходила до рукоприкладства, он спокойно отвечал мне тем же, и все быстро стихало, переходя на объятья и поцелуи.

Как говорил позже Поль, он вовсе не собирался становиться моим любовником, я его ничем не привлекала, но как-то само собой получилось, что мы стали жить вместе. Не просто вместе, не в гостинице, а в своей квартире. То есть квартира, конечно, была съемная, но ведь квартира! Тео, ты можешь смеяться, но я никогда не жила в своей квартире! С Симоной и отцом мы ютились в паршивых гостиницах, у «мамы Тины» было заведение, постоянно полное всякого сброда, с Раймоном у нас тоже не было квартиры, он считал, что еще не пришло время, в гостинице удобней.

Может, он и прав, но почувствовать, что у тебя своя постоянная спальня, что большой черный рояль, который стоит в гостиной, предназначен для твоих занятий, что, давая адрес, ты можешь назвать не номер гостиницы, а квартиру… Тебе не понять, ты всегда жил дома. Или почти всегда.

У меня была секретарша, не такая, как Сюзанна, которая больше приглядывала, чтобы я не наделала глупостей и ошибок в текстах телеграмм, а девушка, отвечавшая за мои бумаги и связь с теми, кто так или иначе желал со мной общаться. Подозреваю, что ей были даны строгие инструкции по поводу Симоны и остальных, потому что моя подруга не показывалась все это время.

Более несочетаемую пару трудно представить. Поль был аристократ, его отец – директор «Сосьете Женераль», мой – уличный актер; он изучал право, я совсем недавно научилась нормально держать ручку в руках; он высок, красив и отменно воспитан, я – маленькая, всклокоченная, дерганая девчонка. Наверное, противоположности притягиваются, мы были вместе. Единственное, где я чувствовала себя сильней – сцена. Тут я уже могла дать фору любому Полю, и не только в пьесе Кокто, прежде всего в песне.

Мы стали выступать вместе, причем на сей раз я сделала «шаг вниз», придя к полному удовольствию владельца, в кабаре, где выступал Мерисс. Я не могла иначе, это вовсе не было такой уж уступкой, шла война, но жизнь-то продолжалась, нам нужно было зарабатывать на жизнь, нужно петь.

Удивительно, но мне даже после войны особенно не пеняли на то, что выступала; казалось, мой голос должен звучать, чтобы парижане понимали, что Париж не умер даже под черными свастиками в белом круге. Я как-нибудь расскажу тебе о выступлениях во время войны и о том, как мы ездили в лагеря и к французским рабочим, отправленным в Германию, а еще, как помогали еврейским семьям бежать в южную часть Франции и посылали туда деньги. Я не считаю это героизмом, мы просто жили. У меня было очень много друзей-евреев, я не понимала, почему их нужно уничтожать или загонять в гетто, но и многие немцы оказывались вовсе не чудовищами с капающей с клыков кровью. Разобраться в этом трудно, я пела песни об уходе молодых парней на войну и об их гибели, но с куда большим удовольствием пела о любви.

Но о войне в следующий раз, сейчас вернусь к Полю Мериссу.

Поль играючи научил меня тому, что не смог внушить Раймон. Научил, потому что не учил нарочно. Я ведь страшно упрямая и своенравная: если мне твердить, что нельзя чесать в затылке, я непременно буду делать это из чувства противоречия. Ассо постоянно диктовал менторским, назидательным тоном. Я Раймону очень благодарна, он действительно тогда спас меня и многое преподнес, он создал из Малышки Пиаф Эдит Пиаф, показав всем, на что я способна.

Но я уже выросла из коротких штанишек, а Ассо все продолжал утирать мне нос и подсказывать, в какую руку взять вилку (это, конечно, образно говоря). Поль делал иначе, он показал мне, что существует другой мир, отличный от моего уличного и даже от того, который я видела в «Джернис». Это мир утонченных правил, контролируемых чувств, эмоций, мир аристократии. Конечно, я видела этот мир, но только со стороны, только когда выступала перед живущими в нем. С Мериссом я в него попала.

Никто не заставлял меня ни соблюдать, ни даже осваивать правила хорошего тона, я сама пожелала ими овладеть. Никто не учил выражаться прилично, и что прочитать не диктовалось, а советовалось. Наверное, уставшая от многих жестких учителей, я и приняла такой способ воспитания. Поль не подтягивал меня, не гнал вперед, я сама тянулась, а если что-то делается по собственному желанию, то получается куда легче и быстрее. То, что не сумели или не успели Папа Лепле и Раймон Ассо, завершил Мерисс. Кокто смеялся надо мной:

– Эдит, ты становишься аристократкой!

Это не так, аристократкой я не стала, не мое, но Поль Мерисс меня многому научил.

Не стоит думать, что у нас все было так гладко. О… какие сцены я устраивала!

Я ревновала своего циничного красавца, ревновала до безумия к каждой женщине, с которой он заговаривал, потому и перешла петь в кабаре «Адмирал», где пел и Поль. Сцены ревности часто начинались (и заканчивались) в такси, я просто не выдерживала до дома. Мерисс сначала молчал, а потом… Однажды я, взъярившись окончательно (у меня был повод), собралась бежать, только выйдя из такси у нашего дома. Мне было все равно куда, хоть обратно к Симоне, на улицу. Но Поль не позволил мне этого, он подставил подножку, а когда я грохнулась на асфальт, еще и прижал ногой. Все так же спокойно расплатился с водителем, потом поднял меня, перекинул через плечо, невзирая на сопротивление, и понес в дом. Так домой я еще не возвращалась! Ну разве можно сердиться на этого человека?

Но его ледяному спокойствию я так и не научилась, сейчас думаю, что это хорошо. Ты представляешь себе невозмутимую Пиаф? Брр… глупость! Артист, особенно певец, не имеет права быть спокойным, а если уж он невозмутим, то все должны понимать, что это маска. Именно такую истину я пыталась вдолбить Мериссу.

Да, была сфера, в которой я могла дать ему сто очков вперед, и давала. Как бы ни воспитывал меня Поль, на сцене я сильней. И однажды вдруг заявила:

– Твои концерты – сущее дерьмо!

Чего я ждала, что Поль разозлится, побьет меня или просто не заметит мой выпад? Зачем вообще это говорила? Я мало надеялась, что он обратит внимание на мою оценку, но молчать просто не могла, я сказала то, что думала, может, и в резкой форме. Я могу соблюдать правила приличия во всем, что не касалось работы на сцене, могу быть вежливой, даже приятной, но если я вижу, что что-то делается вполсилы или просто кое-как, то к черту вежливость! Ты, Тео, с этим знаком, испытывал на себе.

Это так, я не отказываюсь, признаю, что бываю груба, резка, нетерпелива, даже несправедлива, но только тогда, когда вижу плохую (или недостаточно хорошую, если человек талантлив) работу или жизнь в половину сердечной силы. Тебе понятно? Попробую еще объяснить.

Я – певица, умею и хочу только петь. Я пыталась сниматься в кино, но это не мое, мое дело – сцена и единение со зрителями во время выступлений. А еще репетиции, потому что единения не будет, если ты не сделала работу за кулисами на все сто двадцать процентов. Сначала нужно умереть, репетируя, потом воскреснуть и умирать уже каждый раз, исполняя. Если ты отдашь душу, она к тебе вернется с аплодисментами, если пожадничаешь… нет, тогда и выходить на сцену нечего!

Я максималистка: все или ничего! Запомни, Тео, сколько отдаешь, столько и получаешь. Так во всем, и в репетициях тоже. О выступлениях я не говорю. Неважно, что за зал перед тобой, сколько в нем сидит зрителей, хоть десять, иногда я пою (пела) для друзей, но все знают, что вкладываю души столько же, сколько и в «АВС» или «Версале». Два человека или две тысячи – это все равно слушатели, для каждого из которых надо петь отдельно. Я однажды говорила, что пою не для всех, а для каждого. Это правда, но только так – отдавая сердце каждому, кто слушает, даже если это запись для пластинки, а ты стоишь перед микрофоном в студии, зрителей не видя, все равно обращайся к каждому, и тогда тебе откликнутся.

Постарайся это понять, мой мальчик. Если поймешь, станешь великим певцом. Певец не тот, кто демонстрирует свои вокальные возможности, а тот, кто разговаривает песней со слушателями. Можно говорить шепотом, если от души, то все затихнут, чтобы этот шепот услышать. От души громко получается даже без голоса.

Но вернусь к Полю, а то что-то перешла на менторский тон, за который ругала собственных наставников.

Мериссу я так и заявила:

– Все твои выступления – настоящее дерьмо!

А он… нет, он не отвернулся, не усмехнулся, не поморщился с презрением. Поль несколько мгновений внимательно изучал мою физиономию, правда, я не смутилась, зная, что права, а потом вдруг попросил:

– Черт побери, объясни!

В другое время ругань из уст Мерисса заставила бы меня раскрыть рот, но в тот момент было все равно. Я действительно объяснила. Нет, дело не в его холодности, если уж Мерисс таков и не умеет держать себя иначе, ломать натуру ни к чему, толку не будет. Нужно изменить антураж.

– Не понимаю…

Я почувствовала его интерес и принялась развивать свою мысль. О, Тео, пожалуй, впервые в жизни я созидала! Вернее, сначала я долго разбивала вдребезги то, что уже создал Поль, разнесла в пух и прах все его усилия, старания, его достижения.

– Ты считаешь, что мой образ никуда не годится?

В тот момент мы забыли, кто из нас наставник, а кто ученица, поменялись ролями. Тео, это немыслимо увлекательный процесс – создавать, лепить, ваять не только собственный сценический образ или манеру исполнения, но и делать это с другим! Со стороны, как говорится, виднее, недостатки Мерисса были передо мной как на ладони, теперь предстояло понять, как их можно превратить в достоинства. Я стала Пигмалионом, но только создавала не самого Поля, а пыталась под него переделать его сценический образ.

Знаешь, иногда это даже труднее. Позже у меня было много певцов, много мальчиков, из которых я лепила то, что считала нужным, ты в том числе. Иногда это делалось весьма успешно, результаты моих стараний гастролируют по всему миру, только Ив Монтан и Шарль Азнавур чего стоят. Но иное – вы, не сложившиеся мальчики, а я взрослая опытная певица, я словно леплю из глины. А Поль был уже гранитным памятником самому себе, его переделать невозможно, можно только уничтожить, что в мои намерения не входило вовсе.

И вот вокруг этого памятника мне предстояло разбить сквер, чтобы придать ему особое очарование. Пусть люди не восхищаются самим памятником, но они приходят к постаменту, чтобы восхититься очарованием всего места.

Проще говоря, мне предстояло научить Поля преподносить себя и свое ледяное спокойствие в таком виде, чтобы оно работало не против, а на него.

Мне удалось, хотя для этого потребовалось понять многие законы сцены и жанра, которые еще вчера были недоступны. Причем дошла я до этого собственными размышлениями, разбирая по косточкам, по шажкам каждый шаг Поля на сцене, пытаясь понять, почему срабатывает или не срабатывает тот или иной прием, почему производит эффект какая-то песня, почему люди в одном случае аплодируют, а в другом раздраженно морщатся.

Это безумно интересная работа – работа мысли, работа души, фантазии, воображения. Она дала результат. Поль Мерисс холоден и спокоен, но при этом его песенки больше подошли бы певичке заведения Лулу, у них идиотские слова и довольно вульгарный смысл. На этом контрасте нужно сыграть. Просто ледяного спокойствия мало, нужно нечто большее. И мы придумываем: Поль собирает настоящий оркестр из серьезных музыкантов, которые идут, правда, сначала на мое имя, но постепенно проникаются идеей. В результате получилось нечто доселе невиданное: на сцену выходил строгий господин, больше похожий на памятник, чем на исполнителя игривых песенок, в исполнении прекрасного оркестра звучало почти симфоническое вступление и… звучали почти куплеты, которые можно услышать в дешевом кабаре. Причем Поль исполнял их совершенно невозмутимо, даже с некоторой грустью в голосе, словно оперную арию или сложный вокализ. Весь его вид говорил, сколько серьезна песня, сколь важна простенькая мелодия; если кто-то смеялся или начинал аплодировать, Мерисс даже приподнимал руку, чтобы остановить все выражения удовольствия, пока занят важнейшим делом. Он должен довести работу до конца, должен допеть, чтобы публика насладилась каждой нотой бессмертного произведения.

Контраст был потрясающий! Петь простенькие песни, словно серьезные оперные арии, с совершенно невозмутимым видом тоже нужно уметь. Мы за кулисами покатывались от смеха, страдали и музыканты оркестра, а Поль стоял, как ни в чем не бывало, спокойно кланялся и так же спокойно исполнял следующий «шедевр». Песни были неплохими, но не более, а вот то, как их принимали, подтвердило мою правоту. Мерисс стал смотреть на меня несколько иначе, ведь теперь я была его наставницей.

Но тут началась настоящая мобилизация, Раймон Ассо ушел в армию раньше. Теперь предстояло отправиться и Полю. А у нас готов спектакль «Равнодушный красавец». Что делать? И тут я использовала свое «служебное положение», то бишь свою известность – написала письмо министру обороны Даладье. Десять дней, я просила всего десять дней, чтобы успеть сыграть премьеру.

Нам их дали. Премьера состоялась, прошло еще семь спектаклей и… Я провожала своего возлюбленного на фронт! Черт побери, кто знает, как сложились бы наши судьбы, если бы не война! Я понимаю, что пострадала от нее куда меньше, чем очень и очень многие, у меня остались живы родные и друзья, удалось избежать арестов, лагерей, даже просто очень крупных неприятностей, а мелких хватает и в обычной жизни. Я прожила достаточно спокойно эти четыре года и потом не была репрессирована или унижена.

Знаешь, Тео, меня все эти годы держала не вера в то, что все немцы будут разбиты и вернутся к себе домой, оставив нас в покое, а просто привычка приспосабливаться к любым условиям. Жизнь так многому научила меня, что я даже оккупацию воспринимала просто как очередные трудности, которые нужно пережить. Как долго? Над этим не стоило даже задумываться, иначе завязнешь.

Мне нужно было работать, чтобы зарабатывать на жизнь, к тому же я не могу не петь, никогда не могла.

Мои мужчины ушли на фронт, и от обоих не было весточки, один не считал нужным писать бывшей любовнице и бросившей его ученице, второй лентяй. Поль если и брал в руки перо, то только чтобы подписать чек. Я осталась одна. Наверное, все это было закономерно, наша жизнь с Полем Мериссом закончилась бы и сама собой, потому что он отдал все, что мог, я все, что смогла, взяла и тоже отдала свое, дальше только врозь. Так в моей жизни бывало часто – я влюблялась без ума, дарила душу, дорогие подарки, старалась сделать из возлюбленного звезду, из некоторых удавалось. Потом чувства охладевали, а любовь не может быть прохладной, она либо горяча, либо ее нет совсем. И тогда следовало расставание.

Я уже много раз говорила, что спешила первой бросить бывшего возлюбленного. Мне часто ставили в укор эти разрывы, иногда беспричинные с виду. Мне много что ставили в вину, говорили, что я слишком требовательная, слишком большая собственница, мол, если человек рядом со мной, то он должен быть полностью подчинен моим желаниям и даже капризам.

Меня называли жестокой, несправедливой, я знаю, но я такова, какая есть, и не могу стать другой. Если бы я изменилась, стала терпимей, мягче, если бы думала прежде всего о тех, кто вокруг или даже рядом со мной, то ничего бы не смогла в жизни. Я думаю прежде всего о песне. Для меня существует один диктатор – публика, только ей я подчиняюсь, в свою очередь подчиняя себе. И со мной могут ужиться только те, кто признает это правильным.

Говорят, мол, я могу заставить смотреть понравившийся мне фильм десяток раз. Если я смотрю, значит, что-то в этом фильме почувствовала, иногда что-то неуловимое, что-то очень ценное. Я никого не заставляю, пусть не смотрят, но те, кто живет одной жизнью со мной, должны действительно жить одной жизнью! Не хотят – не нужно, но если хотят, то пусть подчиняются. Это не капризы, это внутреннее ощущение.

Хорошо, что у Баррье и Фишера хватило ума не рассказывать мне, что они заключили контракт на условиях возмещения убытков в случае провала, иначе стук моих подгибающихся коленок друг о дружку заглушил бы даже собственный голос. Так я переживала, только когда выходила в «Плейеле», потому что ни у Папы Лепле, ни в «АВС», ни впервые перед микрофоном «Радио-Сите» я просто не понимала, что творится. Да и что было терять? А здесь я теряла ни много ни мало всю Америку. Это не громкие слова, после провала в «Плейхаусе» на Бродвее второго провала в «Версале» мне не простили бы. Это означало, что через океан пути нет. Я не знала, что это означало еще и отсутствие денег на обратную дорогу. Хоть подавайся в посудомойки!

Восемь недель «Версаль» аплодировал французской певице Эдит Пиаф, исполнявшей несколько песен на английском! Мы победили. Подчеркиваю: мы, потому что без помощи и поддержки со всех сторон я ничего не смогла бы. На мой успех работала дружная команда – Луи Баррье, Марк Бонель, Робер Шовиньи и еще многие. Кого ты можешь назвать моими друзьями и сейчас? Да-да, великолепную троицу: Баррье, Бонеля и Шовиньи. Добавились еще, но эти никуда не делись. Как однажды сказал Луи: «Мы тебя и на том свете достанем, так что не спеши от нас отвязываться!»

Мы победили, творческий пик «Америка» был взят! Этот штурм научил нас тщательно отрабатывать каждую программу, учитывать все, в том числе и вкусы и пристрастия зрителей, вернее, в первую очередь их. Зрители не обязаны восхищаться тем, что им не нравится, они имеют право слушать только то, что им понятно. «На потребу публике» только у плохого исполнителя значит пошло и низкопробно, самый неискушенный слушатель всегда почувствует плохую работу либо работу, выполненную свысока, ради денег.

Уважай публику, если хочешь, чтобы она принимала тебя.

Сейчас мои песни слушают в Америке и без перевода и подпевают даже на французском, язык уже не столь важен.

Американцы доросли до меня или я к ним опустилась? Ничего подобного, это я доросла до своего слушателя, когда пение стало понятно без дубляжа.

Дорасти нужно до любой публики. Помнишь, я рассказывала о выступлениях в «Троне» и «Красном ангеле» после гибели Лепле, мол, там невозможно перекричать пьяные крики и что именно петь, совершенно все равно. Так вот, это неправда. Я слышала рассуждения, что не стоит метать бисер перед свиньями, нельзя играть классическую музыку в кабаке. Утверждаю обратное: можно! Если хорошо играть Моцарта, то будут слушать даже в кабаке. Только это должен быть Моцарт и соответствующее Моцарту исполнение.

Сейчас я уверенно войду в любой кабак и начну петь, но не потому что меня узнают внешне, а потому что знаю: я могу петь так, чтобы слушали даже в кабаке.

Америка преподнесла мне блестящий урок того, что с любой публикой надо считаться, нельзя думать об успехе как о само собой разумеющемся деле, каждый выход на сцену для артиста как первый и последний одновременно. Это так, потому что в зале всегда найдется тот, кто слышит меня впервые, и, чтобы это впервые не стало последним, я должна сгореть и возродиться, как птица Феникс, в каждой песне.

Запомни это, мой мальчик. Наверняка я не первооткрывательница, это постигли многие до меня, но мне никогда никто не говорил таких умных слов, я нигде не читала. А если бы и говорили… я бы просто решила, что это не про меня. Я из тех глупцов, что учатся только на собственных ошибках. Одно достоинство – учатся!

Но не только репетиции и внешний антураж помогли завоевать американцев. Конечно, в «Версале» собиралась несколько отличная от американских солдат конца войны публика, отличная и от «Плейхауса», но это все равно была публика американская. Можно собрать своих сторонников и просто любителей французской песни на первое представление, но никак не на пару десятков. Чтобы в шикарное кабаре приходили снова и снова, люди должны либо уже любить того, кто там выступает, либо быть уверенными, что полюбят, услышав отзывы уже побывавших на выступлении.

Мы сделали анализ (чем я горжусь не без оснований), пытаясь понять, что именно не так. Внешне все было просто – я мала ростом, у меня некрасивые ноги и нет внешности сексапильной блондинки, резковатый голос. Голос мой конек, в остальном выход нашли тоже простой – авансцену приподняли, чтобы я стояла над всеми. Луи Баррье категорически потребовал (подозреваю, что ему подсказали американцы), чтобы я оставила свою парижскую привычку упирать руки в несуществующие бока. Когда-то этот жест подсказал мне Папа Лепле. Я просто не знала, куда девать руки, и мучительно теребила все, что попадало под пальцы, он посоветовал как-то прикрыть руками бока, чтобы не так бросались выступающие под вязаной юбкой мослы. Так родился мой жест – руки на бедрах.

Но я чувствовала, что это не все. Пришлось задавать вопрос: что любят слушать американцы? Во Франции и по всей Европе с восторгом принимали мои песни-страдания, с мольбой, обращенной ввысь, к Богу, парижане вообще любили песенки с улицы, песенки дна. Европа, только что пережившая кошмар войны, легко откликалась на любую боль в голосе, сопереживая всем героиням моих песен, будь то проститутки или женщины, потерявшие любимых.

В Америке иначе, американцы вообще не любят страдания, предпочитая уверенность, оптимизм, они нация победителей, и не только во Второй мировой… Наверное, иначе освоить такие просторы было просто невозможно, эти черты воспитаны самим укладом жизни еще первых переселенцев. Я говорю всем давно известные истины, но одно дело слышать об этом или читать, будучи в Европе, совсем иное увидеть воочию. По-настоящему понимать менталитет американцев начинаешь, выступая не перед американскими солдатами, готовыми доброжелательно аплодировать французскому воробушку в Париже, а там, у них дома.

Для американцев изначально были неприемлемы мои песни вроде «Господи!..». Там нельзя выходить на сцену в образе жертвы чего угодно, в Америке не принимают жертвенности, там предпочитают действовать, давать отпор, противостоять любым неприятностям, даже если те посланы Небесами.

Ах так?! Я тоже умела противостоять! Никаких заломленных или вскинутых к небу рук. Господа желают веселиться? Пожалуйста! Канкана не будет, но оптимизм обещаю.

Я попыталась представить: в мой дом (хотя что это вообще такое?) приходит человек и в разгар какой-то вечеринки начинает рыдать о прошлой любви, о каких-то потерях… Я, конечно, приму, пожалею, но невольно испытаю досаду: испортил праздник своим нытьем.

А если вообще на празднике перед улыбающимися зрителями вдруг явится этакий страдалец и начнет рыдать? В лучшем случае посмеются, решив, что это грустный клоун, в худшем освищут.

Но ведь я явилась и ожидала аплодисментов. Осознав изначальную ошибку в выборе в первую очередь репертуара для покорения Америки, я посреди ночи разбудила Баррье и принялась ему втолковывать прописные истины. Луи терпеливо выслушал и вздохнул:

– Хорошо, будешь петь радостные песни…

Это сочетание убитого, не до конца проснувшегося, совершенно измотанного заботами и безденежьем Баррье с произнесенным трагическим тоном «радостные песни» было так нелепо, что я повалилась от хохота. Баррье проснулся, и мы смеялись уже вдвоем почти до утра.

Мы покорили Америку, в «Версале» был полный успех! Марлен Дитрих примчалась за кулисы, бросив своего Жана Габена, бросилась обнимать и целовать меня, поздравляя с победой. Надо сказать, это вызвало всплеск нежелательных комментариев со стороны журналистов. Хорошо, что они потерялись среди восторженных откликов на мое выступление. Да, в Америке нужно учитывать все, там не прощают малейшей ошибки, Америка безжалостна к тем, кого возносит на пьедестал; если хочешь быть звездой, нужно соответствовать абсолютно во всем.

Америка подарила мне дружбу с Марлен Дитрих, знакомство со многими замечательными людьми, но главное – она дала мне Марселя Сердана.

И тут мы получили удар в спину. От кого? От моей дорогой Симоны.

Знаешь, Симона столько наплела всем глупостей и гадостей обо мне и моем окружении, что иногда появлялось желание просто вырвать ей глупый язык. Не могла же я оправдываться перед всем миром, доказывая, что я не такая плохая, как обо мне, якобы в моих же собственных интересах, твердит моя подруга, называя себя моей сестрой.

Никогда не думала, что оправдываться придется перед… судьей! Из-за Симоны. Я сейчас тебе сама расскажу, как было, а ты уж суди сам, стоило ли поведение моей подруженьки нескольких полученных от меня оплеух. При этом не мешает помнить, что она с детства жила на мои деньги, и если я никогда не делила на «твое» и «мое», пока мы выступали вместе, и никогда не жалела для Симоны ничего, это вовсе не значило, что она могла черпать из моего, тогда еще далеко не бездонного, кошелька горстями, даже не предупреждая об этом.

Но даже запускание руки в мой кошелек я спокойно простила бы, но она навредила Марселю. За это я подругу готова была убить и не сделала этого только потому, что меня удержали. Симона отделалась ссылкой в деревню с моих глаз подальше. Я в гневе крута не только на язык, но и на руку, и посуда из моих рук летает временами довольно метко…

Сейчас расскажу о неприятностях из-за Симоны.

Мы с Марселем переписывались всегда очень осторожно, не желая давать повода для сплетен и ревности ни его жене, ни другим. Писем было немного, но они были, и возили их нарочные. Марсель ничего не хранил, все было у меня. Разве я могла подумать, что до писем доберется Симона, а главное, как их использует!

Конечно, подруга ревновала, только кого к кому? Все мои возлюбленные не выносили ее на дух. Раймон Ассо, Поль Мерисс, Ив Монтан, даже Жобер делали все, чтобы Симоны не было рядом. Не любил Баррье, терпеть не могли «Друзья», чета Бонель, Шовиньи, коробило даже очень терпимую Маргерит Моно, бесились от одного ее вида или голоса Жину, Требьен, Азнавур, да все… Только я терпела, все еще видя в ней неприкаянную Момону и не желая замечать очевидного.

Не любил и Марсель, словно предчувствуя неприятности. Америка не Франция, а журналисты не полиция, Сердан мог справиться с общественным мнением, но существовал еще закон, по которому сожительство осуждалось. Конечно, нас никто не мог упрятать за решетку, но в случае судебных неприятностей на успехе в Америке можно поставить крест.

Симона это поняла хорошо, а потому заявила, что передаст письма Маринетте, а в полицию заявит, что мы создали незаконную семью! И то и другое было бы катастрофой. Марсель с таким трудом убедил Маринетту отнестись к нашим чувствам с пониманием, а новый скандал мог свести на нет все его усилия.

Мы перехватили Симону буквально на лестнице, затащив обратно в номер. Она царапалась и брыкалась, как могла. Баррье пытался вразумить мою подругу, но безуспешно. Я видела, что у Сердана наливаются кровью глаза, – если бы только он вышел из себя по-настоящему (что бывало очень редко), то от Симоны не осталось бы и мокрого места. Но тут к действиям приступила я.

Если меня разозлить, то я могу свернуть голову и быку. С Симоной я справилась без помощи мужчин. Отхлестав подругу по щекам (думаю, она была шокирована моим наскоком и потому не сопротивлялась), я заявила, что если она немедленно не вернет письма, то, во-первых, я обвиню ее в краже не только их, но и многого другого, во-вторых, если немедленно не угомонится и не отправится обратно во Францию, то больше не получит от меня ни франка и пусть подыхает с голоду на улице!

Симона перепугалась, письма отдала и домой отправилась, в аэропорт ее отвез верный Луи Баррье. Марсель процедил сквозь зубы ей вслед:

– Побоялась обвинений в краже?

Наверное, да, я ведь никогда не задумывалась, куда деваются деньги или какие-то дорогие безделушки, для меня они не имели большого значения. Страшнее предательство той, с которой когда-то делили кусок хлеба и одни туфли на двоих.

На этом все не закончилось, потому что в Париже Симона подала в полицию заявление, обвиняя Марселя Сердана в… избиении! Якобы мы связали ее, а Марсель вообще избил.

Потому по возвращении на родину нас ждал вызов в суд. Очень приятно – стоять перед судьей и отвечать на такие вопросы! Нам предлагали откупиться от Симоны, но Марсель решил иначе:

– Откупаться потом будем всю жизнь, она покоя не даст. Тот, кто предал однажды, будет предавать всегда, кто однажды вкусил сладость шантажа, уже не сможет не угрожать.

И снова он оказался прав – лучше всего открытый и честный бой. Если ты прав, чего же бояться? Сердан настоял на очной ставке с Симоной. Она забрала свое заявление и написала нам два покаянных письма, насквозь лживых и очень неприятных, потому что ее поступки были противоположны ее словам.

А с журналистами все же пришлось объясняться. На вопрос, бил ли Марсель мою подругу, я ответила просто:

– Если бы это случилось, боюсь, нам не о ком было бы говорить, вы должны это понять, помня силу стальных кулаков Сердана.

Конечно, все разрешилось, но мерзкий осадок на душе остался. Просто изгнать из своей жизни ту, с которой я познала столько хорошего и плохого, я не могла, а потому Симоне был куплен дом в деревне и выделены средства на жизнь.

Я не знаю, что движет этой женщиной всю жизнь, нельзя же столько лет просто завидовать. Симона действительно мой черный ангел, через год она снова появилась в моей жизни, я сама позвала, и снова постаралась ее разрушить.

Симона действовала на меня, как гипнотизер, нет, даже сильней. Не всякий гипнотизер может заставить меня заснуть или даже успокоиться, а вот Симона всегда умела заставить делать то, что ей нужно. Я не о деньгах, мехах, драгоценностях или машине, мне не жаль дать эти деньги, я даже не задумывалась, есть они или нет. Но стоило Симоне взять меня за руку и сказать: «Давай, выпьем!», и я, умевшая так хорошо держаться и с Ассо, и с Мериссом, и Монтаном, и с Жобером, с Пиллсом… легко поддавалась, и мы пили. Но мне нельзя начинать, измотанные нервы и организм с удовольствием подхватывают это начинание, и следует срыв, причем надолго.

Нет, я могла и могу пить понемногу, люблю хорошее шампанское, хорошее вино под хорошую закуску, но с Симоной мы всегда пили крепкие напитки, причем плохого качества, и пиво, что обязательно приводило к столь же плохим последствиям. К тому же подозреваю, что в подпитии я поддавалась любым дурным внушениям еще легче. Как можно объяснить такое поведение, в общем-то, нормального человека: напившись, я принялась при гостях изображать из себя… собаку, встав на четвереньки и тявкая на людей? Кошмар, но это было. Я, конечно, не помню, однако слышала рассказ об этом от нескольких свидетелей, которым вполне можно верить.

Но я зря стала рассказывать о Симоне вперемежку с Марселем, их нельзя ставить даже на одну страницу текста.

Сейчас Симона Маржентен (не путать с Берто!) перевернет страницу, и мы начнем снова о Марселе Сердане. Я только что обещала скрупулезно проверить, чтобы записывалось каждое слово, чтобы моя дорогая Симона Маржентен ничего не пропустила из похвалы о себе. Это совсем другая Симона – добродушная, хотя очень строгая, на которую я иногда злюсь, когда не дает мне воли. Видишь – послушно пишет все, что я произношу. А почему, потому что я пригрозила, что возьму карандаш в свои изуродованные артритом руки и буду мучиться сама. Симона Маржентен испугалась и обещала ничего не пропускать.

У «Олимпии» стояли огромные очереди за билетами. Большинство пришло полюбоваться на попытку самоубийства на сцене. Подозреваю, что даже заключались пари, сколько песен я протяну, хватит ли меня на три-четыре или можно будет забирать свои шубы в гардеробе после второй.

Дураки! Я хотела жить, потому что хотела петь. Дюмон и Вокер, сами того не ведая, вдохнули в меня это желание, они принесли то, чего мне в последние месяцы не хватало, – новую песню, да такую, что брала за душу с первых аккордов, с первых слов. Это моя песня, моя в большей степени, чем «Милорд», такая же, как «Жизнь в розовом свете» и «Гимн любви».

Репетиции, репетиции, репетиции… привычная работа, но как же тяжело она давалась на этот раз! Нет, даже если бы мне пришлось не выйти, а выползти на сцену, я бы поползла, понимаешь, отталкиваясь своими изуродованными локтями, ползла бы к микрофону, чтобы спеть. А увидев публику, поднялась на четвереньки и спела так, если бы мои ноги не держали.

Но они держали. Понимаешь, держали – назло всем злопыхателям, всем завистникам, всем, кто не верил, что Пиаф жива!

И все же одно дело репетиции, когда после каждой песни можно прерваться и перевести дух, можно посидеть, в конце концов, и совсем иное – выступление. Час на ногах – это для меня, для моих отекших ног было слишком. Я уже подумывала, что нужно сделать два отделения и в первое пригласить кого-то, но упрямство еще сильно, я решила петь одна. Спеть и победить, в первый вечер хотя бы так.

Баррье взял с меня слово, что, если пойдет тяжело, я прекращу концерт, если он дастся трудно, откажусь от остальных, запланированных на целый месяц. Я обещала, обещала, обещала, прекрасно понимая, что Луи не верит ни единому моему обещанию, но знала, что они действительно закроют занавес, если я хотя бы покачнусь, и больше не откроют, как бы ни просила. Значит, нужно было держаться так, чтобы никаких сомнений не возникло.

Я не могла упасть во время выступления, как упала два года назад, это было бы последнее падение. Но ведь именно этого ждала часть зала. Представляешь, сказать, что ты был на том самом концерте, когда Эдит Пиаф упала в последний раз!

Я никогда не замечала, что сцена такая огромная. Даже во время репетиций, клянусь, она была меньше. Мелькнула дурацкая мысль, что у Кокатрикса раздвижная сцена и нужно было попросить уменьшить ее.

Но глупые мысли лишь мелькнули, тут же пропав. Потому что занавес раздвинулся, и я увидела замерший зал. Мы решили начать с песни Дюмона, потому звучало ее вступление.

«Нет! Ни о чем я не жалею…»

Я забыла о боли, о страхе упасть, о том, что вообще что-то может помешать мне петь. Забыла о своем отекшем из-за кортизона лице, о скрюченных руках, о почти вылезших волосах, об отекших ногах… Я пела, Тео, я снова пела в полный голос полному залу! И зал тоже забыл о моих недостатках, забыл о маленьком росте и дурацкой позе, о том, что голос чуть хрипит, о том, что я должна упасть. Нет, уже после первых строчек песни, клянусь, в зале вовсе не хотели, чтобы я упала и осталась лежать. Ну, не сейчас, вот еще песню… еще вот эту песню… и еще…

Мой голос креп, он словно просыпался, усиливался, заполнял все уголки зала. Происходило чудо – песня, музыка побеждали болезни, я жила и дышала полной грудью, когда пела.

А потом… шквал аплодисментов едва не обрушил потолок. Бруно Кокатрикс позже говорил, что боялся за целостность зала. Он пригласил множество пожарных, чтобы, если придется, усмирить толпу, но пожарные не справлялись, крик стоял такой, что мы с музыкантами не слышали друг дружку. Но, стоило поднять руку, призывая к вниманию, зал стихал мгновенно. На бис занавес поднимали двадцать два раза, это считала не я.

Сколько раз было спето «Нет! Я ни о чем не жалею», не знаю, я могла бы петь до утра, но в очередной раз мне путь на сцену преградил раскинувший руки Бруно Кокатрикс:

– Нет, Эдит! Ты просто убьешь себя.

– Бруно, я сдохну, если не буду петь.

– Споешь завтра, послезавтра, еще и еще. Я расторгну все остальные контракты, и ты будешь петь столько, сколько захочешь. Только не сегодня.

Публика расходилась медленно, словно не веря, что все закончилось, хотя времени прошло немыслимо много. А к моей гримерке выстроилась длиннющая очередь из желающих сказать «браво!».

Это был триумф! Я вернулась, я снова пела, значит, снова жила.

Чем я могу отблагодарить тебя? Однажды я просто спросила. Ты удивленно раскрыл глаза и, как всегда, отвесил большую нижнюю губу:

– За что?

– За все, что ты для меня делаешь, за твою любовь, Тео.

Огромная ручища прижала мою голову к груди (выше не получалось):

– Просто люби меня, Эдит. Просто люби. Больше ничего не надо.

«Жизнь в розовом свете, когда рядом с тобой любимые…»

Эдит Пиаф. 1960 год.

«Марсель, моя самая большая любовь, добывал славу на ринге. Боль от каждого полученного им удара я ощущала как свою собственную…»

Марсель Сердан на тренировке. 1946 год.

«Нам с Марселем было что праздновать – я завоевала Америку, он – титул чемпиона мира! Но главное – мы нашли друг друга. Остальное неважно».

Эдит Пиаф и Марсель Сердан. Кабаре «Версаль», Нью-Йорк. 1948 год.

«Мой первый муж улыбался всегда и везде – даже когда предложил мне развестись всего через полгода после свадьбы».

Эдит Пиаф и Жак Пиллс. 1950-е годы.

«Это я придумала Тео псевдоним «Сарапо» (по-гречески «я люблю тебя»). Жаль, что счастливых дней нам осталось так мало…»

Эдит Пиаф со вторым мужем Тео Ламбукаасом (Сарапо). 1962 год.

«Сильнее всего я любила Марселя Сердана, но Тео ждала всю жизнь. Ради него перешла в православие. Обряд в греческом храме – это очень красиво и волнующе…»

Венчание Эдит Пиаф и Тео Сарапо. 9 октября 1962 года.

«Последняя любовь, последняя надежда… И неважно, что он на двадцать лет моложе, а я смертельно больна…»

«Когда боль становится невыносимой, я говорю себе: у меня есть Тео и моя публика. Ради них стоит жить…»

Одна из последних фотографий Эдит Пиаф. 1962 год.

«Сцена – лучшее обезболивающее. На сцене я забываю о болезни и страданиях. Лишь после концерта я еще могу смеяться…»

Эдит Пиаф после выступления в концертном зале «Олимпия», который она фактически спасла от разорения. 1962 год.

«Тот, кто любит, точечно, знает,

Что влюбленных Господь венчает!»

Эдит Пиаф поет «Гимн любви» после смерти Марселя Сердана

«Господи! Господи! Господи!

Любимого мне оставь!..»

«Ну, давайте, Милорд.

Улыбнитесь, Милорд!

Смейтесь, Милорд!

Пойте, Милорд!»

«Если вы будете слушать,

Песнь о любви спою.

Свою распахну вам душу…»

«Зачем нужна любовь?..»

«Я так тебя ждала!

Мне снова жизнь мила.

И я ликую вновь —

Со мной моя любовь!»

«Нет, я не жалею ни о чем!»

Последний концерт Эдит Пиаф в «Олимпии». 1962 год.