Совершив успешный переворот в октябре 1917 года, большевики провозгласили зарю новой эры. Владимир Ильич Ульянов-Ленин воображал, что революция в России зажжет пламя европейских социалистических революций и создаст новый мировой порядок. В ожидании этого он и его соратники занялись сохранением и углублением завоеваний революции на территории бывшей Российской империи. Партия большевиков вела агитацию и пропаганду, клеймя врагов и завоевывая массовую поддержку. Она также обратилась к тому, в чем революционеры не имели опыта, – к государственному управлению.

Большевики в роли новых правителей России заявили претензии на обширные территории с многоязычным и многоэтничным населением. Это создавало как идеологические, так и практические трудности. Карл Маркс не думал, что социалистическая революция может произойти в такой империи, как Российская. В роли подпольной политической партии большевики уделяли много внимания экономическим и национальным проблемам Российской империи, писали полемические работы и о тех, и о других. Но в роли нового правительства, пришедшего к власти в 1917 году, им предстояло еще много узнать о той стране, где они рассчитывали воплотить теорию в практику и построить социализм. Многие большевистские руководители провели долгие годы в европейской эмиграции и не соприкасались с реальными условиями, имевшими место в большей части России. Они призывали к экономической трансформации и обещали национальное самоопределение, но не обладали конкретными знаниями о землях и народах бывшей империи.

В конце 1917 года к большевикам пришла помощь откуда не ждали. Непременный секретарь Академии наук Сергей Фёдорович Ольденбург предложил им экспертные услуги этнографов, географов, лингвистов и других ученых, большинство которых в прошлом верно служило царю. Среди этих экспертов были ведущие политические фигуры недавно свергнутого Временного правительства. Ольденбург являлся членом Конституционно-демократической (или кадетской) партии и называл себя конституционным монархистом. Он и его коллеги противостояли большевикам как экстремистам и знали, что большевики называют их классовыми врагами. Но вместо бегства из России или сотрудничества с антибольшевистскими силами они активно искали альянса с новой властью. В этом альянсе они видели возможность не только помочь России в войне, но и сохранить свои научные учреждения, а также реализовать свою собственную революционную повестку – с помощью научных знаний превратить Россию в современную страну[39]. Большевики, в свою очередь, признавали Ольденбурга и его коллег ценными источниками крайне нужной информации о землях и народах Российской империи. Две комиссии Академии наук уже составляли этнографические и экономические описания России, которые сам Ленин объявил необходимыми.

Альянс между большевиками и либеральными экспертами облегчался тем, что Ольденбург и Владимир Ульянов были знакомы лично. Впервые они встретились в 1891 году[40]. Ольденбург незадолго до того вернулся из двухлетней поездки в Париж, Лондон и Кембридж, заканчивал работу над диссертацией по востоковедению и преподавал индийские языки и индийскую литературу в Санкт-Петербургском университете. В возрасте 29 лет он уже был автором опубликованных трудов и пользовался международной известностью[41]. Ульянов, студент-юрист, исключенный из Казанского университета за революционную деятельность, незадолго до того получил разрешение сдать экстерном экзамены по юриспруденции в Санкт-Петербургском университете. В марте 1891 года 21-летний Ульянов отправился в Петербург сдавать экзамены и в столице посетил Ольденбурга[42]. Он надеялся больше узнать о своем брате Александре, казненном в 1887 году за участие в неудавшемся заговоре с целью убийства царя Александра III. Александр Ульянов учился в Санкт-Петербургском университете в 1880‐х годах и вращался в одних кругах с Ольденбургом. Оба были членами Студенческого научно-литературного общества – братства и пристанища либеральных и радикальных идеалистов[43].

Ольденбург и Владимир Ульянов принадлежали к одному и тому же узкому кругу образованных людей («обществу»), недовольных тем, что воспринималось ими как политическая, социальная и экономическая «отсталость» России от Запада. Оба критиковали царский режим, ратовали за рациональное государственное управление и научно обоснованные реформы. Оба были в широком смысле западниками, поклонниками Великой французской революции, разделяли секулярное (материалистическое) мировоззрение и жаждали увидеть преобразование России. Но представляли себе это преобразование Ольденбург и Ульянов по-разному и выбрали для себя разные жизненные пути. Ульянов прошел через русское и европейское революционное подполье: тюрьму, сибирскую ссылку и наконец европейскую эмиграцию[44]. В Европе он опубликовал свою работу о стратегии революции под псевдонимом Ленин. В то время как Ульянов мечтал о свержении правительства империи, Ольденбург делал в ней быструю академическую карьеру. В 1901 году он стал членом Академии наук, а в 1904‐м был назначен ее непременным секретарем[45]. После 1905 года он все больше участвовал в работе Императорского Русского географического общества (ИРГО).

К 1905 году Ольденбург и Ульянов прочно утвердились на своих жизненных путях и в политических взглядах; в течение следующих десяти лет оба, каждый по-своему, изучали «национальный вопрос» в Российской империи. Бóльшую часть времени с 1905 по 1917 год Ульянов жил в Западной Европе и в Австро-Венгерской империи, дискутируя с другими социалистами и развивая свою собственную теорию о роли национальных движений в социалистической революции. Ольденбург же провел эти годы в России, организуя экспедиции для изучения земель и народов империи. Когда в ноябре 1917 года они с Ульяновым возобновили знакомство, то обнаружили, что оба в сходной мере ценят потенциал научного государственного управления и разделяют интерес к национальному вопросу. Они наладили рабочие отношения между радикальными революционерами и либеральными экспертами – отношения, повлиявшие на самое формирование Советского Союза.

В этой главе советская национальная политика рассматривается как продукт сотрудничества между большевиками и имперскими экспертами – двумя группами, чьи идеи оформились в более широких общеевропейских рамках и кристаллизовались после Первой мировой войны. В отличие от многих других исследователей советской национальной политики, которые начинают с 1917 или 1923 года и рассматривают Ленина и Иосифа Сталина как единоличных архитекторов советской политики и практики, в этой главе я уделяю основное внимание периоду между 1905 и 1917 годами и сплетаю воедино два отдельных, но взаимосвязанных сюжета[46]. Первый из них – история того, как большевистские теории национализма и национальных движений развивались в ответ на интенсивную политизацию «национальной идеи» в Европе. Второй – как европейские идеи Volk («народа»), «нации» и научного управления империей были принесены в Россию группой этнографов и других экспертов. Два этих сюжета сливаются в один после октября 1917 года, когда большевики и эксперты объединились и стали вырабатывать уникальный «советский» подход к народам Российской империи, опираясь на целый ряд европейских и российских практик и идей (в том числе теории Маркса и Энгельса) и реагируя на ситуацию на местах, в том числе на появление новых национал-сепаратистских движений, которые и сами черпали вдохновение из европейского контекста. Большевики и эксперты преследовали разные, взаимно конфликтующие долгосрочные цели. Но в 1917 году те и другие отложили свои разногласия и начали работу по трансформации бывшей Российской империи в многонациональное государство нового типа, основанное не на «Боге» и «царе», а на секулярной идее прогресса.

После неудавшейся революции 1905 года национальный вопрос в Российской империи стал привлекать все большее внимание властей. Газеты сообщали, что в западных областях, Закавказье и даже Сибири демонстрации в том году приняли «национальный характер». Царь Николай II попытался удовлетворить нерусское население империи, гарантировав ему участие в новом конституционном собрании – Государственной думе[47]. Но национальные партии, вышедшие на сцену в 1905 году, ставили перед собой более амбициозные цели: они требовали у царя даровать национальностям империи культурную и (в какой-то форме) политическую автономию. Эти партии были довольно малы и не представляли массовых движений, но после 1905 года приобрели непропорционально важную роль в политической жизни империи. Некоторые из них стремились пройти в Думу и проходили. Другие не участвовали непосредственно в политике империи, но разрабатывали свои программы в европейской эмиграции; входившие в их число социалисты братались с российскими социал-демократами[48].

Большинство национальных политических партий империи основывали свои программы на предложениях, сделанных в предшествовавшие десять лет национальностям Австро-Венгерской империи. Некоторые воспроизводили положение, выдвинутое австрийскими социал-демократами на Брюннском конгрессе 1899 года: национальностям полагаются национально-территориальные автономии – административные регионы, выделенные на основании этнографических критериев[49]. Другие усвоили требование, высказанное на Брюннском конгрессе южными славянами: каждая национальность должна обладать экстерриториальной (культурной) автономией, или «самоуправлением в языковом и культурном отношении» независимо от территориальных делений. Югославянское предложение (позже принятое и развитое австрийскими социал-демократами Отто Бауэром и Карлом Реннером) стало ключевым пунктом национальной программы Еврейской социалистической партии – Бунда; позже Бунд распространил его среди других национальных партий Российской империи[50].

К 1905 году Ленин и российские социал-демократы начали формулировать собственную позицию по национальному вопросу. Свои идеи они тоже разрабатывали в диалоге с австрийскими социал-демократами и бундовцами. В тот период Ленин отрицал важность национального вопроса в Российской империи, утверждая, что в демонстрациях 1905 года не было ничего «националистического»: местные народы выражали всеобщее стремление к равноправию. Но его тревожила угроза международному единству социал-демократов со стороны национализма; она выглядела особенно острой в связи с тем, что еврейские, грузинские и другие группы социалистов выступали за реорганизацию Социал-демократической партии на основе национального деления[51]. Ленин критиковал предложения Брюннского конгресса, популярные среди этих социалистов, настаивая, что они замедлят социалистическую революцию. Экстерриториальная автономия воздвигнет барьеры между рабочими разных национальностей, федерализм децентрализует государство и затормозит экономическое развитие[52]. С другой стороны, Ленин отвергал и довод польской социал-демократки Розы Люксембург о том, что социалисты как твердые интернационалисты не должны поддерживать вообще никаких национальных движений. По мнению Ленина, не поддерживать права угнетенных наций на отделение от государства-угнетателя значило бы поддерживать деспотизм[53].

Согласно всем источникам, интерес Ленина к национальным вопросам усилился в 1912 году, когда он жил в Кракове – одном из очагов национальных конфликтов в Австро-Венгерской империи. В Кракове Ленин ближе познакомился с межнациональными конфликтами среди многоэтничного населения Австро-Венгрии[54]. Эти конфликты казались особенно серьезными на фоне Балканских войн, в которых сербы, хорваты, словенцы и боснийцы сражались во имя «национального освобождения»[55]. Но больше всего повлиял на Ленина и заставил его осознать важность прояснения большевистской позиции один эпизод в Петербурге. В декабре 1912 года грузинский социал-демократ – меньшевик Акакий Чхенкели произнес речь в IV Государственной думе, потребовав экстерриториальной автономии для национальностей Российской империи. Ленин был разгневан тем, что грузинские меньшевики усвоили «югославянское решение» (к тому времени с энтузиазмом поддержанное австрийскими социал-демократами) и представили его Думе как часть российской социал-демократической программы[56].

Через месяц на партийной конференции в Кракове Ленин осудил позицию грузинских меньшевиков и попросил молодого грузинского большевика написать статью с критикой идеи экстерриториальной автономии. Этим грузинским большевиком был Иосиф Виссарионович Джугашвили. Его статья «Национальный вопрос и социал-демократия» вышла в партийном журнале «Просвещение» весной 1913 года под псевдонимом Сталин. Это был дебют Сталина как автора важных статей по политике партии; четыре года спустя он был назначен народным комиссаром по делам национальностей в новом советском правительстве. Эта статья (вероятно, написанная как минимум отчасти под руководством Ленина) призывала социал-демократов к «дружной и неустанной работе… против националистического тумана». Сталин критиковал Бунд и грузинских меньшевиков за то, что они выставляют «на первый план свои особые, чисто националистические цели»[57].

В своей статье Сталин обрушился на принцип экстерриториальной автономии на том основании, что он упрочивает национальные различия, которые в противном случае сгладились бы по мере роста классового сознания. Согласно Сталину, австрийские социал-демократы совершили решающую ошибку, постулировав нации как неизменные сущности. Он доказывал, что на самом деле «нация является… исторической категорией определенной эпохи, эпохи подымающегося капитализма». Обращая внимание на Российскую империю, он объяснял, что «серьезная ломка» 1905 года и последовавший «промышленный подъем» подтолкнули развитие капитализма, особенно на западных окраинах. Именно капитализм ускорил процесс «хозяйственной консолидации национальностей России», и те «должны были придти в движение». Новая Государственная дума, институт буржуазного государства, «дала новые возможности для оживления наций, новую широкую арену для мобилизации» национальных политических партий[58].

Сталин также разбирал вопрос «прав нации». Он отмечал, что любая существующая нация в принципе имеет право на экстерриториальную автономию и «право вступить с другими нациями в федеративные отношения». Но это не значит, что социал-демократы огульно, без разбора поддерживают эти права. «Обязанности социал-демократии, защищающей интересы пролетариата, и права нации, состоящей из различных классов, – две вещи разные». Сталин настаивал, что даже поддержка социал-демократами права на отделение не безусловна: отделение должно быть выгодно для «трудящихся слоев»[59]. Например, социал-демократы не поддержали бы отделение от России «закавказских татар» (азербайджанцев), поскольку это значило бы отдать их массы на милость татарских «беков и мулл»[60]. Эта оговорка, а также убежденность в способности лишь партии определять, что для масс «выгодно», были центральными пунктами большевистской позиции.

Сталин рекомендовал свое решение национального вопроса для наций, которые предпочли бы не отделяться от Российской империи на этапе «переходного времени» поднимающегося капитализма. Предполагая, что национальные движения возникли в результате политического или экономического угнетения и что у большинства людей нет глубоких национальных чувств, он доказывал: «национальный вопрос» может быть «решен» предоставлением населению «реальных прав у себя на месте». В частности, он предлагал дать «областную автономию» таким «определившимся единицам», как Закавказье, Украина и Польша. Областная автономия отличается от экстерриториальной автономии и федерализма тем, что не делит население по строго этнографическим границам. Национальное большинство и национальные меньшинства станут жить вместе в автономных областях, и у их членов будут одинаковые права, включая право использовать родной язык. Для поощрения духа интернационализма «рабочие всех национальностей» каждой автономной области будут организованы в пролетарские организации, объединенные «в единую партию»; со временем «интернациональная солидарность» вытеснит национальные чувства[61].

Пока Сталин писал свою первую большую статью, Ленин продолжал развивать критику аргументов австрийских социал-демократов и Розы Люксембург[62]. В начале 1914 года он написал статью «О праве наций на самоопределение», важную теоретическую работу, опубликованную тоже в журнале «Просвещение»[63]. Ленинская статья, как и сталинская, была полемической и предназначенной для других социал-демократов. Большевики прибегали к такой полемике для облегчения дискуссий по важным вопросам. Лишь позже эти работы получили статус «священных писаний», в которых советские лидеры и чиновники подыскивали подходящие цитаты для пропаганды либо обоснования тех или иных политических мер. Эти две статьи имели разное назначение и фокусировались на разных вещах. Работа Сталина была направлена против сторонников экстерриториальной автономии и писалась как призыв к другим социал-демократам «дать отпор национализму»[64]. Статья Ленина была направлена против тех социал-демократов, что отвергали сам принцип национального самоопределения. Ленин объяснял, почему большевистская поддержка определенных национальных движений в странах, находящихся на определенных стадиях исторического развития, может ускорить всемирную социалистическую революцию. В этой статье он совершил теоретический прорыв, указав, что иногда социалисты могут воспользоваться мощью национализма в своих собственных целях.

Обращаясь к исторической теории Маркса (согласно которой разные экономические структуры соответствуют разным стадиям исторического развития), Ленин доказывал, что марксисты обязаны анализировать все общественные вопросы с учетом «конкретных особенностей» исторического момента. Он объяснял, что в отношении национального вопроса марксисты должны ясно различать две эпохи – «развивающегося капитализма» и «развитого». В период развивающегося капитализма буржуазия и пролетариат объединяются для свержения абсолютистского режима, национальные движения становятся массовыми и вовлекают в политику все классы населения. В период развитого капитализма нормой являются «сложившиеся капиталистические государства» и отношения между буржуазией и пролетариатом становятся антагонистическими[65]. Ленин объяснял, что Западная Европа и Россия в данный момент стоят на разных этапах капиталистической стадии. Европа прошла через свои «буржуазно-демократические революции» между 1789 и 1871 годами и с того времени переживает стадию развитого капитализма. В России, напротив, «эпоха буржуазно-демократических революций только началась в 1905 году». «Именно потому и только потому», что Россия переживает период «развивающегося капитализма», большевикам в своей программе «нужен пункт о праве наций на самоопределение». Ленин объяснял, что ныне в России «целый ряд буржуазно-демократических национальных движений» борется против феодализма и абсолютизма и потому прогрессивен с марксистской точки зрения[66].

Но Ленин предупреждал, что принципиально важно не только указать точно, на какой стадии марксистского исторического развития находится та или иная страна, но и оценить конкретные политические условия в этих странах. Он отмечал, что в таких многоэтничных государствах, как Российская империя, зачастую одни группы доминируют над другими. Ленин явно проводил грань между двумя типами национализма: национализмом угнетающих наций и угнетенных. Он доказывал, что национализм первого типа шовинистичен, тогда как во втором есть «общедемократическое содержание». Согласно Ленину, «великорусы в России нация угнетающая» в силу того факта, что царский режим отвергает «равенство национальностей». Напротив, национальные движения на западных и восточных окраинах страны – это проявления «национализма угнетенных наций» и родились в ответ на угнетение великорусами, после того как их участники познакомились с национальными идеями через «родственные национальности» в соседних странах[67]. Ленин доказывал, что социал-демократы обязаны поддержать, по крайней мере в принципе, право этих угнетенных наций на отделение от Российской империи. Он спорил с утверждением кадетов и многих социал-демократов о том, что право на отделение приведет к «распаду государства» и затормозит экономический прогресс. Согласно Ленину, большинство народов хотят только равноправия и «на отделение они пойдут лишь тогда, когда национальный гнет и национальные трения делают совместную жизнь совершенно невыносимой»[68].

В 1913 и 1914 годах Ленин распространял свои взгляды на национальный вопрос среди европейских социал-демократов и работал из эмиграции над тем, чтобы эти его взгляды обсуждались во внутрироссийских дискуссиях[69]. В мае 1914 года в письме к одному армянскому социал-демократу он заявлял, что большевикам необходимо представить в IV Государственную думу свой собственный законопроект о «равноправии наций» в противовес меньшевистским предложениям об экстерриториальной автономии. Такой законопроект обеспечивал бы «права национальных меньшинств» и устанавливал бы меры по реализации принципа «областной автономии». В частности, рекомендовалось, чтобы государство заменило 97 губерний на новые «автономные области», организованные на основании местных «бытовых или хозяйственных условий» и «национального состава населения». Ленин отмечал, что для успешной реализации такого закона Думе понадобится подробная информация о населении России. Он рекомендовал, чтобы в «местностях с неоднородным национальным составом населения» Дума проводила перепись каждые пять лет. Также он предлагал, чтобы местные жители сами собирали этнографические данные о себе[70]. Ленин не знал, что в это время Ольденбург и его коллеги из ИРГО планировали свое собственное этнографическое исследование Российской империи. Они тоже доказывали, что Дума нуждается в этнографических знаниях для проведения успешных реформ.

В десятилетие после 1905 года эксперты по всей России активно участвовали в политической жизни, а С. Ф. Ольденбург был общепризнанным экспертом-активистом. Убежденный, что интересам науки лучше всего служит конституционная монархия, Ольденбург имел в 1905 году, когда была учреждена Государственная дума, основания для оптимизма. В том же году он стал членом кадетской партии и примкнул к другим интеллектуалам, верившим, что развитие науки и культуры облегчит социальную и культурную трансформацию России[71]. Также он стал активным участником ИРГО. Географическое общество давно выступало за политические и общественные реформы, в том числе за гражданские свободы, распространение просвещения и расширение профессиональной автономии[72]. После учреждения Думы оно стало открыто высказываться в пользу научного государственного управления и целенаправленно обратилось к исследованиям проблем практической государственной важности – таким, как национальный вопрос в империи[73].

Члены Отделения этнографии ИРГО были особенно заинтересованы в изучении недавнего «взрыва национализма» среди народов Азиатской России. Большевики уделяли все внимание национальным движениям на западных окраинах, а этнографы смотрели на восток; когда этнографа и члена Отделения этнографии Льва Штернберга в 1910 году попросили написать статью о «национальных движениях в Российской, Германской и Австро-Венгерской империях», он решил сосредоточиться на коренных жителях («инородцах») Киргизской степи (часть современного Казахстана), Туркестана и Сибири[74]. Для этнографов вопрос стоял так: каким образом инородцы империи приобрели национальное самосознание без прямого влияния европейской национальной идеи? В статье 1909 года Ольденбург рассуждал о том, что в Азиатской России национальный вопрос связан с колониальным: русская колонизация привела к подъему национализма на востоке страны[75]. Штернберг выражал сходное мнение. Он отмечал, что события 1905 года – позорное поражение в войне с «маленькой Японией» и последовавшие демонстрации по всей империи – дискредитировали «старые порядки» и послужили катализатором для «национального самовыражения» в Азиатской России. Но он доказывал, что проводимая царским правительством колонизация и русификаторская политика предшествовавшего десятилетия послужили более фундаментальными причинами «национального пробуждения» на Востоке[76].

Штернберг поделил инородцев на две группы. Первые жили в регионах, отдаленных от центра (например, в Туркестане), и вплоть до введения новой имперской колонизационной политики пользовались относительной экономической и культурной независимостью. Согласно Штернбергу, у этих инородцев национальное самосознание развилось как непосредственный результат колонизации их земель. Он приводил в пример племена Киргизской степи, которые давно имели общие «язык, быт и верования», но не считали себя «единым народом» или «народностью», пока русская колонизация не поставила под угрозу их учреждения, земли и доступ к воде[77]. Штернберг утверждал, что буряты «начали сознавать себя народом» также ввиду российского колониального угнетения: пока русские не попытались захватить их землю, буряты «составляли собою агрегат родов, племен, но не народ»[78]. Вторую группу Штернберг описывал, в противоположность первой, как инородцев, живших вперемежку с русскими в регионах, давно включенных в империю (таких, как Поволжье). Согласно Штернбергу, эти инородцы сталкивались примерно с теми же экономическими проблемами, что и русские крестьяне, и не видели в «земельном вопросе» колониального угнетения. Он утверждал, что на развитие у них национальных чувств повлияли другие вещи, например языковая русификация и принудительное крещение в православие[79].

Этнографы, как и большевистские лидеры, считали национальные движения реакцией на экономическое и политическое угнетение. Штернберг указывал на примечательное отсутствие национального сепаратизма в Азиатской и преобладающей части Европейской России и утверждал, что большинство нерусских хочет расширения своих экономических и культурных прав, а не независимости от империи[80]. (Как и Ленин, он считал, что угроза сецессии минимальна.) Но большевики обсуждали потенциальную роль национальных движений в социалистической революции, а Штернберг и его коллеги мечтали о более либеральной версии Российской империи. Этнографы предполагали, что царский режим может предотвратить подъем национального сепаратизма, ставшего серьезной проблемой в Австро-Венгерской империи, если изучит и удовлетворит потребности своих нерусских подданных[81]. Они видели себя в новой роли заступников нерусских национальностей и поборников «объединенной России»[82].

Этнографы обсуждали эту возможную новую роль в декабре 1909 года на XII Съезде русских естествоиспытателей и врачей в Москве. Видные члены ИРГО Дмитрий Анучин, Владимир Богданов и Всеволод Миллер участвовали в работе этнографической подсекции съезда, где люди, которые определили себя как «профессиональные этнографы», – пестрая группа, включавшая антропологов, географов, статистиков и лингвистов, – говорили о необходимости предоставить им более существенную роль в деле изучения и управления империей. Противопоставляя практическую ориентацию европейских и американских этнографов собственному «академизму», они призывали к серьезной реформе своей дисциплины[83].

На первый взгляд комментарии этнографов кажутся неискренними. Многие российские этнографы играли важную роль в мероприятиях государства по категоризации населения и прославлению империи. Некоторые члены Отделения этнографии, например Вениамин Семёнов-Тян-Шанский и Серафим Патканов, служили в Центральном статистическом комитете МВД, участвовали в планировании и проведении Всероссийской переписи 1897 года. Другие члены комиссии, включая Анучина, организовывали крупномасштабные этнографические выставки в России и за рубежом, на международных ярмарках, таких как Всемирная Парижская выставка[84].

Но этнографы ИРГО – которые ездили по всему миру, участвовали в международных конференциях и читали европейские и американские научные журналы – считали, что вносят гораздо меньший вклад в дела империи, чем их коллеги в Западной Европе. И это было отчасти правдой. МВД клеймило этнографию (с ее вниманием к национальности) как «рассадник сепаратизма» и считало профессиональных этнографов (высказывавшихся за уступки нерусскому населению) политически неблагонадежными, тем более что Штернберг, Владимир Богораз и некоторые другие эксперты занялись этнографией, будучи сосланными в 1890‐х годах в Сибирь за антиправительственную деятельность[85]. По этим и иным причинам царь и его министры обращались за информацией о населении к местным генерал-губернаторам и военным статистикам, а не к профессиональным этнографам[86].

Но верно также, что российские этнографы идеализировали положение своих европейских коллег, зачастую преувеличивая роль британских и французских антропологов в колониальных проектах их государств. Несомненно, европейские антропологи из целого ряда стран обеспечивали колониальные власти этнографической информацией и помогали своим правительствам вырабатывать «формы управления покоренными народами»[87]. Но Ольденбург и Штернберг вдохновлялись европейскими дискуссиями о «прикладной антропологии» и «прикладной этнографии» задолго до того, как эти области четко оформились. Штернберга, по-видимому, вдохновляло намерение британского правительства учредить Имперское бюро антропологии – проект, который в то время ничем не закончился[88].

На съезде 1909 года Штернберг предложил, чтобы российское правительство учредило свое собственное этнографическое бюро на основе европейской модели, которое проводило бы исследования по всей империи и составляло бы карты для официального пользования[89]. Штернберг уверял своих коллег, что бюро такого типа может работать на либеральную повестку, обеспечивая Думу информацией, необходимой для улучшения условий жизни инородцев империи. Другие этнографы не испытывали восторга от этого предложения, предупреждая, что их собственные цели неизбежно будут подчинены целям царской бюрократии. Анучин выступал с наиболее громкой критикой, утверждая, что правительственное этнографическое бюро приведет к потере профессиональной автономии. После не слишком продожительных прений большинство поддержало Анучина и отвергло предложение Штернберга[90].

По следам московского съезда Отделение этнографии провело еще одну встречу – в Санкт-Петербурге[91]. Ольденбург, только что выбранный председателем Отделения, руководил дискуссией о его целях. Этнографы призывали к более тесному сотрудничеству между экспертами и Думой и выражали надежду, что Дума использует экспертные этнографические знания как инструмент политических и социальных реформ[92]. Именно в этом контексте Отделение этнографии включило предложения Штернберга в свою собственную повестку: оно собиралось учредить новую этнографическую исследовательскую комиссию для обеспечения Думы этнографическими отчетами и картами империи. В сентябре 1910 года Ольденбург и его коллеги организовали Комиссию по составлению этнографических карт России. Следующие шесть лет Ольденбург председательствовал или по крайней мере вел активную деятельность в Отделении этнографии и в Комиссии по составлению этнографических карт[93]. Под его руководством картографическая комиссия обсуждала дефиницию понятия «народность», валидность языка как определяющей характеристики национальности и целесообразность применения тех же критериев для категоризации народов Азиатской России, что и для народов России Европейской. Благодаря этой комиссии заметно продвинулось составление подробной этнографической карты Российской империи[94].

Между 1908 и 1914 годами большевики и этнографы ИРГО участвовали в совершенно разных интеллектуальных и политических предприятиях. Ленин и Сталин участвовали в острой политической дискуссии с другими социалистами о пути к социализму; Ольденбург и его коллеги накапливали научные знания об империи. К 1917 году, когда Ленин и Ольденбург возобновили знакомство, революционеры и эксперты выработали свой собственный язык национальности. Их терминологии во многом пересекались, что можно объяснить принадлежностью большевиков и этнографов к одному миру: и те и другие, как и прочие русские интеллектуалы, участвовали в общеевропейской дискуссии о национальной идее. Но, хотя большевики и эксперты использовали в основном те же термины и, казалось бы, говорили на одном языке, на самом деле они определяли эти термины немного по-разному. Позже стало очевидно, что эти две группы, опираясь на разные европейские интеллектуальные традиции, зачастую вкладывали в одни и те же слова разный смысл.

Ольденбург и его коллеги использовали термины «этнографическая группа» и «племя» (последнее переводится на английский как tribe и иногда как ethnicity) более или менее синонимично. Они также употребляли термины «народность» и «национальность» (оба можно примерно перевести как nationality). Чаще всего этнографы использовали термин «народность», происходящий от слова «народ» (people или Volk). В 1846 году, когда Николай Надеждин утверждал, что российские этнографы должны в первую очередь изучать категорию народности, он имел в виду, что они должны изучать этнографические материалы, отражающие «сущность» русского народа[95].

Надеждин, один из основателей нового Отделения этнографии ИРГО, находился под влиянием идей немецкого романтика Иоганна Гердера. Гердер считал, что каждый народ обладает своим уникальным духом (Volksgeist), выражающимся в языке, культуре и обычаях простонародья (Volk). Надеждин также противопоставлял себя сторонникам «теории официальной народности», как ее сформулировал в 1830‐х годах министр просвещения и советник царя Николая I Сергей Уваров. После Французской революции (и на фоне популярности национальных движений, распространившихся в Европе в 1820‐х и 1830‐х годах) Уваров искал новую государственную идеологию, которая позволяла бы России выглядеть частью «европейской цивилизации», но в то же время сохранять собственную «систему социальных ценностей»[96]. Он пришел к формуле «Православие, Самодержавие, Народность», где царь представлялся «воплощением» русского народа или нации[97]. В 1840‐х годах русские интеллектуалы, включая Надеждина, использовали идеи немецких романтиков, чтобы «трансформировать образ русского народа» и освободить его из этих «объятий самодержавия»[98].

Надеждин интересовался в первую очередь русским крестьянством. Но другие члены Отделения этнографии впоследствии применили тот же подход к изучению нерусских народов империи, в том числе инородцев. Начиная с 1850‐х и 1860‐х годов этнографы собирали и публиковали этнографические материалы, например фольклорные произведения и описания быта, отражавшие «сущность» многих коренных народов империи[99]. К 1890‐м годам, когда в России вошли в моду теории культурной эволюции, эксперты Отделения этнографии использовали термин «народность» в нескольких значениях[100]. Иногда они обозначали им отдельный народ со своим языком, этнической или национальной культурой и характерной внешностью – говорили о «русской народности», «бурятской народности», «грузинской народности» и т. д. Иногда они использовали этот термин в более узком смысле, относя лишь к той подгруппе народа, которая сохранила свою «народную» (völkisch) культуру.

В начале ХХ века русская этнография по сути оставалась наукой о народностях. Поэтому, когда в 1910 году собралась новая картографическая комиссия ИРГО, казалось естественным, что она организует свою исследовательскую работу на основе категории «народности». Но когда этнограф Дмитрий Зеленин высказал это предложение, последовал спор: какую дефиницию комиссия должна дать этому «слабому и неопределенному понятию»? Какие характеристики важнее всего для отличения одной народности от другой?[101] Несколько членов картографической комиссии, включая Алексея Шахматова, настаивали, что один из самых надежных индикаторов народности – «родной язык»[102]. Эти этнографы предлагали положить в основу работы комиссии материалы Всероссийской переписи 1897 года. Перепись не включала отдельного вопроса о народности, а классифицировала большинство подданных империи по родному языку и вероисповеданию; Центральный статистический комитет, исходя из этих результатов, составил «список народностей империи»[103]. Другие члены комиссии критиковали эту формулу, заявляя, что народность есть нечто большее, чем отражение языка (или языка и религии). Штернберг (только что окончивший статью о росте национального самосознания у инородцев империи) настаивал, что комиссия должна обращать внимание на «самоопределение» населения[104]. Фёдор Волков утверждал, что для комиссии принципиально важно также картографировать антропологические (физические или расовые) характеристики[105]. Большинство членов комиссии, в том числе Николай Могилянский, хотели, чтобы она уделила основное внимание сочетанию языка и других этнографических характеристик, включая те элементы материальной и духовной культуры, которые являются выражением народного быта[106].

Эти разногласия в вопросе о смысле и лучших индикаторах народности отчасти отражали тот факт, что этнография, иногда называемая этнологией, не имела в России (и других странах) глубоких корней как отдельная научная дисциплина, а включала в свою область множество дисциплин, в том числе географию, антропологию, историю, лингвистику и фольклористику[107]. Члены комиссии предпочитали разные методологии отчасти потому, что обучались разным наукам. Зеленин и Евфимий Карский были лингвистами, Волков и Сергей Руденко – физическими антропологами, Вениамин Семёнов-Тян-Шанский – географом. Члены комиссии не только имели разную подготовку, но и заимствовали подходы из конкурирующих европейских традиций. Руденко и Волков были последователями «французской школы» антропологии Поля Брока и изучали расовые характеристики. Могилянский, взявший свою методологию из немецкой Völkskunde, хотел понять, каким образом «под влиянием расовых особенностей, географической среды и исторических условий» развивается «материальный и духовный» уклад жизни отдельных народов[108]. Штернберг, позаимствовавший методологию отчасти у британских и американских культурных эволюционистов, таких как Эдвард Б. Тайлор и Льюис Генри Морган, пытался ранжировать народы империи в соответствии с их «уровнем культуры»[109].

Картографическая комиссия в духе компромисса приняла широкий комплексный подход. Примечательно, что комиссия согласилась считать родной язык «основной категорией» народности; она учредила лингвистическую подкомиссию, которая начала составлять по материалам переписи 1897 года предварительный список народностей империи. Комиссия также приняла решение брать данные об антропологическом типе для дополнения – а иногда и для корректировки – данных о языке. Антропологическая подкомиссия взяла на себя полевую работу по картографированию распределения конкретных физических признаков; ее представители собирали данные о цвете волос, глаз, кожи и делали измерения головы и тела. Комиссия также учредила шесть добавочных подкомиссий для составления карт, характеризующих различные аспекты быта (хозяйственные практики, типы одежды и жилища, этническое искусство, музыку, религию) всех народов, включенных в предварительный список народностей. В совокупности лингвистические, антропологические и культурно-бытовые карты должны были выявить корреляции между родным языком, физическим типом и бытом народов Российской империи и позволить экспертам определить, какие народы смешались друг с другом[110].

Но к 1912 году картографическая комиссия пришла к пониманию, что язык, возможно, не лучший выбор в качестве индикатора народностей во всех регионах империи. Этнографы смогли составить на основе лингвистических данных предварительный список народностей Европейской России. Однако по мере продвижения на восток все очевиднее становилась необходимость в новом подходе. Во-первых, данные переписи о родном языке для крупных регионов Туркестана, Киргизской степи и Сибири были неполны и содержали ошибки. Во-вторых, даже лучшие лингвисты России не владели всеми языками народов этих регионов. В-третьих, многие инородцы империи подверглись в последние десятилетия языковой русификации и на вопрос о родном языке называли русский. Некоторые члены картографической комиссии, например специалист по Сибири Серафим Патканов, утверждали, что было бы неправильно причислять эти народы к русскому[111].

Патканов, служивший в Центральном статистическом комитете и активно участвовавший в проведении Всероссийской переписи 1897 года, давно интересовался связью между языком и национальностью. Он рассматривал этот вопрос в опубликованной объяснительной записке к итогам переписи 1897 года, комментируя данные о народностях империи, как их определили по родному языку и вероисповеданию. Патканов писал, что «часть цыган, греков и др. и многих Сибирских инородцев сильно обрусела» и, кроме того, множество народов было принудительно ассимилировано другими народами (например, татарами и башкирами). Вместе с тем он доказывал, что такие народы могли и сохранить свою национальную идентичность. Подобно тому как «ирландцы, крепко держащиеся за свою национальность, почти совсем позабыли родной язык, усвоив взамен него английский», так и многие народы России восприняли «язык и отчасти даже физические признаки» от соседей, но сохранили ощущение принадлежности к своей изначальной национальности[112].

Поскольку в картографической комиссии ломали голову над тем, как вернее всего отличить обрусевших инородцев от русских, Патканов предложил взять данные переписи 1897 года из категории «сословие». Почти все подданные Российской империи принадлежали к какому-нибудь сословию – дворянству, крестьянству, купечеству, мещанству, духовенству или инородцам[113]. Патканов отметил, что, сопоставляя данные переписи о родном языке и о сословии, можно оценить, сколько людей, записанных как «русские», на самом деле инородцы. Далее он рекомендовал комиссии изучить выборку заполненных переписных листов из Азиатской России, чтобы получить представление об этнографическом составе отдельных регионов. В некоторых частях Сибири счетчики отмечали прямо в переписных листах, к какому племени или этнографической группе (например, к бурятам, вогулам, остякам) относятся инородцы[114]. Но Патканов предупреждал, что оформление этих данных далеко не стандартизировано. Он предлагал комиссии самостоятельно провести обширные антрополого-этнографические исследования в Азиатской России[115]. Коллеги Патканова поддержали его предложение, согласившись, что Азиатская Россия требует иного подхода, чем Европейская. Для упрощения работы картографическая комиссия разделилась на две: первая, под руководством Волкова, занялась Европейской Россией и некоторыми частями Кавказа, а вторая, под руководством Штернберга, – Сибирью, Туркестаном, Киргизской степью и Дальним Востоком[116].

В то время как этнографы ИРГО организовывали экспедиции в Азиатскую Россию, Ленин и его сторонники уделяли внимание почти исключительно «наиболее развитым» национальностям империи: полякам, финнам, литовцам, украинцам на западных окраинах и грузинам в Закавказье. У этих групп были свои национальные интеллигенции, национальные движения и ясно оформленные требования национальных прав; Ленин рассуждал о том, что они вступили в эпоху «развитого капитализма» и по уровню национального и классового самосознания аналогичны западноевропейским национальностям прошлого века. Большевики заимствовали из Западной Европы, особенно из Франции, не только примеры национального развития, но и терминологию. В то время как в картографической комиссии ИРГО шло обсуждение термина «народность», большевики в своих работах чаще всего использовали два термина: «нация» и «национальность», образованные из французских слов nation и nationalité. В отличие от членов картографической комиссии, для которых термин «национальность» иногда был синонимом «народности», у большевиков он чаще всего служил синонимом «нации»[117]. Ленин периодически писал о «равенстве наций», «равенстве всех национальностей без исключения», «объединении рабочих всех национальностей» и «праве нации на самоопределение»[118].

Определение термина «нация» предложил большевикам Сталин в своей основополагающей статье 1913 года. Сталин утверждал, что «нация – не расовая и не племенная, а исторически сложившаяся общность людей», образовавшаяся «из разных племен и рас». Нация возникает «на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры»[119]. Для иллюстрации соотношения между нациями и племенами Сталин привел примеры из западноевропейского контекста: «Нынешняя итальянская нация образовалась из римлян, германцев, этрусков, греков, арабов и т. д. Французская нация сложилась из галлов, римлян, бриттов, германцев и т. д. То же самое нужно сказать об англичанах, немцах и прочих»[120].

Сталин также проработал вопрос о связях между языком, идентичностью и принадлежностью к нации. Он доказывал: чтобы какая-либо группа составила нацию, ее членам не обязательно иметь собственный отдельный язык; подобно Патканову, он отметил, что ирландцы и англичане «не составляют одной нации», хотя те и другие говорят по-английски. Чтобы считаться нацией, утверждал Сталин, члены группы должны иметь общий язык и территорию, а кроме того, национальное самосознание. Критикуя позицию Бунда, он заявлял, что евреи не являются нацией, поскольку «живут в разных частях земного шара» и «не понимают друг друга (говорят на разных языках)»[121].

Большевики также употребляли термин «народность», хотя и реже этнографов. Этнографы иногда называли народностью простонародье (например, русское крестьянство), а иногда – народ в общем смысле, в то время как для большевиков этот термин обычно связывался с «отсталостью». В языке Ленина слово «народность» обычно обозначало менее развитый народ, лишенный национального самосознания, – народ на докапиталистической или раннекапиталистической стадии исторического развития, еще не сформировавший «буржуазно-демократического националистического движения»[122]. Ленин часто называл этим термином инородцев, например описывая «русификацию нерусских народностей». В начале Первой мировой войны, развивая свое положение о связях между империализмом и национализмом, он применял этот термин к «угнетенным народностям» европейских колоний[123].

Употребление Лениным терминов «народность» и «национальность» было далеко не систематичным, но до некоторой степени отражало идеи Виссариона Белинского, радикального социального мыслителя и литературного критика. В 1840‐х годах в своей прославленной статье о русской истории Белинский утверждал, что народность и национальность представляют два разных уровня национального развития. Белинский объяснял: народность – отражение «народной жизни»; «народ» имеет общий язык и культуру, но лишен определенного национального самосознания. Напротив, национальность присуща развитой культурной нации, чьи представители обладают национальным самосознанием, а также национальным языком и культурой[124]. Как и Николай Надеждин, Белинский в своем определении народности испытал влияние немецкого романтизма начала XIX века. Но он не разделял надеждинского восхищения народностью, а, наоборот, ставил национальную культуру выше народной, доказывая, что первая (основанная на последней) имеет смысл для «просвещенного человечества» в целом[125].

Имперские этнографы разделяли с большевиками тот взгляд, что человечество эволюционирует в порядке прохождения стадий исторического развития. Кроме того, видные представители обеих групп считали экономические структуры и отношения детерминантами культурных и социальных форм и движущей силой изменений. Эта общность идей не была случайной. Некоторые из антропологических теорий, сформировавших русскую этнографию в конце XIX века, вдохновляли также Маркса и Энгельса. Маркс с большим интересом читал Льюиса Генри Моргана с его идеями периодизации «прогресса в истории человечества», и русские этнографы тоже обсуждали эти идеи. Культурно-эволюционистские теории Эдварда Б. Тайлора – особенно его положение, что все народы независимо от расы проходят одни и те же стадии «дикости, варварства и цивилизации», – повлияли и на работу Энгельса по истории культуры, и на идеи русских этнографов о стадиях культурного развития (Тайлор в 1880‐х годах жил в Петербурге и сотрудничал с членами Отделения этнографии)[126].

Но у этнографов и большевиков были разные представления об эволюционном развитии, и они описывали эволюционизм в разных терминах. Штернберг и другие последователи культурно-эволюционистской школы пытались картографировать народности империи соответственно месту каждой из них на «всемирной лестнице культуры». Этнографы спорили о том, какие народы считать народностями (объединенные языком, культурой, религией или физическим типом или только обладающие национальным самосознанием), и пытались понять процесс сплочения племен в народности. Ленин и другие большевистские теоретики, напротив, утверждали, что разные типы этноисторических групп соответствуют разным стадиям социально-экономической организации, перечисленным Марксом и Энгельсом, – первобытному коммунизму, феодализму, капитализму, социализму и коммунизму. Ленин писал о родах и племенах «феодальной эпохи», о возникновении и развитии народностей, национальностей и наций в условиях капитализма. (Но только в 1920‐х и 1930‐х годах эти термины стали систематически связываться с конкретными стадиями развития в марксистской теории.) Этнографы опирались на работы британских и американских культурных эволюционистов, чтобы понять связь между «современными» культурами и их «первобытными» предшественницами, и изучали то, что марксистские мыслители считали частью надстройки, – культуру, структуры родства и язык. Большевики же больше всего интересовались социально-экономическими условиями, порождающими различные типы национальных движений. Ленин считал, что национальные движения могут быть прогрессивными силами перемен на позднефеодальной и раннекапиталистической стадиях развития общества, но становятся реакционными на позднекапиталистической и социалистической стадиях.

Когда Россия вступила в Первую мировую войну, важность языка национальности возросла. Различные организации и индивиды, в том числе Вудро Вильсон, германское правительство и большевики, провозгласили принцип «национальных прав». Было неясно, в чем состоят эти права, но еще менее ясно, какие группы – нации, национальности, народности или племена – ими обладают[127].

Экономические и организационные потребности Первой мировой войны облегчили налаживание тесного сотрудничества между экспертами и правительствами по всей Европе и привели к новым, более активным мероприятиям по организации, инвентаризации и мобилизации народов и ресурсов. Новые области прикладных общественных наук, до 1914 года боровшихся за правительственную поддержку, были признаны полезными для государства. Экономисты, географы и антропологи во Франции, Германии и Британии обеспечивали свои правительства картами и описями ресурсов своих стран[128]. Российские эксперты, включая членов ИРГО и Академии наук, тоже сорганизовались для помощи военным усилиям правительства, но их участие было более ограниченным, чем у их европейских коллег. Царский режим не был склонен пользоваться услугами российских профессионалов и по-прежнему полагался в управлении делами тыла прежде всего на военных экспертов и чиновников.

Гигантские потребности войны привели к экономическому кризису в Российской империи. До 1914 года Россия сильно зависела от Запада, особенно от Германии, в производстве оружия, машиностроении, высоких технологиях и даже добыче сырья. С началом войны импорт прекратился[129]. Западные окраины, где концентрировалась промышленность, были быстро захвачены Германией, что еще более усложнило экономические проблемы[130]. Царский режим не знал, можно ли найти внутри России важные природные ресурсы, в том числе необходимые для производства боеприпасов; Николай II и его предшественники не поддерживали детальных научных исследований производительных сил империи[131].

Война также усугубила национальную проблему в России, поскольку обе стороны конфликта использовали национальную идею – и, в частности, обещания национального самоопределения – как политическое оружие для поддержки сепаратистских движений во вражеских государствах. Германское правительство поощряло нерусский национализм в Российской империи, выступая за независимость Польши и поддерживая украинские, финские, еврейские и другие националистические организации. Страны Антанты использовали аналогичную тактику против Австро-Венгерской империи[132]. Тем временем такие мероприятия, как депортация немцев, поляков, украинцев, евреев и других групп с западных окраин и призыв инородцев, которые прежде не подлежали воинской повинности, обострили неприязнь нерусских народов к империи[133].

В предвоенное десятилетие многие российские этнографы, географы и экономисты усвоили ту точку зрения, что с помощью научного и другого экспертного знания можно «рационализировать хозяйственное производство», разрешить так называемый национальный вопрос и превратить Российскую империю в «современное» государство[134]. Глядя на европейские колониальные державы, некоторые из этих экспертов выражали интерес к инвентаризации и использованию богатых производительных сил Азиатской России ради снижения зависимости от других стран[135]. Когда началась война, российские экономисты стали утверждать, что такой подход следует применить ко всей России, чтобы страна могла справиться с вызовом тотальной войны. В начале 1915 года выдающийся геохимик Владимир Вернадский (коллега Ольденбурга и член Государственного совета, верхней палаты молодого российского парламента) предложил, чтобы правительство и Академия наук организовали новую научную комиссию для поддержки военных усилий путем изучения естественных производительных сил империи[136]. Царский режим первоначально отнесся к предложению прохладно, но в конце концов принял его. В мае 1915 года Военное и Морское министерства выделили средства на учреждение Комиссии по изучению естественных производительных сил России (КЕПС). Эта новая комиссия служила техническим совещательным органом для военных нужд, инвентаризируя ресурсы и содействуя военной мобилизации экономики. В нее входили несколько видных этнографов (Ольденбург, Анучин, Вениамин Семёнов-Тян-Шанский и Лев Берг), а также геологи, геохимики и другие ученые[137].

В 1915 году, с началом дискуссий о КЕПС, Анучин предложил организовать параллельно ей вторую правительственную комиссию – по исследованию «населения», самой «мощной производительной силы» России. Анучин отмечал: «У нас нет ничего подобного американскому Bureau of Ethnology или английским организациям для изучения народов Индии»[138]. Некоторые европейские правительства, опираясь на свой колониальный опыт и отвечая на запросы войны, организовали у себя в метрополиях новые учреждения по изучению населения как экономического ресурса. Анучин хотел последовать их примеру. Академия наук обсудила его предложение, но отвергла как неосуществимое[139].

Всего шестью годами раньше Анучин возражал против предложения Штернберга организовать центральное государственное этнографическое бюро. Теперь же он утверждал, что бюро такого типа крайне необходимо. Чем объяснить перемену его точки зрения? Конечно, между 1909 и 1915 годами многое изменилось. Во время Первой мировой войны ученые в исследовательских институтах и университетах Москвы и Санкт-Петербурга (переименованного в 1914 году в Петроград) имели гораздо меньше возможностей для независимых исследований. Антропологи и этнографы были призваны на службу в военные госпитали и другие учреждения. Научные бюджеты были урезаны, а поездки ограничены. Действительно, между 1914 и 1916 годами этнографические исследования ИРГО практически прекратились[140]. Анучин понял, что поддержка любых исследований, не обслуживающих непосредственно военные нужды, будет ограниченной[141].

Этнографы были мотивированы не только профессиональными соображениями, но и стремлением защитить «государственные интересы» России[142]. По их мнению, правительство нуждалось в этнографических исследованиях настолько же, насколько этнографы нуждались в правительстве. В конце 1916 года Ольденбург узнал, что немцы при помощи своих собственных этнографов картографируют этнический состав недавно оккупированных западных губерний Российской империи. Немцы ссылались на эти этнографические данные в обоснование организации литовских, белорусских и других национальных учреждений и административных единиц на этих оккупированных территориях (которые включали Land Ober Ost)[143]. Ольденбург называл апелляции немцев к национальной идее формой политической войны и осуждал российское правительство за незнание этих территорий. Он огорчался, что российский МИД использует данные генерал-губернаторов и военных статистиков, которых ученый считал некомпетентными, а не обращается за помощью к Академии наук[144].

В начале февраля 1917 года Ольденбург обратился к председателю Академии наук и порекомендовал создать «специальную комиссию» этнографов для поддержки военных усилий и будущего заключения мира; он доказывал, что экспертное этнографическое знание имеет колоссальное значение во время войны, которая «ведется в значительной мере в связи с национальным вопросом». Ходатайство Ольденбурга привело к учреждению Комиссии по изучению племенного состава населения России (уже знакомой нам КИПС); Академия наук выделила КИПС скромный бюджет и предложила Ольденбургу обратиться за дополнительной поддержкой в министерства[145].

В комиссию Ольденбурга вошли двенадцать ведущих петроградских антропологов, этнографов, лингвистов и географов, девять из которых ранее были членами картографической комиссии Географического общества (к тому моменту прекратившей свою деятельность)[146]. Эта новая комиссия опиралась на исследования картографической комиссии ИРГО[147]. Но картографическая комиссия имела целью создать этнографическую карту всей империи, а цель КИПС была скромнее – составить карты территорий, лежащих «по обе стороны наших границ европейских и азиатских, там, где они соприкасаются с землями наших противников»[148]. Некоторые члены комиссии работали над этнографической картой западных окраин, включая Литву, Польшу, Галицию, Рутению (Закарпатье), Буковину и часть Бессарабии; значительная доля этих территорий была оккупирована немецкими войсками. Другие члены комиссии занялись восточными границами, картографируя этнический состав тех частей Кавказа и Туркестана, что граничили с Северной Персией; в ходе войны Россия приобрела ряд территорий в этих регионах[149].

Этнографы комиссии дискутировали о методологии, и этот спор напоминал прения в картографической комиссии ИРГО. Но теперь, в разгар войны, этнографы стремились подчеркнуть практическое значение своих предложений. Некоторые этнографы, например Карский, предлагали КИПС составлять свои карты на основе родного языка, т. е. согласно европейским нормам, – чтобы облегчить проведение послевоенных границ[150]. Другие, например Руденко, предлагали комиссии заняться антропологическим изучением населения: собирать данные о физическом типе, чтобы осветить «степень пригодности» разных народов к исполнению воинской и других государственных повинностей во время войны[151].

После продолжительной дискуссии КИПС выбрала отправной точкой решение картографической комиссии применять разный подход в Европейской и в Азиатской России. Это облегчило бы для КИПС использование работ картографической комиссии. Также КИПС принимала в расчет условия военного времени. Она не могла проводить полевые исследования на западных окраинах, где все еще гремели бои, и должна была составить карты этих регионов на основе тех данных о родных языках, которые уже были собраны картографической комиссией. Но КИПС собиралась провести этнографо-антропологические полевые исследования на восточных окраинах, где данные переписи были некачественными и где корреляция между языком и народностью оставалась весьма неопределенной[152]. Это решение картографировать народы западных окраин прежде всего на основе языка, а восточных – на основе комбинации признаков, включая физический тип, отразилось в новых картах, которые после 1917 года повлияли на представления большевиков о территориях, которыми они управляли.

Когда комиссия выработала свой подход, Ольденбург обратился за поддержкой к царским министрам; он подчеркивал «исключительное значение» этнографии для военных усилий и обещал предоставить законченные карты в течение шести месяцев[153]. 23 февраля 1917 года Ольденбург доложил в КИПС, что министр иностранных дел Н. Н. Покровский с энтузиазмом воспринял предложение комиссии. Встреча Ольденбурга с министром просвещения, назначенная на следующий день, так и не состоялась[154]. В протоколах комиссии сухо отмечается, что она была отменена вследствие «политических событий и государственного переворота»[155].

Первая мировая война оказалась критическим моментом как для экспертов, так и для большевиков. Она подтолкнула тех и других яснее продумать свои идеи и сформулировать программы действий. В то время как Ольденбург мобилизовал российских ученых на помощь военным усилиям, Ленин оставался в Европе и призывал к всемирной социалистической революции, побуждая социалистов и солдат «направить оружие не против своих братьев, наемных рабов других стран, а против реакционных и буржуазных правительств и партий всех стран»[156]. Объясняя свою позицию по вопросу войны, Ленин настаивал, что текущий международный конфликт – это не «национально-освободительная война» наподобие войн прошлого века, ниспровергших феодализм, а «империалистская война», знаменующая конец капитализма, – война, в которой социалисты не должны выбирать сторону[157]. В ответ на ленинские тезисы о войне многие видные большевики предлагали исключить из программы партии право наций на самоопределение[158]. Если национальные войны принадлежат прошлому, если текущая цель – всемирная социалистическая революция, почему социалисты вообще должны поддерживать национальные движения?

В 1916 году Ленин обратился к этой проблеме, расширив рамки своего анализа национального вопроса за пределы Европы и включив в него европейские колонии. Ленин писал: «Европейцы часто забывают, что колониальные народы тоже нации». Даже в колониях, где угнетенные народы лишены классового и национального сознания, «обязательно для всякого марксиста выставлять „самоопределение“». Ленин предлагал, чтобы в колониях «право нации на самоопределение» переводилось как право народа на суверенитет[159]. Выдвинув более широкое понимание самоопределения, Ленин перешел к рассмотрению «нарождающегося национализма» народов Туркестана, Сибири и Киргизской степи – тех самых регионов, которые избрали предметом изучения российские этнографы. В частности, он начал анализировать характер взаимосвязи между национальным и колониальным вопросами.

Ленин вновь подчеркнул важность марксистской шкалы исторического развития. Но теперь он утверждал, что страны мира можно разбить на три основные группы в зависимости от их местоположения на пути к социализму: «передовые капиталистические страны Западной Европы и Соединенные Штаты», «восток Европы» и «полуколониальные страны… и все колонии»[160]. Для каждой группы стран национальный вопрос следует оценивать отдельно[161]. Ленин утверждал, что для Франции, Англии и других «передовых капиталистических стран» прогрессивные национальные движения «давно закончены». «В этих странах, которые до сих пор вели человечество вперед, […] закончился процесс образования национального государства… нации освобождавшиеся превратились в нации угнетательницы», прежде всего в колониях, и пытаются продлить свою собственную капиталистическую эпоху. Напротив, для народов европейских колоний и полуколониальных стран вроде Персии национализм прогрессивен и «буржуазно-демократическое национальное движение» «в значительной степени – будущее»[162]. Ленин доказывал, что трудящиеся передовых капиталистических стран должны «самым решительным образом поддерживать» национальные движения в колониях и полуколониях: «требовать безусловного, без выкупа, и немедленного освобождения колоний», подчиненных их «собственным» нациям[163].

Ленин утверждал, что националистические движения в странах «востока Европы» – в Австро-Венгрии, России и на Балканах – сложнее для оценки, так как эти страны населены народами, находящимися на разных стадиях национального развития. Национализм угнетенных наций (или народов колоний) в этих странах прогрессивен постольку, поскольку содействует краху феодализма и развитию капитализма[164]. В то же время национализм угнетающих наций (таких, как великороссы в России) – реакционная сила, тормозящая развитие других народов. Ленин доказывал, что в ходе подготовки к социалистической революции важно воспитывать солидарность между трудящимися угнетающих и угнетенных наций внутри этих стран[165].

Глядя в будущее, Ленин распространил свой анализ национализма угнетающих и угнетенных наций и на эпоху раннего социализма. Он сосредоточил внимание на отношениях между трудящимися из передовых и из колониальных стран (или регионов). Ленин объяснял, что после революции социалисты и трудящиеся европейских наций-угнетательниц предоставят колониям право свободно отделиться, но не будут рекомендовать им отделяться. В то же время социалисты будут содействовать политической и экономической унификации, предоставляя «неразвитым народам в колониях бескорыстную культурную помощь»[166]. Ленин предсказывал, что, если одновременно гарантировать «свободу отделения» и предложить помощь, можно будет привлечь не только колонии, но и малые угнетенные нации Европы «к союзу с большими социалистическими государствами»[167].

Ленин подчеркивал, что и после русской социалистической революции социал-демократы внутри России по-прежнему должны будут пропагандировать право национального самоопределения. Он критиковал большевиков, утверждавших, что социалистическая революция в России мгновенно устранит национальный вопрос. Ленин настаивал: неверно, что «демократическое государство победившего социализма будет существовать без границ» или что «границы будут определяться „только“ по потребностям производства». Он доказывал, что после революции важно будет прочертить государственные границы «демократически», в соответствии с этнографической и экономической ориентацией населения[168]. Ленин продолжал подчеркивать важность сбора точной порегионной информации об этническом и языковом составе Российской империи и о распределении ее экономических ресурсов (производительных сил).

Февральская революция 1917 года была стихийным массовым восстанием, заставшим врасплох и Ольденбурга, и Ленина. 23 февраля в столице начались демонстрации, спровоцировавшие всеобщую забастовку и солдатский мятеж. 27 февраля новосформированный Временный комитет Думы объявил о переходе власти к нему; в тот же день рабочие и солдаты в Петрограде учредили свой собственный представительный орган – Совет рабочих и солдатских депутатов. Ольденбург во время этих событий был в Петрограде. Он внимательно наблюдал, как Временный комитет Думы формирует Временное правительство с преобладанием кадетов и как это правительство пытается сосуществовать с Петроградским Советом в режиме, получившем известность как «двоевластие»[169].

Ленин в бурные февральские дни находился в Швейцарии, откуда послал телеграмму в Петроград, убеждая большевиков отказаться от признания Временного правительства[170]. Через два месяца он вернулся в Петроград и начал активно призывать к социалистической революции. И большевики, и меньшевики были озадачены позицией Ленина; большинство полагало, что Россия переживает буржуазно-демократическую революцию и лишь десятилетия спустя пролетариат будет готов захватить власть[171]. Ленин возражал: «революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства» уже осуществилась («в известной форме и до известной степени») через Петроградский Совет. Он утверждал, что настал подходящий момент завершить «переход от первого [буржуазно-демократического] этапа революции ко второму [социалистическому]»[172].

Тем временем новости о событиях в Петрограде распространялись по империи, и их встречали с энтузиазмом и надеждой. Крушение царского самодержавия пробудило у национальных политических партий надежды на удовлетворение их требований предоставить нерусским народам империи более широкую политическую и культурную автономию. Украинские и грузинские лидеры призывали к созданию Российской федерации с автономными национальными регионами, а еврейские и армянские – к институционализации экстерриториальной автономии, польские и финские требовали полной национальной независимости[173].

Временное правительство понимало политическую важность национального вопроса и немедленно выпустило законы, отменяющие все ограничения на основе религии и национальности[174]. Оно также попыталось предоставить толику самоуправления национальным меньшинствам империи, официально передав власть на местах от генерал-губернаторов к представителям местного нерусского населения[175]. Этим оно лишило властных полномочий тех самых бюрократов, от которых царский режим получал информацию о населении. Но Временное правительство не хотело менять административно-территориальную организацию России. Большинство его министров выступало против федерализации страны и предоставления автономии национальным меньшинствам, утверждая, что это еще больше ослабит Российское государство[176]. И даже те министры, что выступали за реформу государственного устройства, отказывались действовать: они считали себя временными руководителями России, правящими лишь до выборов в представительный орган – Учредительное собрание. Некоторые нерусские группы не желали ждать Учредительного собрания. Радикальные украинские националисты требовали автономии Украины в рамках Российской федерации[177]. В Башкирии и Киргизской степи коренные жители требовали автономии и пытались изгнать русских поселенцев[178].

На фоне политической нестабильности в стране Ольденбург стремился убедить Временное правительство, что научные данные об этническом составе России помогут правительству удовлетворить требования населения и гарантировать справедливое представительство нерусских народов в Учредительном собрании. В апреле он попросил Временное правительство поддержать усилия КИПС по изучению народов и территорий на окраинах и внутри России. Он отметил, что в распоряжении КИПС уже есть материалы, на основе которых можно будет решить вопросы об этническом составе населения, ожидаемые в рамках будущего Учредительного собрания[179]. Ольденбург, друживший с ключевыми деятелями правительства, получил обещание государственной поддержки. Но КИПС не смогла возобновить научную работу до сентября 1917 года; позже Ольденбург вспоминал, что политические осложнения весны и лета того года – война, беспорядки, попытка правого переворота – нарушили работу комиссии[180].

Пока Временное правительство умоляло национальных лидеров потерпеть до созыва Учредительного собрания, большевики провозгласили право наций отделяться от государства[181]. В конце апреля Сталин по просьбе Ленина подготовил «Доклад по национальному вопросу», где изложил официальную позицию большевиков[182]. В первую очередь он требовал: «…угнетенным народам, входящим в состав России, должно быть предоставлено право самим решить вопрос – хотят ли они оставаться в составе Российского государства». В то же время он требовал, чтобы народам, не желающим отделяться (по прогнозу Сталина – 90% национальностей России), была обеспечена расширенная автономия в составе Российского государства: жителям отдельных регионов, таких как «Закавказье, Туркестан, Украина», следует предоставить самоуправление в форме областной автономии, а их границы определить на основе экономической и этнографической информации. Национальным меньшинствам должны быть гарантированы равные права и «свободное развитие». Сталин призывал к объединению рабочих всех национальностей в «единый нераздельный пролетарский коллектив»[183].

В докладе Сталина не было почти ничего нового: по сути, в нем воспроизводились основные пункты партийной резолюции от октября 1913 года. Но контекст – это все. В 1913 году большевистская позиция по национальному вопросу всего лишь спровоцировала дебаты среди социал-демократов. В 1917 году она реально повлияла на дискуссии об устройстве будущего Российского государства. Большевистское «решение» обсуждалось на рабочих и солдатских съездах по всей России и было принято благосклонно; предложения областной автономии отвечали чаяниям многих нерусских лидеров. К маю 1917 года кадеты признали, что их позицию по национальному вопросу необходимо скорректировать, и пообещали найти свое собственное «решение», которое позволило бы разным регионам России пользоваться большей территориальной автономией[184].

В июне 1917 года, когда делегаты Советов (местных государственных органов) со всей России собрались на Всероссийский съезд Советов в Петрограде, они включили основные пункты большевистской программы в свои собственные резолюции: в частности, съезд выступал за политическую автономию регионов, «отличающихся этнографическими или социально-экономическими особенностями». Соглашаясь с Временным правительством, что все решения по национальному самоопределению следует отложить до созыва Учредительного собрания, съезд, однако, настаивал «на более энергичной, чем до сих пор, деятельности Временного Правительства для удовлетворения потребностей» национальных меньшинств[185]. Съезд предложил Временному правительству издать декрет о праве всех национальностей использовать родные языки «в школе, суде, органах самоуправления, при сношении с государственной властью и т. д.». Он также призвал к образованию при Временном правительстве «советов по национальным делам» («куда входили бы представители всех национальностей России»), которые помогали бы министрам подготавливать материалы по национальному вопросу для Учредительного собрания. Наконец, съезд предложил Временному правительству опубликовать декларацию «о признании за всеми народами права самоопределения вплоть до отделения», которое будет осуществляться с одобрения Учредительного собрания.

Ольденбург включился в повседневную работу Временного правительства в конце весны, когда был избран в Центральный комитет кадетской партии. В мае 1917 года он был свидетелем формирования коалиционного кабинета министров из кадетов и умеренных социалистов, а через два месяца наблюдал его падение, когда вопрос об украинской автономии вызвал кризис государственной власти[186]. Ввиду правительственного кризиса пробольшевистские солдаты и рабочие вышли на улицы Петрограда. Воинские части, верные Временному правительству и Петроградскому Совету, подавили беспорядки. Обвинив большевиков, Временное правительство приказало арестовать вождей партии. Ленин и другие большевистские лидеры бежали в Финляндию[187].

С отступлением «большевистской угрозы» либералы и умеренные социалисты сформировали второй коалиционный кабинет. Из пятнадцати его членов лишь четверо было кадетами, и один из них – Ольденбург, новый министр просвещения. Свою должность он занимал только пять недель, до распада этой второй коалиции[188]. Освободившись от министерских обязанностей, Ольденбург вновь занялся делами КИПС. С помощью своих контактов в Министерстве просвещения он добился финансирования для этой комиссии[189]. В сентябре КИПС собиралась четыре раза и возобновила работу над этнографическими картами России[190]. В начале октября она начала функционировать как официальный орган при новом национальном отделе МВД Временного правительства. КИПС и национальный отдел сообща работали над законами, гарантирующими использование местных языков в органах местного управления и защищающими коренное население Киргизской степи от русских поселенцев[191].

Когда КИПС начала сотрудничать с национальным отделом, Временное правительство выпустило долгожданное обращение по национальному вопросу. Оно подтвердило свое намерение гарантировать национальным меньшинствам («в местах их постоянного жительства») право «пользования родным языком в школе, суде, органах самоуправления и в сношениях с местными органами государственной власти». Также Временное правительство пообещало инициировать широкомасштабную дискуссию о национальном самоопределении[192]. В середине октября оно создало новую Комиссию по национальным делам с целью подготовки материалов по национальному вопросу для Учредительного собрания. Во главе этой комиссии правительство поставило Ольденбурга[193].

Комиссия по национальным делам, как и само Временное правительство, просуществовала недолго. В течение сентября и октября страну сотрясали массовые демонстрации, и еще сохранявшийся у правительства авторитет стремительно падал. Ленин 9 октября вернулся в Петроград и на следующий день участвовал в заседании большевистского Центрального комитета, преобладающая часть которого проголосовала за захват власти[194]. Большевики начали действовать 24 октября и к следующему дню заняли стратегические пункты по всей столице, арестовав главных деятелей Временного правительства. Когда вечером того дня собрался II Всероссийский съезд Советов, большевики объявили о низложении Временного правительства. Они провозгласили переход власти к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов во всей России и на следующий день объявили Ленина главой Совета народных комиссаров. В Петрограде большевики быстро добились победы. Настоящие проблемы с консолидацией власти и распространением революции были впереди.

Ольденбург, как и большинство его коллег из Академии наук, с негодованием воспринял захват власти большевиками. Но, вопреки своей антипатии к большевикам, он скоро понял, что сотрудничество с ними необходимо. Россия все еще вела войну, и Ольденбург не желал, чтобы ее разгромили иностранные державы. Как и другие члены кадетской партии в руководстве Академии наук, он сохранял надежду, что большевистское правление постепенно примет менее радикальные формы[195]. Также Ольденбург понимал, что выживание Академии зависит от ее сотрудничества с новым советским правительством и гарантированной государственной поддержки. За годы войны и революции условия жизни и работы в России сильно ухудшились. Академия плохо отапливалась, не хватало электричества, не говоря уже о средствах на продолжение научной работы[196].

Ленин и Ольденбург возобновили знакомство в ноябре 1917 года, когда последний приехал в Смольный институт, штаб-квартиру партии большевиков, в составе небольшой делегации профессоров с протестом против ареста группы министров Временного правительства. Месяцем позже Ольденбург вернулся в Смольный, чтобы поговорить с Лениным о судьбе Академии наук. Этим двоим было о чем побеседовать, и их разговор о роли науки и месте ученых в новом Советском государстве продолжался больше двух часов[197]. К концу встречи Ленин и Ольденбург пришли к взаимопониманию. Академики должны помогать советскому режиму в решении неотложных задач «государственного строительства». За это Академия будет получать финансовую и политическую поддержку. В течение следующих недель советские лидеры решили, что Академия будет подотчетна отделу по мобилизации научных сил – одному из подразделений Народного комиссариата просвещения (Наркомпроса), преемника Министерства просвещения Временного правительства. В феврале 1918 года Ольденбург и еще шесть академиков (трое из них – члены КИПС) подписали резолюцию, подтверждающую лояльность Академии советскому режиму[198]. Через несколько недель в Брест-Литовске большевики заключили мир с германским правительством – и использовали при этом карты западных окраин, подготовленные КИПС[199].

Российские этнографы желали в свое время работать с царским режимом и после с Временным правительством, предоставлять свою помощь, но их потенциал распознали только большевики. Царский режим неохотно поддерживал профессиональное изучение национальностей России, а Временное правительство не имело возможности отдать приоритет этим исследованиям. Большевики же оказались заинтересованы в этнографических картах, заметках, публикациях и консультациях; они поощряли КИПС к систематическим исследованиям и финансировали полевые работы по всей Советской России. Со своей стороны, Ольденбург и многие его коллеги быстро поняли, что их научные и профессиональные интересы вполне совместимы с практическими интересами советского правительства. Они привнесли в свое сотрудничество с большевиками идеализированную модель экспертного участия в научном управлении, которую позаимствовали в основном из европейского колониального контекста.

КИПС и КЕПС, две комиссии, организованные Ольденбургом и Вернадским для поддержки военных усилий, тесно сотрудничали с новым советским правительством. КЕПС продолжала систематическое изучение производительных сил России и помогала большевикам определить, как лучше всего организовать новые производства и задействовать природные ресурсы страны[200]. КИПС по-прежнему занималась этнографией и обеспечивала большевиков картами и детальной информацией не только о населении окраин, но обо всех национальностях и племенах бывшей Российской империи[201]. Этнографы КИПС помогали новому советскому правительству при заключении договоров и проведении границ с другими странами. Они также служили экспертами-консультантами по национальному вопросу и помогали большевикам нести социалистическую революцию в нерусские регионы бывшей Российской империи[202].

Альянс между большевиками и бывшими имперскими экспертами серьезно повлиял на сам процесс формирования Советского Союза. Конечно, наркомом по делам национальностей в советском правительстве и его признанным экспертом по национальному вопросу был Сталин. В таком качестве он задал теоретические рамки советской национальной политики. Но Ольденбург и другие этнографы КИПС фундаментально повлияли на эту политику своей работой над картами, переписями и инвентарями населения. Этот революционный альянс – революционный благодаря своему происхождению и нацеленности на преобразование России в современное государство – был основан на общей для этнографов и большевиков высокой оценке научного подхода к управлению. Однако он не был основан на общей вере в марксистскую идеологию или социализм, а потому с самого начала был непрочным. Ольденбург и его коллеги являлись патриотами государства, для них научное государственное управление было само по себе желаемым результатом, а также инструментом реализации национальных и имперских интересов России. Большевики, напротив, воспринимали научное государственное управление как инструмент осуществления более радикальной революции.

В течение следующего десятилетия большевики и эксперты сотрудничали в распространении советской власти. Во время и после Гражданской войны этнографы КИПС провели десятки этнографических экспедиций, составили новые карты и участвовали в обсуждениях административно-территориального устройства Советского государства. В середине 1920‐х годов этнографы помогли провести 1-ю Всесоюзную перепись населения, позволившую большевикам завершить концептуальное завоевание земель и народов бывшей Российской империи. Решения, принятые этнографами, – например, как определить «национальность» индивида в «азиатских», а как – в «европейских» регионах бывшей Российской империи, какие народы включить в список национальностей СССР и как провести границы в регионах с этнически смешанным населением – фундаментальным образом влияли на советскую политику и практику.

Между 1917 и 1924 годами Красная армия прошагала тысячи километров, пробольшевистские силы успешно завершили восстания на периферии, а советское правительство зафиксировало территориальные приобретения революции, учредив новые границы и официальную конституцию. Большевики физически отвоевали бóльшую часть территории Российской империи, но формирование Советского Союза лишь начиналось[204]. Новые руководители Советской России планировали не только установить формальный политический контроль над землями и народами бывшей Российский империи. Они намеревались порвать с имперским прошлым и реализовать революционную повестку. В частности, большевики желали решить проблему «многоукладности» – построить социализм на огромной территории с регионами и народами, находящимися «на самых разнообразных ступенях исторического развития»[205].

И большевистские лидеры, и либеральные эксперты, сотрудничавшие с ними с конца 1917 года, ориентировались на Западную Европу и разделяли веру в потенциал научного государственного управления. И те и другие вдохновлялись идеей Просвещения о том, что современное правительство может с помощью экспертного знания революционизировать экономическое производство, социальные структуры и человеческое сознание[206]. И те и другие стремились с помощью этого знания трансформировать бывшую Российскую империю. Организуя рациональную административную структуру и централизованное хозяйственное планирование, новый режим и его эксперты пытались превратить бывшую империю и ее «отсталые» окраины в «федерацию хлопка и льна, угля и металла, руды и нефти, сельского хозяйства и обрабатывающей промышленности»[207]. Уничтожая традиционные институты и древние родственные узы, они пытались ускорить «эволюционное время» и превратить кочевников Киргизской степи, коренные племена Сибири и неграмотных крестьян Центральной России в культурных граждан-социалистов[208]. Историк Э. Х. Карр утверждал, что «исчезновение старых ориентиров и старых названий, размежевание новых регионов и субрегионов, визиты московских специалистов и экспертов по планированию – все это было зримым символом консолидации революции в деревне»[209]. И эти меры были не только символическими. Советский режим нацелился на преобразование жизни народа посредством новых ориентиров, новых административно-территориальных границ и новых амбициозных экономических планов.

В дискуссиях об административно-территориальной структуре нового Советского государства сошлись доводы о времени, географии и о будущем революции. Никоим образом не было предрешено, что Советское государство примет форму этнотерриториального союза. После 1917 года ни большевистская партия, ни специалисты и плановики режима не имели единого представления о том, как реорганизовать обширные пространства бывшей Российской империи. Напротив, между 1918 и 1924 годами конкурировали две парадигмы, и у каждой находились сторонники и среди большевиков, и среди экспертов. Этими двумя парадигмами были этнографическая и экономическая. Первая имела отправным пунктом «этнографический принцип», или «принцип национальности», как его называли на Парижской мирной конференции, и находилась под влиянием идеи европейского национального государства. Ее сторонники пытались применить «национальную идею» к советским условиям, настаивая, что административно-территориальное деление должно соответствовать этнографическим границам[210]. А мотивом экономической парадигмы был «принцип экономической целесообразности», и на нее влияла европейская колониальная экономика[211]. Приверженцы этой парадигмы настаивали, что Советское государство должно быть организовано по специализированным хозяйственно-административным единицам, основанным на научной оценке местных «производительных сил» (согласно марксистской дефиниции, включающим в себя сырье, орудия производства и рабочую силу)[212]. Они отвергали «национальные права» и утверждали, что национализм исчезнет, когда благодаря государственной колонизации отсталых территорий в границах СССР установятся благоприятные экономические условия. Попытка компромисса между этими двумя парадигмами в конечном счете придала Советскому Союзу его уникальную форму.

Спор об административно-территориальной организации, или районировании, нового Советского государства был по сути спором о пути к социализму. Параллельно ему в партии большевиков шли дискуссии о национальном вопросе и интернационализме. Говоря о национальном вопросе в России до 1917 года, Владимир Ильич Ленин предполагал, что народы Российской империи стоят на разных ступенях исторического развития: народы Азиатской России все еще пребывают в «феодальной эпохе», а национальности западных окраин вступили в эпоху «развивающегося капитализма». Размышляя об исторической многоукладности населения, Ленин утверждал, что путь к интернационализму потребует терпения, и критиковал тех большевиков, которые считали, что социалистическая революция немедленно покончит с национальным вопросом в России. Он призывал к тщательному изучению этнического состава населения и утверждал, что границы нового Российского социалистического государства нельзя проводить «только по потребностям производства»[213]. Несмотря на позицию Ленина, среди большевиков не было согласия по национальному вопросу – даже после октября 1917 года. Достаточно спорным было партийное обещание национального самоопределения, осуждаемое некоторыми большевиками (например, Георгием Пятаковым) как измена марксистскому интернационализму[214]. Еще больше споров вызывал вопрос, что делать с «отсталыми народами» бывшей Российской империи, у которых не было национального самосознания или оно только начало пробуждаться[215]. Обязательно ли всем народам бывшей Российской империи проходить через «национальную» стадию развития? Или быстрое экономическое развитие сотрет все следы национализма (ревностного либо нарождающегося) и ускорит движение к коммунизму?

В классических трудах о большевистской революции описывается партия, обладавшая безусловным лидерством и четкими целями. Исходя из этой предпосылки, многие ученые пришли к выводу, что большевики разработали сложную административно-территориальную структуру Советского Союза как средство разделять и властвовать[216]. В этой главе я, напротив, доказываю, что Советский Союз принял свою форму именно потому, что партия не полностью контролировала процесс районирования и, по сути, даже не могла прийти к согласию о том, как к нему приступить[217]. Районирование было процессом проб и ошибок. Информация для него поступала от узкого круга администраторов и экспертов, которые сами по себе участвовали в межведомственной конкуренции за влияние и ресурсы. Наиболее твердую институциональную поддержку этнографической парадигме оказывал Наркомнац, или Народный комиссариат по делам национальностей, – правительственный орган, чьей официальной задачей было привлечь нерусские народы на сторону революции. Главным приверженцем экономической парадигмы был Госплан, или Государственная общеплановая (с июля 1923 года – плановая) комиссия, – правительственное учреждение, в котором по большей части беспартийные ученые и инженеры составляли централизованный экономический план[218]. Бывшие имперские этнографы служили экспертами-консультантами и в Наркомнаце, и в Госплане, формируя такую новую область, как прикладная советская этнография, и оказывая влияние на само становление Советского Союза.

С окончанием в 1918 году Первой мировой войны закончилась и эпоха многонациональных династических государств. Победа Антанты повлекла распад Австро-Венгерской и Османской империй. К тому времени Российская империя также прекратила свое существование – и в политическом, и в территориальном смысле. Большевики уступили Германии западные губернии России по Брест-Литовскому договору в марте 1918 года. После поражения Германии эти и другие территории осуществили то, что местные лидеры (присвоив себе лозунг дня) объявили правом на национальное самоопределение[219]. К концу 1918 года Украина, Белоруссия, Грузия, Армения, Азербайджан, Латвия, Литва и Эстония подписали мирные договоры с иностранными державами и получили международное признание как независимые государства. Затем все эти страны по крайней мере до 1921 года фактически находились в состоянии гражданской войны и были в разное время оккупированы иностранными армиями.

Между 1919 и 1921 годами большевики с помощью военной силы, интриг и дипломатических мер сформировали альянсы с новыми независимыми государствами на месте бывшей Российской империи и установили контроль над ними. В ряде случаев советские лидеры подписали договоры с местными коммунистами, которые затем объявили свои государства независимыми социалистическими советскими республиками. Но в связи с борьбой Белых армий, поляков и интервентов Антанты против большевиков и их претензий фактический статус этих территорий менялся по нескольку раз. Тем временем не бездействовали и сепаратисты в «Азиатской России» и других частях бывшей империи. Самопровозглашенные национальные лидеры формировали местные ополчения и поднимали людей на национально-освободительную борьбу в Туркестане, на Дальнем Востоке и в Поволжье. Большевики, где могли, устанавливали связи с местными радикалами, однако во многих регионах не пользовались никакой поддержкой коренного населения[220].

То, что большевики смогли к 1922 году вновь объединить разобщенные части бывшей империи в единое советское государство, было само по себе примечательно[221]. Отчасти это стало результатом военных побед Красной армии. Но было верно и обратное: искусная политика большевиков в национальном вопросе помогла им выстроить альянсы с некоммунистами и выиграть Гражданскую войну. Царский режим, Временное правительство и белые пытались игнорировать национальную идею, а большевики интегрировали ее в свою идеологию и свое представление о Советском социалистическом государстве.

До революции большевики отвергли два «решения» национального вопроса, предложенные национальными политическими партиями, – федерализм и экстерриториальную автономию. Но вскоре после захвата власти большевики объявили «Российскую Советскую Республику» федерацией: Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой (РСФСР)[222]. В ходе войны и революции многое изменилось. Ранее Ленин критиковал федерализм как силу, разрушительную для государственного единства. Однако, столкнувшийся с распадом империи в 1918 году и вынужденный признать «независимую» (в действительности контролируемую немцами) Украинскую республику, он решил, что этнотерриториальный федерализм будет самым эффективным средством воссоединения территорий и народов России – и первым шагом к далекой цели объединения наций в социалистическом союзе[223]. В конце 1918 года большевистская Конституционная комиссия приняла рекомендацию Иосифа Сталина основать советскую федеративную систему на принципе «национально-территориальной автономии».

Идея этнотерриториальной федерации не была единогласно принята Конституционной комиссией. Сотрудник Наркомата юстиции Михаил Рейснер, выступая за то, чтобы Российская Советская Федерация была поделена на экономические районы, настаивал: национальный фактор вторичен и должен быть ограничен вопросами культуры[224]. Значительная фракция в партии большевиков поддерживала позицию Рейснера и по-прежнему высмеивала идею социалистической федерации национальностей[225]. Но этнотерриториальная модель доминировала, по крайней мере некоторое время, – военные и политические позиции советской власти были неустойчивы, и она не могла позволить себе оттолкнуть местных лидеров, союз с которыми обусловливался советской поддержкой их независимого национально-территориального статуса.

В годы Гражданской войны большевики старались лучше узнать народы бывшей Российской империи, имея целью привлечь их на свою сторону и подчинить советской власти. Революционеры, не владевшие даже азами знаний о языках и культурах бывших подданных империи, обратились за помощью к этнографам, работавшим при царском режиме. Комиссия по изучению племенного состава населения России играла особенно важную роль в борьбе большевиков за распространение революции на нерусские территории. Так, в разгар Гражданской войны большевики посылали этнографов КИПС в нестабильные регионы изучать их население и географию. Например, летом 1920 года этнограф Алексей Петров возглавил небольшую экспедицию на Северный Кавказ, картографируя территории и народы на своем маршруте с помощью вопросника, составленного КИПС. В нем были вопросы об основных горах, реках и «урочищах», о «точном названии (или названиях) каждого населения», о национальном самосознании, родственных связях, родных языках, знании русского языка, о религии и суевериях[226]. Многие советские учреждения опирались на этнографические данные, которые предоставляла КИПС. Основываясь на докладах КИПС о местных языках и культурах, партия посылала из Москвы таких эмиссаров, которые были способны лучше общаться с местным населением, а Наркомнац использовал этнографические карты КИПС для размежевания этнотерриториальных границ внутри РСФСР. Наркомат иностранных дел запрашивал у КИПС информацию для подкрепления советских претензий на спорные территории вдоль восточных и западных границ, а позже привлек эту комиссию к мирным переговорам с Польшей[227].

Усилиям большевиков по воссоединению территорий бывшей Российской империи помогала и их готовность сотрудничать с несоциалистическими местными элитами в нерусских регионах. В этом важную роль играл Наркомнац. Он связывался с местным населением и помогал большевикам заключать альянсы с новыми самопровозглашенными национальными лидерами, а кроме того, способствовал локальным переворотам и приходу к власти тех местных лидеров, кто либо симпатизировал большевикам, либо был готов продать свою лояльность за большевистскую поддержку[228]. Благодаря таким действиям большевики приобрели опору в регионах, где не было местных коммунистов. Например, в Туркестане Наркомнац привлекал в местные правительства и партийные организации молодых мусульман светской ориентации (джадидов). Новые «мусульмане-коммунисты» поддерживали властные притязания большевиков, а те поддерживали этих деятелей в их претензиях на лидерство, направленных против традиционных мусульманских авторитетов[229]. В рамках этой политики Наркомнац учредил на территории Советской России несколько национальных комиссариатов местного уровня. Начиная с февраля 1918 года они посылали делегатов участвовать в общей коллегии Наркомнаца, которая собиралась раз в неделю для обсуждения важных местных вопросов[230]. Через эту коллегию новые национальные представители стали подключаться к работе советского государственного аппарата, внося свои собственные этнографические знания о землях и народах бывшей империи и добавляя свои голоса в дискуссию о форме Советского государства.

Таким образом, за годы Гражданской войны национальная идея стала неотъемлемой частью физического и концептуального устройства Советской России. Большевики держались принципа национально-территориальной автономии, а администраторы и этнографы считали размежевание границ по этническим линиям средством интеграции нерусских территорий в Советское государство. В этот период Наркомнац курировал учреждение множества этнотерриториальных единиц внутри РСФСР: автономных социалистических советских республик, таких как Башкирская АССР, автономных национальных областей, таких как Чувашская АО, и национальных коммун[231]. В Наркомнаце обсуждалось размежевание этнотерриториальных единиц даже в тех районах Дальнего Востока и Туркестана, где местное население не стремилось получить автономный национальный статус. Примечательно, что ни партия, ни Наркомнац никогда не рассматривали всерьез идею выделить собственную этнотерриториальную единицу «великороссам». Это было бы неоправданно: молчаливо предполагалось, что русские – как государствообразующий народ бывшей Российской империи и доминирующая нация РСФСР – не нуждаются в собственной этнотерриториальной единице. Все территории, оставшиеся вне официальных этнотерриториальных единиц, считались «русскими» по умолчанию[232].

Хотя принцип национальности оставался в силе, многие большевики не были уверены, что при организации административно-территориальной структуры государства следует опираться только на этнографическую парадигму. И когда в 1921 году Гражданская война шла к завершению, одна группа московских экономистов и инженеров также призвала к осторожности. Тогда как Наркомнац настаивал на том, чтобы режим сохранял приверженность национальной идее, эти эксперты выступили с предупреждением, что полномасштабное применение этнографической парадигмы приведет к экономической недоразвитости. Могут ли сосуществовать принцип национальности и принцип экономической целесообразности? Которому из них отдать предпочтение в административной структуре Советского государства? Дискуссия о районировании началась.

В годы Гражданской войны большевики посвятили немало усилий государственному строительству. В условиях полной дезорганизации и разрухи революционеры приступили к созданию новых учреждений и межеванию новых границ, знаменуя тем самым свои победы и заявляя права на земли бывшей Российской империи. Официальный проект примерного плана строительства «рациональной» административно-территориальной структуры появился в декабре 1919 года, когда VII Всероссийский съезд Советов поручил Всероссийскому центральному исполнительному комитету (ВЦИК) «разработать практический вопрос» районирования РСФСР[233]. Съезд поручил ВЦИК составить четкие планы будущей организации всех административно-территориальных единиц, включая национальные республики, области и коммуны. Он также постановил реорганизовать все правительственные органы и учреждения (школы, больницы, суды) в логическом соответствии с этими административно-территориальными единицами[234].

Предполагалось, что районирование «положит конец… хаосу» прежних лет посредством масштабной реформы инфраструктуры федерации. Работники ВЦИК Тимофей Сапронов и Михаил Владимирский (оба – представители партийной элиты) назвали существующую систему административной организации «анархической» и развлекли Съезд Советов историями об административных неурядицах[235]. По словам этих чиновников, существующая административно-территориальная структура РСФСР сочетала в себе неадекватность царской системы губерний (Российская империя делилась на 97 губерний без учета этнографических и экономических соображений) и непродуманность «стихийных» перемен, произошедших во время Гражданской войны. В разгар боевых действий как армии, так и местные лидеры, Советы и деревни создавали административные единицы по собственному произволу. В частности, на Дальнем Востоке и в Сибири местная борьба с иностранными интервентами привела к импровизированному созданию новых административных единиц по мере захватов и потерь территорий в ходе боев[236].

После съезда ВЦИК учредил Административную комиссию и поручил ей выработать общие принципы административно-территориальной организации, или районирования, РСФСР[237]. Первоначально комиссия должна была оценить все существующие административные единицы и решить, насколько они жизнеспособны с экономической, военной, административной и географической точки зрения. Особое внимание она должна была уделить тем из них, которые были организованы недавно, и оценить их долгосрочный потенциал в качестве административных единиц. Для облегчения этой работы в феврале 1920 года Административная комиссия ВЦИК и Наркомат внутренних дел (НКВД) разослали во все местные государственные органы анкету с целью собрать «все материалы, могущие быть полезными и ценными» для возможной административной перекройки государства. Анкета требовала подробного отчета о хозяйственных предприятиях каждого региона (особенно об имевших военное или промышленное значение), природно-географических условиях, транспортной инфраструктуре (железных и обычных дорогах, портах) и экономических связях с соседними регионами. В ней также запрашивалась информация о национальном составе и экономической ориентации населения. Возможно, важнее всего было то, что авторы анкеты пытались оценить потенциальную реакцию на административную перекройку. Они спрашивали: «Поднимался ли в вашем уезде или губернии вопрос об изменении границ и о сформировании новых административно-экономических единиц? Если да, то по каким мотивам и чем кончилось дело?»[238]

Таким образом, хотя советский режим по-прежнему провозглашал свою преданность принципу национальности, он изучал идею реорганизации РСФСР согласно другим критериям. В следующем месяце на IX Съезде РКП(б) большевистские лидеры пообещали составить «единый экономический план» для всех территорий федерации. В ответ Административная комиссия ВЦИК начала всерьез обсуждать форму районирования, основанную на «экономическом принципе»[239]. За помощью в составлении плана деления России на экономические районы эта комиссия обратилась после партийного съезда к КИПС и Комиссии по изучению естественных производительных сил России (КЕПС) – к двум комиссиям Академии наук, занимавшимся систематическим изучением земель и народов федерации. КЕПС, чей Комитет порайонного описания России уже занимался анализом естественных производительных сил страны, отправила Административной комиссии подробные замечания и рекомендации. КИПС, снабжавшая Наркомнац и другие учреждения этнографическими картами, согласилась сотрудничать с КЕПС в области инвентаризации производительного потенциала населения[240].

В межведомственных спорах о форме федеративного устройства Наркомнац громче всех защищал этнографическую парадигму, доказывая, что национальность есть «факт», требующий первоочередного внимания в период перехода к социализму[241]. Многие национальные представители в наркомате поддержали советский режим в расчете на то, что большевики признают их требования национального самоопределения и дадут национально-территориальную автономию. Пока глава Наркомнаца Сталин находился на фронте или занимался другими неотложными вопросами во время Гражданской войны и не выступал по вопросу районирования, борьбу вели наркомнацевские администраторы более низкого ранга. Вплоть до декабря 1920 года эти администраторы были уверены в господстве этнографической парадигмы. В ноябрьском номере наркомнацевской газеты «Жизнь национальностей» вышла статья по случаю учреждения Марийской, Вотской и Калмыцкой автономных национальных областей, где говорилось, что этнографический принцип отражает «всю сущность советской власти по национальному вопросу». Как писал автор статьи, создание полноценной этнотерриториальной федерации – самое действенное средство приобщить все национальности бывшей Российской империи «к общечеловеческой социалистической культуре». Автор предсказывал этнотерриториальное районирование Сибири и Кавказа (ожидая советской реконкисты всего Закавказья) и добавлял, что для этого потребуется составить новые этнографические карты[242].

Вопреки оптимизму Наркомнаца, формальная институционализация принципа национальности все еще горячо оспаривалась. В декабре 1920 года VIII Всероссийский съезд Советов предложил альтернативу проектам Наркомнаца: федерацию, организованную исключительно по административно-хозяйственному принципу[243]. Тогда же передовая статья в наркомнацевской газете объявила о том, что уже стало очевидным: «Автономное федеративное строительство РСФСР далеко еще не вылилось в окончательную форму!»[244] Время принятия декабрьской резолюции не было случайным. Красные уже почти выиграли Гражданскую войну. Они разбили белых и вернули под советский контроль Азербайджан, Украину и Белоруссию. Советские лидеры и эксперты признавали, что мировая социалистическая революция произойдет, видимо, не завтра, и искали модель административно-территориальной организации, лучше всего соответствующую целям восстановления экономики.

Самая серьезная критика этнографической парадигмы исходила из Госплана. В мае 1921 года, после введения новой экономической политики (НЭПа), Совет труда и обороны учредил при Госплане подкомиссию по районированию и поручил ей разработать конкретный план хозяйственно-административной организации Советской федерации. Новая подкомиссия по районированию начала работу летом 1921 года, когда страшный голод опустошал значительную часть России и Украины. В подкомиссии работали в основном профессиональные экономисты и инженеры, до 1917 года служившие в царских министерствах и давно мечтавшие применить свои знания для модернизации хозяйственной инфраструктуры России. Глава подкомиссии, профессор экономики Иван Александров, в 1920 году завоевал уважение Ленина своей работой над масштабным проектом электрификации России. Как и большинство членов подкомиссии, он не состоял в партии[245]. Подкомиссия консультировалась со многими государственными учреждениями, которые уже обсуждали альтернативы этнотерриториальному районированию, – с Наркоматом земледелия, Центральным статистическим управлением и Административной комиссией ВЦИК[246]. Также подкомиссия изучала прежние проекты районирования Российской империи, включая проекты Дмитрия Рихтера (1898 года), Вениамина Семёнова-Тян-Шанского (1911) и КЕПС (1920)[247]. Кроме того, она рецензировала детальные отчеты о землях и народах РСФСР, составленные частично КИПС и КЕПС.

Госплановская подкомиссия по районированию имела целью создать план рациональной реорганизации административной инфраструктуры государства и наилучшего использования производительных сил РСФСР[248]. Поэтому в ней обсуждали различные возможные критерии размежевания экономических районов. Некоторые члены подкомиссии выступали за то, чтобы Россия приняла французскую модель департаментов и поделила регионы по речным бассейнам. Другие, однако, критиковали эту попытку перенести французский опыт в абсолютно иные экономические и политические условия Советской России[249]. Александров предложил применить «совершенно новый принцип», основанный на «производственном признаке»: размежевать хозяйственно-административные области в соответствии с их природными ресурсами, потенциальной экономической специализацией и бытом населения[250].

«Новый» подход Александрова по сути означал заимствование некоторых элементов европейских колониальных экономик и их адаптацию к советскому контексту – и критики неоднократно указывали на это. Александров и некоторые его коллеги воображали Туркестан хлопковой областью, Архангельск – базой для «лесной эксплуатационной колонии», Кавказ – нефтяной и горнодобывающей областью, Москву – базой центральной промышленной области, Екатеринбург – базой уральской промышленной области и т. д.[251] Александров с энтузиазмом писал о «разделении труда… в соответствии с его природными данными, составом и движением населения и его историей» между сельскохозяйственными, промышленными и сырьевыми областями[252]. Он представлял, что московские экономисты и администраторы будут управлять экономическими трансакциями между разными (сельскохозяйственными, промышленными и сырьевыми) областями и планировать производство, торговлю и потребление для федерации в целом. Александров также допускал некоторую местную автономию и предлагал межевать отдельные области согласно «принципу экономической законченности»: каждая должна включать в себя «комплекс местных ресурсов», способный удовлетворить потребности ее жителей. Таким образом, промышленные и сырьевые области должны включать сельскохозяйственные субрегионы для снабжения рабочих продовольствием, а каждая сельскохозяйственная область – включать «пролетарский» субрегион, который оказывал бы благотворное культурное влияние на остальное население[253].

Существование национальных республик, областей и коммун, созданных в годы Гражданской войны, было устрашающей проблемой для планов хозяйственно-административного районирования. Александров и его коллеги из Госплана представляли себе Советское государство как единую, целостную территорию, вмещающую не только РСФСР, но и союзные национальные республики. Большинство экономистов предполагало, что существующие национальные территории будут инкорпорированы в новые хозяйственно-административные единицы. Это имело некоторые основания: экономическая унификация РСФСР и союзных республик в 1921 году уже шла. Большевики контролировали заключение между РСФСР и Украинской, Белорусской и Азербайджанской ССР договоров, которые подтверждали автономный статус этих республик и при этом обеспечивали их включение в централизованные экономические и оборонные структуры. Однако Александров и его коллеги планировали гораздо большую унификацию, поднимая важный вопрос: каким образом национально-территориальные единицы сохранят свой автономный статус в государстве, реорганизованном по хозяйственно-административному принципу?

Подкомиссия по районированию при Госплане имела готовый, хотя и пренебрежительный ответ на досадный для нее вопрос о национальных правах. Этнотерриториальные единицы не сохранят свою автономию. Их земли и народы будут непосредственно интегрированы в хозяйственно-административные единицы[254]. Александров признавал, что это противоречит идее национального самоопределения. Но вслед за теми большевиками, которые по-прежнему критиковали официальную позицию партии по национальному вопросу, он доказывал, что стремительное экономическое развитие полностью устранит необходимость в национальных территориях. Александров утверждал: «Проявление национальных течений всегда было довольно ограниченно и выявлялось только при неблагоприятных обстоятельствах»[255]. Он описывал экономическое районирование как «революционный метод экономического подъема» и предсказывал, что национальный вопрос вскоре потеряет всякое значение[256].

В сентябре 1921 года Александров представил Госплану разработанный в подкомиссии по районированию проект деления РСФСР и союзных республик на 21 хозяйственно-административную область – 13 европейских и 8 азиатских[257]. Каждая такая область должна была стать реальной административной единицей, а не существующей только на бумаге для нужд статистики и хозяйственного планирования[258]. Каждую предполагалось сделать «звеном в общей народно-хозяйственной цепи» и «составной частью целостного государственного организма»[259]. Александров соглашался с тем, чтобы мелкие национальные территории остались нетронутыми при интеграции в какую-либо из этих хозяйственно-административных областей. Но он настаивал, чтобы крупные этнотерриториальные единицы, такие как Украинская ССР и Киргизская АССР, были поделены на области соответственно их потенциальной экономической специализации[260]. Например, по его плану предлагалось разделить украинскую национальную республику на индустриальную Южную Горнопромышленную область и сельскохозяйственную Юго-Западную область. Демонстрируя осведомленность об этническом составе Украины (и делая маленькую уступку этнографическим соображениям), Александров утверждал, что эти две части Украины «этнически» отличаются друг от друга: в будущей Юго-Западной области преобладают украинцы, а будущая Южная Горнопромышленная область населена «представителями всех основных народностей России» – великороссами, украинцами, греками, болгарами, немцами, евреями и татарами[261].

Александров и его коллеги собирались применить инновационный подход к проблеме отсталости – подход, основанный на рациональном экономическом планировании, «а не на пережитках утраченных суверенных прав»[262]. Но для местных национальных лидеров и для большинства администраторов Наркомнаца пренебрежение подкомиссии «национальными правами» выглядело как проявление экономического и политического империализма[263]. Александров настаивал, что хозяйственно-административное районирование не помешает «развитию культурно-бытовых особенностей различных национальностей»[264]. Однако местные лидеры, озабоченные защитой прав своих народов на использование родного языка в школах и учреждениях, не были столь уверены в этом. И беспокоились они не только за язык и культуру[265]. Представители Украины протестовали против деления ее на две хозяйственно-административные области, утверждая, что это будет означать утрату политической автономии Украины. Наркомнац выражал те же опасения и считал своим долгом напомнить Госплану, что «Украина – независимое государство»[266]. Чиновник Наркомнаца Илья Трайнин предупреждал, что «сущность» автономии для всех национальностей умалится, если хозяйственно-административные области узурпируют административные функции[267].

Кроме того, по мнению Трайнина, Госплан не понимал, что Наркомнац тоже озабочен экономическими целями советской власти. Согласно Трайнину, Наркомнац межевал этнотерриториальные единицы, имея в виду и национальную идею, и экономический рационализм:

Трайнин доказывал, что такой подход не уступка, сделанная за счет прогресса. Напротив, он дает «максимум экономических и культурных выгод» и предоставляет «отсталым» национальностям шанс достичь процветания и участвовать в советских кампаниях «на хозяйственных фронтах». Трайнин признавал практические достоинства экономического планирования, при котором все ресурсы подчиняются «единому центральному командованию». Однако он доказывал, что такое планирование не обязательно означает отказ от этнографического принципа. Госплан может ставить производственные цели всему Советскому государству, но при этом позволять автономным национальным территориям использовать «свой местный опыт и ресурсы» для достижения целей, поставленных планом[268].

Наркомнац поднял тревогу не только из‐за неуважения подкомиссии по районированию к принципу национальности, но и из‐за ее позиции по «колонизационному вопросу». Будучи революционерами в царской России, большевики осуждали все формы колонизации как эксплуатацию. Тем не менее вскоре после захвата власти они начали утверждать, что государственная политика колонизации регионов, богатых ресурсами, принципиально важна для экономического прогресса и потому обязательна для перехода к социализму. Большевистские лидеры объясняли, что Советская Россия просто не выживет «без азербайджанской нефти и туркестанского хлопка»[269]. В 1920‐х годах подкомиссия по районированию при Госплане не раз повторяла этот аргумент. Характеризуя колонизацию как программу сельскохозяйственного и промышленного развития при поддержке государства, подкомиссия принимала как данность, что режим имеет право организовать, использовать и развивать все земли, месторождения, леса и источники воды в России и союзных республиках[270]. Такой подход соответствовал советскому законодательству, не признававшему частной собственности[271].

Александров и его коллеги не извинялись за свою колонизационную программу, а настаивали, что колонизация по своей природе не является эксплуатацией. Экономисты Госплана доказывали, что позднеимперские попытки колонизации Туркестана и Кавказа провоцировали антирусские чувства, потому что сопровождались «грубо русификаторской политикой», проводимой мерами, глубоко оскорбительными для некоторых народностей». Согласно Александрову, «резкое выявление некоторых национальных течений» и «мобилизация туземного населения» в Туркестане перед революцией (например, восстание киргизов в Семиречье в 1916 году) были «спровоцированы» «деятельностью Переселенческого Управления» и «некоторой части русской администрации», которые плохо обращались с коренным населением края. «В противном случае национальное чувство, вероятно, никогда не приняло бы такой острой формы, так как связь с Россией для Туркестана соединена была всегда с экономическим и культурным подъемом»[272]. Настаивая, что рекомендации Госплана не означают ни экономического, ни культурного угнетения, Александров утверждал: и русские, и нерусские равно выиграют от полного развития производительных сил страны.

Между 1921 и 1923 годами районирование оставалось ключевым вопросом диспутов о новом Советском государстве. В ноябре 1921 года Совет труда и обороны обсудил план Александрова, председательствовал на совещании Ленин. Совет оценил план положительно, но также учел предупреждение со стороны Наркомнаца, что хозяйственно-административное районирование спровоцирует враждебность к советской власти. Совет призвал к продолжению дискуссии и признал, что районирование серьезно повлияет на национальные республики и области[273]. В тот момент партийные делегаты из РСФСР и союзных республик еще обсуждали основы федеративной структуры Советского государства: будут ли союзные национальные республики включены в расширенную РСФСР или сохранят обособленность. (Идея Союза Советских Социалистических Республик не рассматривалась до сентября 1922 года.)

Из последующих событий видно, насколько серьезно режим в свои ранние годы относился к работе по достижению консенсуса. Совет труда и обороны поручил Александрову опубликовать брошюру о проекте Госплана и разослать ее с приложенной картой во все губернии РСФСР и союзные республики для отзывов. Он также поручил ВЦИК сформировать комиссию, чтобы та оценила этот проект, взвесила соображения Наркомнаца и предложила возможные исправления. Через несколько недель ВЦИК учредил свою собственную комиссию по районированию во главе с Михаилом Калининым (главой ВЦИК); в нее вошли Александров и другие представители Госплана, а кроме того, представители большинства всесоюзных комиссариатов (включая Наркомнац)[274]. Вдобавок ВЦИК пригласил представителей национальных республик и областей, находившихся в то время в Москве, принять участие в заседаниях комиссии – таким образом, комиссия Калинина стала форумом, на котором местные национальные лидеры могли представить свои «письменные протесты и устные возражения» против плана Александрова[275].

Представители групп, считавших себя «развитыми нациями» (например, грузины), и бывших инородцев (например, башкиры) называли александровский план откатом к позднеимперскому колониализму. Грузинские коммунисты утверждали, что предложение подкомиссии объединить Грузинскую, Армянскую, Азербайджанскую республики и Северный Кавказ в единую хозяйственно-административную область со специализацией на добыче нефти и минералов – попытка подчинить «грузинскую нацию» Москве[276]. Башкирские представители настаивали, что включение Башкирской АССР в предлагаемую Уральскую хозяйственно-административную область приведет к колониалистскому отношению русских рабочих к башкирским крестьянам. Один из башкирских лидеров и представитель Наркомнаца, Шариф Манатов, протестовал против идеи Госплана, что башкирские «скот и хлеб» должны кормить русских рабочих Екатеринбурга. Для Манатова было важно не то, чтобы башкиры имели свою этнотерриториальную единицу, а только то, чтобы они не были включены в преимущественно русскую область; он рекомендовал объединить в одну область Башкирскую и Киргизскую АССР[277].

Хотя национальные представители описывали александровский план как эксплуататорский, экономисты Госплана по-прежнему утверждали, что действуют в лучших интересах нерусских народов федерации. Александров доказывал, что «отсталые» национальности особенно выиграют от объединения «с существующими и возникающими промышленными центрами»: «культурные» трудящиеся окажут положительное влияние на эти национальности и помогут «ликвидации их вековой отсталости». Для подъема экономического и культурного уровня башкир, убеждал он, необходимо включить их в Уральскую область, населенную значительным числом русских рабочих. Госплан и ВЦИК предупреждали, что ни в коем случае нельзя «отсталые районы объединять с отсталыми»: например, объединить Башкирскую и Киргизскую АССР означало бы обречь их обе на отсталость[278].

В феврале 1922 года комиссия Калинина составила пересмотренный план районирования, по своей внешней видимости воздававший честь принципу национальности, но в общей рамке хозяйственно-административного районирования. По новому плану предполагалось создать двенадцать европейских и девять азиатских областей. Как и александровский план, он был основан на идее интеграции этнотерриториальных единиц в хозяйственно-административные области, но отличался тем, что оставлял границы национальных республик нерушимыми. Ни одна национальная республика не делилась между двумя или более административными единицами. Мелкие этнотерриториальные единицы, которые из‐за своей экономической слабости не могли образовать отдельных хозяйственных областей, должны были войти в них как «подрайоны». Крупные, развитые этнотерриториальные единицы – составить отдельные хозяйственно-административные области сами по себе. Самые крупные и внутренне неоднородные этнотерриториальные единицы (такие, как Украина) предполагалось разделить на две или более хозяйственные области, но в рамках одной административной единицы. Словом, этнотерриториальные единицы должны были либо включать в себя хозяйственно-административные области, либо существовать как их подразделения. Калинин признавал, что комиссия все еще не проработала важные технические вопросы, многие из которых имеют реальное политическое значение, – например, какие административные органы (относящиеся к хозяйственно-административным или к этнотерриториальным областям) будут иметь решающий голос в экономических и политических вопросах[279].

Ссылаясь на дореволюционные работы Ленина об отношениях между угнетающими и угнетаемыми нациями, Калинин настаивал: для успеха районирования советское правительство должно добиться доверия между русскими и нерусскими. Он предлагал, чтобы ради этого оно гарантировало национальностям, что они сохранят свои «национальные права» и после интеграции в хозяйственно-административные области. Калинин призывал проектировщиков государственного устройства учитывать «особенности… быта, культуры и экономического состояния» этих национальностей и предлагал правительству поручить представителям Наркомнаца защиту интересов каждой этнотерриториальной единицы при включении ее в хозяйственно-административную область. В то же время Калинин доказывал, что местным национальным лидерам абсолютно необходимо поддерживать советские планы экономической и политической унификации[280]. Он рекомендовал ВЦИК привлечь к районированию национальных представителей, «практически знающих национальную политику партии» и понимающих, что хозяйственно-административное районирование приведет к «экономическому и культурному развитию всех национальностей» РСФСР и союзных республик[281].

Для местных национальных лидеров вопросы о политической и экономической форме Советского государства были особенно важны, и проект калининской комиссии не удовлетворил их. Это стало очевидным, когда в феврале 1922 года Александров обсудил новый проект с местными национальными представителями, а около трех месяцев спустя – на заседании Наркомнаца[282]. Местные национальные лидеры заявили, что даже исправленный план умаляет «политические права и компетенции» национальных республик и областей и потому в нем «кроется коренное противоречие» с национальной политикой партии[283]. Наркомнац особенно тревожился за мелкие народности, которые могли быть «поглощены» в хозяйственно-административных областях крупными народностями. Чиновники Наркомнаца предсказывали, что нужды экономической модернизации потребуют сосредоточения ресурсов государства в более развитых субрегионах каждой хозяйственно-административной области, тогда как «отсталые народности» в «отсталых» субрегионах «всегда будут в загоне» у своих соседей[284]. Местные национальные лидеры соглашались с этим утверждением. Например, глава Исполкома Чувашской АО жаловался, что Госплан с самого начала руководствовался «только общими соображениями» о РСФСР и ничего не знал об «экономическом положении так называемых в то время „инородцев“»[285].

Пока комиссия Калинина отвечала на критику своей программы районирования, советские лидеры с трудом продвигались к формальному политическому объединению РСФСР с союзными республиками. В декабре 1922 года партия отвергла спорное предложение Сталина – включить союзные республики в состав РСФСР. Вместо этого 30 декабря – на Всесоюзном съезде Советов – РСФСР, Украинская ССР, Белорусская ССР и Закавказская Социалистическая Федеративная Советская Республика (ЗСФСР), составленная из Грузинской, Армянской и Азербайджанской республик, вступили в новый Союз Советских Социалистических Республик с центром в Москве[286]. В то время как республики интегрировались в этот союз, споры о районировании оставались по-прежнему жаркими. Оказалось трудно примирить экономическую парадигму с этнографической: например, было неясно, каким образом две предлагаемые экономические области Украины интегрируются в Украинскую ССР в административном отношении. Кроме того, режим все еще не решил, на основе каких критериев – этнографических или экономических – проводить границы между административными единицами низшего ранга внутри РСФСР и других республик. Наркомнац и Госплан продолжали защищать конкурирующие парадигмы; приводя примеры и выставляя аргументы друг против друга, обе стороны вырабатывали свои уникальные подходы к развитию страны под эгидой советской власти.

Дискуссия о районировании касалась не только административно-территориальной организации Советского государства. Учреждения и на той, и на другой стороне спора называли свои проекты лучшими средствами строительства социализма. И Наркомнац, и Госплан соглашались, что необходимо решить национальный вопрос и уничтожить экономическую отсталость. Вопрос был в том, как этого лучше всего достичь. Наркомнац соглашался с Госпланом, что идеальная федерация – такая, где национальности слились и исчезли, а экономические единицы образовали «одно большое гармоническое целое: мощное социалистическое государство». Но если экономисты Госплана считали, что эти перемены не за горами, то администраторы Наркомнаца, например Семён Диманштейн, полагали, что это будет «далекий процесс, который вряд ли кончится до отмирания нашей планеты». Как отмечал Диманштейн, это «синтезирование» сможет произойти лишь тогда, когда равные национальности добровольно выберут путь «смешения» и «взаимного обогащения народов друг другом». Воспроизводя фразы из знаменитой ленинской критики империализма, он полагал, что пренебрежение этнографическим принципом в промежуточный период приведет к экономической эксплуатации менее развитых народов[287].

Подходы Госплана и Наркомнаца имели в своих важных аспектах много общего. Оба учреждения заимствовали идеи за рубежом, и оба зависели от профессиональных этнографов царского режима в том, что касалось этнографического знания о землях и народах бывшей Российской империи. Оба рассчитывали получить институциональную поддержку в центре и на местах, и оба пытались подвести научный и идеологический базис под свои позиции. Кроме того, каждое учреждение корректировало свои планы и аргументы в ответ на критику с другой стороны. Так, на критику экономической парадигмы со стороны Наркомнаца Госплан отвечал, что его проект не «империалистический», и делал небольшие уступки этнографическим соображениям. На критику этнографической парадигмы со стороны Госплана Наркомнац отвечал, что его проект районирования учитывает соображения экономического рационализма.

Пока Госплан продвигал научную основу экономического районирования, Наркомнац обращался к этнографам, и в частности к КИПС, для придания научного авторитета своим аргументам в пользу этнографической парадигмы. Этнографы, консультировавшие и Госплан, служили двум господам; многие этнографы КИПС симпатизировали Наркомнацу (защитнику национальных меньшинств), а другие, как Вениамин Семёнов-Тян-Шанский, давно интересовались экономическим районированием. Именно в этом контексте в конце 1921 года (как раз когда приступила к работе комиссия Калинина) Наркомнац предложил учредить свой собственный научный совет для проведения этнографических исследований в национальных республиках и областях[288]. В ряде статей, опубликованных около того времени в печатном органе Наркомнаца, отмечалась важность этих исследований для защиты и развития важнейшего ресурса Советского государства – его населения[289].

В следующие месяцы на базе первоначального проекта Наркомнаца был разработан план организации в Москве Центрального этнографического бюро, которое должно было курировать «систематическое этнографирование» всех территорий Советского Союза. В штат этого бюро, подчиненного Наркомнацу, следовало включить профессиональных этнографов. Оно должно было организовать свои собственные экспедиции и сотрудничать с КИПС и другими учреждениями, занятыми этнографическими исследованиями. Некоторые этнографы КИПС, например Сергей Руденко, Владимир Богораз и Николай Яковлев, участвовали в организационных сессиях бюро[290].

Этнографическому бюро предназначалась важная пропагандистская роль: прославлять многонациональный облик Советской России посредством гражданского образования и агитационных программ и тем самым выстраивать поддержку этнографической парадигмы. Оно должно было опубликовать популярную энциклопедию «Народы РСФСР» и организовать этнографические выставки (по образцу всемирных выставок-ярмарок), освещающие «национальную жизнь» и «промышленность» национальностей[291]. Некоторые представители Наркомнаца выступали за постройку в Москве нового этнографического музея для размещения этих выставок; звучали даже предложения привозить в музей настоящие семьи из Средней Азии и Сибири: «Типичная семья живых представителей данного туземного племени, привезенная со своей родины с комплектом всех подлинных вещей в переносном жилище, также с собою взятом в Москву, проживет свой очередной месяц под открытым небом во дворе»[292]. Еще важнее было то, что бюро отводилась роль непосредственного участника национально-культурного и государственного строительства. Его эксперты должны были выступать посредниками между советской властью и местным населением, донося информацию о местных культурах до государственных учреждений и распространяя среди местных народов как знания о сельскохозяйственных технологиях, здравоохранении, гигиене, так и грамотность на родном языке[293].

Наркомнац хотел ясно заявить, что его программа работы Этнографического бюро, как и его план этнотерриториального районирования, – не «гуманитарная» ненаучная схема, тормозящая местное развитие, а столбовая дорога экономической модернизации. В записке Наркомнаца о бюро от августа 1922 года говорилось, что «собирание и изучение материалов, относящихся к жизни национальностей в пределах РСФСР», имеет «огромное научное, общественное и административное значение»: «Не зная народов и без тщательного знакомства с их национальными отличиями, без научного осведомления о географических условиях их жизни НЕЛЬЗЯ УПРАВЛЯТЬ ИМИ С ПОЛЬЗОЙ ДЛЯ НИХ без затраты сил и средств на ненужные эксперименты»[294]. Этнограф КИПС Яковлев подтвердил это мнение в своей речи на первой организационной сессии бюро. Он утверждал, что «не сентиментальность, но строгий экономический расчет» убедил правительство собирать информацию обо всех народах Советского Союза и помогать им. «Каждый живой человек должен расцениваться как источник государственного дохода, как живой капитал, дающий государству определенный процент прибыли своим производительным трудом»[295].

Казалось, что Наркомнац уступил Госплану, аргументируя свою позицию в экономических терминах, но он по-прежнему настаивал, что его собственная версия районирования лучше всего соответствует национальной политике партии. Чиновники Наркомнаца утверждали, что феномен многоукладности так ярко выражен на советской территории из‐за политики царского режима, тормозившей развитие «производительных сил» в колониях Российской империи и оставлявшей жителей этих регионов на «отсталых исторических ступенях». В Советском Союзе можно встретить как отличающиеся «родовой и племенной замкнутостью и отчужденностью» народы Кавказа, Туркестана и Сибири, так и более развитые народы, находящиеся «уже на пути к капитализму», – объяснял в 1923 году наркомнацевский чиновник Георгий Бройдо в статье с формулировкой официальной позиции наркомата. Бройдо заявил, что государственная поддержка национально-культурного развития приблизит достижение целей большевистской национальной и экономической политики. Эта поддержка обеспечит «освобождение сознания» отсталых народностей, ускорив их этноисторическое развитие по стадиям марксистской шкалы: от феодализма через капитализм к социализму и затем к коммунизму[296].

Бройдо и его коллеги по Наркомнацу вышли за пределы обычной аргументации в пользу национального самоопределения и заявили, что советское правительство должно выделить национально-территориальные единицы и народам, лишенным национального самосознания. Программа, за которую они выступали, напоминала поддерживаемое государством развитие – советская версия идеи цивилизаторской миссии, в которой сочетались культурный эволюционизм (предполагавший, что все народы проходят последовательные ступени универсальной лестницы культуры), марксистская теория истории (предполагавшая, что различные культурные формы соответствуют различным экономическим формам на конкретных стадиях шкалы исторического развития) и ленинистская убежденность, что революционные деятели могут ускорить исторический прогресс[297]. Этнографическое знание о населении было абсолютно необходимо для этого проекта. Например, Наркомнац рассматривал этнотерриториальное районирование Туркестана вопреки тому, что «три основные народа – узбеки, киргизы и туркмены… еще не достигли той ступени, когда можно сказать уже с полной определенностью, как сложатся их национальные взаимоотношения»[298]. Наркомат обращался и к этнографам, и к местным национальным лидерам за сведениями о том, какие племена и роды к какой из формирующихся национальностей «принадлежат», имея в виду размежевать национальные территории таким образом, чтобы объединить родственные племена и роды и ускорить их переход к национальной стадии[299].

Пока Наркомнац пытался доказать, что его идея этнотерриториального районирования экономически оправданна, Госплан старался продемонстрировать, что его проект хозяйственно-административного районирования не империалистический. Примерно тогда же, когда Наркомнац организовал свое Этнографическое бюро, Госплан обратился к новой московской организации – Государственному колонизационному научно-исследовательскому институту (Госколониту), – поручив ему сформулировать философское обоснование «советской колонизации». Госколонит был учрежден в апреле 1922 года. В нем работали эксперты по «колонизационному вопросу», включая бывших имперских экономистов, географов и специалистов по истории империи. Глава Госколонита профессор Арсений Ярилов был историком, географом сельского хозяйства и сотрудником Госплана; в 1923 году он стал главой новой комиссии Госплана по изучению производительных сил Советского Союза[300].

Госколонит занимался и практикой, и теорией. Подобно КЕПС, он проводил географические и демографические исследования на советской территории. Он составлял обзоры «производительных сил земли, вод, недр и лесов» и рекомендовал, какие экономические специализации присвоить хозяйственно-административным областям, предлагаемым Госпланом. Некоторые эксперты Госколонита чертили железнодорожные маршруты, другие обсуждали ирригацию и методы сева, третьи изучали «туземный социальный строй» (например, у кочевых и иных племен) и разрабатывали советский «колонизационный кодекс». Все они работали на одну цель – построение социализма. В отличие от КЕПС Госколонит применял сравнительно-исторический подход. Его эксперты изучали европейские и североамериканские колонизационные программы, публиковали статьи о французской колонизации Северной Африки, британской колонизации Индии, американской колонизации Великих равнин и т. д.[301] Некоторые исследователи из Госколонита анализировали географические и климатические сходства и различия между отдельными европейскими и американскими колониями и «колонизуемыми» территориями Советского Союза, давая (прямые или косвенные) рекомендации советским планировщикам[302]. Кроме того, исследователи из Госколонита изучали имперскую колонизационную политику и иногда основывались на нереализованных планах таких прогрессивных реформаторов, как Георгий Гинс, чиновник Переселенческого управления, который в 1913 году выступал за новую колонизационную программу вовлечения «в хозяйственный оборот» «малоиспользованных производительных сил страны»[303].

Одной из задач Госколонита было объяснить, каким образом в советских социалистических условиях (без эксплуататорского класса капиталистов) советская колонизационная политика позволит коренным народам, таким как бывшие инородцы, повысить «уровень материальной и духовной культуры». В годы Гражданской войны некоторые большевики оправдывали советскую экономическую политику посредством старомодной риторики цивилизаторской миссии. Григорий Зиновьев в речи 1920 года объявил: «Мы берем эти продукты, которые нам необходимы, но не так, как брали старые эксплуататоры, а как старшие братья, несущие факел цивилизации»[304]. Однако преобладающее число большевистских лидеров тревожилось, что население не поймет разницы между колонизацией и колониальной эксплуатацией («колонизаторством»). Эта тревога усилилась, когда политические оппоненты режима (меньшевики и либералы) стали публиковать за границей статьи о том, что Советская Россия проводит «колониальную политику угнетения» в Туркестане и на Дальнем Востоке[305].

В Госколоните решили, что для отделения советской практики от практик «империалистических» европейских держав и Российской империи необходимо определиться с терминами. Эксперты этого института остановились на двух терминах, которые часто использовались как синонимы: «колонизация» и «переселение». Согласно выводам Госколонита, данные термины фактически обозначали разные процессы: переселение – это «земледельческая колонизация необжитых или малообжитых территорий», а колонизация – процесс сельскохозяйственного либо промышленного развития. Переселение может происходить стихийно или при поддержке государства и не имеет просветительской повестки. Колонизация, напротив, происходит только при поддержке государства и нацелена на ускорение культурного прогресса отсталых народов и на развитие местных производительных сил[306].

В дискуссии об этих двух терминах речь шла не просто о семантике. Эксперты хотели доказать, что местное население Туркестана и других регионов сопротивляется советской «колонизации», поскольку ассоциирует ее с позднеимперским «переселением». По их утверждениям, то, что царский режим называл колонизацией, – например, внутренняя миграция русских крестьян в Азиатскую Россию – в большинстве случаев было по сути переселением. Согласно одному из экспертов Госколонита, профессору Ивану Ямзину, позднеимперская колонизация пошла по неверному пути, потому что «государство оказалось бессильным и потащилось в хвосте за голодным переселяющимся крестьянством, стремившимся сесть на землю там, где легче, ближе и где эта земля лучше». Русские крестьяне-переселенцы дошли до Киргизской степи, где обнаружили плодородную землю и беззащитных кочевников, не занимавшихся земледелием. Царская власть насильно конфисковывала «земельные „излишки“» у коренных жителей и передавала русским поселенцам. Тем самым она «вырыла ту пропасть между туземцами и переселенцами, которую еще не совсем засыпала и Великая Революция»[307]. Термин «колонизация» стал ассоциироваться с этими эксплуататорскими практиками, которые только усилили «местный хронический сельскохозяйственный кризис» и породили антирусские настроения на многих национальных территориях. Сам термин «колонизация» «представляется до такой степени одиозным, что в некоторых частях страны от употребления его настоятельно рекомендуется воздерживаться»[308].

Но следует ли Советской России, «поставившей свое управление на рельсы национального самоопределения», вовсе отвергнуть концепцию колонизации? Такой вопрос задавали Ямзин и его коллеги – и решительно отвечали «нет»[309]. Прибегая к риторике прогресса, они доказывали, что разрушение старых экономических укладов неизбежно. «Чтобы жить, оно [государство] должно развиваться, идти вперед»[310]. Однако эксперты Госколонита настаивали, что колонизация при советской власти «не акт воинствующего империализма» и не колонизаторство со стороны «эксплуататора», а «согласованная с общим планом государственного строительства всего СССР организация земельной площади и хозяйства, как Союза в целом»[311]. Ученые Госколонита, описывая колонизацию как «платформу величайших хозяйственных завоеваний», набрасывали свой план модернизации государства. Оно должно взять на себя «роль хозяина» экономической жизни страны и оценить производительный потенциал всех своих территорий с научной точки зрения, опираясь на квалифицированных экспертов. Ученые объясняли, что цель – «все большее ее [страны] освоение, развитие ее производительных сил», оптимальное использование всех территорий, их «природных богатств и всех хозяйственных особенностей»[312].

Разумеется, Советский Союз отличался от других государств. Чтобы провести черту между ним и европейскими колониальными державами, эксперты Госколонита утверждали, что «советская колонизация» основана на новых отношениях между метрополией и колонией. Они объясняли, что «понятие „колония“ получается у европейских теоретиков колонизации как „лежащая за океаном“» и «служащая хозяйственным и империалистическим целям метрополии»[313]. Российская империя пыталась подражать этой модели: в конце XIX века образованные русские считали, что Уральские горы отделяют Европейскую Россию от ее колоний в России Азиатской. Но Октябрьская революция обеспечила «совершенно новое освещение» колониального вопроса, радикально изменив соотношение между «Великороссией-метрополией» и ее колониями[314]. «Колонизация, как мы ее теперь понимаем в пределах СССР, не есть ограбление частей Союза, бывших колоний, со стороны РСФСР, бывшей метрополии» и не есть «бегство великорусского крестьянина… на сибирский или иной простор» из‐за нехватки земли. Советская колонизация, как объясняли эксперты Госколонита, «вытекает из потребностей самых окраин». Эти эксперты полагали, что роль государства-«хозяина» заключается в том, чтобы координировать потребности колонизованных регионов «с общегосударственными интересами в целом… с интересами союза всех федеративных республик, с интересами всего трудящегося человечества»[315].

Итак, глава Госколонита Ярилов и его коллеги описывали советский проект в универсалистских и гуманистических терминах. Они доказывали, что само деление земной поверхности на «метрополии» и «колонии» нелегитимно, поскольку предполагает существование частной собственности. Напротив, заявляли они, земля – это «единое жилище» и «всякая территория земной поверхности, по какую бы сторону океана она ни лежала», является «достоянием человечества». Вначале государство-«хозяин» должно определить, как лучше всего использовать «обширные массивы свободных территорий» внутри «Союза Советских Республик». В конечном же счете государство-«хозяин» будет управлять колонизацией «в международном масштабе». Эксперты объясняли: «Чем рациональнее и полезнее в интересах человека будет использована эта арена, тем больше – количественно – и тем лучшего – качественно – человека будет на земле, тем выше поднимется уровень человеческой культуры»[316]. По сути, эксперты предлагали свое собственное толкование мировой революции как проекта всемирного развития при поддержке со стороны советской власти.

Последняя отличительная особенность советской колонизации основывалась на переопределении отношений между колонизатором и колонизуемым. В советском контексте «местное туземное население» следовало признать «лучшей частью богатств» этих местных земель и «наиболее ценным [их] колонистом». Ссылаясь на работу этнографа КИПС Владимира Богораза, эксперты Госколонита настаивали, что местные жители, «знающие наперечет всю флору и фауну», месторождения драгоценных металлов и минералов, «наилучше приспособлены» к «эксплуатации природных богатств своего района». Туземцам и приезжим следует сотрудничать для ускорения «хозяйственного и культурного развития… малообжитых районов» Союза[317]. Эксперты Госколонита соглашались с Наркомнацем, что этнографическое знание – как местное, так и научное, подготовленное экспертами, – необходимо для государственного планирования. Но в отличие от Наркомнаца, который применял это знание для межевания этнотерриториальных границ, Госколонит пытался применять его с целью определения, какие народы лучше всего подходят для выполнения конкретных экономических задач: постройки дорог и ирригационных систем, работы в сельском хозяйстве и промышленности. Доказывая, что население должно быть организовано «не на началах местного национализма», а соответственно своей экономической ориентации, Госколонит затрагивал центральный вопрос дискуссии о районировании[318].

Накануне XII Съезда РКП(б), состоявшегося в апреле 1923 года, каждая из сторон дискуссии о районировании разработала философскую аргументацию и собрала научные данные в доказательство того, что именно ее проект административно-территориальной организации Советского государства наилучшим образом поможет режиму решить проблему многоукладности и построить социализм. Наркомнац доказывал, что социалистическое будущее достижимо лишь через программу поддерживаемого государством развития (которому лучше всего способствует этнотерриториальное районирование), а Госплан – что оно зависит от стремительной экономической модернизации (которую лучше всего обеспечат хозяйственно-административное районирование и советская колонизация). Но, хотя Наркомнац и Госплан продолжали спорить по фундаментальным вопросам, отдельные их сотрудники начали искать общий язык. Некоторые экономисты и государственные планировщики признали, что внимание к национально-культурному развитию населения – например, помощь родам и племенам в преодолении их «феодальной» отсталости и в достижении национальной самореализации – может привести к росту производительных сил. В то же время некоторые чиновники Наркомнаца размышляли о благодетельной колонизации, при которой колонизаторы оказывают «содействие местному населению в его возрождении» и способствуют его хозяйственному и культурному развитию[319].

К 1923 году этнографы КИПС сформировали новую область – советскую прикладную этнографию, в которой концептуализировали народы одновременно в этноисторических и хозяйственно-производственных терминах[320]. Для Наркомнаца КИПС оценивала этнический состав советских территорий и рекомендовала, где провести границы потенциальных этнотерриториальных районов. Этнографы изучали субнациональные идентичности в Туркестане и на Северном Кавказе, консультируя Наркомнац по вопросам о том, какие племена и роды принадлежат «к какой (или каким) из уже сложившихся исторически или стремящихся ныне к самоопределению народностей»[321]. Также они помогали Наркомнацу оценивать запросы местных народов (например, коми-пермяков) о предоставлении им национально-территориального статуса, обеспечивали Наркомнац картами и этнографическими исследованиями и иногда непосредственно участвовали в прениях по поводу создания автономных национальных республик и автономных национальных областей[322]. Для Госплана КИПС совместно с кепсовским Комитетом порайонного описания России инвентаризировала «человеческие производительные силы» бывшей империи. Под влиянием «расоведения» XIX века этнографы утверждали, что каждая национальность имеет свою хозяйственную ориентацию, обусловленную физическим типом и бытом этой национальности[323]. Они пытались понять корреляцию между физическими признаками и хозяйственной деятельностью – земледелием, скотоводством, охотой и т. д., – чтобы помочь Госплану и Госколониту определить, для каких предприятий какие группы населения подходят больше всего.

Когда Наркомнац организовал свое собственное Этнографическое бюро, этнографы КИПС забеспокоились, будет ли правительство и дальше обращаться к ним за экспертными консультациями. Наркомнац пригласил сотрудников КИПС участвовать в его будущем бюро. Но этнографы, естественно, волновались по поводу того, какую роль сыграет в судьбе КИПС это новое московское учреждение[324]. Чтобы гарантировать участие КИПС в дальнейшей работе по государственному строительству, несколько этнографов из этой комиссии ездили в Москву, где присутствовали на заседаниях Наркомнаца и завязывали близкие профессиональные отношения с его чиновниками. Некоторые этнографы КИПС сотрудничали с Трайниным, Диманштейном и Бройдо в большом проекте по созданию письменных языков для бывших инородцев России[325].

Для упрочения своих связей с Наркомнацем КИПС также воспользовалась началом 1‐й Всесоюзной переписи населения. Намеченная на 1925 год (и в конце концов проведенная в 1926‐м), перепись была главной темой дискуссии в Наркомнаце в марте 1923 года, где участвовало несколько членов КИПС, в том числе Сергей Руденко. Последний доказывал, что КИПС, которая составляла этнографические карты на основе данных переписи 1897 года и знала погрешности этих данных, может уберечь Наркомнац и Центральное статистическое управление (ЦСУ) от серьезных ошибок[326]. Предложение Руденко подключить КИПС к переписи было одобрено. Официально приняв участие в организации переписи, КИПС взяла на себя роль центрального этнографического бюро Советского государства[327].

В то же время КИПС начала сотрудничать и с Госколонитом. В марте 1923 года Госплан собрал вместе представителей КИПС, КЕПС, Госколонита и других научных учреждений на 1-ю Всероссийскую конференцию по изучению естественно-производительных сил. На этой недельной конференции в Москве собрались Александров, Ярилов, Руденко, Ольденбург, Дмитрий Анучин и еще около 150 ученых и администраторов. Целью конференции было обсуждение организации «социалистического хозяйства на научной основе»[328]. Александров, возглавлявший организационное бюро конференции, видел в ней возможность мобилизовать поддержку проекта хозяйственно-административного районирования. Были проведены сессии по районированию, колонизации, почвоведению, земледелию, лесной промышленности, добыче нефти и минералов и демографической политике[329]. Представители Госколонита обсуждали планы сельскохозяйственной и промышленной колонизации, а этнографы КИПС читали доклады об использовании «человека как производительной силы». Ольденбург и Анучин доказывали, что новейшие антропологические исследования влияния «физических, расовых, наследственных» факторов на «физиологическое развитие населения» позволят государству использовать его человеческие ресурсы к максимальной экономической выгоде[330]. Этнографы предлагали организовать (и вскоре начали планировать) исследовательские экспедиции в поддержку госколонитовской программы советской колонизации.

Характеризуя хозяйственную ориентацию как важный этнографический признак, а этнический состав как ключевой экономический фактор, этнографы КИПС поддерживали обе парадигмы районирования. КИПС не должна была решать, какая из соперничающих парадигм лучше подходит Советскому государству. Но работа, которую этнографы выполняли для Наркомнаца, Госплана и Госколонита – предсказывая, какие народы сольются в какие национальности, и обозначая хозяйственные предрасположенности разных групп населения, – существенно повлияла на политику советского режима в отношении его населения в последующие десятилетия[331].

Не только администраторы и эксперты, но и лидеры Коммунистической партии в 1920‐х годах оказались между соперничающими парадигмами административно-хозяйственного районирования. В эти годы лидеры партии не могли достичь консенсуса даже по вопросу о лучшей форме организации Советского государства, не говоря уже о том, чтобы диктовать все аспекты государственного строительства в РСФСР и союзных республиках. Во время Гражданской войны и сразу после нее партия не высказывала официальной позиции по вопросу районирования. Конечно, высокопоставленные члены партии следили за дискуссией о районировании на всех ее этапах и многие по долгу службы участвовали в прениях. Однако только в марте 1923 года – после того как районирование обсудили в местных партийных и государственных органах, а также на непартийных съездах крестьян и нерусских народов – Политбюро и Центральный комитет официально взялись за рассмотрение вопроса. Они «в принципе» одобрили пересмотренный план районирования, но в ответ на недовольство на местах, межведомственный конфликт и непрекращающиеся внутрипартийные споры о пути к социализму призвали к «осторожному подходу»[332].

В апреле 1923 года Алексей Рыков выразил партийную позицию на XII Съезде партии. «Несмотря на свое „техническое“ название, вопрос об административно-хозяйственном делении, или районировании, государства имеет колоссальное, гигантское значение для всего переходного периода Октябрьской революции, для всего переходного периода от НЭПа к коммунизму», – заявил Рыков. На практике районирование означало полную реорганизацию государственных и партийных органов. Рыков утверждал, что режиму не хватает «знания местных условий» для одномоментного проведения в жизнь столь масштабного мероприятия, и называл одобренный ВЦИК проект Госплана «предварительной рабочей гипотезой», которую придется пересмотреть «на основании опыта». Он объявил, что партия решила провести районирование в течение «большого срока», и предложил Госплану начать с размежевания двух экспериментальных регионов[333].

Обсуждения районирования и национального вопроса на партийном съезде поражают стремлением сбалансировать всесоюзные экономические и местные национальные (этнографические) соображения. С одной стороны, партия обвинила видных национальных лидеров (например, чиновника Наркомнаца и татарского лидера Мирсаида Султан-Галиева) в том, что они подчинили советские интересы «местным националистическим»[334]. С другой стороны, партия подтвердила «права наций на самоопределение, право народов на самостоятельное государственное существование» и согласилась с позицией Наркомнаца в отношении неимпериалистического развития. В дискуссиях на съезде постоянно всплывали контрпримеры из практики европейских колониальных держав. Указывая на «такие колониальные государства, как Великобритания и старая Германия», представители партии отмечали «непримиримое противоречие» между «процессом хозяйственного объединения народов» (которое партия считала прогрессивным) и «империалистическими» практиками, которые часто сопутствовали хозяйственному объединению (например, «эксплуатация народов менее развитых народами более развитыми»). Для европейских держав процесс создания колониальных империй «был и остается процессом прогрессивным», поскольку он облегчил «международное разделение труда» и «колоссальное развитие производительных сил», а тем самым создал «материальные предпосылки» социализма. Но в то же время экономическое объединение разнообразных народов «в рамках капиталистического развития» привело к усилению «национального бесправия», «колониального рабства» и соперничества за колониальную экспансию, вылившегося в Первую мировую войну[335].

Чтобы отличить Советский Союз от европейских колониальных держав и от Российской империи, некоторые высокопоставленные партийные руководители призывали проводить «освободительную национальную программу»[336]. Часть из них рекомендовала партии ввести экономические меры для стимуляции промышленного развития бывших колониальных народов. Например, Турар Рыскулов из Туркестана предлагал перевести заводы из Москвы в бывшие сырьевые регионы Средней Азии. Другие выступали за широкомасштабные политические и культурные мероприятия по защите и поддержке «отсталых» народов[337]. Сталин занял вторую позицию, заявив, что экономических мер недостаточно. Согласно Сталину, советский режим обязан был бороться против «шовинизма» доминирующих национальностей, таких как великороссы и грузины.

Сталин предупредил, что позволить одним национальностям процветать за счет других означает воспроизводить «старую специальную систему управления», при которой власть «приближает к себе некоторые национальности, дает им привилегии» и, «приближая одну национальность… давит через нее на остальные». Он привел в пример Австро-Венгерскую империю, которая назначила одни национальности управлять другими, а также Британскую Индию: «Англия решила: чем мне возиться с 800 отдельными национальностями, лучше выделить несколько наций, дать им некоторые привилегии и через них управлять другими». Сталин утверждал, что австро-венгерский и британский подходы имели свои административные достоинства (например, позволяли переключать недовольство подчиненных народов с государства на доминирующие народы), но с советской точки зрения не выдерживают критики[338]. После съезда Сталин начал выступать за такой подход к народам бывшей Российской империи, в котором сочетались представления Госколонита о советской колонизации с представлениями Наркомнаца о поддерживаемом государством развитии, – за программу интенсивного экономического развития в сочетании с программой превращения «феодальных» и «бывших колониальных» народов Советского Союза в нации[339].

Ни Наркомнац, ни Госплан не «победили» в дискуссии о районировании. После XII Съезда партия поручила Госплану курировать районирование двух экспериментальных областей РСФСР: сельскохозяйственной Северо-Кавказской и промышленной Уральской. В то же время партия и новый ЦИК СССР сохранили общую структуру Советского государства в сложившейся форме: союзные республики, автономные национальные республики, автономные национальные области и национальные районы. Важно, что партия и ЦИК объявили союзные республики (например, Украинскую ССР) «суверенными государствами», не подлежащими включению в хозяйственно-административные области, а автономные национальные республики (например, Башкирскую АССР) и автономные национальные области (например, Чувашскую АО) «суверенными в своих внутренних делах» и имеющими право отказаться от включения в хозяйственно-административную область[340]. В августе ЦИК учредил Комиссию по районированию СССР и поручил ей изучить границы существующих национально-территориальных единиц, оценить возможности размежевания дополнительных национально-территориальных единиц и служить посредником в спорах о разграничении[341].

Именно благодаря последующим обсуждениям и этнографическая, и экономическая парадигмы стали частью структуры Советского Союза. Между 1924 и 1929 годами Госплан работал над размежеванием хозяйственно-административных областей как РСФСР, так и союзных республик. Ему приходилось снова и снова урезать свои планы в связи с тем, что руководители автономных национальных республик отказывались включать свои национальные территории в предлагаемые хозяйственно-административные области. Например, в Уральскую область должны были войти Екатеринбургская, Челябинская, Пермская губернии и Башкирская АССР. Но башкирские руководители выступили за исключение свой национальной единицы, и советские лидеры поддержали башкирскую позицию, сочтя ее вопросом национальных прав[342]. Чтобы возместить потерю Башкирии, Госплан включил в эту область несколько сибирских губерний с сельскохозяйственной и лесной специализацией[343]. Это, в свою очередь, разрушило план создания отдельной Западно-Сибирской области. Такие случаи были обычным делом[344]. Первоначальный план Северо-Кавказской области тоже рухнул из‐за местных требований национального самоопределения. На ее месте в 1924 году был учрежден Северо-Кавказский край, включавший первоначально шесть автономных национальных областей[345]. Создание края было компромиссным решением. Он являлся административной единицей, которую составили национальные территории, объединенные региональным экономическим планом, но отчасти контролировавшие свои бюджеты, хозяйства и «национальные дела», включая образование, здравоохранение, судебные и земельные вопросы. В 1925 и 1926 годах по этой модели были организованы также Сибирский и Дальневосточный края.

Госплан модифицировал свои проекты хозяйственно-административного районирования так, чтобы учесть национальный принцип, а ЦИК и партия приспосабливали границы союзных и автономных республик под экономические требования. Народы Башкирской АССР, Украинской ССР и других союзных и автономных национальных республик быстро поняли, что исключение из хозяйственно-административных областей не освобождает их от включения во всесоюзные экономические планы. В течение 1920‐х годов Госплан определил хозяйственную специализацию всех союзных республик, автономных национальных республик и автономных национальных областей. Чтобы гарантировать жизнеспособность этих национально-территориальных единиц как в этнографическом, так и в экономическом и административном плане, комиссия ЦИК по районированию изучала – и чаще всего передвигала – их границы. Во многих случаях этнографической точностью жертвовали во имя общесоюзных экономических (и иных) целей. Этот вопрос я детально исследую в главе 4.

В 1924 году, 31 января, Всесоюзный съезд Советов ратифицировал Конституцию СССР и тем самым официально создал Советский Союз. Это был не конец, а только начало формирования Советского государства: вопреки официальным декларациям, трансформация Российской империи в многонациональное социалистическое государство еще только начиналась. Пока в Москве работал Съезд Советов, группа этнографов КИПС собралась в Академии наук в Петрограде обсудить важное поручение, недавно пришедшее из Совета Национальностей: проработать «вопрос о точном определении термина „национальность“», сформулировать рациональные критерии классификации населения для использования их в 1‐й Всесоюзной переписи и как можно скорее представить свои выводы в ЦСУ[348]. Этнографы, которые в прошлом году уже приступили к предварительной работе по переписи, должны были стать официальными консультантами режима по вопросам переписной регистрации национальности.

Классификация всех советских граждан по национальности при проведении 1‐й Всесоюзной переписи в 1926 году была важнейшим этапом в становлении Советского государства. Этнографы, статистики и лингвисты, которые составляли вопросники и списки национальностей для переписи, должны были дать дефиниции терминам «национальность» и «народность» в новом советском контексте. Прилагая титанические интеллектуальные и физические усилия, эти эксперты вырабатывали дефиниции, классифицировали разнообразные народы и помогали большевикам вводить советскую власть в самых отдаленных деревнях, городах и горных районах СССР[349]. Их усилия увенчались ошеломляющим успехом. К концу 1920‐х годов советский режим обладал достаточными экспертными знаниями о народах СССР, чтобы ускорить свою преобразовательную программу – начать наступление на «отсталые» группы населения и избавиться от «старорежимных» этнографов, которые так хорошо послужили революции. В попытках спасти свою науку этнографам пришлось участвовать в двойном процессе советизации: населения и своей дисциплины.

Процесс переписной категоризации выявил важные сходства и различия между Советским Союзом и другими модернизирующимися империями. Подобно европейским колониальным державам Советский Союз с помощью переписи стремился приобрести знания и получить контроль над разнообразными землями и народами. Советские эксперты, как и их британские и германские современники, стремились классифицировать свои объекты исследования с помощью стандартного набора категорий (классификационной сетки), что обеспечивало возможность централизованного управления. Но классификация советского типа была гораздо более амбициозным проектом, чем классификаторские проекты, описанные исследователями колониальных переписей. Спустя несколько десятилетий после европейского «века империи»[350] советский режим посредством переписи не только делал свое население объектом имперского этнографического знания, но и сознательно трансформировал идентичности людей. Бернард Кон в своей работе по британским переписям в Индии предположил, что британцы применяли кастовые категории как минимум отчасти из‐за своей убежденности, будто у каждого индийца есть «истинная» каста; иными словами, британские антропологи верили, что переписные категории отражают значимую социологическую истину[351]. Советские чиновники и этнографы, напротив, применяли национальные категории, полностью отдавая себе отчет, что само понятие национальности (пока) не имеет смысла для некоторых народов, которые они классифицировали. Проясняя этот аспект советской политики, член Центрального комитета Анастас Микоян в июне 1925 года сказал, что советская власть «создает и организует новые нации»[352].

Как понять заинтересованность большевиков в национальной категоризации всех граждан страны, в том числе лишенных национального самосознания? В последние годы некоторые историки описали советскую национальную политику как разновидность «положительной деятельности» [affirmative action], заимствуя «современный американский термин, который используют для определения политики предоставления льгот этническим группам, которые в прошлом пострадали от дискриминации»[353]. Противопоставляя себя прежнему поколению ученых, изображавшему советский режим как «сокрушителя наций», эти историки описывают то, как большевики содействовали формированию «национальных территорий, языков, элит и идентичностей», как «взяли на себя лидерство в обычном процессе формирования наций» в попытке «сконструировать советские интернациональные нации»[354]. Хотя термин «положительная деятельность» обладает некоторой описательной силой, он вводит в заблуждение, поскольку вырывает советские политику и практику из их подлинного исторического контекста. Советская национальная политика не была предшественницей американской расовой политики XX века, а скорее являлась попыткой адаптировать эволюционные парадигмы конца XIX века к советским условиям. Она основывалась на той традиции европейской мысли, в которой национализм воспринимался как необходимая, но лишь промежуточная фаза в развитии более универсалистской идентичности. Как я утверждала в предыдущих главах, советскую национальную политику вернее всего понимать в качестве политики поддерживаемого государством развития. Ее конечной целью было не развитие «национальных меньшинств» за счет «национальных большинств», а ускорение прогресса всех народов (и больших, и малых) через воображаемые стадии марксистской исторической шкалы от феодализма и капитализма к социализму и далее к коммунизму. Ее ближайшей целью было ускорить экономическое и культурное развитие населения в целом – заложить основу социалистической экономики и социалистического общества – и тем доказать, что термины «метрополия» и «колония» больше не применимы к территориям в составе Советского Союза[355]. Когда в 1920‐х годах, идя к этой цели, советские лидеры и эксперты пытались определить, какие роды, племена и народы были «родственными», то делали это, чтобы повлиять на процесс национальной консолидации и ускорить этноисторическое развитие населения[356].

Советский режим желал контролировать подсчет и классификацию своих граждан по национальным категориям. Но на практике эти процессы часто приводили к непредвиденным результатам. Переписная классификация населения по «национальностям» вкупе с политикой, наделявшей национальности (в отличие от родов и племен) землей, ресурсами и правами, подталкивала местные элиты и экспертов проецировать на перепись свои собственные устремления и вмешиваться в процесс регистрации. Представители народов со своими собственными национально-территориальными единицами (союзными и автономными республиками и национальными областями) посредством принуждения и обмана манипулировали переписной регистрацией национальности, чтобы обеспечить свое доминирование и поддержать свою локальную монополию на земельные, водные и другие ресурсы. Представители народов без национальных территорий или с маленькими национальными территориями использовали перепись как инструмент национальной самореализации. С его помощью они пытались увеличить официальную численность своей группы, задокументировать, что она проживает «компактной массой» в конкретных регионах, и в силу этого претендовать на желаемые территории[357]. Перепись была острополитизирована и продемонстрировала разнообразным народам Советского Союза, до какой степени национальная категоризация может влиять на их повседневную жизнь. Вместо того чтобы окончательно решить территориальные споры, процесс категоризации зачастую приводил к эскалации локальных конфликтов и разногласий[358].

Затронувшая все советское население, 1-я Всесоюзная перепись в декабре 1926 года стала событием исключительного масштаба. Как таковая она была крайне важным инструментом советской власти и гарантом ее осведомленности. Новый режим, пытавшийся управлять обширной территорией и организовать жизнеспособную административную структуру, требовал данных о национальности, половой принадлежности, родном языке, роде занятий, грамотности, брачном состоянии, физической и ментальной инвалидности советских граждан[359]. До того большевики провели две демографические переписи: общую в 1920 году и городскую в 1923‐м. Обе проводились в нестабильных условиях, поскольку границы менялись, население перемещалось, а молодое Советское государство боролось за выживание. Из-за этого множество территорий не было охвачено ни той ни другой переписью. Перепись 1920 года проводилась в разгар Гражданской и советско-польской войн и не покрыла обширных районов (на тот момент оккупированных, охваченных военными действиями или лежавших вне советских границ): Крыма, большей части Закавказья, значительных частей Украины, Белоруссии, Дальнего Востока и Средней Азии, а также меньших частей Сибири, Крайнего Севера и Центральной России. Перепись 1923 года была ограничена городскими территориями, в числе главных ее целей был сбор информации об экономических и социальных проблемах городов[360].

Даже после подытоживания данных переписей 1920 и 1923 годов советским руководителям и администраторам не хватало важных знаний о населении. Это проявлялось во многих ситуациях. Например, когда в 1924 году Коммунистическая партия и государственные комиссии приступили к национальному размежеванию в Средней Азии (перераспределяя территории Туркестана, а также бывшего Бухарского эмирата и бывшего Хивинского ханства (или Хорезма) между несколькими новыми национальными республиками и областями), новая Комиссия по районированию Средней Азии с обеспокоенностью сообщила, что в регионе имеются «такие национальные большинства, о которых очень мало знают, но есть и такие национальные меньшинства, которых даже средне-азиатские работники почти что не знают совсем». Например, комиссия отметила, что ничего не знает о населении Бухары, Хорезма и пограничных с Афганистаном и Китаем районов[361]. Это незнание имело последствия. Советские лидеры рассчитывали консолидировать роды и племена в национальности – «создать национальности» из родственных этнических групп. Но они постоянно повторяли, что не собираются создавать «ложные национальности» из народов, лишенных общих этнографических признаков и исторических корней[362]. Признавая нехватку достоверной информации, в 1924 году партийные аппаратчики разослали записку администраторам и экспертам по всему Союзу, в которой указывали на потребность в базовых знаниях о национальном составе населения, его бытовых особенностях, разговорных языках, культурном уровне и занятиях[363].

Формулировка переписного вопроса о национальности была особенно важна для Советского государства и особенно трудна в разработке. Как говорилось в главе 1, Всероссийская перепись 1897 года классифицировала большинство подданных Российской империи по родному языку и вероисповеданию, которые считались в то время существенными составляющими национальности[364]. Но советские чиновники и эксперты поставили эту формулу под вопрос, ведь религия была после Октябрьской революции делегитимизирована, а что касается языка, то советский режим признал: в результате царской политики лингвистической и культурной русификации многие народы бывшей Российской империи «утратили» родные языки[365]. В отличие от дореволюционных советские счетчики в 1920 и 1923 годах спрашивали респондентов об их национальной самоидентификации («самоназвании»); в обеих советских переписях использовался термин «национальность», который определялся как «группа населения, объединенная общностью национального самосознания»[366]. Почти сразу по окончании этих переписей их данные о национальности стали предметом критики. Еще сильнее споры о точности переписных данных 1920 и 1923 годов обострились в 1924 году, после официального формирования Советского Союза. Советские власти ссылались на данные этих переписей о национальности в своих обсуждениях национально-территориальных границ Украинской, Белорусской и других советских республик. Представители Белоруссии и Украины доказывали, что данные переписи 1920 года недостоверны из‐за обстоятельств Гражданской войны. Эксперты и чиновники из обеих республик объясняли, что во время проведения переписи на западных окраинах «было неизвестно, куда отойдет население, к Польше или останется в пределах РСФСР». Они предполагали, что счетчики обманом раздули численность великороссов (и занизили численность поляков, белорусов и украинцев) в этих краях, чтобы подкрепить советские территориальные претензии[367].

Этнографы КИПС, которые на основании данных переписей 1920 и 1923 годов готовили новые этнографические карты Советского Союза для использования при разрешении пограничных споров, выдвигали еще более фундаментальные возражения: эти переписи неточны, потому что ЦСУ ошибочно уравняло национальности и сообщества, объединенные общностью национального самосознания[368]. И в 1920 и в 1923 году счетчики просили респондентов указать их национальность. В обеих переписях использовался перечень из 53 национальностей, составленный статистиками и администраторами. (Фактически в нем было гораздо больше национальностей, потому что иногда в составе одной национальности перечислялся целый ряд народов[369].)

Приступив к обсуждению будущей Всесоюзной переписи, советские руководители и администраторы тоже выразили неудовлетворенность существующими переписными данными по национальности. Когда большевики были еще подпольной революционной партией, Иосиф Сталин определил национальность (или нацию) как «исторически развитый» народ[370]. Но в 1923 году большевики в роли правящей партии, проводящей «национально-освободительную политику», стремились классифицировать по национальности даже «отсталые» народы, лишенные национального самосознания (отдельные или целые их группы). Приняв решение включить стандартную рубрику «Национальность» в классификацию граждан Советского Союза, большевики начали искать формулу для определения актуальной или потенциальной национальности всех граждан. Имея в виду именно эту цель, советские власти обратились к профессиональным этнографам.

В начале 1923 года в рамках своей работы в Наркомнаце Сергей Ольденбург, Сергей Руденко, Лев Штернберг и другие этнографы КИПС приняли участие в дискуссии о будущей Всесоюзной переписи. Но лишь после официального формирования Советского Союза – которое привело к упразднению Наркомнаца и его Этнографического бюро – КИПС взяла на себя одну из главных ролей в проведении переписи. В 1924 году КИПС начала функционировать как де-факто этнографическое бюро режима. Примерно тогда же советские лидеры превратили Совет Национальностей (прежде – коллегию внутри Наркомнаца) во вторую ветвь советской законодательной власти (Центрального исполнительного комитета)[371]. После этой крупной реорганизации Совет Национальностей выдал КИПС срочное поручение определить понятие национальности и выработать формулу для переписной регистрации[372]. Исполняя это поручение, КИПС учредила новую подкомиссию по переписи во главе с Вениамином Семёновым-Тян-Шанским – активным членом КИПС, КЕПС и Русского географического общества[373]. В заседаниях подкомиссии участвовали эксперты из всех трех учреждений (этнографы, экономисты и статистики)[374].

Что такое национальность по своей сути? Можно ли применять одну и ту же формулу для регистрации национальности по всему Советскому Союзу? Семёнов-Тян-Шанский поставил эти вопросы на первом заседании подкомиссии в январе 1924 года и попытался на них ответить. Он предложил связать национальность с набором признаков, возникающим «под совокупным влиянием причин антропологических, географических и исторических». «Со строго научной точки зрения» можно определить этот термин двумя способами: как «понятие чисто антропологическое, указывающее на физическую породу данного человека» или «понятие чисто культурное, указывающее, в какой географической и этнологической среде проходила и проходит умственная жизнь данного лица». Каждая дефиниция влекла за собой свой собственный набор выводов. Семёнов-Тян-Шанский привел коллегам такой пример для размышлений: какова национальность женщины, если она всю жизнь прожила в населенной финнами части России, ее родители – англичанин и немка, но училась она в русской школе и говорит по-английски и по-русски? Иными словами, может ли быть русской женщина, у которой нет «фактически ни капли русской крови»?[375] Представители российской образованной элиты и раньше размышляли над такими вопросами. Но решение использовать «национальность» как стандартную категорию идентичности, устанавливающую права на экономические и культурные ресурсы, подняло ставки в дискуссии[376].

Готовясь к обсуждениям в подкомиссии, Семёнов-Тян-Шанский распространил среди экспертов проект формулы из пяти вопросов в помощь счетчикам для уточнения национальности респондентов:

Эта формула с ее акцентом на религии, языке и антропологическом типе вызвала оживленные дебаты на январском заседании и после него. Этнограф и член подкомиссии Николай Марр критиковал предложенные вопросы, доказывая, что в современную эпоху национальность определяют «не кровь, не территория, не формы физического туловища», а групповое самосознание[378]. Другие эксперты утверждали, что подход Семёнова-Тян-Шанского «слишком научный» и предлагаемые вопросы чересчур расплывчаты. Статистик Андрей Достоевский предлагал «Москве» применить более прямолинейный подход, если ее цель – «лучше и точнее выявить при переписи национальность состава населения». Счетчики должны прямо спрашивать респондентов: «К какой национальности вы себя причисляете?» Достоевский настаивал: обещанное советским руководством национальное самоопределение «в настоящее время, когда все государство разделено на ряд [национальных] республик и коммун» создает «наиболее удобные и благоприятные» условия для того, «чтобы получить правильный ответ о национальности… на вопрос, совершенный прямо». Он соглашался, что формула Семёнова-Тян-Шанского (или нечто в этом роде) может пригодиться в случаях, «когда опрашиваемый затрудняется ответить на этот вопрос»[379].

Достоевский предполагал, что большинство людей смогут ответить на прямой вопрос об их национальности. Но другие члены подкомиссии и корреспонденты КИПС не были в этом уверены. Эксперты по Средней Азии заявляли, что в их регионе главными составляющими местной идентичности являются религия и родовая принадлежность, а эксперты по Сибири – что в их регионе ведущую роль сохраняют племенные идентичности[380]. Василий Чернышёв, корреспондент КИПС из Центральной России, утверждал, что «в нашей некультурной народной среде» по всей Советской России прямой вопрос о национальности вызывает затруднения. Чернышёв объяснял, что крестьяне зачастую не делают различий между белорусами, великороссами и украинцами, а просто называют всех русскими или указывают на свои родные места – он и его коллеги встречали множество людей, именовавших себя «владимирцами» и «костромичами»[381]. Местные лидеры могут определять народы, от имени которых выступают, в «национальных» терминах, но это не всегда говорит о том, что «национальность» – значимое или легкоприменимое понятие для населения в целом. Чернышёв доказывал, что переписной вопрос о национальности оставляет слишком много возможностей и для добросовестных ошибок, и для злоупотреблений местных лидеров с их собственными политическими интересами. Он предлагал заменить вопрос о национальности «более простым и многозначительным вопросом о родном языке»[382].

С дискуссией о наилучшей формуле для регистрации национальности было тесно связано обсуждение того, какой термин включить в переписной вопросник: русского происхождения – «народность» или иностранного – «национальность». Десятилетиями образованная элита обозначала национальность обоими терминами, зачастую синонимично. Но после революции некоторые этнографы предположили, что эти термины соответствуют двум разным стадиям на шкале эволюционного развития. Они утверждали, что понятие национальности не имеет смысла для изучаемых ими «некультурных» народов: «Так как национальность понятие культурно-историческое, то ответ подразумевает свободное самоопределение отвечающего на данный вопрос о принадлежности его к той или иной исторически сложившейся группе»[383]. Произошла дискуссия об использовании при переписи обоих терминов, чтобы различить национальности на разных стадиях развития. Представители «культурной» (или «цивилизованной») национальности могли бы идентифицировать себя в ответ на прямой вопрос счетчика, а представители «некультурной» («нецивилизованной») народности – через формулу, включающую «объективные» признаки[384]. Но подкомиссия и в конечном счете ЦСУ отвергли это предложение на том основании, что деление на культурных и некультурных проходит не ровно по национальным границам. Как отметил Чернышёв, для «основной массы» русских (считающихся развитой национальностью) прямой вопрос о национальности представляет такие же трудности, что и для коренных племен Сибири. Подкомиссия КИПС по переписи не пришла к определенному решению этой проблемы и использовала в своих трудах оба термина, а иногда термин «национальность/народность».

Многие этнографы КИПС сомневались в способности респондентов ответить на прямой вопрос о национальности, но отвергали и ту идею, что счетчики могут определить национальность респондентов на основе «объективных критериев», таких как язык и вероисповедание. Некоторые настаивали, что локальные концепции идентичности слишком специфичны для применения одной формулы на всей советской территории. После продолжительной дискуссии подкомиссия КИПС по переписи предложила в качестве лучшего подхода ограниченную самоидентификацию, т. е. укладывающуюся в рамки регионально-специфичных инструкций и контрольных вопросов. Счетчик должен был спросить каждого респондента о его национальности, а затем с помощью подробных объяснительных материалов и вопросников удостовериться, что ответ корректен[385].

В течение следующих двух лет, соблюдая рекомендации подкомиссии, КИПС разработала регионально-специфичные материалы для счетчиков[386]. Марр написал документ для счетчиков на Кавказе, в котором инструктировал их, что «желательно отмечать также и религию как один [пункт] из контрольных данных» в тех общинах, где респонденты затрудняются ответить на вопрос о своей национальной принадлежности или племенном происхождении[387]. Штернберг составил небольшую записку для счетчиков в Сибири, инструктируя их фиксировать «самоназвание» всех взрослых в каждом доме или чуме, а также формировать списки всех местных названий каждой народности[388]. Давид Золотарёв составил документ для счетчиков в Европейской России с детальными инструкциями по регионам; например, он предписывал счетчикам в северо-западных областях определять, являются ли самоидентифицированные «финны» ижорцами, суоми, ленинградскими финнами, чухарями, водью или карелами[389]. Этнограф и тюрколог Иван Зарубин составил обширные заметки для счетчиков бывшего Туркестана, Бухары и Хорезма, указывая около двадцати случаев, когда счетчики должны задавать респондентам контрольные вопросы о родном языке, разговорном языке, религии и родовой группе, чтобы убедиться, «правильно» ли те ответили на вопрос о национальности. Чтобы провести грань между иранцами и таджиками, Зарубин рекомендовал «обращать внимание на религию субъекта»: в Бухаре и Хорезме «иранцы шииты, таджики – сунниты»[390]. Этнографы считали, что на территории бывшего Туркестана счетчикам придется особенно трудно, поскольку многие жители региона идентифицировали себя одновременно с несколькими группами. Например, в Фергане некоторые общины называли себя киргиз-кипчаками и узбек-кипчаками. Вплоть до национально-территориального размежевания Средней Азии в 1924 году термины «узбек», «киргиз» и «кипчак» обычно означали лигвистическую или племенную принадлежность, а не национальность. Зарубин предлагал счетчикам задавать респонденту последовательно прямые вопросы: «Не кыргыз ли, не узбек ли?» Он советовал им отмечать «кипчакскую народность» только тогда, когда респондент ответит «нет» на оба вопроса, и утверждал, что остальных следует регистрировать как узбеков или киргизов, «а в скобках, в качестве родового названия, пишется „кыпчак“»[391].

Еще больше осложняло в перспективе переписную регистрацию то, что, как объясняли этнографы, не все ответы на вопрос о национальности будут приемлемы. Возьмем, к примеру, термин «тептярь». Золотарёв в своих инструкциях для счетчиков в Башкирии утверждал, что тептяри не народ, а арендаторы земли у башкир[392]. Другой пример – термин «сарт». Зарубин и другие тюркологи утверждали, что этот термин описывает людей определенной хозяйственной ориентации, а не национальность или этнографическую группу и потому является неподходящим ответом на вопрос переписи. Тем не менее этнографы предсказывали, что «будет много случаев, когда население назовет себя сартами» «в отдельных случаях или в целых районах». Зарубин рекомендовал счетчикам регистрировать самоидентифицированных сартов, говорящих по-узбекски, узбеками, а «в скобках помещать название „сарт“, в качестве дополнительного»[393]. Вопросы о тептярях и сартах приводили к ожесточенным спорам. Представители других национальностей старались приписать тептярей и сартов к себе, чтобы укрепить свои права на земли, населенные самоидентифицированными представителями данных групп[394].

В начале 1926 года Семёнов-Тян-Шанский скомпоновал все эти материалы в черновую версию «Инструкций для регистрации национальности во Всесоюзной переписи 1926 года»[395]. Копии циркулировали среди этнографов, статистиков и чиновников Советского Союза и служили предметом межведомственных дискуссий. Инструкции требовали от счетчиков «обязательно спрашивать, как называет самого себя в отношении национальности данное лицо… и точно записать это показание». Чтобы удостовериться, что ответы записаны «с научной точки зрения… с достаточной точностью», счетчикам рекомендовалось справляться в дополнительных материалах и инструкциях, подготовленных этнографами[396]. Инструкции не объясняли детально, имеют ли право счетчики изменять ответы респондентов в случае, если после обращения к дополнительным материалам будет решено, что эти ответы неточны. Семёнов-Тян-Шанский, со своей стороны, видимо, представлял перепись как диалог, в котором счетчик, знающий местные условия и пользующийся доверием местного населения, будет помогать респондентам определять их «истинную» национальную идентичность. Также в помощь счетчикам этнографы КИПС составили черновые списки народностей для разных регионов Советского Союза. Предполагалось, что эти списки помогут счетчикам и статистикам оценить, приемлемы ли ответы на вопрос о национальности[397]. Для облегчения этой работы этнографы сотрудничали с экспертами и администраторами по всему Советскому Союзу.

Подготовка к Всесоюзной переписи включала в себя обмен корреспонденцией внутри обширной сети учреждений[398]. С января 1924 года по декабрь 1926‐го КИПС постоянно переписывалась со статистиками действовавшей в составе ЦСУ Комиссии по проведению Всесоюзной переписи населения 1926 года, чиновниками Совета Национальностей и ЦИК, экономистами Госплана, партийными и государственными функционерами в Москве и регионах и этнографами Московского государственного университета. Партийные руководители неизменно были в курсе всех дел. Валериан Осинский, кандидат в члены Центрального комитета Коммунистической партии и глава ЦСУ, служил важным посредником между экспертами и партийными руководителями, делая доклады о переписи на заседаниях Политбюро и ЦК[399]. Кроме того, Комиссия по проведению Всесоюзной переписи посылала протоколы своих заседаний напрямую Сталину, Алексею Рыкову и Валериану Куйбышеву[400]. Горы записок и отчетов свидетельствуют об усилиях разных учреждений выработать общий язык[401]. Из этих документов также видно, в каких пунктах партийные и государственные руководители отвергали рекомендации этнографов и статистиков.

В начале февраля 1926 года Семёнов-Тян-Шанский и Руденко собрали представителей многих из этих учреждений на девятидневный IV Всесоюзный статистический съезд в Москве. Целью съезда было заложить фундамент предстоящей переписи. Целые сессии были посвящены утверждению официального лексикона категорий идентичности[402]. Статистики, этнографы и чиновники вновь дискутировали о том, какой термин использовать при переписи: «национальность» или «народность». Многие выступали за термин «народность», доказывая, что «национальность» – «результат культурных и политических наслоений» и не всегда отражает «этнический» или этнографический тип[403]. Также участники долго обсуждали классовые термины, давая определения «рабочему», «крестьянину» и «кулаку». Они обсуждали термин «семья», споря, является ли он экономической или биологической единицей: относится ли ко всем членам домохозяйства или только к родственникам. Наконец, делегаты съезда обсуждали переписной вопрос о языке: следует ли понимать «родной язык» как язык предков респондента или как язык, на котором он говорит. Хотя ЦСУ первоначально не собиралось включать в перепись вопрос о языке, советские чиновники доказывали, что информация о языке важна для «практического осуществления основных начал национальной политики». Административным органам требовалось знать распределение населения по «родным языкам», чтобы учреждать школы и печатать книги. Статистикам же данные о «родных языках» требовались, чтобы составить «более точное» представление о национальном составе Союза. Участники прений о переписи пытались определить термин «родной язык», имея в виду обе эти позиции. Одни предлагали понимать его как «язык матери» респондента или «язык их национальности», другие – как «язык… на котором он говорит с лицами, наиболее ему близкими», или «язык… на котором он думает». Некоторые статистики предлагали, чтобы респонденты сами для себя определяли этот термин, но данное предложение было отклонено как опасное и неприемлемое[404].

Дискуссии о терминологии оказали серьезное влияние на административно-территориальное устройство Советского Союза. Эксперты, администраторы и местные руководители признавали, что выбор в пользу определенных терминов может привести к манипуляциям результатами переписи; это, в свою очередь, повлияет на распределение территорий, национально-языковых школ и учреждений. Действительно, некоторые национальные республики и области ждали результатов переписи по вопросу о национальности, чтобы решить пограничные споры с соседями[405]. Из-за этого представители с мест (особенно национально ориентированные государственные администраторы и статистики) подходили к вопросам категоризации, имея в виду защиту своих интересов. Представители Украинской и Грузинской республик выступали против термина «народность» в переписном вопроснике. Грузинские представители из правительства Закавказской СФСР предпочитали термин «национальность», настаивая, что грузины уже развитая нация[406]. Многие представители грузинской государственной и партийной элиты, протестовавшие против включения Грузии в ЗСФСР в 1922 году, все еще негодовали по поводу понизившегося статуса своей республики. Украинская элита выражала сходные настроения, настаивая, что украинцы – национальность, а не народность[407]. Несомненно, украинцы помнили перепись 1897 года, когда «малороссийский» язык числился диалектом русского, и не хотели, чтобы украинская «народность» была категоризована как подгруппа русской «национальности».

Некоторые статистики из украинского филиала ЦСУ протестовали против самого включения в перепись прямого вопроса о народности или национальности. Доказывая, подобно Чернышёву, что «родной язык» – самый надежный индикатор национальности, они рекомендовали счетчикам интересоваться «самоопределением опрашиваемого» лишь «в крайнем случае». В подкрепление своей позиции статистики сравнивали данные о национальной самоидентификации по переписи 1920 года с данными о «родном языке» по переписи 1897-го. Заметив, что «прежде всего сильно пострадали данные о национальном составе населения» там, «где политическая обстановка не благоприятствовала переписи», они спрашивали: возможно ли, чтобы 2 миллиона украинцев на Кубани «стали русскими» между 1897 и 1920 годами? Московские эксперты, в свою очередь, отвергали интерпретацию данных переписи 1897 года украинскими статистиками и возражали против смешения родного языка с национальностью[408]. В этой дискуссии высказался и этнограф Владимир Богданов, московский эксперт, участвовавший в размежевании границ между Украинской, Белорусской ССР и РСФСР в 1919 году. Согласно Богданову, комиссия по размежеванию применяла «родной язык как основу распределения населения по народностям», потому что в то время этнографы считали язык «одним из наиболее надежных признаков этнической принадлежности». Но он добавлял, что этнографы не считали язык индикатором национальности за пределами Европейской России. Более того, они уже не были уверены, что этот критерий применим даже на Украине, поскольку украинцы стараются лингвистически и культурно украинизировать все народы в границах республики[409].

В ответ на протесты грузин и украинцев ЦСУ попыталось прояснить цели переписной регистрации национальности. Московские статистики и чиновники подтвердили, что перепись нацелена на сбор информации о «племенном (этнографическом) составе» Советского Союза независимо от национального самосознания, и заявили, что по этой причине термин «народность» следует предпочесть «национальности»[410]. Осинский, анализируя соотношение между «народностью» и «национальностью», описал первую как этнографический базис «культурно-политической надстройки, которая превращает народность в национальность». Осинский доказывал, что «не все народности Союза эту надстройку до сих пор успели создать»[411]. Он добавлял, что у тех народов, кто успел это сделать (например, у грузин), «народность» и «национальность» можно считать синонимами. Прибегнув к риторике поддерживаемого государством развития, Осинский охарактеризовал перепись как инструмент содействия эволюции населения. Он объяснял, что с помощью этнографического знания, приобретенного в результате переписи, режим ускорит трансформацию народностей в национальности[412].

Затем ЦСУ затронуло вопрос о том, как установить национальность народа, лишенного национального самосознания. Это стало центральной темой сентябрьского совещания в головной конторе управления. На совещании статистики из Комиссии по проведению Всесоюзной переписи и московские этнографы Богданов и Александр Максимов оценивали материалы, подготовленные подкомиссией КИПС по переписи[413]. Все были согласны, что народность каждого респондента должна быть определена в беседе со счетчиком. Но оставался вопрос, за кем будет последнее слово, если счетчик решит, что ему ответили неправильно, – за респондентом или за счетчиком? Богданов утверждал, что свидетельства респондентов – «опасные источники» и могут привести к ошибкам, поэтому «более надежно было бы дать шанс наблюдающему»; он рекомендовал экспертам научить счетчиков распознавать, что происходит в регионах. С этим соглашался Василий Михайловский, московский статистик из Комиссии по проведению Всесоюзной переписи. Он доказывал, что национальные меньшинства особенно часто смешивают жительство в национальной республике с народностью и представители главной (титульной) национальности в этой республике будут поддерживать их в таком заблуждении[414]. Михайловский предложил, чтобы счетчики объясняли респондентам, что народность необязательно совпадает с жительством в конкретной национальной республике или области, и помогали им правильно отвечать на вопрос. Он утверждал, что счетчики должны будут исправлять ошибки, даже когда представители национальных меньшинств предпочтут регистрироваться в качестве представителей титульных национальностей. Другие статистики протестовали, видя в этом нарушение национальных прав, но Михайловский настаивал, что его цель – защита, а не разоблачение респондентов. Для иллюстрации своих намерений он объяснял, что дать счетчикам «право, если это не ответ на вопрос, настаивать на ответе на вопрос» не значит дать им право «заявлять по физиономии, кто ты – еврей, латыш или немец»[415].

Другие эксперты предупреждали против наделения счетчиков слишком большими полномочиями: «Произойдет необыкновенная путаница», если счетчики начнут менять ответы респондентов. Максимов признавал: «У одного регистратора будут одни народности в данной местности, у другого – совершенно другие»[416]. Глава Комиссии по проведению Всесоюзной переписи Олимпий Квиткин соглашался, утверждая, что народность – категория субъективная и потому должна основываться на самоопределении респондентов. Один из коллег Квиткина возразил: «А если опрашиваемый скажет, что он мусульманин?» Квиткин ответил: в подобном случае следует «разъяснить, что это вероисповедание, а мы желаем получить твою народность». Но «если опрашиваемый говорит одну народность, то сказать, что ты не принадлежишь к этой народности, а [принадлежишь] к другой, этого права регистратору мы не даем»[417]. Квиткин и Максимов выступали за то, чтобы переформулировать переписной вопрос: спрашивать, «к какой народности себя причисляют», а не «к какой народности принадлежат». Это заставит счетчиков опираться на субъективные показания каждого респондента. Счетчики, как утверждали Квиткин и Максимов, должны будут записывать ответы «с полной точностью», но после завершения переписи этнографы пересмотрят данные и «произведут коррективы»[418].

Некоторые статистики доказывали, что принцип национальной самоидентификации следует понимать как продолжение и расширение принципа национального самоопределения. Можно провести грань между национальностями («туркменами», «украинцами») на основе «объективных признаков», таких как физический тип, язык и быт. Но национальность индивида должна по крайней мере отчасти определяться на основе его или ее самосознания. Статистик ЦСУ Александр Волков наиболее красноречиво обосновал этот довод, объяснив, что «мы политически с начала революции стоим на точке зрения самоопределения национальности» и в ходе переписи этот принцип должен быть перенесен на индивидуальный уровень. Выступая за «субъективные показания», Волков признавал и риск такого подхода. Он предупреждал, что «на разных территориях у нас будет разная опасность», в том числе «различные… очень крупные экономические и другие интересы». Он разъяснял сложности политических противоречий на Украине, отмечая, что меньшинства, такие как болгары, поляки, румыны и евреи, «связаны крупным рядом интересов – выделиться ли в национальный район или быть зачисленным в Украинские районы». Волков признавал, что доминирующие национальности посредством переписи часто реализуют националистические программы, и рекомендовал властям принять меры по защите национальных меньшинств в процессе регистрации[419].

Некоторые эксперты приняли доводы Волкова, но другие указали на случаи, когда национальная самоидентификация и национальное самоопределение не совпадали. Официальный представитель национальных меньшинств заявил, что лишь регистрация «народности по происхождению», а не по самоназванию могла бы содействовать борьбе против «наследия русификации» и против нынешних попыток доминирующих национальностей (например, украинцев) принудительно ассимилировать соседние народы[420]. Однако идея задать вопрос о «национальном происхождении» – что означало сделать «национальные перегородки» «застывшими раз навсегда» – также не нравилась большинству экспертов. Этнограф Максимов доказывал, что такой подход приведет к архаизации: «Дадим картину того, что было десятки-сотни лет тому назад». Он приводил в пример жителей Смоленска: «В XVII веке они были украинцами», но с тех пор стали русскими. Он доказывал, что будет неправильным регистрировать их как украинцев, «руководствуясь историческими воспоминаниями». Подчеркивая «динамическую» природу национальности, Максимов утверждал, что национальная идентичность меняется и будет меняться под влиянием культурных контактов[421]. (Этнографы КИПС, в частности Лев Берг, пришли к аналогичному выводу. Берг изучал группу «малороссов», которые «румынизировались» в результате жизни среди молдаван; люди, которых он опрашивал, настаивали, что они молдаване, хотя их родители и деды были малороссами[422].)

Вопрос русификации имел крайне важное политическое значение, с точки зрения режима, провозглашавшего «освободительную национальную политику». Многие из чиновников и экспертов, участвовавших в обсуждениях переписи, разделяли с Максимовым нежелание опираться на «национальное происхождение», но также отвергали идею, что все формы ассимиляции одинаковы. В частности, они считали, что (предположительно насильственная) русификация или украинизация отсталых национальностей качественно отлична от (предположительно естественной) ассимиляции доминирующей национальности, такой как украинцы. Этнографы КИПС вплотную столкнулись с проблемой русификации в попытках разобраться в «мещеряцко-мишарском вопросе». Мещеряки и мишари в Башкирии происходили от мещеры, подгруппы мордовского населения, испытавшей на себе волжско-татарское влияние. Башкирские мещеряки при царском режиме подверглись лингвистической и культурной русификации, приняли русский язык и православие и называли себя русскими[423]. Мишари говорили на татарском языке и были мусульманами-суннитами. Вопрос стоял так: следует ли объединить обе группы, чтобы мещеряки могли «вернуть» свою утраченную идентичность? Или русскоязычные мещеряки – отдельная народность?[424] После долгих споров этнографы решили, что мещеряки – подгруппа мишарской народности, лишенная своей истинной идентичности посредством русификации. Во время переписи индивиды могли регистрироваться как мещеряки, но при сведении данных следовало причислять мещеряков к мишарям[425].

Под конец сентябрьского совещания 1926 года Комиссия по проведению Всесоюзной переписи все еще обсуждала тонкости переписного вопроса о национальности. Однако она все же приняла решение отредактировать рекомендованный КИПС вопрос и инструкции, внеся три крупные поправки. Во-первых, учитывая субъективность национальной самоидентификации, эксперты предложили поставить вопрос переписи так: «К какой народности опрашиваемый себя причисляет?» Во-вторых, чтобы гарантировать получение именно требуемой информации в ответ на вопрос, они рекомендовали проинструктировать счетчиков, что народность респондента «может и не совпадать» с его родным языком, гражданством и жительством в конкретной национальной республике или области и что народность не то же самое, что религия. В-третьих, эксперты постановили, что, «когда отвечающий затрудняется» с ответом на прямой вопрос о народности, счетчик должен задать дополнительные вопросы о его национальном (или родовом, или племенном) происхождении[426]. Этнографы КИПС уже готовили дополнительные вопросы для разных регионов.

«Список народностей СССР», как и сам переписной вопрос о национальности, вызвал оживленную дискуссию. В августе 1926 года КИПС направила черновик списка в ЦСУ, а то переслало его на отзыв Богданову, Максимову и местным экспертам[427]. Этот список, урезанный КИПС до примерно 200 названий (с первоначальных более чем 600), должен был иметь большое значение для населения. Лишь группы, вошедшие в список, могли официально быть признаны как национальности и получить права национальностей. Невошедшие должны были слиться с другими национальностями – и не только на бумаге. Черновики циркулировали среди местных экспертов и администраторов по всему Советскому Союзу, а затем вернулись в КИПС, исписанные комментариями и знаками вопроса. КИПС внесла поправки и отослала список обратно в ЦСУ; в ноябре Тимофей Семёнов из Комиссии по проведению Всесоюзной переписи поехал в Ленинград для работы совместно с КИПС над окончательной версией текста[428].

Протоколы ленинградского совещания говорят о тесном сотрудничестве между ЦСУ и КИПС[429]. Семёнов и этнографы КИПС совместно составили (почти) окончательную версию «Списка народностей СССР» и «Словарь народностей» с синонимами и местными названиями всех народностей[430]. Семёнов также попросил КИПС подготовить список иностранных национальностей, представленных в населении Советского Союза; данные об иностранцах не подлежали категоризации по народностям, но данные о советских гражданах иностранного происхождения – подлежали. Семёнов, со своей стороны, поделился с КИПС черновиками статистических бланков, предназначенных для сведения переписных данных о народности, родном языке и грамотности[431]. Кроме того, он сообщил КИПС о решении ЦСУ включить в перепись дополнительную анкету о домохозяйствах для негородских районов, в которой записывалась бы (помимо прочих данных) народность главы каждого домохозяйства, и пообещал предоставить КИПС копии заполненных анкет для ее работы над этнографическими картами[432].

Дата переписи приближалась, а список народностей все еще обсуждали. Семёнов и его коллеги по ЦСУ в ответ на претензии к списку со стороны статистиков и чиновников из национальных республик просили КИПС прояснить отношения между некоторыми народами. Например, спрашивали – в связи с жалобами грузин на включение мингрелов и сванов в список народностей, – являются ли мингрелы и сваны «синонимами грузин» (как заявляли грузины) или отдельными народностями[433]. Некоторые государственные и статистические органы на местах обращались с вопросами о списке напрямую в КИПС. Так, администраторы из башкирского отделения ЦСУ возражали против решения КИПС исключить из списка тептярей[434]. Другой пример: чиновники с Северного Кавказа настаивали, чтобы «казаков» посчитали в переписи как народность[435]. Когда началась перепись, судьба нескольких групп, в том числе мингрелов, сванов, казаков и тептярей, все еще не была определена.

Организовать 1-ю Всесоюзную перепись было исключительно сложно. Потребовалась мобилизация экспертов, государственных, партийных чиновников и счетчиков (учителей, студентов, безработных и др.) по всему Советскому Союзу[436]. Официально Гражданская война завершилась около пяти лет назад и советский режим занимался государственным строительством и восстановлением экономики. Но в действительности в Средней Азии и на Кавказе все еще шли серьезные бои, а в России и всех национальных республиках продолжалась экономическая и социальная разруха. После Первой мировой войны, двух революций и Гражданской войны перед большевиками стояла задача установления порядка и строительства социализма. Та же нестабильная обстановка, которая затрудняла проведение переписи, порождала крайнюю нужду в точных данных о населении.

Перепись должна была дать «моментальный фотографический снимок» населения в «критический день» 17 декабря 1926 года[437]. Но и чиновники, и эксперты признавали, что в действительности регистрация населения займет несколько месяцев. Комиссия по проведению Всесоюзной переписи планировала, что счетчики проведут неделю в каждом городском регионе, две недели в каждом сельскохозяйственном регионе и до двух месяцев в регионах с кочевым населением. Это лишь один пример противоречий между общим планом переписи и избранным методом регистрации. Счетчики – которые приезжали через неделю или две после 17 декабря – не имели возможности побеседовать персонально с каждым из тех членов домохозяйства, что были в «критический день» дома[438].

Накануне 17 декабря советская пресса провозгласила участие в переписи революционным долгом каждого гражданина. Яркие плакаты и радиопередачи на множестве языков пропагандировали перепись как проверку сознательности и «культурности» населения[439]. Партийные декларации и статьи в местных газетах сообщали: счетчики – официальные представители советской власти и должны быть приняты в каждом доме как дорогие гости; они зададут каждому члену семьи несколько вопросов, специально разработанных, чтобы помочь Советскому государству строить хлебозаводы и школы. Такие статьи заверяли жителей, что формальная регистрация народности гарантирует каждому народу право «устраивать свою жизнь по-своему»[440]. Власти в Москве понимали, что жители Советского Союза ожидают переписи с опаской. Чтобы снизить тревожность людей из‐за регистрации народности, ЦСУ выпустило специальные бюллетени, повторяя: «Гражданам нечего опасаться, что перепись может причинить им какой-нибудь вред»[441].

В начале декабря советское правительство и партия утвердили переписные вопросы и инструкции, приняв вариант с субъективным самоопределением национальности. В большинстве регионов счетчик должен был спросить у каждого члена домохозяйства на соответствующем языке: «К какой народности вы себя причисляете?» – и записать ответ в точности[442]. Для некоторых регионов ЦСУ, реагируя на протесты, утвердило несколько иную версию переписного вопроса. В Закавказье счетчики должны были спрашивать: «К какой народности (племени, народности, национальности) вы себя причисляете?»[443] На Украине – «К какой народности (национальности) вы себя причисляете?»[444] В обоих случаях ответы следовало записывать в стандартный бланк под рубрикой «Народность».

Члены подкомиссии КИПС в своих обсуждениях отмечали: «Идеальным ответом было бы то, если бы каждый спрашиваемый без всякого для себя затруднения и сомнения» назвал свою национальность «совершенно чистосердечно»[445]. Однако Комиссия по проведению Всесоюзной переписи и КИПС подготовились к всевозможным осложнениям. Если респондент явно затруднится ответить, счетчик должен будет подсказать. Например, счетчику не следовало допускать, чтобы в ответ на вопрос о народности люди называли свой родной язык, вероисповедание, место жительства или гражданство[446]. Для некоторых регионов инструкции предписывали счетчикам: «В графе „народность“ ни в коем случае не писать „мусульманин“, „христианин“, „бехаист“, „православный“, так как это не народность, а религии»[447]. Для большинства регионов инструкции требовали, чтобы респонденты (особенно дети) с родителями разных народностей, не знающие, как ответить на вопрос, указывали народность матери[448].

Установив народность респондента, счетчик должен был задать следующий вопрос: «Каков ваш родной язык?» Директивы определяли в качестве родного тот язык, на котором респондент, «по его субъективному определению, лучше всего говорит и которым он чаще всего пользуется», и предупреждали, что народность и родной язык могут не совпадать[449]. В совокупности вопросы о народности и родном языке должны были пролить свет на «этнографическую динамику» Советского Союза и распределение языков на данный момент. Комбинация обоих наборов данных могла бы указать, какие народы стали жертвой лингвистической русификации[450].

ЦСУ признавало существование региональных особенностей и утвердило дополнительные переписные материалы для определенных районов, в частности подробные директивы, почерпнутые из инструкций этнографов и исследовательских заметок. Эти материалы были разработаны, чтобы помочь счетчикам избежать возможных ошибок. Например, в инструкциях для Киргизии отмечалось, что уйгуров не следует считать отдельной народностью, поскольку этнографы описали их как смешанную группу из нескольких племен. Людей, называвших себя уйгурами, следовало спрашивать, «не являются ли они кашкарлыками, дунганами, таранчинцами и калмыками»[451]. В инструкциях для Туркменистана и Узбекистана повторялись многие рекомендации Зарубина для бывшего Туркестана. В качестве контрольных данных счетчики в Туркменистане должны были записывать «племя», «род» и «колено» (подразделение рода) каждого респондента[452]. В этом отражалось убеждение этнографов, что родовая и племенная принадлежность все еще играет в Средней Азии важнейшую роль[453].

В одних директивах право на национальную самоидентификацию ограничивали, в других – подтверждали. Дополнительные инструкции для среднеазиатских республик и Дагестана – регионов с большим количеством мусульман – напоминали счетчикам, что в национально-смешанных семьях мужья и жены должны регистрировать свои собственные народности. Дополнительные инструкции для Кавказа и некоторых других регионов требовали: если родители и сын относят себя к разным народностям, «то сына следует отнести при переписи к той народности, которую он показывает»[454]. Центральное правительство и партийные органы рассчитывали, что переписной вопросник будет стандартизованным, и приняли эти дополнительные материалы не без сомнений[455].

На практике детальные указания мало помогали счетчикам обойти затруднения или разобраться в местной специфике. Это стало очевидным, когда счетчики – настоящая армия численностью почти 200 тысяч человек – приступили к работе. Счетчиками были в основном учителя и студенты из Москвы и других городов; многие из этих людей считали себя русскими и слабо владели местными языками[456]. ЦСУ организовало семинары для обучения счетчиков, но их посещаемость была низкой[457]. Недостаточная обученность и нехватка времени (каждый счетчик должен был провести 100 опросов в день в крупных городах или 75 – в остальных) осложняли процесс регистрации[458]. Администраторы докладывали, что счетчики проводят опросы в спешке и часто вообще не спрашивают респондентов о народности. В одном районе Сибири счетчики регулярно писали под рубрикой народности «инородец»[459]. В других регионах «счетчики при заполнении карточки спрашивали фамилию, а если фамилия казалась им русской, то они и записывали: „русский“»[460]. В нерусских регионах Советского Союза в отсутствие переводчиков совершались нелепейшие ошибки. Беспомощные перед языковым барьером, счетчики непреднамеренно записывали вместо народности слова, обозначающие на местных языках «здешний» или «тамошний»[461].

Но хуже всего были активные ассимиляционные кампании, устроенные посредством переписи главными (титульными) национальностями республик и автономных областей[462]. Многие регионы ждали результатов переписи, чтобы продолжить районирование или решить пограничные споры, – и счетчики иногда пользовались переписным процессом для проведения местной («националистической») политики. В регионах, где счетчиками работали представители титульных национальностей, непропорционально малое число людей было зарегистрировано как представители национальных меньшинств. Например, в одном районе Башкирской АССР счетчики записывали всех башкирами, не спрашивая народности[463]. ЦСУ сделало выговор виновным в «умышленной фальсификации данных переписи» и предписало счетчикам заново провести перепись в таких регионах[464].

Во многих случаях процесс регистрации осложняли местные условия и партикуляристские представления о национальности и идентичности вообще. Счетчики из Дагестана писали, что в национально-смешанных семьях «мужья, которые обычно дают сведения, никогда не позволят ребенка отнести к национальности матери»[465]. (Представители национальных меньшинств предупреждали, что во многих регионах народность определяется по отцу[466]. В ЦСУ проигнорировали это указание.) Счетчики из Ташкента и окрестностей отмечали склонность кураминцев, таджиков и казахов называть себя курама-узбеками, таджик-узбеками и казах-узбеками и предостерегали: если записать кого-нибудь, например, как «кураминца» без добавления «узбек», «можно обидеть не только самого хозяина, но и всех его родственников до третьего поколения»[467]. Счетчики с Дальнего Востока докладывали, что, хотя этнографами не признается существование «сибирской» народности, в одном регионе большинство жителей называет себя «сибиряками». Счетчики отмечали: «Собственно говоря, мы в душе вполне согласны с этим, потому что мы считаем, что есть такая северная народность. Но нам пришлось этот район переделать»[468]. Иногда проблема разрыва между официальными и локальными категориями идентичности решалась путем компромисса. В Киргизии так много людей просило записать их уйгурами, что ЦСУ в конце концов добавило эту категорию в особый список народностей, учитываемых под рубрикой «Народность не указана или указана неточно» (а позже – в список народностей, требующих дальнейшего изучения)[469].

Респонденты давали нежелательные или непредвиденные ответы не только на вопрос о народности. Счетчики с Украины объясняли, что данные о «грамотности» неверны, поскольку украинец, учившийся в русской школе, «понимает грамотность как грамотность на русском и не отмечает, что он грамотен и на украинском»[470]. Вопрос о «занятии» также создавал проблемы. Счетчики из одного региона сообщили, что не знают, как быть с тем, что многие женщины назвались «проститутками»[471].

В некоторых регионах вообще оказалось невозможным обеспечить точный подсчет населения. В Уфе башкиры и тептяри отказывались отвечать на вопросы, если счетчиков не сопровождали местные руководители[472]. В спорных пограничных районах счетчики сталкивались с аналогичными трудностями. Те счетчики из Узбекской ССР, которые считали себя казахами, и те счетчики из Каракалпакии, которые считали себя узбеками, отмечали, что местные жители относятся к ним как к чужакам и отказываются с ними разговаривать[473]. Счетчики из некоторых районов Средней Азии, где все еще бушевала гражданская война, докладывали, что присутствие басмачей – бойцов антисоветского сопротивления – полностью срывает перепись. Они отмечали: в одной местности население настолько «терроризовано нападением басмачей», что «частью скрывается», а частью переселилось в другие районы[474]. Даже из сравнительно мирных районов счетчики докладывали о трудностях проведения переписи. Например, они жаловались, что в деревнях, где распространено многоженство, мужчины прячут женщин и детей[475].

Конечно, трудно сказать, насколько верно эти сообщения отражали жизнь на местах. Но они позволяют ощутить фрустрацию и недоверие между счетчиками и респондентами, сопровождавшие процесс регистрации. Счетчиков из других регионов, мягко говоря, не всегда встречали как дорогих гостей. Опасения в связи с «национальным вопросом» и сбором информации, могущей использоваться в административных целях, осложняли процесс переписи по всей стране и обостряли локальные конфликты.

В конце января 1927 года, когда в большинстве регионов счетчики завершили сбор данных и ЦСУ начало превращать миллионы заполненных анкет в информацию для режима, статистики, этнографы и государственные чиновники собрались на Всесоюзное статистическое совещание в Москве, чтобы обсудить перепись и официальный список народностей[476]. КИПС представляли Руденко и Семёнов-Тян-Шанский; председательствовал Семёнов из Комиссии по проведению Всесоюзной переписи[477]. В 1926 году ЦСУ разослало по местным статистическим управлениям региональные версии списка. На практике, как видно из примера с «сибиряками», счетчики часто игнорировали этот список или не имели его копий и записывали ответы дословно. В этих случаях статистики и технические статистические работники в Москве и регионах, сводя переписные данные, обращались к «Словарю народностей» для определения «конкретных названий народностей» и подведения респондентов под официальные национальные категории[478]. (Именно на этом этапе, скажем, самоидентифицированные мещеряки переписывались в мишарей.)

На совещании много обсуждался добавочный список народностей (в конце концов все они оказались скрытыми под рубрикой «прочие»). В него входили, например, хакасы, уйгуры, тептяри, шала-казахи, ойроты, сарты – такие группы, чье место в списке народностей все еще не было определено. Этнографы доказывали, что некоторые из них, такие как хакасы, – географические группы, составленные из нескольких народов. Согласно этим экспертам, термин «хакасы» охватывал несколько западносибирских родов и племен, живших в Хакасском округе, бывшем одноименном уезде. (Эксперты настаивали, что в 1923 году, когда правительство создало этот уезд, данные роды и племена не относили себя к отдельной, общей для них группе и лишь во время переписи местные руководители начали мобилизовать их вокруг идеи хакасской народности[479].) Других, таких как уйгуры, тептяри, шала-казахи и сарты, этнографы характеризовали в качестве «смешанных» групп без ярко выраженных национальных или племенных корней[480]. По их оценке, шала-казахи, к примеру, были «смесью казахов с русскими или с татарами». Некоторые эксперты и чиновники утверждали, что «смешанные» группы должны быть исключены из окончательного списка, но другие выступали за их включение, отмечая, что «метисы или мулаты значились как особый признак в американской переписи»[481]. Некоторые эксперты (исходя из предпосылки о возможности «смешанного происхождения» национальностей) предполагали, что некоторые группы из этого списка могли стать народностями после 1917 года. Семёнов отмечал: «Говорят, что несколько лет революционного периода стоят столетия» обычного времени, когда речь идет о развитии национальных групп[482].

На январском совещании обсуждали и классификацию евреев, но она вызывала споры по противоположной причине. Этнографы настаивали, что все евреи имеют общее племенное происхождение. Однако, поскольку грузинские, среднеазиатские, крымские и европейские (из России, Украины и Белоруссии) евреи говорили на разных языках и имели разные обычаи, этнографы не знали, как их считать. Некоторые статистики и этнографы выступали за объединение всех евреев в одну переписную категорию, другие – за отдельные категории и даже рекомендовали добавить в окончательный список еще одну группу: горских евреев[483]. Так называемый еврейский вопрос и без того уже вызывал много споров. С 1924 по 1927 год советское правительство официально выступало против создания еврейской национальной республики или области, но поддерживало организацию еврейских земледельческих поселений на Южной Украине, в Крыму и Белоруссии[484]. Одни советские чиновники ратовали за создание отдельной еврейской территориальной единицы, другие же доказывали, что евреи, будучи рассеянным народом, не имеют «национальных прав». Некоторые чиновники, например сотрудник Наркомата юстиции Михаил Рейснер, утверждали, что только «отсталые» группы евреев, сохранившие свой древний язык и практикующие традиционную культуру и религию, могут требовать признания себя в качестве национальности или национального меньшинства. Рейснер заявлял, что предоставление евреям автономии «в духе нового Сиона на какой-нибудь специально предназначенной территории Советских республик» негативно повлияет на «передовую массу еврейства» Советского Союза, представляющую собой «один из передовых отрядов нового интернационального общения»[485].

Самым спорным вопросом при обсуждении нового списка народностей была классификация народов Закавказья. Грузинские представители из закавказского правительства и закавказского отделения ЦСУ жаловались, что некоторые народы (мингрелы, сваны, бацбийцы, лазы и аджарцы) были включены в список как отдельные народности, хотя в действительности являются религиозными или племенными подгруппами грузин. Эти представители обвиняли центральную власть и экспертов в попытках «Грузию разбить на несколько народностей» и напоминали, что царские колониальные власти «искусственно дробили» грузин, дабы разделять и властвовать. Они настаивали, что аджарцы – это грузины, ранее бывшие мусульманами, и утверждали, что советский режим создал Аджарскую АССР с явной целью поддержки аджарского сепаратизма; настаивали, что «мингрелы» и «сваны» – региональные названия грузин из разных мест[486]. Национально-политические интересы придали острый эмоциональный оттенок этим дискуссиям; в предшествующем году партийные лидеры обвиняли грузин в стремлении к «физической ликвидации нацменьшинств» в их республике[487].

Оказалось, что больше половины людей, которых этнографы считали мингрелами, в ходе переписи записались грузинами. Этнографы открыто выражали недоумение: это счетчики в Закавказье вели нечестную игру или перепись отразила самосознание населения? Грузинские представители заявляли, что еще больше мингрелов записалось бы грузинами, если бы счетчики не вмешивались и не настаивали, что те мингрелы. Но присутствовавшие этнографы и статистики сомневались; один из экспертов спросил коллег, могут ли они «со спокойным сердцем» взять на себя ответственность за поглощение грузинами малых народностей Закавказья[488]. А Руденко отметил, что, если сейчас исключить эти народы из списка, «будет чрезвычайно трудно» свести данные о них, а значит, и защитить впоследствии их национальные права[489].

В окончательной версии списка советские эксперты и чиновники официально признали 172 народности. Они исключили несколько малых народов (численностью менее 50 зарегистрированных представителей), в итоговых данных переписи эти народы были отнесены к соседним группам. Решили и судьбу добавочного списка народностей, об официальном признании которых шли споры. Евреев (пока) не объединили, а разделили на пять народностей по географическому принципу. Мингрелов, аджарцев, сванов и лазов указали как подгруппы грузин, но договорились считать отдельно[490]. Казаки вошли в список, но ЦСУ постановило при будущих переписях эту строку исключить[491]. Из списка удалили сальткалмаков и сартов (хотя временно оставили сарт-калмыков); самоидентифицированных сартов, говорящих на узбекском, засчитали узбеками. Тептяри, указавшие по просьбе счетчика вторую народность, были засчитаны как представители этой второй (сочтенной более легитимной) народности. Вместе с тем столь многие настаивали на своей принадлежности к тептярям, что эта группа получила место в коротком перечне возможных народностей. Для народов, включенных в список, результаты переписи были подытожены[492]. Возможные народности были дополнительно исследованы этнографами в конце 1920‐х годов[493].

Включение какой-либо группы в «Список народностей СССР» 1927 года не гарантировало ей дальнейшего официального признания как национальности[494]. Но народам, обладавшим местом в списке и своей национальной территорией любого размера (республикой, областью, районом), больше других повезло в 1930‐х годах, когда советский режим приступил к консолидации 172 народностей, учтенных при переписи 1926 года, в значительно меньшее число более крупных, экономически развитых и исторически «передовых» национальностей.

В феврале 1927 года, вскоре после выхода окончательной редакции «Списка народностей СССР», ЦСУ начало работу над списком «главных народностей» Советского Союза. На первом этапе итоги переписи подводились по «исчерпывающему списку» народностей, составленному КИПС, но теперь ЦСУ нуждалось в более коротком списке для дополнительных статистических исследований[495]. Оно запросило у республиканских, областных и некоторых губернских статистических бюро перечни не более чем шести «главных народностей» их регионов[496]. Московские статистики, получив данные от этнографов, местных и центральных органов власти, составили общий список на основе этих местных перечней[497]. Идея «главной народности» была нечеткой и допускала интерпретации: некоторые статистики определяли такую народность как особенно важную, другие – как народность со «значительными территориями не меньше губернии», третьи – как народность большой численности[498].

С одной стороны, составление нового переписного указателя главных народностей выглядело практичным решением. По объяснениям статистиков, времени и ресурсов хватало на вычисление детальных результатов только для главных народностей каждого региона[499]. Статистики, которые часто сравнивали советскую перепись с иностранными, в том числе с американскими, отмечали, что во всем мире детальные статистические вычисления делаются, как правило, только для крупнейших и важнейших групп населения[500]. Но на практике составление списка главных народностей обернулось чем-то большим, нежели выявление крупнейших по территории или населению и важнейших народностей Советского Союза. Оно подразумевало также объединение или слияние этнографически сходных («родственных») народностей. Например, составляя список для Карельской АССР, администраторы и эксперты объединили карел, вепсов и финнов в «финскую группу»[501]. Составляя список для Северного Кавказа, чиновники и эксперты объединили черкесов, кабардинцев и бескесек-абазу в «черкесскую группу»[502]. Предполагалось, что эти «родственные народности» идут по пути национальной консолидации.

Кроме того, составление списка главных народностей угрожало официальному национальному статусу народов, рассеянных по всему Советскому Союзу. В новый список должны были войти главные народности отдельно взятых территориальных единиц, а не Советского Союза в целом. Это означало включение в список лишь тех народностей, которые доминировали в каждом официально созданном регионе, тогда как народности, рассеянные по множеству регионов, из него исключались[503]. В РСФСР списки главных народностей составлялись для каждой автономной республики, области и округа[504]. Другие же географические регионы были разбиты на меньшее число территориальных единиц. Белоруссия считалась одной единицей, и здесь главные народности определялись по республике в целом[505]. То же было и в Туркменистане[506].

Участвуя в составлении списка главных народностей, представители доминирующих национальностей рассчитывали ускорить этим процесс национальной консолидации, а также достичь других целей. Например, чиновники из украинского отделения ЦСУ предлагали считать главными народностями Украины украинцев, русских и евреев, хотя поляки и немцы немного превосходили числом евреев. Эти чиновники отмечали, что «для правильного разрешения вопросов политического, национального и экономического порядка» необходим полный набор подсчетов для поляков, немцев, греков и болгар, но требовали, чтобы эти цифры были подсчитаны неформально и чтобы из официального списка главных народностей Украины четыре данные группы были исключены[507]. Избранная чиновниками методология, похоже, имела конкретную национально-политическую цель: предотвратить официальное признание немцев и поляков как доминирующих народностей в тех районах Украины, где они проживали компактно, и тем самым исключить для Германии и Польши возможность претендовать на земли и ресурсы.

В других регионах обсуждение главных народностей тоже резко обнажило конфликт между интересами доминирующих национальностей и меньшинствами. В Закавказье вновь всплыли те же вопросы, что вызвали скандал при обсуждении списка народностей КИПС. Грузинские представители настаивали, что лазы, мингрелы и сваны входят в «грузинскую главную народность». Также они по-прежнему утверждали, что выделять аджарцев в особую народность «неправильно», но признавали, что данные по аджарцам необходимо подсчитать отдельно, поскольку они титульная национальность в Аджарской АССР[508]. На этот раз грузины в основном добились своего. ЦСУ объявило грузин, армян, турок и русских главными народностями Грузинской республики, а лазов, мингрелов и сванов – подгруппами «грузинской главной народности». Чтобы обеспечить сведение данных для всех титульных национальностей, ЦСУ утвердило несколько отличающиеся списки главных народностей для автономных национальных республик и национальных областей Грузинской ССР (для Абхазской и Аджарской АССР и Южно-Осетинской АО). Например, оно включило аджарцев в список главных национальностей Аджарской АССР[509].

Представители национальных меньшинств, со своей стороны, ставили вопрос, не противоречит ли обещаниям национального самоопределения это объединение малых народностей с доминирующими[510]. Такие опасения были оправданны. Было непонятно, что станет с национальными меньшинствами, составляющими большинство в отдельных городах и сельских районах. С конца 1920‐х годов данные о главных народностях использовались в административных целях: для выправления национально-территориальных границ, размежевания земель и организации школ с обучением на национальном языке. Эти данные привлекались, чтобы обосновать реально происходившее слияние малых народов с доминирующими соседями или объединение малых народов в «составные» национальности. Таким образом, значение списка главных народностей выходило за пределы статистики: он оказывал сильное влияние на повседневную жизнь людей[511].

Этот переход от общего концептуального завоевания народа к консолидации национальностей никоим образом не следовал какому-либо предначертанному плану или замыслу. На процесс государственного строительства сильнейшим образом влияли изменения обстоятельств, такие как приход Сталина к власти. Устойчивость традиционной культуры и религии среди «отсталых» народностей раздражала советскую власть, которая после введения в 1928 году первого пятилетнего плана удвоила свои усилия по индустриализации страны. Это раздражение только усилилось в 1929 году, когда Сталин провозгласил «великий перелом», означающий разрыв с прошлым, и призвал ускорить экономическую, социальную, культурную и политическую трансформацию страны[512]. Вначале на бумаге, а затем с помощью земельной и языковой политики сплавляя народности «малые» и «слабые» в главные, т. е. в «крупные» и «развитые», режим пытался ускорить этноисторическую эволюцию населения – провести народы СССР через феодальную и капиталистическую стадии марксистской исторической шкалы к коммунистическому будущему. Консолидация национальностей была связана с программой Сталина, но стала возможна – вероятно, как и сам «великий перелом» – благодаря завершению первого этапа подсчета итогов переписи, который дал режиму ключевую информацию о населении, территории и ресурсах. В 1928 году был опубликован многотомник результатов переписи, куда вошли данные о возрасте, поле, языке и грамотности для 166 народностей, 4 подгрупп и 6 «возможных» народностей[513].

Этнографы КИПС высказывали опасения по поводу статистической и фактической консолидации народностей. В согласии с государственными и партийными учреждениями они утверждали, что без полного статистического анализа всех имеющихся данных невозможно составить достоверные этнографические карты, которых требовали государственные комитеты по разрешению пограничных споров[514]. Некоторые члены комиссии, например Золотарёв, также порицали попытки объединить народности «каким-либо постановлением» и доказывали, что «их объединение» может «явиться лишь в результате сложных жизненных процессов»[515]. Этнографы были реалистами и понимали, что государственные и партийные органы могут и будут игнорировать их советы, хотя и продолжат запрашивать их. КИПС оказала государству важнейшую из своих услуг – помогла обеспечить советский режим томами детализированных данных о народах и территориях Советского Союза. Теперь государственные и партийные власти должны были решить, как использовать эту информацию.

В 1928 году Сталин представил первый пятилетний план, и через несколько месяцев советский режим запустил энергичную кампанию быстрой экономической и социальной трансформации. Обещая ликвидировать отсталость – «изменить жизнь миллионов людей», «искоренить бедность, темноту и рабство», – режим нацелился за рекордное время осуществить индустриализацию, коллективизацию сельского хозяйства и построение социализма[516]. Сталинское «великое социалистическое наступление», смело названное некоторыми историками «революцией сверху», породило гигантские потрясения во всех областях жизни Советского Союза[517]. В попытках ускорить революцию режим строил новые города, объявлял войну крестьянству, активизировал розыск «классовых врагов», пытался создать новую пролетарскую социалистическую культуру и стремился усилить контроль над научными учреждениями Советского Союза[518].

Советские лидеры остро ощущали связь между политической властью и научным знанием. После 1917 года альянс между либеральными экспертами и большевиками основывался на общем уважении к научному государственному управлению, но не на общей идеологии и не на общих долгосрочных целях. Теперь, когда концептуальное завоевание было в основном завершено, партия решила приструнить учреждения и людей, занимавшихся производством знания. Партия намеревалась продемонстрировать, что не бывшие имперские эксперты, а она сама курирует процесс социалистического строительства и что дорогу в будущее прокладывает научный социализм, а не «либерально-буржуазные» общественные науки. Начав большую кампанию по перестройке научных и культурных учреждений, в которых доминировали бывшие имперские эксперты, партия сосредоточила внимание на Академии наук, которую объявила цитаделью контрреволюционной работы против советской власти[519].

Партийная кампания против Академии наук началась весной 1928 года, когда Политбюро вмешалось в выборы, проводимые Общим собранием Академии[520], и ужесточилась летом 1929-го, когда по прямому приказу Политбюро Ленинградский областной комитет партии создал для проверки Академии и чистки ее от так называемых контрреволюционеров специальную государственную комиссию во главе с Юрием Фигатнером, высокопоставленным деятелем Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции[521]. Ученые, критически относившиеся к советской политике, в рядах Академии имелись, но она ни в коей мере не была центром антисоветской деятельности. В 1920‐х годах ученые помогли большевикам сформировать секулярное государство, основанное на научном знании. Однако в 1929 году режим расширил свою дефиницию антисоветского образа мыслей, размыв «прежнюю границу между политической лояльностью и идеологической солидарностью»[522]. Он стал утверждать, что все научное знание должно соответствовать (или хотя бы не противоречить) постулатам «научной социалистической мысли»[523].

Партия назначила в комиссию Фигатнера несколько видных академиков, чтобы облегчить проверку Академии и ее кадров. Одним из этих академиков был Ольденбург, непременный секретарь Академии наук и глава КИПС. В 1917 году Ольденбург и Владимир Ленин сформировали альянс между учеными и большевиками: Академия обеспечивала режим экспертным знанием, а за это пользовалась финансированием, защитой и немалой степенью научной свободы. Этот альянс никогда не был особенно прочным. Теперь, когда партия завершила фактическое и концептуальное завоевание своей территории, она резко поменяла условия сделки, потребовав, чтобы Академия стала «марксистско-ленинским учреждением». Ольденбург вначале сотрудничал с комиссией Фигатнера, помогая проверять академиков. Он защищал перед коллегами новую партийную линию и пытался убедить их, что компромисс с партией необходим[524]. Но вскоре партия обратилась против самого Ольденбурга: в октябре 1929 года его обвинили в создании «препятствий реконструкции Академии наук». Ольденбург был смещен с должности непременного секретаря и освобожден от административных обязанностей. Тем не менее, в отличие от своих коллег, он сохранил звание академика и не был арестован[525].

В ходе проверки комиссия Фигатнера учредила также ряд меньших комиссий для проверки и перестройки учреждений внутри Академии наук. Осенью 1929 года она создала Комиссию по реорганизации КИПС и Музея антропологии и этнографии (МАЭ), в которую вошли местные партийные и государственные представители, а также московские и ленинградские этнографы, в том числе Владимир Богораз. Комиссия подвергла КИПС и МАЭ «социалистической критике»[526]. Некоторым этнографам она поставила в упрек проявления «великодержавного [русского] шовинизма», а другим – взращивание «местного национализма»[527]. Руденко получил выговор и за то, и за другое. Комиссия также раскритиковала организационную структуру КИПС, утверждая, что «каждый отдел объявил себя самостоятельной республикой со своим президентом» и «стал работать так, как ему нравилось, никакого общего плана, никакого стержня, никакой увязки с работой всей Комиссии в целом не было»[528]. (Здесь «ошибки КИПС» прочитывались как метафора ошибок Советского многонационального государства. Первый пятилетний план должен был, по замыслу, покончить с децентрализацией Союза, но критики указывали, что этого не происходит.) Московские газеты освещали и углубляли атаку на КИПС, публикуя статьи, где комиссия описывалась как «замкнутый круг» старорежимных экспертов – врагов прогресса[529]. В то же время представители молодого поколения экспертов (этнографы и другие специалисты) из Ленинграда и Москвы – каждый из которых хотя бы немного изучил марксистско-ленинскую теорию – организовывали конференции и выпускали статьи, где ставили под вопрос будущее этнографии с более общей точки зрения. Они спрашивали: следует ли объявить этнографию вне закона как «буржуазную науку» или можно создать марксистскую этнографию?[530]

В попытках спасти свою дисциплину и себя – а иногда и подняться по карьерной лестнице – некоторые этнографы КИПС (в том числе Марр, Богораз и Михаил Худяков) обвиняли КИПС и ее руководителей. Они нападали на Ольденбурга и Руденко как на недобитков старого режима, не уделявших достаточного внимания политическим вопросам и отказавшихся применять марксистский подход к изучению населения[531]. Марр и Богораз призывали к реорганизации КИПС, настаивая, что комиссия такого типа необходима для советского государственного строительства. Эти этнографы заявляли, что ЦСУ нуждается в помощи КИПС в деле классификации народностей Советского Союза[532]. Марр предложил превратить КИПС в «научно-исследовательскую организацию», чья деятельность посвящена экономическому и культурному развитию народов СССР[533]. Он рекомендовал включить в ряды комиссии русских и нерусских экспертов, обученных марксистско-ленинской теории и этнографии[534]. В декабре 1929 года реорганизованная Академия наук назначила Марра председателем КИПС вместо Ольденбурга, а Худякова – ученым секретарем комиссии вместо Руденко[535].

Судя по опубликованным источникам, эта атака на этнографию возвестила конец влиянию этнографов на государственное строительство и «падение» их профессии[536]. Но архивные источники повествуют о более сложной истории. Несомненно, захват партией Академии наук и атака на бывших имперских экспертов имели трагические последствия для многих лиц и оказали гигантское влияние на все общественные науки, в том числе на этнографию. Партийные и государственные чиновники реорганизовали научные учреждения и комиссии, арестовали многих видных ученых, а других сняли с должностей. Между 1929 и 1931 годами Ольденбург был снят с должности, а другие этнографы КИПС, включая Золотарёва, – публично обвинены в «антисоветских» взглядах и деятельности. Руденко был арестован, после того как комиссия Фигатнера ложно обвинила его в том, что под предлогом этнографических экспедиций он занимался «организацией антисоветского движения на окраинах СССР»[537]. Но, вероятно, самым удивительным было то, что этнографы и другие эксперты продолжали свои исследования, от которых по-прежнему зависели партия и правительство[538].

Даже когда комиссия Фигатнера воевала с КИПС, государственные и партийные чиновники в центральных учреждениях и наркоматах (в ЦИК, Совете Национальностей, ЦСУ, Наркомпросе, НКВД и др.) продолжали сотрудничать с КИПС и запрашивать ее экспертизу. В тот самый период, с 1929 по 1931 год, этнографы КИПС участвовали в нескольких важных проектах. Они улаживали пограничные споры, служили экспертами-консультантами при коллективизации нерусских регионов, организовывали и проводили множество экспедиций. Оказалось, что партия все еще нуждается в профессиональных этнографах. Ольденбург и Золотарёв в этот период продолжали активную деятельность, невзирая на нападки; в 1934 году Руденко вышел из заключения и вернулся к научной работе[539].

С победой партии над Академией наук начался не упадок, а скорее изобретение «советской» этнографии. Профессиональные этнографы, работая над трансформацией «отсталых родов и племен» в «передовые советские нации» и артикулируя свои исследовательские цели и результаты на «марксистско-ленинском» языке, участвовали в процессе двойной советизации – населения и своей дисциплины[540]. В феврале 1930 года Академия наук реорганизовала КИПС и переименовала в Институт по изучению народов СССР (ИПИН). Марр, руководитель института, объяснял удаление термина «племенной» из названия тем, что племена имеют «лишь историческое значение… в Союзе», где «все племенные образования, не исключая и младописьменных и вовсе бесписьменных… получили или получают право на национальное самоопределение»[541]. Критикуя «феодально-буржуазное понимание» национальности как «неизменчивой социальной категории» и характеризуя национальность как «надстроечную категорию», основанную на «социально-экономических данных» (а не на расе), Марр объяснял, что ИПИН должен изучать процесс этноисторической трансформации, «происходящий на наших глазах»[542]. Новый институт, где работали бывшие этнографы КИПС и младшее поколение экспертов, обученное и марксистско-ленинской теории, и этнографии, должен был отслеживать, как коллективизация, индустриализация и другие программы революционизации советской экономики и общества ускоряют этноисторическое развитие населения[543].

В 1921 году, в разгар Гражданской войны и после переписи 1920 года, этнографы-консультанты советского правительства обратили внимание на то, что на обширных пространствах бывшей Российской империи люди не знают, как отвечать на прямой вопрос о национальности. Через пять лет, во время Всесоюзной переписи 1926 года, этнографы-консультанты сообщили, что жители негородских районов по-прежнему самоидентифицируются в основном по роду, племени, вероисповеданию и месту рождения, а местные элиты пытаются манипулировать регистрацией национальности в собственных политических интересах. Но к началу 1930‐х произошел качественный сдвиг. Даже сельские жители и кочевники, ранее не проявлявшие «национального самосознания», описывали себя как представителей национальностей – и прибегали к языку национальности в спорах за экономические, административные и политические права. Национальность стала фундаментальным маркером идентичности, определив не только административно-территориальное деление Советского Союза, но и представления людей о себе и других. Как это произошло?

В 1920‐х годах перепись и карта сыграли ключевые роли в концептуальном завоевании, помогая советским лидерам упорядочить индивидуальные и групповые идентичности. Межевание границ, как и перепись, трансформировало идентичности и изменяло категории, посредством которых люди описывали себя. В беседах один на один со счетчиками – и через институционализацию множества официальных документов, где указывалась народность, – советские граждане узнали, что должны определять себя как представителей одной из официальных национальностей. Но лишь создание новых национальных республик, областей и районов, а также советская политика коренизации, требовавшая помощи коренным народам на этих национальных территориях, стали теми факторами, которые активировали национальные категории, продемонстрировав официальную взаимосвязь между национальностью, ресурсами и политической властью на местах. Именно в контексте советского межевания границ местные элиты по всему Союзу впервые увидели в переписи – с ее вопросом о народности – потенциальный инструмент своей борьбы за территории и влияние. Со временем народы, на представительство которых претендовали эти местные элиты, тоже начали понимать потенциальные выгоды принадлежности к нации – и проблемы, которые могли возникнуть в случае, если бы чья-нибудь деревня оказалась на «неправильной» стороне национально-территориальной границы, где были бы другой официальный язык и другая культура.

Исследователи истории европейских империй описывали перепись и межевание как «культурные технологии управления», облегчавшие и поддерживавшие централизованное управление в той же мере, в какой это достигалось и «более очевидными и брутальными способами завоевания»[547]. Советский режим тоже консолидировал власть над землями и народами в своих границах не только при помощи армии, но и через эти более тонкие механизмы контроля. В 1920‐х годах Советское государство стремилось посредством переписи и карты упростить процесс, который можно назвать двойной ассимиляцией: ассимиляцию разнообразных народов в национальные категории и – одновременно – национально категоризованных групп в Советское государство и общество. Целью советских лидеров было превратить «феодальные» и «колониальные» народы бывшей Российской империи в национальности, которым предстояло участвовать в местных национальных Советах и вовлекаться «в социалистическое строительство»[548]. Для упрощения этого процесса советское правительство выступало за проведение разной политики на разных национальных территориях – в зависимости от места, занимаемого их народами на марксистской исторической шкале. Национальным республикам и областям «отсталых» народов оказывалась особая помощь, а республики и области «зрелых наций» со «зрелыми классами» следовало контролировать на предмет выявления признаков буржуазного национализма[549]. Такой подход к населению резко отличался от принятого в Российской империи, где в одних регионах проводилась политика прямой ассимиляции (русификации), а в других – политика «ассоциации» или невмешательства (религиозной и культурной терпимости и административной интеграции)[550].

Двойная ассимиляция, как и формирование Советского государства в целом, не просто направлялась сверху. Ее успех зависел от массового участия населения. Советские руководители и учреждения вводили новые терминологии и структуры, а потом работали над тем, чтобы люди нашли в них для себя смысл. Поэтому правительственные и партийные комиссии опирались на данные, предоставленные экспертами и местными руководителями, и придавали серьезное значение письмам (петициям, заявлениям и жалобам) от жителей со всего Советского Союза. Такого рода участие приводило только к усилению неявного влияния советской власти[551]. Местная элита и крестьяне, апеллировавшие к центральной власти по поводу спорных национально-территориальных границ, – даже те, кто активно «сопротивлялся» официальным решениям, – учились выражать свои протесты на языке государства и направлять их в соответствующие государственные органы; большинство этих людей соглашались с официальным постулатом о связи национальности с территорией[552]. Результаты были неоднозначны. С одной стороны, это вело к разрастанию локальных «национальных» конфликтов, угрожавших советской программе экономической модернизации. А с другой – служило действенным механизмом встраивания населения в Советское государство и общество, и в долгосрочной перспективе важность данного фактора росла.

В двух предыдущих главах я рассматривала межведомственные прения об организации Советского государства и оформлении дефинитивной сетки национальностей. Эта глава посвящена проблемам имплементации и реакции на местах. Я ставлю три ключевых вопроса. Во-первых, каким образом этнографические и экономические парадигмы воплощались на практике в принципах межевания границ? Во-вторых, какие последствия имело применение «национальности» как стандартной категории государственной организации в тех регионах, где у многих людей национальное самосознание отсутствовало? В-третьих, какую роль сыграла перепись 1926 года – с ее новыми данными о народности – в оценке (и переоценке) пограничных споров в конце 1920‐х годов?

После ратификации новой советской конституции в 1924 году советские чиновники и эксперты переинтерпретировали этнографическую и экономическую парадигмы районирования как этнографический и экономический принципы межевания границ; это отражало компромисс между госплановской и наркомнацевской конкурирующими моделями административно-территориального районирования (см. главу 2). Из уважения к «принципу национальности» Госплан исключил все союзные республики и большинство автономных национальных республик из проектируемых им хозяйственно-административных областей. Взамен он работал над интеграцией этих национально-территориальных единиц во всесоюзную общность в качестве отдельных хозяйственно-административных единиц. Например, первоначально Госплан предлагал включить Белорусскую ССР в Западную хозяйственно-административную область, Башкирскую АССР в Уральскую, а Украинскую ССР разделить на две области. Теперь он предложил сделать Белорусскую ССР, Башкирскую АССР и Украинскую ССР отдельными хозяйственно-административными областями.

В то же время новый ЦИК Советского государства учредил свою собственную Комиссию по районированию СССР, чтобы курировать текущие работы по межеванию и улаживать пограничные споры[553]. Следуя решению исключить союзные и автономные республики из более крупных хозяйственно-административных областей, Политбюро распорядилось, чтобы границы всех национально-территориальных единиц были пересмотрены с учетом более общих экономических, административных и этнографических соображений. Новая комиссия начала с обсуждения границ Украинской ССР, Белорусской ССР и РСФСР[554]. Первоначально границы между этими тремя республиками были проведены подкомиссией ВЦИК в 1919 году «по признаку языка»[555]. С 1923 года Комиссия ЦИК по районированию изучала эти границы на предмет этнографической, экономической и административной целесообразности.

Подход Комиссии ЦИК по районированию был двусторонним. Она запрашивала экспертизу у этнографов, экономистов и в союзных наркоматах и в то же время приглашала местных руководителей с обеих сторон проектируемой или оспариваемой границы, а также московских чиновников участвовать в подкомиссии по пограничным спорам[556]. Комиссия рассматривала доклады экспертов и доводы местных руководителей и взвешивала сравнительную важность этнографических, экономических и административных соображений. Тогда как местные руководители обычно рассматривали вопрос с местной точки зрения (например, доказывая, что данный конкретный район экономически ориентирован на их республику), Комиссия по районированию стояла на точке зрения интересов Союза и оценивала этнографические, экономические и административные соображения в контексте «политического момента» (краткое обозначение комплекса внутриполитических, внешнеполитических и идеологических проблем)[557]. Затем комиссия посылала свои рекомендации в Президиум ЦИК и в Политбюро[558].

Создание Белорусской республики с самого начала было примером нациестроительства «сверху» – на основе этнографических данных, но с ограниченной поддержкой в народе[559]. Немногочисленная самопровозглашенная «белорусская интеллигенция» с энтузиазмом поддержала основание республики, однако так называемый белорусский народ был настроен безразлично или негативно. Администраторы и эксперты, помогавшие с межеванием первоначальных границ Белорусской Социалистической Советской Республики (БССР) в 1919 году, сообщали, что невозможно отличить белорусские деревни от русских, поскольку те и другие перемешаны лингвистически и этнически[560]. В 1921‐м, через два года после окончательного включения Белорусской ССР в советскую орбиту, некоторые члены партии опасались, что партия «искусственно взращивает» белорусскую народность, саму по себе не существующую[561].

Эти тревожные высказывания не беспокоили Сталина и других советских лидеров, которые воспринимали создание Белорусской республики как инструмент трансформации местного населения и достижения важных политических результатов. Они считали, что Белорусская республика на западной границе будет служить буфером между Советским Союзом и независимой Польшей, а также противовесом Украинской республике (чьи «националистические тенденции» считались угрозой всесоюзной стабильности). Кроме того, советские лидеры утверждали: Белорусская республика будет содействовать мировой революции тем, что покажет миру – и, в частности, «миллионам белорусов, которые находятся в Польше» – уважение советского режима к «нерусским» народам[562]. Тот факт, что многие жители Белорусской республики считали себя русскими, не смущал советских лидеров. Такие этнографы, как Евфимий Карский (член КИПС), доказывали, что большинство жителей Белорусской республики белорусы, даже если пока лишены национального самосознания[563].

Советские лидеры сохраняли приверженность идее создания Белорусской республики, несмотря на то что Госплан высказывал сомнения в ее экономической и административной целесообразности. В 1921 году, когда по Рижскому договору Советское государство было вынуждено уступить Польше значительную часть Белоруссии, Госплан предложил включить БССР наряду со Смоленской, Брянской и Гомельской губерниями РСФСР в Западную хозяйственно-административную область. Советские лидеры рассмотрели, но в конечном счете отвергли это предложение, а вскоре после того постановили, что союзные республики нельзя включать в хозяйственно-административные области[564]. Однако проект Госплана не был забыт и в 1923 году отчасти повлиял на новый план укрупнения Белорусской республики: если нельзя интегрировать Белоруссию в предложенную Западную хозяйственно-административную область, то некоторые территории этой области – а именно со значительным этнически белорусским населением – можно включить в Белорусскую ССР.

Решив увеличить территорию БССР, Политбюро пожелало, чтобы об этом попросила сама республика. Осенью 1923 года оно организовало новую Комиссию по укрупнению территории Белоруссии под руководством Александра Асаткина-Владимирского, руководителя Коммунистической партии Белоруссии. Когда эта новая комиссия приступила к прениям, она обратилась к работе Карского; судя по его этнографическим исследованиям, «современные административные границы БССР» были неверны и некоторые территории соседних республик являлись фактически белорусскими[565]. Карский, лингвист по образованию, настаивал, что белорусский язык – а значит, и белорусская народность – «захватывает, кроме Гомельской и Витебской губ[ерний], еще также почти всю Смоленскую губернию»[566]. Для подтверждения анализа Карского комиссия привлекла компиляцию переписных данных. Перепись 1920 года показала, что в значительных частях Витебской и Гомельской губерний, а также в двух западных уездах (Горецком и Мстиславском) Смоленской губернии белорусы составляли большинство[567]. Комиссия даже утверждала, что бóльшая часть населения этих губерний действительно является белорусской, хотя при переписи 1920 года, проведенной «в момент окончания польской войны, когда еще недостаточно ясно была определена граница с Польшей», белорусов намеренно регистрировали как русских. Комиссия предложила режиму скорректировать эти данные по переписи 1897 года, согласно которой Витебская и Гомельская губернии были почти чисто белорусскими. Также она рассмотрела госплановский экономический анализ Витебской, Гомельской, Смоленской губерний и отметила, что в этих трех губерниях есть возделанные сельскохозяйственные угодья, несколько заводов, линия железной дороги и все это способствовало бы экономическому развитию БССР[568].

В ноябре 1923 года Политбюро получило доклад от комиссии Асаткина-Владимирского. Отметив, что «БССР в настоящих своих размерах представляет собою чуть ли не карикатуру на Автономную Республику по ничтожеству своих размеров», комиссия рекомендовала, чтобы РСФСР и Украинская ССР уступили Белоруссии части своих губерний, «родственные ей в бытовом, этнографическом и хозяйственно-экономическом отношениях»[569]. Она представила этнографические и экономические данные в обоснование передачи в состав Белоруссии Горецкого и Мстиславского уездов Смоленской губернии, всех 11 уездов Витебской и 8 (из 13) уездов Гомельской губернии. Комиссия с оптимизмом отметила, что объединение этих районов, где большинство населения белорусское, в «укрупненную Белоруссию» ускорит экономическое и этноисторическое развитие республики. В докладе добавлялось: «Обычно в истории национальная консолидация страны влечет ее промышленное процветание»[570].

Как и ожидалось, Политбюро в целом поддержало позицию комиссии Асаткина-Владимирского. Но оно поручило Комиссии ЦИК по районированию «детально рассмотреть» предлагаемые к передаче территории и разрешить «вопрос об отходе тех или иных уездов… в сторону передвижки намеченных границ в ту или иную территорию»[571]. В ответ Комиссия ЦИК по районированию учредила подкомиссию по исправлению границ между РСФСР и БССР во главе с Авелем Енукидзе (главой Секретариата ЦИК и впоследствии членом Центрального комитета партии). В эту подкомиссию вошли представители правительств Украинской ССР, Белорусской ССР и РСФСР, а также представители Смоленской, Гомельской, Витебской, Брянской губерний и Административной комиссии ВЦИК[572]. Подотчетна она была подкомиссии Политбюро во главе с Яковом Петерсом[573]. Существенно, что некоторые члены подкомиссии РСФСР–БССР задавались вопросом, окажут ли их дискуссии реальное влияние на границы Белорусской республики, или Политбюро все решит самостоятельно. Енукидзе утверждал, что решение Политбюро об «укрупнении Белоруссии» «является окончательным», но «те границы, которые указаны в проекте Политбюро» комиссия ЦИК «должна детально рассмотреть»[574].

Представители Гомельской, Витебской и Смоленской губерний единодушно заявляли, что их губернии должны остаться в РСФСР, и защищали свою позицию на основе как экономического, так и этнографического принципа. Смоленский представитель подчеркивал экономические соображения, указывая, что Горецкий и Мстиславский уезды экономически ориентированы на Смоленскую губернию и потому передача их БССР вызовет «болезненные последствия»[575]. Витебский представитель, напротив, выделял этнографический принцип: предъявляя данные переписи 1920 года, он заключал, что во многих предлагаемых к передаче уездах белорусы составляют менее 35% жителей, а в некоторых – менее 5%[576]. Далее он утверждал, что «если кто-либо по данным переписи заявлял, что они белорусы, то это произошло скорее по традиции, но ни в коем случае не является продуктом национального самосознания» и не связано с языком и бытом, а также что белорусизация губернии «поведет к болезненной ломке в крестьянском населении»[577]. Представители всех трех губерний ставили вопрос о национальном самоопределении. Витебский представитель отмечал, что вопрос о передаче его губернии в состав Белоруссии «дебатировался на многих волостных советах, среди школьных работников и в печати и всюду, на всех выступлениях (характерно, что даже и среди интеллигенции), было отрицательное отношение к Белорусскому вопросу». Смоленский и гомельский представители сообщали об аналогичной оппозиции и отмечали «боязнь, что население входящих уездов заставят перейти на белорусский язык»[578].

Белорусские представители и московские чиновники из подкомиссии ЦИК в противовес этим эмоциональным доводам против принудительной белорусизации выдвинули аргументы иного рода. Белорусские представители перешли в наступление и заявили, что местные партийные и государственные руководители сами организовали на местах сопротивление передаче их губерний в БССР. Один белорусский представитель утверждал, что гомельские крестьяне приветствовали присоединение к БССР, пока местные партийные руководители не повели «кампанию» против передачи и не сказали жителям, «что в течение 2‐х недель после присоединения к БССР все будет переведено на белорусский язык, русские школы закроют и т. п.»; только после этой кампании местные жители решили, что хотят остаться в РСФСР. Тот же белорусский представитель добавил, что витебская администрация тоже повела кампанию против изменения границ, как только узнала об интересе Политбюро к укрупнению БССР[579].

В противоположность им члены подкомиссии из числа чиновников ЦИК утверждали, что самоопределение на местах не имеет значения. Енукидзе сказал, что будет «говорить совершенно откровенно… ввиду того, что в настоящем заседании присутствуют одни коммунисты». Он признал, что большинство жителей Смоленской, Витебской и Гомельской губерний считают себя «русскими» и что «если… плебисцит провести посторонним лицам, то большинство, в силу консолидации, выскажется за оставление в пределах РСФСР». Но основная масса этих людей, настаивал Енукидзе, фактически белорусы, которые «в силу многих исторических условий» (например, наследия русификации) приобщились «к русской культуре… и постепенно она вытеснила белорусский язык, быт». «В данном случае, – говорил он, – мы руководствуемся политическими соображениями», которые требуют включения губерний со значительным белорусским населением в укрупненную Белорусскую республику[580].

На том основании, что обрусевшие белорусы принадлежат – хотят они того или нет – к белорусской нации, подкомиссия ЦИК постановила передать бóльшую часть спорной территории в БССР[581]. Подкомиссия отметила, что не будет насильственно передавать в БССР те районы, где «больше великороссов»[582]. Но, определяя эти районы, она исходила из этнографических данных, а не из национального самосознания местных жителей или их личной национальной самоидентификации. Она подала пример использования советским режимом этнографических данных в качестве средства навязать национальную принадлежность людям, которые «скрывают» или не знают свою «истинную» народность, и ясно обозначила тот факт, что «самоопределение» в советском контексте не всегда свидетельствует о наличии у людей права голоса в политических вопросах, связанных с идентичностью. В конечном счете, по сравнению с комиссией Асаткина-Владимирского, подкомиссия ЦИК оказалась консервативнее в своих рекомендациях: она выступила за передачу в БССР шестнадцати уездов (с населением почти в 2 миллиона)[583]. Партия последовала этим рекомендациям, а позже постановила передать Белоруссии еще два спорных уезда Гомельской губернии[584].

Прения о границах Украинской республики тоже показывают, что советский режим применял этнографический и экономический принципы в контексте всесоюзных интересов. Но, в отличие от белорусского, случай Украины служит иллюстрацией того, как реагировала советская власть, когда считала какие-либо национальности слишком националистическими. Самоидентифицированная украинская элита с первых дней революции добивалась установления украинской национальной территории. После учреждения Украинской ССР ее лидеры требовали расширения границ республики – и приобрели часть бывшей Донской области.

В 1924 году, когда Политбюро изменило границы Белоруссии, границы Украины снова стали предметом обсуждения. Представители новообразованного Северо-Кавказского края РСФСР заявили о собственных притязаниях на территории бывшей Донской области, по их словам, экономически ориентированные на Северный Кавказ[585]. Для изучения конфликтующих требований Украины и Северо-Кавказского края советские лидеры учредили паритетную комиссию[586]. Северокавказские представители уделяли особое внимание экономической ориентации региона, а украинские – его этнографическому составу. Северокавказские представители утверждали, что, хотя в этой области действительно «большинство украинского населения», «оно настолько ассимилировалось, что… забыло национальный украинский язык и переходить на него не хочет»[587]. В поддержку своей позиции они предъявили петиции местных жителей. Несколькими месяцами раньше витебские и гомельские представители делали аналогичные заявления о малой распространенности белорусского языка в их губерниях в неудачной попытке предотвратить их передачу в БССР. Однако, поскольку советские лидеры считали Украинскую ССР более развитой, чем Северо-Кавказский край (и Белорусская ССР), на этот раз они не согласились с тем, что национальное происхождение народа важнее его самоопределения.

Под давлением Москвы украинские руководители уступили некоторым территориальным претензиям Северного Кавказа, но отказались отступать в вопросе о Таганрогском округе, где, судя по прошлым переписям, было много украиноязычных жителей. Кроме того, украинские лидеры, со своей стороны, выдвинули новые территориальные претензии. Требуя равного обмена, они пожелали, чтобы РСФСР отдала Украинской ССР обширные и экономически значимые районы Курской и Воронежской губерний (а также менее обширные районы губерний Брянской и Гомельской)[588]. Все четыре губернии граничили с Украиной на северо-востоке. Прибегая к этнографическому принципу, украинские лидеры утверждали, что значительные части этих районов – территории «с преобладающим украинским населением»; в поддержку своей позиции они привлекли данные переписи 1920 года и петиции местного населения. Украинские руководители заявили, что передачи этих украинских районов требуют политические соображения, и объяснили: вести о территориальных уступках Украины в пользу РСФСР вызвали в некоторых «слоях населения» Украинской ССР «политическое недовольство» и опасения, что «РСФСР начинает растягивать Украину»[589].

По указанию Политбюро Комиссия ЦИК по районированию, все еще под председательством Енукидзе, в конце 1924 года изучила вопрос о границах Украины. Следуя белорусскому прецеденту, комиссия запросила мнения экономистов, этнографов, статистиков и рекомендации некоторых союзных наркоматов[590]. Также она сформировала подкомиссию и пригласила участвовать в ней представителей правительств Украинской ССР и РСФСР, спорных губерний и Административной комиссии ВЦИК.

Когда начались прения, представители РСФСР решительно отвергли украинские притязания как необоснованные. Делегат от РСФСР Михаил Болдырев заявил, что украинские требования нельзя обосновать ни этнографическим принципом, ни экономическим, ни принципом «административного порядка». Болдырев долго говорил об этнографическом принципе, который оказался решающим в случае Белоруссии. Он доказывал, что «в тех частях, которые Украина хочет себе присвоить» «никаких признаков украинского быта, языка, характерных его особенностей, не осталось». Он обвинял украинцев в подделке петиций, заявляя, что их авторами и единственными сторонниками были «три учителя и несколько человек неопределенной профессии» и что они не выражают волю масс. Он убеждал ЦИК игнорировать эти заявления, сфабрикованные горсткой украинских националистов: «Таких заявлений не было, а если они были, то они искусственно сделаны»[591].

Этнографы тоже оспаривали украинские притязания, но уже на том основании, что в спорных губерниях трудно применить этнографический принцип из‐за их сложного, смешанного этнического состава. Пограничный регион между Украинской ССР и РСФСР заселялся одновременно с севера и юга[592]. В результате в Курской, Воронежской и Брянской губерниях не образовалось крупных гомогенных областей с великорусским или украинским населением, а установилась «чересполосица в размещении здесь великорусской и украинской этнографических групп»[593]. Решение о границе, которое удовлетворило бы одних жителей, неминуемо вызвало бы недовольство других. Статистики из ЦСУ заключили, что данный регион испытал «украинизацию великорусского населения и русификацию украинского»; они утверждали, что государство не сможет провести «точного размежевания по этнографическим признакам… ввиду наличия народностей переходного типа»[594]. Также статистики ставили под вопрос данные переписи 1920 года, которые предъявляли украинцы в поддержку своих претензий на части Курской и Воронежской губерний. Статистики настаивали, что счетчики в этой республике определяли национальность по «родному языку», а не по национальному самосознанию. (Разумеется, советские чиновники и эксперты не видели никаких проблем, приравнивая родной язык к национальности в случае Белоруссии.) Далее статистики утверждали, что данные 1920 года были неубедительными даже в вопросе о родном языке: счетчики опрашивали только глав семей, тогда как «молодое поколение говорит на другом языке, особенно на русском»[595].

Экономисты из Воронежа и Курска согласились с этнографическим анализом спорных губерний, но притом заявили, что этнографические данные неважны в сравнении с подавляющими экономическими аргументами в пользу сохранения этих губерний в составе РСФСР[596]. Экономисты объясняли, что и Воронеж, и Курск – части Центрально-Черноземной хозяйственно-административной области, которая служит житницей для Москвы и Подмосковья; кроме того, Курск – важный центр производства сахара с большими сахарными заводами, обслуживающими существенную часть России. Госплан доказывал, что эти губернии – неотъемлемая составляющая экономики РСФСР, что любое изменение их границ окажет отрицательное влияние на экономику всего Союза, и выступал против их передачи Украинской ССР[597]. В большинстве союзных наркоматов соглашались с Госпланом и отмечали, что РСФСР может покрыть потребности этих губерний в топливе, научной экспертизе и товарах.

С точки зрения Енукидзе и других руководителей ЦИК, украинская ситуация отличалась от белорусской прежде всего в плане этноисторического развития: белорусам «не хватало» национального самосознания, у украинцев же его было слишком много. Енукидзе отмечал, что советская власть иногда ставит этнографические соображения выше всесоюзных экономических, чтобы содействовать развитию отсталых племен и народностей. «Это было сделано в отношении Кирреспублики [Казахстана] и наших северных национальных областей». Но Украина уже и так «мощная сама по себе республика и мощная нация» и не нуждается в подобной помощи. «Выдергивать украинское население из великорусских областей» и передавать его Украине – значит экономически ослаблять и РСФСР, и Украинскую ССР. Енукидзе настаивал: «Мы, как республики единого Союза, не можем базироваться только на национальном признаке», советское правительство не должно ослаблять важные регионы и перечерчивать границы «из‐за чисто национального признака, часто сомнительного, неясного»[598]. Едва ли не специально, чтобы позлить украинских руководителей, Енукидзе сделал отступление, добавив, что украинцы почти не отличаются от великороссов, имеют «общий корень», похожи друг на друга по культуре и языку и «переплелись» за много веков жизни по соседству[599]. (Разумеется, то же самое Енукидзе и его коллеги могли бы сказать и о белорусах, если бы захотели.)

В данном случае Енукидзе принижал важность этнографического принципа, но тем не менее отказывался вынести решение Комиссии по районированию на основе одной лишь экономической ориентации спорных губерний. У России и Украины было множество общих отраслей экономики, и представители РСФСР утверждали, что значительная часть Украины экономически ориентирована на Россию. Енукидзе выражал опасение: если опереться только на экономический принцип, начнутся бесконечные споры между республиками и дестабилизируется экономика всего региона. Он не отступил от той позиции, что в случае Украины экономический принцип имеет «первенствующее значение», однако настаивал, что некоторые украинские районы – «где преобладает украинское население сейчас и разговорный язык украинский» – «нужно передать Украине», чтобы предотвратить развитие споров, которые приведут к тяжелым административным и экономическим последствиям. Так, он рекомендовал, чтобы РСФСР уступила Украине немалую часть Воронежской губернии[600]. ЦИК и партия внимательно прислушались к рекомендациям Енукидзе. В конечном счете Украина отдала Северо-Кавказскому краю бóльшую часть Таганрогского округа, но зато получила половину и еще немного от той территории, которую требовала от РСФСР[601].

К 1924 году все три принципа – этнографический, экономический и административный – стали критериями для межевания границ и разрешения пограничных споров (иногда эксплицитными, а иногда скрытыми). Прения об украинских и белорусских границах создали важные прецеденты, на которые ссылались советские руководители, эксперты и местные элиты (знавшие об этих двух дискуссиях благодаря прессе, политическим совещаниям и слухам) при решении аналогичных вопросов в других частях Советского Союза. Следует упомянуть, что Лига Наций тоже учитывала экономические, этнографические и административные критерии при обсуждении границ новых европейских национальных государств после Парижской мирной конференции[602]. Но Лига Наций рассматривала европейские национальные государства как автаркические единицы, а советские национальные республики и области, судя по прениям в ЦИК, рассматривались как взаимосвязанные части единого политического, экономического и административного целого. Прения в ЦИК также говорят о том, что баланс между экономическим, этнографическим и административным принципами зависел от того, как воспринимался данный регион или народ с точки зрения его места на шкале исторического развития.

Имелось и другое важное различие между советским и европейско-вильсонианским подходами к проблеме национальных меньшинств. Участники Парижской мирной конференции стремились защитить права национальных меньшинств в европейских государствах посредством ряда законов и договоров. ЦИК преследовал ту же цель, призывая к выделению малых национально-территориальных единиц в составе более крупных, «где есть компактные национальности»[603]. Поэтому, когда были проведены новые границы Украинской и Белорусской республик, ЦИК приступил к «внутреннему», или «низкоуровневому», районированию этих республик. Он оценивал экономическую ориентацию и этнографический состав республик и создавал административно-территориальные единицы низового уровня или учреждения для национальных меньшинств. Например, внутри Украинской ССР советское правительство создало немецкие, болгарские, польские, белорусские, албанские, молдавские, еврейские, чешские и даже русские сельсоветы и/или национальные территории[604]. Супранациональная структура Советского государства в совокупности с низкоуровневыми административными единицами должна была гарантировать права национальных меньшинств в каждой республике (ограничив власть титульных национальностей над ними) и облегчить советизацию всех народов Союза.

В большинстве давних западных работ о национально-территориальном размежевании в Средней Азии постулируется, что «Москва» в 1924 году прочертила новые границы без участия местного населения, «не считаясь ни с этнографическим, ни с экономическим принципами»[605]. Историки характеризуют создание Украинской и Белорусской республик как выражение «национальной идеи», а размежевание Средней Азии – когда Туркестан, Бухара и Хорезм были упразднены, а их территории разделены на несколько новых национальных республик – как пример политики «разделяй и властвуй»[606]. Но, если судить по архивным данным, советская власть действовала в Туркестане согласно тем же принципам, что и в Белорусской и Украинской республиках. Во всех этих случаях советские чиновники и эксперты применяли этнографические, экономические и административные критерии, отдавая преимущество союзным интересам. Кроме того, архивные данные свидетельствуют, что классическое утверждение о размежевании – будто советские лидеры стремились подчинить Среднюю Азию, сознательно проводя границы так, чтобы сеять раздоры, – несостоятельно[607].

Во-первых, есть достаточно свидетельств, что размежевание проводилось не только по инициативе Москвы, а было во многом плодом совместных усилий московских руководителей и местной (национальной) коммунистической элиты бывшего Туркестана, Бухары и Хорезма, заключившей союз с большевиками в начале 1920‐х годов. Многие местные коммунисты – и, в частности, джадиды – воспринимали «нацию» как инструмент содействия экономической и культурной модернизации[608]. Некоторые помогали проводить национальное размежевание в 1924 году, участвуя в Территориальной комиссии Среднеазиатского бюро Центрального комитета партии. Изучив украинский и белорусский примеры, они оформляли свои притязания в этнографических, экономических и административных терминах[609]. Подобно украинским и белорусским руководителям, они мобилизовали местное население в поддержку советского проекта, интегрировали земли и народы в Советский Союз и подчинялись Москве в обмен на национально-территориальный статус и власть на местах[610].

Во-вторых, экономисты, этнографы и другие эксперты-консультанты также оказали прямое и косвенное влияние на национальное размежевание в 1924 году[611]. Отчасти эти эксперты повлияли на процесс размежевания через Комиссию по районированию Средней Азии (филиал Комиссии ЦИК по районированию). Она собирала для Среднеазиатского бюро карты, хозяйственные описи, переписные данные и другие материалы, необходимые для размежевания[612]. Экономисты Госплана и Госколонита обеспечили комиссию порегионной экономической описью Туркестана, этнографы КИПС – этнографическими картами и отчетами[613]. Кроме того, еще до составления конкретного плана размежевания Средней Азии по национальным границам этнографы сформировали восприятие этого региона московскими чиновниками и местными национальными лидерами[614]. В 1918 году Иван Зарубин сотрудничал с советскими администраторами в Туркестане, составляя список народностей региона; в 1920 году Александр Самойлович, Василий Бартольд и Зарубин представили в Наркомнац общий, хотя и неполный этнографический анализ Туркестана и Киргизской степи[615]. К картографированию «азиатских» и «европейских» регионов бывшей Российской империи этнографы подходили с разными критериями, и это в конце концов повлияло на советское размежевание. Нанося на карту этнографические границы Белорусской и Украинской республик, этнографы опирались на лингвистические данные, а в Средней Азии применяли «комплексный» подход, изучая местные культуры, религии, структуры родства, быт, физический тип и языки[616]. (Например, Бартольд наметил этнографические границы Киргизской и Казахской республик на базе этнографических и исторических данных о быте, физическом типе и структуре родства.)

В-третьих, Среднеазиатское бюро после 1924 года пересматривало спорные границы и по-прежнему обращалось за советами к экономистам и этнографам. Советские власти и Среднеазиатское бюро с самого начала признавали, что новые национально-территориальные границы в Средней Азии будут временными. Исаак Зеленский, секретарь Среднеазиатского бюро и председатель его Территориальной комиссии, в 1924 году предупреждал, что «нет ни достаточных статистических данных об экономике и национальном составе районов, ни достаточного знания отдаленных местностей даже коренными работниками» и потому «в процессе образования национальных республик, особенно установления территориальных границ» нельзя «сразу же дать совершенно твердые решения, не допускающие никаких дальнейших исправлений»[617]. Администраторы и эксперты подтверждали слова Зеленского о нехватке надежной информации, отмечая, что переписные данные по Туркестану полны ошибок, а про Хорезм и Бухару (бывшие протектораты Российской империи) писали, что «в национальном отношении это была совершенно белая страница, в отношении административном также ничего не было известно, точно так же в отношении экономики»[618]. После 1924 года Среднезиатское бюро объявило, что границы новых среднеазиатских республик будут пересматриваться «в зависимости от воли и желаний населения» и при необходимости внутри новых национальных республик будут создаваться территориальные единицы для национальных меньшинств[619]. Комиссия по районированию Средней Азии придавала серьезное значение петициям местных общин, республиканских и областных правительств[620]. Для оценки этих петиций комиссия запрашивала экспертные мнения этнографов и экономистов и инициировала новые этнографические и экономические исследования спорных районов[621].

Важнее всего, что ссылка на модель «разделяй и властвуй», основанная на неявном допущении сходства между политикой Советского Союза в Средней Азии и европейской политикой в Африке, не помогает понять, каковы были отличительные черты советского управления[622]. Разумеется, советский режим желал упрочить свой контроль над Средней Азией. Для достижения этой цели он, несомненно, старался искоренить традиционные лояльности. Но его амбиции простирались гораздо дальше. Советский режим стремился реорганизовать и модернизировать Среднюю Азию; он заключил альянс с радикальной образованной элитой региона и помог ей ниспровергнуть бывших религиозных лидеров, чтобы трансформировать весь регион по секулярной, национальной модели[623]. В отличие от царской России и европейских колониальных держав, которые противопоставляли свои метрополии колонизованным перифериям, Советский Союз определял себя как сумму своих частей[624]. Советские лидеры утверждали, что судьба революции зависит от этноисторического развития всех земель и народов в границах СССР. Они решили реорганизовать Среднюю Азию по национальной, а не племенной модели, потому что считали «нацию» современной (постфеодальной) формой социальной и экономической организации. Размежевание должно было искоренить пережитки феодализма и распределить людей по национальностям с целью реализации программы поддерживаемого государством развития: ускорить развитие местного населения по стадиям марксистской исторической шкалы и облегчить переход к социализму.

На протяжении всей истории изменение границ приводило к насилию, борьбе за ресурсы и ирредентистским притязаниям. Национальное размежевание в Средней Азии ничем не отличалось. До прихода советской власти и популяризации той идеи, что «официальная» национальность может монополизировать землю и ресурсы, большинство жителей Средней Азии не определяло себя в национальных терминах. Разные народы жили вперемежку; многие в прошлом были кочевниками, а некоторые еще оставались. Этнические, лингвистические, религиозные, родовые и экономические границы зачастую не совпадали, и люди часто приписывали себе одновременно несколько идентичностей[625].

Национальное размежевание изменило политический и социальный ландшафт Средней Азии и привело к перегруппировке интересов и идентичностей. Представители новых доминирующих народностей (например, узбекских родов в Узбекской ССР) твердо вознамерились благодаря этой реорганизации региона получить доступ к земле, источникам воды и другим важным ресурсам и начали переформулировать свои интересы и потребности в «национальных терминах». В то же время представителей новых национальных меньшинств (например, носителей казахского языка в Узбекской ССР) стали дискриминировать, принудительно ассимилировать, лишать земли и средств к существованию. Эти новые «национальные меньшинства» также начали отстаивать свои права на языке «народности». В ряде случаев целые деревни посылали коллективные письма и петиции советским руководителям, жалуясь на несправедливость и прося изменить границы. ЦИК собрал десятки таких документов, перевел на русский язык и переслал в Комиссию по районированию Средней Азии для оценки в контексте других материалов, относящихся к пограничным спорам.

Самоидентифицированные узбеки в новых Киргизской и Казахской автономных национальных республиках и самоидентифицированные казахи и киргизы в новой Узбекской союзной республике писали петиции с почти идентичными жалобами. Это заставляет предположить, что доминирующие национальности в каждой из новых республик вели себя в отношении национальных меньшинств на своей территории сходным образом. Это видно на примере Ташкентского уезда, поделенного между Узбекской ССР и Казахской АССР[626]. В 1925 году просители из селений Ташкентского уезда Узбекской ССР, считавшие себя «казахами», отправили Сталину, Льву Каменеву, Михаилу Калинину и Енукидзе петиции с просьбой включить их в новую Казахскую АССР[627]. Просители сообщали, что узбекское правительство активно нарушает национальные права казахов, дискриминируя их и уделяя «недостаточное внимание» их экономическому и культурному развитию. Отвечая на вопрос, как отличить «казахские» аулы от «узбекских», просители подчеркивали «тесную экономическую и культурную связь населения указанных аулов с Казахстаном, территориальное положение аулов, их национальный состав, общие с казахами обычаи и занятия»[628].

Тем временем считавшие себя узбеками жители той части Ташкентского уезда, которая вошла в Киргизскую (Казахскую) АССР, аналогично выражали недовольство и недоумение по поводу новой националистической политики в своем регионе[629]. В августе 1925 года в Среднеазиатское бюро, Совет Национальностей и Коммунистическую партию Узбекистана поступила петиция «от имени 30 000 узбеков Искандеровской вол[ости]» (ее подписали тринадцать человек). Петиция гласила, что значительное узбекское население этой волости подвергается разнообразным притеснениям. Просители объясняли, что первоначально узбеки Искандера «не возмущались» демаркацией новых границ, считая, что эти формальности не важны при «партийном руководстве». Поэтому они, по словам просителей, были потрясены, когда «киргизы» (казахи) начали «проводить меры, направленные против интересов узбеков» и открыто их оскорблять[630]. Просители детально описывали, как казахские чиновники пытаются исключить узбеков из жизни села и изгнать из региона. Узбекам приходится платить более высокие налоги, они терпят притеснения со стороны милиции и пристрастных судов. Кроме того, вся печать и официальная переписка в волости ведется на казахском языке. По словам просителей, казахское правительство дискриминировало узбекоязычных граждан всякий раз, когда заходила речь об экономических и культурных ресурсах. До районирования в волости было девять узбекоязычных школ, а в 1925 году осталась только одна. По словам просителей, казахские чиновники говорили им, что это «киргизское государство, вы обязаны изучить киргизский язык» (т. е. казахское государство и казахский язык). Но даже тех узбеков, которые пытались его выучить, третировали как чужаков: узбекских детей, изучавших казахский язык, выгоняли из казахских школ, заявляя, «что разверстка заполнена киргизами» (т. е. казахами)[631].

Просители из Искандеровской волости рассказали о своей переписке с советскими учреждениями и периодических попытках добиться справедливости. Они послали представителей в Москву, чтобы познакомить «соответствующие органы» с жизнью узбеков в Казахстане, но эти представители по дороге были арестованы казахскими властями. В отместку казахские власти приказали арестовать «20–30 человек дехкан жителей кишлака». «Мы убежали в Ташкент. Есть товарищи, которые скрываются в горах». Петиция кончалась тем, что в результате политических неурядиц узбекское земледелие в волости почти уничтожено и Казахстану грозит «неизбежность превращения узбеков в кочевников». Чтобы этого избежать, авторы просили передать их территорию Узбекской ССР, а если это невозможно – переселить узбеков Искандеровской волости в Узбекистан[632]. Намеренно или нет, но просители воспроизвели советскую риторику поддерживаемого государством развития: они призвали советский режим на помощь, чтобы тот не дал им сползти к феодальному образу жизни.

Изучая пограничные споры в Ташкентском уезде, ЦИК и Комиссия по районированию Средней Азии взвесили этнографические, экономические и административные соображения[633]. В связи с Искандеровской волостью комиссия изучила присланные петиции, проконсультировалась с экспертами и составила подробный ответ. Прежде всего, она вычислила этнический состав волости: по данным переписи 1920 года, в ней жило 47,3% узбеков, 19,8% таджиков, 31,6% кара-киргизов и киргиз-казахов и 1,3% русских[634]. Далее комиссия оценила Искандеровскую волость с экономической точки зрения. Она решила, что из волости удобнее добраться до узбекского хозяйственного центра, чем до казахского. Также она отметила, что в отличие от большинства казахских районов Искандеровская волость – оседлый земледельческий район и по экономической ориентации похожа на узбекские части Ташкентского уезда[635].

Но, хотя этнографические и экономические данные говорили в пользу передачи волости Узбекистану, Комиссия по районированию Средней Азии выступила против этого. Она основывалась на более общих административных соображениях, указывая на потенциальные конфликты, к которым могло бы привести такое изменение границ. Комиссия объяснила, что между Искандеровской волостью и Узбекской ССР лежит Кошкурганская волость – часть Казахской АССР, граничащая с Узбекской республикой. Если объединить Искандер с Узбекистаном, придется, очевидно, и Кошкурган отделить от Казахской АССР и тоже объединить с Узбекистаном. Таким образом, две территории будут переданы Узбекистану. Комиссия рассудила, что такая передача заставит казахских чиновников отказаться от обязательств по договору с узбекским правительством, который был заключен во время размежевания 1924 года (и без того уже трещал по швам). Тем не менее комиссия признала, что жалобы узбекских просителей обоснованны и на них нужно отреагировать. Стремясь достичь компромисса, она предложила оставить Искандеровскую волость в Казахстане, но в качестве отдельного узбекского национального района с узбекоязычными учреждениями[636]. Искандеровский пример говорит о том, что усилия примирить местные интересы с союзными приводили со временем к формированию все более сложной административно-территориальной структуры.

Другим местом, где после 1924 года разгорелись интенсивные споры, была Ферганская долина – плодородный хлопководческий регион с богатыми запасами природных ресурсов, расположенный на узбекско-киргизской границе. Эта долина имела громадное экономическое и культурное значение, а ее население было этнографически смешанным. Во время размежевания и киргизские, и узбекские руководители просили передать им главные города долины. Признавая, что ни в одном из этих городов киргизы не составляют большинства, киргизские руководители тем не менее доказывали, что с экономической точки зрения важно включить в их национальную территорию какие-нибудь центры торговли, и требовали отдать им города, близкие к киргизским населенным пунктам[637]. Среднеазиатское бюро благосклонно восприняло доводы киргизов и рассмотрело этнографический состав и экономическую ориентацию всех городов в пограничном районе. В конце концов оно отдало Джалал-Абад и Ош киргизам, а Андижан, Маргилан и большинство остальных городов долины узбекам[638].

Вскоре после размежевания местные общины с обеих сторон границы начали писать петиции и письма протеста. Так, узбеки из шести аулов Аимской волости вблизи Джалал-Абада послали по почте или лично доставили советским властям более шестнадцати петиций с требованиями присоединить их к Узбекистану. Просители объясняли, что река Кара-Дарья делит Аимскую волость на два обособленных национальных района: два аула на правом берегу – киргизские, а шесть аулов на левом берегу (где жили сами просители) населены каждый на 75% узбеками и на 25% киргизами. Но просители заявляли, что даже киргизы с левого берега «по языку, быту и культуре, по характеру хозяйства гораздо больше связаны с узбеками, нежели с киргизами»[639]. Судя по словам просителей, идентичность их киргизских односельчан сформировалась через культурные контакты с узбеками. Возможно, именно благодаря представлению о динамической природе национальности просители беспокоились о том, что их отрежут от новой Узбекской национальной республики. Если киргизы в узбекском селе стали узбеками, не станут ли узбеки в киргизском государстве киргизами?

Просители также утверждали, что сложившаяся ситуация создает в их аулах экономические проблемы, поскольку они земледельцы, а главная отрасль экономики Киргизской АССР – скотоводство. Они отмечали, что их «соседи, оставшиеся в Узбекистане» получают от узбекского правительства «и экономическую помощь, и трактора, и помощь инвентаря», а киргизское правительство «не заботится о созда[нии] экономической помощи» узбекским земледельцам. Далее просители объясняли, что узбекско-киргизская граница превратилась в реальное препятствие: гражданам Киргизской АССР приходится обращаться в административные, хозяйственные и медицинские учреждения их собственной республики. В частности, просители жаловались, что размежевание разорвало тесные экономические связи Аимской волости с соседним регионом – Андижаном, переданным в Узбекскую ССР[640].

Аимские просители выражали свои жалобы на языке советской власти и быстро учились направлять их в соответствующие государственные органы. Подобно опытным бюрократам, они документировали сам процесс своих апелляций. Например, в обращении, посланном Сталину весной 1927 года, изложена вся прежняя переписка с советскими чиновниками[641]. Согласно этой петиции, представители узбеков Аимской волости вначале обратились в Комиссию по районированию Средней Азии и Среднеазиатское бюро в Ташкенте. Среднеазиатское бюро направило их в московскую Комиссию ЦИК по районированию, куда они затем дважды передавали петиции из рук в руки. В феврале 1926 года представитель Комиссии ЦИК по районированию прибыл в Аимскую волость, чтобы оценить ситуацию; он порекомендовал включить Аимскую волость и Андижан вместе в какую-нибудь одну республику – не важно, в Узбекскую ССР или в Киргизскую АСС[642]Р. Просители были разочарованы этим решением и послали в Москву другого делегата. Вскоре после того в Аимскую волость прибыли Яков Петерс и два других члена подкомиссии по районированию. Петерс вновь заверил просителей, что вопрос будет решен в их пользу, и в сентябре 1926 года ЦИК действительно постановил передать шесть аулов Аимской волости Узбекистану. Но из‐за протестов киргизского правительства решение ЦИК не было проведено в жизнь. В январе 1927 года в Аимскую волость приехали Бяшим Кульбешеров и два других члена новой паритетной комиссии ЦИК. Кульбешеров подал просителям надежду на благополучный исход, однако в марте объявил, что вопрос можно будет решить только на новой сессии Съезда Советов[643].

Из рассказа аимских просителей очень хорошо видно, что ставки со временем росли. Пока советские управленцы обсуждали судьбу этих аулов, киргизское правительство начало сажать в тюрьму узбекских крестьян и «делать нападения» на местных жителей-узбеков. Первоначально просители беспокоились о потере земли и ресурсов. Позже они стали тревожиться за свою безопасность и выживание в качестве узбеков в Киргизской республике[644]. Активно занимаясь апелляциями и борьбой за свои базовые права, эти люди вырабатывали у себя повышенное ощущение того, что определялось советскими чиновниками как национальное самосознание. Действительно ли просители считали себя представителями отдельной узбекской национальности? Ответить на этот вопрос невозможно. Но главное, что они говорили с государством на понятийном языке национальности и тем самым помогали воплотить в реальность официальные национальные категории. Просители не оспаривали официального постулата, что «национальность» связана с землей и другими ресурсами, а, напротив, настаивали, что должны обладать этими ресурсами в силу своих национальных прав.

В своих аулах в Киргизской АССР аимские просители не понимали, почему советское руководство так долго не может принять решения по их волости. Между тем советские чиновники в Москве и Ташкенте тонули в море претензий и контрпретензий на спорные регионы узбекско-киргизского, узбекско-туркменского, узбекско-казахского и узбекско-таджикского пограничий. Пытаясь уладить споры между Узбекистаном и Киргизией, паритетная комиссия ЦИК (сформированная в декабре 1926 года из представителей обеих республик и всесоюзных организаций) изучала длинный список спорных территорий[645]. Визит Кульбешерова в Аимскую волость в январе 1927 года проходил в рамках большой поездки с остановками во многих других спорных районах Ферганской долины[646]. После этой поездки Кульбешеров заключил, что шесть аулов Аимской волости следует передать Узбекской ССР, однако отложил решение аимского вопроса из соображений паритета: он стремился оценить все узбекско-киргизские территориальные споры в целом, чтобы прийти к компромиссу, приемлемому для обеих сторон.

Кульбешеров считал решение аимского вопроса достаточно очевидным, но в отношении других, более сложных территориальных споров в Ферганской долине не был столь уверен. Наглядным примером был Уч-Курган, селение, где проживало около 6 тысяч человек[647]. И киргизское, и узбекское правительства соглашались с тем, что Уч-Курган, хотя и расположенный вдали от Таджикской АССР, «по национальному своему составу является Таджикским». Однако они расходились во мнениях о том, что с этим делать. Узбекские руководители добивались передачи им уч-курганских таджиков, ссылаясь на этнографию – утверждая, что таджики «языком, обычаями, культурой и направлением хозяйства ничем не отличаются от узбеков», а потому неправильно присоединять их к «киргизам-кочевникам». Тем не менее Кульбешеров и другие члены паритетной комиссии скептически восприняли этот аргумент: они не спорили с тем, что таджики и узбеки «имеют много общих обычаев», но указывали, что таджикский язык кардинально отличается от узбекского и что киргизы и таджики могут понимать друг друга так же хорошо, как узбеки и таджики. Кроме того, Кульбешеров утверждал, что таджикское меньшинство в Узбекистане «очень слабо обслуживаемое в смысле удовлетворения культурных нужд», в основном из‐за узбекской политики его принудительной ассимиляции, и что в Киргизской АССР ему будет лучше[648].

Паритетная комиссия изучила также экономическую ориентацию Уч-Кургана. Узбекские руководители доказывали, что передача его Киргизии повредит узбекскому хлопководству, поскольку через Уч-Курган проходит важный ирригационный канал, которым пользуется несколько узбекских волостей. Киргизские руководители, со своей стороны, доказывали, что Уч-Курган – единственный экономический центр двух важных волостей Киргизской АССР, в которых проживает около 20 тысяч человек. Поскольку большинство населения в Уч-Кургане составляли таджики (а не узбеки и не киргизы), паритетная комиссия вынесла решение на основе экономических притязаний каждой из сторон. Она объявила, что киргизские доводы более основательны и что Уч-Курган «имеет большое значение для развития угольных копей» в Киргизской АССР. Но комиссия не игнорировала этнографический принцип: она призвала организовать в селе таджикские школы и другие таджикские учреждения. Также комиссия отметила, что передача Уч-Кургана Киргизии удобна с административной точки зрения, поскольку выпрямит участок киргизско-узбекской границы[649].

К весне 1927 года ЦИК и различные его комиссии рассмотрели множество апелляций в связи со спорными территориями на узбекско-киргизской границе и рядом с ней. В конце концов обе республики что-то приобрели и что-то потеряли. Изучив притязания киргизской стороны, ЦИК постановил Уч-Курган и несколько других сел передать Киргизской АССР[650]. Но вместе с тем он постановил ряд других спорных территорий, ориентированных на узбекскую экономику и населенных в основном узбеками, оставить в Узбекской СС[651]Р. Изучив притязания узбекской стороны, ЦИК вынес решение: левобережную часть Аимской волости передать Узбекской ССР. Вместе с тем он отверг притязания узбеков на другие районы с этнически смешанным населением[652] (узбекские руководители продолжали бороться за эти районы; много лет спустя некоторые из них, включая Искандеровскую волость, были переданы Узбекской СС[653]Р).

Менялись границы или нет, почва для конфликтов сохранялась – и они немедленно последовали[654]. Но на примерах из Ферганской долины видно, что эскалация этих конфликтов происходила вопреки попыткам советской власти уладить их. Нет свидетельств того, что советские руководители «тешили себя», чертя «случайные» границы[655]. Напротив, советские власти активно пытались распределить население по национально-территориальным единицам, целесообразным и стабильным с экономической и административной точки зрения. После проведения границ они предпринимали исследования, опрашивали местных жителей и пытались разрешить местные конфликты – которые, не будь они улажены, в конечном счете повлекли бы негативные политические и экономические последствия для Советского Союза в целом. К росту межнациональной напряженности привело само решение использовать «национальность» как категорию административно-территориальной организации Советского Союза – решение, подарившее местным руководителям и местным жителям новую терминологию для отстаивания своих интересов перед другими группами. И именно процесс защиты своих интересов теснее привязывал этих местных руководителей, а с ними и местное население, к их собственным национальным республикам и к центральным советским властям.

Весной 1927 года Комиссия ЦИК по районированию и паритетная комиссия подготовили документ, описывающий новые «границы между союзными республиками в Средней Азии»[656]. Новые карты были в процессе составления, и ЦИК объявил, что «спорные пограничные дела» между Узбекской ССР, Киргизской АССР и Казахской АССР запрещено «в течение 3‐х лет принимать к рассмотрению»[657]. По всей видимости, у решения о запрете новых пересмотров границы было три причины. Во-первых, ЦСУ только что закончило перепись 1926 года, и требовалось время для анализа новых данных о народностях и родных языках. Во-вторых, процесс пересмотра границ провоцировал дополнительную неустойчивость и конфликты в ряде регионов. Советские руководители понимали, что, если продолжать менять границы, это вызовет еще больше споров, а удовлетворить все стороны нет возможности. В-третьих, советское правительство нуждалось в стабильных границах, чтобы завершить следующий этап процесса районирования: «внутреннее», или «низкоуровневое», административное районирование среднеазиатских республик.

При внутреннем районировании применялся другой подход к решению проблемы национальных меньшинств – создание низкоуровневых национально-территориальных единиц и учреждений для национальных меньшинств везде, где возможно[658]. На практике такой подход сталкивался с серьезными трудностями и зачастую обострял местные конфликты. Хотя национальные идентичности приобрели важную роль в политике, а тем самым и в местных делах, племенные и родовые идентичности сохраняли свое значение для немалой части Средней Азии. Общины часто приписывали себе разные идентичности в зависимости от того, к кому обращались, и от ситуации. Когда Комиссия по районированию Средней Азии обратила внимание на внутреннее районирование республик, она сообщила, что местные общины сами инициировали «стихийное» внутреннее районирование: безо всякой санкции Ташкента или Москвы главы сел и общин размежевались на административные единицы по «родовому» и «племенному» принципу. Когда комиссия взялась за ликвидацию этих единиц и создание новых, она встретила серьезное сопротивление и вступила в конфликт с киргизскими родами в Киргизской АССР, туркменскими племенами в Туркменской ССР и другими группами, требовавшими, «чтобы их выделили в самостоятельные единицы». Хуже того, разные подразделения одного и того же племени иногда требовали для себя отдельных единиц; например, комиссия отметила, что Джафарбаевы и Атабаевы из племени йомуд туркменской народности – кровные враги и не могут жить вместе[659].

Общины добивались создания в национальных республиках административных единиц на племенной или родовой основе, а руководители республиканского уровня пытались «национализировать» свои территории, и в частности стандартизировать национальные языки. Поэтому, хотя некоторые туркменские племена добивались самостоятельности, туркменские правительственные и партийные функционеры стремились «туркменизировать» население республики и заверяли ЦИК, что «монолитность этнографического состава и языковое единство населения Туркменской Республики» ускорят этот процесс[660]. Со своей стороны, московские партийные и государственные руководители поддерживали сплавление родов и племен в народности. В конце концов, это соответствовало программе поддерживаемого государством развития, согласно которой сделаться нацией означало избавиться от феодальной отсталости. Но в такой консолидации народностей таились и свои опасности. Во-первых, республиканские руководители, желая заполучить как можно больше земли, стремились ассимилировать в свою народность все роды и племена, жившие в их республике, – включая и те, что «принадлежали» к другим народностям. Во-вторых, Комиссии по районированию зачастую сложно было определить, к какой народности конкретные роды и племена принадлежат.

О неспособности внутреннего районирования решить проблемы национальных меньшинств на местном уровне свидетельствуют трудности, с которыми столкнулись жители таджикских территорий в Узбекской ССР. В 1924 году советский режим учредил Таджикскую АССР в составе Узбекистана. В то же время некоторые важные регионы с множеством таджикоязычных жителей (Самарканд, Бухара, Ходжент, Сурхандарья) остались в Узбекистане за пределами Таджикской АССР. Предполагалось, что Узбекистан решит «таджикский вопрос» посредством внутреннего районирования – организовав таджикские территориальные единицы и учреждения. Но вместо этого узбекские власти пытались ассимилировать таджикоязычных жителей и включить в узбекскую народность. Вскоре после национального размежевания 1924 года самоидентифицированные таджики, жившие в Узбекистане за пределами Таджикской АССР, засыпали советских руководителей в Москве и Ташкенте письмами и петициями с жалобами на принудительную «узбекизацию». Просители жаловались, что образование и политическая жизнь ведутся на узбекском языке, а таджикоязычным гражданам запрещают открывать собственные школы, хотя «по приказам Коммунистической партии каждый народ имеет право свободно говорить на своем родном языке»[661]. В ответ на эти петиции узбекские чиновники утверждали, что спорные районы – узбекские и их жители говорят на узбекском языке[662].

В конце 1920‐х годов по всему Узбекистану (и в Таджикской АССР, и вне ее) государственные и партийные функционеры, считавшие себя таджиками, начали кампанию за национальные права таджиков. Ссылаясь на десятки петиций от таджикоязычных граждан Узбекистана, они доказывали провал внутреннего районирования и утверждали, что советское правительство должно пересмотреть национальное размежевание, предоставить Таджикской АССР статус союзной республики (ССР) и включить в нее все преимущественно таджикские территории Узбекистана. В 1929 году руководители Таджикской АССР обратились напрямую в Политбюро с просьбой освободить «таджикское население» от узбекского ига[663]. Политбюро согласилось на сецессию на том основании, что Таджикская АССР «по экономическим, национальным и географическим показателям» обособлена от Узбекистана[664]. Оно поручило ЦИК назначить новую комиссию для пересмотра границ Узбекистана и выяснения, какие его территории можно будет включить в Таджикскую ССР[665]. Некоторые историки доказывают, что советские лидеры решили расширить Таджикскую республику в тот момент, чтобы привлечь внимание «таджикских элементов» в Персии[666]. Но есть веские свидетельства в пользу того, что главной причиной пересмотра границ были экономические соображения: как раз в то время планировщики из реорганизованного Госколонита предложили включить Ходжент – город Узбекской ССР со значительным таджикским населением – в экспериментальный хлопководческий район. Планировщики предлагали правительству переселить таджиков из горных местностей Таджикской ССР в новые хлопководческие колхозы этого района. Экспансия Таджикской ССР с присоединением Ходжента давала национально-политическое обоснование (таджикское нациестроительство) для этой переселенческой операции[667].

Учреждение Таджикской ССР в 1929–1930 годах служит идеальным контекстом для изучения того, как переписные данные влияли на размежевание внутри советских границ. Советские руководители и эксперты, участвовавшие в переписи 1926 года, объявили, что данные новой переписи будут применяться для улаживания пограничных споров. Однако эти свежие данные не упростили, а только усложнили пересмотр границ. В Средней Азии перепись проводилась в разгар дискуссий о спорных территориях и ресурсах. Когда столь многое стояло на кону, неминуемо последовали споры о том, насколько корректны новые данные. А это спровоцировало более общую дискуссию – о том, из чего складывается достоверное этнографическое знание. Должна ли Комиссия по районированию придать больше веса экспертному знанию или локальному? Должна ли больше доверять современным данным или историческим? Данным, основанным на этнических «корнях» или отражающим современный образ мыслей? И что делать, если современный образ мыслей сложился в результате ассимиляции? Ответы на эти вопросы должны были оказать громадное влияние на межевание новых границ во всем регионе.

Прения об отделении Таджикской ССР от Узбекистана проходили примерно так же, как и прежние дискуссии о границах. В июне 1929 года ЦИК учредил комиссию по отделению Таджикской АССР от Узбекской ССР и включил в нее представителей ЦИК, других союзных учреждений, а кроме того, Таджикской АССР и Узбекской СС[668]Р. ЦИК поручил этой комиссии разобраться в требованиях таджиков и определить, какие территории можно будет включить в новую Таджикскую ССР. Таджикские представители потребовали передать им обширные и важные территории Узбекской ССР, включая Самаркандский, Бухарский и Ходжентский округа. Комиссия оценила эти требования, исходя из этнографических, экономических и административных критериев. Она решила, что Ходжент, где жило много таджиков и узбеков, следует объединить с Таджикской АССР по экономическим причинам. Отдать таджикам Бухару и Самарканд комиссия отказалась, но отметила, что те части этих округов, где население преимущественно таджикское, можно будет впоследствии передать Таджикской АССР[669].

В середине декабря 1929 года советские лидеры официально объявили о создании Таджикской ССР[670]. Примерно тогда же начались прения в новой комиссии ЦИК по разрешению пограничных споров между Узбекской и Таджикской ССР. Прошло несколько закрытых сессий. Эта комиссия тоже состояла из представителей ЦИК и других союзных учреждений, а также Узбекской и Таджикской СС[671]Р. Председатель комиссии Яков Петерс играл важную роль в прениях об укрупнении Белорусской ССР и размежевании среднеазиатских республик[672]. Эта новая комиссия по районированию запросила экспертные данные о спорных регионах у КИПС, Госплана, ЦСУ и других учреждений[673].

Обсуждения в комиссии сопровождались спорами, поскольку таджики продолжали требовать Самаркандский и Бухарский округа, а также часть Сурхандарьинского округа[674]. Узбекские представители, которые отвергали эти притязания, появились только на последних сессиях и вначале вообще отказывались сотрудничать с комиссией[675]. По словам узбекских представителей, Узбекская ССР согласилась отдать Ходжентский округ, чтобы «помочь Таджикистану», а таджикские руководители этого не оценили[676]. Узбекские представители просили Петерса не обращать внимания на предъявленные таджикскими руководителями петиции от общин, желающих войти в Таджикскую ССР: «У них [узбеков] тоже есть много заявлений от узбекских районов, находящих[ся] в Таджикистане… Разница только в том, что таджики уже сегодня представили этот материал [комиссии], а узбеки не представили». Петерс подчеркнул, что комиссия не будет торговать территориями или проводить «политику компенсации», а решит судьбу спорных территорий на основе их национального состава и экономической ориентации[677].

Основное внимание в документах, поданных в комиссию, и таджикские, и узбекские представители уделяли этнографическому принципу. Каждая сторона привлекала переписные данные в доказательство того, что в спорных регионах преобладает ее народность. Таджики представили результаты досоветских и раннесоветских переписей и заявили, что данные переписи 1926 года искажены и сфальсифицированы. Это был стратегический ход, поскольку ранние переписи (1897 и 1917 годов) показали гораздо более высокий процент «таджиков» в Самаркандском, Бухарском и Сурхандарьинском округах, чем перепись 1926 года[678]. Шириншо Шотемор, первый секретарь Таджикского областного комитета Коммунистической партии Узбекистана, попытался полностью дискредитировать перепись 1926 года, назвав ее инструментом узбекизации. По словам Шотемора, вскоре после размежевания 1924 года узбекские газеты объявили, что таджиков можно найти только на Памире (в Таджикской АССР), «а в остальной части Средн[ей] Азии их нет и те, которые думают, что существуют таджики, являются сумасшедшими». Шотемор зачитал петиции с рассказами о том, как узбеки занимаются систематическим «преследованием таджикского языка» и таджиков. По его словам, ситуация настолько ухудшилась, что во время переписи 1926 года «невозможно было ступать и говорить, что в Узбекистане существуют таджики», а тем более назвать счетчикам свою подлинную народность[679]. Другие таджикские лидеры соглашались с тем, что такая обстановка привела к фальсификации итогов переписи. Бухара и Самарканд были известны на Востоке как таджикские города, но по переписи 1926 года они оказались узбекскими. «Если действительно все это таджикское население погибло, то надо кое-кого привлечь к ответственности; значит, это результат не советской политики», – заявил Адбурахим Ходжибаев[680].

Узбекские представители, напротив, настаивали, что перепись 1926 года – по которой большинство жителей спорных территорий оказались «узбеками» – более достоверна, чем прежние подсчеты населения[681]. Они признавали, что в данных 1926 года есть кое-какие ошибки, но заверяли, что они случайны, а кроме того, затронули обе стороны. «Не может же работник ЦСУ написать таджика узбеком и обратно, – заявил один из представителей узбекского руководства, Рустам Исламов. – У нас нет интеллигенции, которую можно было бы мобилизовать для этого дела»[682]. Исламов отметил, что счетчиками в Узбекистане работали русские студенты (не заинтересованные в узбекизации населения)[683]. По словам узбекских представителей, неверны были результаты как раз досоветских переписей, где данные о народности сводились на основе родного языка. Узбекский руководитель Ахун-Бабаев объяснил, что, хотя «Бухарский эмир был узбек», он стремился «таджикизировать население», так чтобы при его правлении по-таджикски говорили «везде». Поэтому то, что люди говорят на таджикском, еще не означает, что они таджики. Советская власть, по словам узбекских представителей, помогла исправить ошибки прошлого: люди, в прежних переписях зарегистрированные как таджики, «оказались узбеками»[684].

В ходе прений о спорных границах таджикские представители выдвигали исторические аргументы, а узбекские уделяли основное внимание современности. По словам таджикских представителей, таджики были «аборигенами» Самарканда, Сурхандарьи и Бухары, происходившими от древних иранских племен, и не ушли добровольно из этих районов – их «прогнали» из «всех этих хороших мест» сотни лет назад, когда узбекские завоеватели заставили таджиков уйти в горы, а тех, кто не ушел, «тюркизировали»[685]. Таджикская позиция основывалась на двух взаимосвязанных пунктах. Во-первых, народ «иранского происхождения» обитал в этих спорных регионах на протяжении более пятнадцати веков до вторжения тюрок. Во-вторых, эти иранцы были далекими предками современных таджиков[686]. Узбекские представители, напротив, подчеркивали, что ныне в спорных районах преобладают узбеки, а не таджики. Исламов утверждал: не важно, всегда ли были спорные районы узбекскими или стали таковыми в результате миграции либо ассимиляции; если таджики потеряли таджикский «облик» и стали узбеками, власть не может заставить их считать самих себя таджиками. Возможно, некоторые территории, такие как Самаркандский округ, были таджикскими триста или четыреста лет назад, но «это прошлое, прошлого не вернуть»[687].

Таджикские представители критиковали узбекские попытки заставить «таджиков ассимилировать[ся] с узбеками»[688]. Но выдвигать заявления о принудительной узбекизации стало сложнее, когда узбекские представители напомнили, что некоторые таджикские руководители, в том числе Ходжибаев, в прошлом были узбекскими националистами[689]. В конце декабря 1929 года Нисар Мухамедов, один из ведущих руководителей таджикского правительства, попытался пролить свет на этот вопрос. В официальном заявлении для комиссии Мухамедов обрисовал исторические, политические и экономические условия, при которых «таджикская интеллигенция» помогала узбекским лидерам ассимилировать «таджикское население» ныне спорных территорий в узбекскую народность во время национального размежевания 1924 года. Мухамедов вспоминал, что в начале Первой мировой войны таджикские и другие нетюркские лидеры поддерживали пантюркистское движение, рассчитывая сформировать единый фронт «восточных» народов против «западных» держав и покончить с европейским доминированием[690]. После большевистской революции пантюркисты объединились с антисоветскими силами (басмачами) и стали бороться с советским проникновением в Туркестан. Но когда стало ясно, что Туркестан войдет в Советский Союз, местные тюркские лидеры (джадиды) сменили сторону и стали сотрудничать с советским режимом. Местное пантюркистское движение развилось в панузбекское: тюркские лидеры надели «советскую маску» и стали продвигать идею автономной узбекской нации в составе Советской федерации. Представители «таджикской интеллигенции» подержали узбекское движение, стали называть себя узбеками и подталкивать к тому же других таджиков[691].

Пока границы не были зафиксированы, «узбеки» и «таджики» могли объединяться ради общих целей. Но национальное размежевание 1924 года создало новую связь между национальностью, доступом к ресурсам и политической властью. Как утверждал Мухамедов, после размежевания узбекские руководители начали настаивать, «что в Узбекистане место только узбекам, а кто будет считать себя таджиком, будет отправлен в Таджикистан». Про Таджикскую АССР, где басмачи все еще сражались против советской власти, рассказывали такие ужасы, что «создавалось… впечатление», будто «Таджикистан являлся синонимом дореволюционной Сибири». В то же время администраторов, учителей, врачей и других специалистов, которые не хотели «принять в качестве государственного языка узбекский», увольняли и переводили на физическую работу[692]. По словам Мухамедова, «таджикская интеллигенция в лице советских и партийных работников и учительства» стала «называть себя узбеками», чтобы сохранить работу в Узбекистане и не быть высланной в Таджикскую АССР. Таджикские массы, видя такое поведение, «стали скрывать свою национальность». Мухамедов утверждал, что итоги переписи 1926 года отражают эту кампанию «узбекизации», проводившейся «под влиянием агитации узбекских шовинистов», не желавших предоставлять национально-территориальные единицы, школы и учреждения тем, кто идентифицировал себя как таджика или носителя таджикского языка[693].

Выслушав аргументы таджиков и узбеков, комиссия ЦИК по пограничным спорам обсудила вопрос, не отправить ли в спорные регионы специальную подкомиссию для опроса местных жителей об их национальной идентичности[694]. Петерс, со своей стороны, заявил, что эти полевые исследования бесполезны: в политическом контексте данного момента они не помогут решить вопрос. Он отметил, что и в Белоруссии досоветская статистика существенно расходится с советской. Но когда представители ЦИК прибыли в Гомельскую губернию и другие спорные регионы, оказалось «трудно разобраться, что это – белорусское селение или русское»: «в разговоре употребляют некоторые русские слова, другие – белорусские». Петерс рассказал, что, когда спрашивал тамошних жителей, хотят ли они объединиться с Белоруссией, те отвечали решительным отказом. «Зачем я буду изучать белорусский язык? – спрашивали они. – С русским языком я могу пройти и одну шестую часть земного шара». По словам Петерса, эти люди отвечали «исходя из материальных интересов», скрывая свое «белорусское» происхождение[695]. Отметив, что ЦИК и Политбюро при решении объединить бóльшую часть этих регионов с Белоруссией основывались на этнографических данных, а не на национальном самосознании, Петерс порекомендовал применить аналогичный подход и к Таджикистану[696].

Переписные данные и принцип самоидентификации вызывали сомнения, поэтому комиссия Петерса обратилась к другим источникам сведений о населении. Когда в середине декабря начались прения о таджикских границах, комиссия Петерса запросила у экспертов информацию о национальном составе спорных районов. Пока шли прения, комиссия направила в КИПС несколько срочных запросов, требуя, чтобы этнографы прислали свое заключение как можно скорее. В этих документах объяснялось, что для «уточнения границ между Узбекской и Таджикской союзными республиками» комиссия должна «выяснить вопрос о том, каково было соотношение основных национальностей, узбеков и таджиков, в Сурхандарьинском, Самаркандском и Бухарском округах не только к моменту последней переписи, но и в историческом разрезе». ЦИК запрашивал этнографов о том, какой из двух народов является в этих округах «коренным», и требовал общей исторической информации «о прошедших изменениях в расселении таджиков и узбеков»[697].

Итак, в декабре 1929 года – когда партия уже вовсю расследовала деятельность Академии наук, а пресса критиковала КИПС как замкнутый коррумпированный кружок – комиссия Петерса обратилась в КИПС за срочной помощью. Михаил Худяков (новый ученый секретарь КИПС, только что сменивший Сергея Руденко) заверил Петерса в том, что КИПС будет сотрудничать. Затем он направил в комиссию ЦИК этнографические отчеты и карты Сурхандарьинского, Самаркандского и Бухарского округов, составленные на основе досоветских и советских этнографических полевых исследований и переписей. Помимо других материалов, Худяков послал статью Зарубина с этнографическим анализом Туркестана, написанную до Всесоюзной переписи 1924 года, отчет Комиссии по районированию Средней Азии от 1924 года и исторический очерк узбекско-таджикских отношений, подготовленный Бартольдом в ответ на запрос ЦИК[698].

Этнографические отчеты и карты, которые предоставила КИПС, позволили еще под одним углом рассмотреть территориальные споры между узбекскими и таджикскими руководителями. В тех случаях, когда досоветские и советские переписные данные по спорным районам Сурхандарьинского округа не совпадали – потому что общины, ранее записанные как таджикские, в 1926 году были категоризованы как узбекские, – таджикские руководители настаивали, что переписные данные сфальсифицированы из‐за узбекского шовинизма. Но Худяков в своем отчете предположил: новые переписные данные потому не согласуются со старыми, что множество респондентов не вписывалось в советскую классификационную сетку. В доказательство он привел пример «чагатайцев», которые говорили по-таджикски, были членами узбекской родовой подгруппы и иногда фигурировали как «таджики-чагатайцы». Районы с многочисленным чагатайским населением (например, Кашкадарьинский и Сурхандарьинский округа) до 1926 года были классифицированы в этнографических исследованиях как «таджикские» или «чагатайские», а в итогах переписи 1926 года – как «узбекские» (чагатайцы не были включены в «Список народностей СССР»)[699]. Худяков предположил, что чагатайцы не являются в полной мере ни узбеками, ни таджиками, а, возможно, являются «таджиками в той или другой стадии отуречивания» либо «узбеками, усвоившими таджикский язык»[700].

Зарубин в своих материалах по Туркестану также подчеркивал, что отношения между таджиками и узбеками не отражают четких этнических, лингвистических и религиозных делений. Согласно Зарубину, узбеки не составляют «единой и обособленной этнической группы», а являются смесью разных тюркских народов. Таджики, заявлял он, тоже не составляют единого целого. Сам термин «таджики» иногда относится к некочевым мусульманам независимо от языка, а иногда – к носителям какого-нибудь диалекта языка фарси независимо от религии. Зарубин утверждал, что, кроме языка, оседлые таджики имеют мало общего с «горными таджиками». Он предполагал, что оседлые таджики ближе к оседлой тюркской народности региона, «лишенной родовых переживаний, известной в литературе под именем сартов и ныне составляющей основное ядро узбецкой [узбекской] народности»[701].

По словам Зарубина, вопрос об идентичности сартов был еще сложнее. Зарубин характеризовал сартов как смесь узбеков и таджиков: узбеков по культуре, имеющих иранские корни и происходящих от тех же иранских племен, что и другие таджики. Зарубин объяснял: «Там, где отуречиваемые иранцы окружены массою давно осевших и уже почти не отличающихся от них по быту узбеков», они иногда принимают самоназвание узбеков, но остаются вне их родовой структуры. В других случаях тюркизированные иранцы называют себя тюрками или принимают самоназвание «сарт», как их обычно именуют соседи[702]. «Сартский вопрос» стал важным пунктом разногласий в таджикско-узбекских пограничных спорах. Поскольку самоидентифицированные сарты составляли значительную долю населения в спорных районах Самаркандского, Бухарского и Сурхандарьинского округов и поскольку сартской народности официально не существовало, то каждая сторона – и узбекские, и таджикские руководители – пыталась присвоить сартов и, соответственно, населенные ими территории.

Судя по материалам, представленным Худяковым в ЦИК, у самих этнографов КИПС не было единого мнения, они выступали за разные подходы к населению и к размежеванию вообще. Зарубин призывал к внимательности и осторожности и критиковал некоторых своих коллег за «ускорение» ассимиляции сартов узбеками. По словам Зарубина, создание Узбекской ССР в 1924 году катализировало формирование узбекской нации; после размежевания «передовые слои сартского общества предпочли бросить неприятный для них термин» и назваться узбеками[703]. Он отметил, что некоторые этнографы – например, его коллега Самойлович —готовы форсировать этот процесс. Самойлович выступал за исключение термина «сарт» из этнографических работ и статистических отчетов и замену его термином «узбек»[704]. Это вызвало споры между этнографами в ходе составления списка народностей для переписи 1926 года. В конце концов этнографы исключили сартов из списка; инструкции обязывали счетчиков записывать самоидентифицированных сартов, говорящих по-узбекски, в узбекскую народность, добавляя в скобках «сарт»[705].

Самойлович выступал за формирование узбекской нации, Зарубин считал ее консолидацию неизбежной, но Бартольд подходил к вопросу более критически, что видно из его доклада для ЦИК. Во-первых, Бартольд критиковал наивность тех, кто считал «тяготение к горам» «одной из характерных национальных черт таджиков». Он утверждал, что тюрки вынудили «иранское земледельческое население» – предков таджиков – переселиться «из равнин в горы»[706]. Бартольд много раз указывал на это в своих опубликованных работах о Средней Азии. Действительно, таджикские руководители, выступая перед комиссией Петерса, ссылались на работы Бартольда, когда доказывали, что таджики – потомки иранских племен, испокон веков живших в спорных районах Узбекистана[707]. Во-вторых, Бартольд критиковал национальное размежевание с более общей точки зрения: он утверждал, что оно основано на идее нации – идее, выработанной «западно-европейской историей XIX века» и «совершенно чуждой» этому региону. Особенно сожалел он о разрушении существовавших политических единиц, таких как Хорезм[708].

Что важнее всего, Бартольд подчеркивал факт, который отказывались признать и узбекские, и таджикские руководители: таджики и узбеки настолько смешанны, что в некоторых районах даже местные жители не могут их различить. Согласно Бартольду, и «узбеки», и «таджики» – смешанные тюрко-иранские народы, продукт нескольких веков миграций, завоеваний и культурных контактов. Он описал первоначальное «подчинение турок [тюрок] влиянию ислама и иранско-мусульманской культуры, как материальной, так и духовной» и «подчинение иранцев влиянию турецкого [тюркского] языка», а также объяснил, как впоследствии тюркское государство приняло «иранский» в качестве официального языка администрации и культуры, а иранцы были вынуждены принять тюркские политические институты[709]. Из анализа Бартольда следовал вывод, что народы вроде сартов и чагатайцев – которых невозможно однозначно причислить ни к узбекам, ни к таджикам – скорее правило, чем исключение.

Несмотря на все расхождения между этнографами, таджикскими и узбекскими элитами, их объединяло повышенное внимание к этнографическому принципу. Но прения в комиссии Петерса, которая в январе 1930 года приближалась к финальному решению вопроса о таджикских требованиях, шли по накатанному пути. Комиссия оценивала спорные территории с этнографической, экономической и административной точки зрения – и отдавала приоритет общесоюзным соображениям[710]. В отношении Самарканда и Бухары она решила, что таджикские притязания «нельзя считать обоснованными ни с экономической, ни с национальной, ни с географической и ни с какой-либо другой точки зрения». Хотя члены комиссии согласились с таджикскими руководителями (и Бартольдом), что расселение таджиков в горных районах и этих городах «отражает исторические судьбы народов», тем не менее, как заявила комиссия, таджикские «претензии… абсолютно ничем не оправдываются»: судя по досоветским переписям и этнографическим данным, таджики были многочисленны и, возможно, составляли большинство в городах Самарканде и Бухаре, но, судя по тем же материалам, в их округах (считая сельскую местность) преобладали узбеки. Далее комиссия отметила, что объединение крупнейших городов Узбекистана с Таджикистаном приведет к разрыву связности нетаджикских территорий и к административным и экономическим затруднениям. «Это создало бы такой хаос и неразбериху, которые никому пользу не принесут, в том числе таджикскому населению, которое живет в этих городах»[711].

Но по поводу Сурхандарьинского округа комиссия вынесла иное решение: весь округ следует передать Таджикской ССР на основе «исторических, этнографических, физико-географических, экономических и, наконец, политических соображений»[712]. Комиссия согласилась с этнографами в том, что их данные не позволяют решить вопрос окончательно: действительно, «процесс взаимного влияния, и культурного, и бытового», между таджиками и узбеками «настолько глубок», что зачастую невозможно определить «нацпринадлежность» конкретного района в этом округе. Главное отличие Сурхандарьинского округа от Самаркандского и Бухарского состояло в заключении комиссии, что передача данного округа Таджикской ССР будет выгодна с экономической и административной точки зрения. Как отметила комиссия, экономически Сурхандарья тесно связана с Таджикистаном, отчасти благодаря общей речной системе. Также комиссия обсудила «политическое значение» объединения Сурхандарьи с Таджикской ССР: этот округ граничит с Северным Афганистаном, где основную массу населения составляют «таджики или говорящие на таджикском языке»[713].

В начале февраля комиссия постановила, что Сурхандарьинский округ «в его современных границах» должен быть передан Таджикской ССР в течение двух месяцев[714]. Еще до того, как решение было объявлено официально, узбекские руководители организовали кампанию протестов, утверждая, что комиссия не полностью учла «данные о национальном составе и экономическом тяготении округа»[715]. В конце концов Сурхандарьинский округ так и не был передан. Конечно, возникает вопрос: почему? Имеющиеся архивные материалы не дают ответа, и остается лишь гадать. Рахим Масов в своей истории Таджикистана предполагает, что советские руководители пересмотрели решение о передаче Сурхандарьи по административным соображениям: по советскому законодательству, чтобы Узбекская ССР сохранила статус союзной республики, она должна была граничить «с зарубежными государствами». Масов отмечает: «Узбекистан мог иметь границу с одним из иностранных государств только через город Термез, находящийся в Сурхандарьинском округе»[716]. Возможно, имелись и другие причины. Во-первых, было неочевидно, что население этого округа преимущественно «таджикское»; переписные данные и этнографические отчеты давали основания включить Сурхандарьинский округ и в ту, и в другую республику. Во-вторых, в 1930 году, когда ЦИК разбирал этот вопрос, партия уже проводила кампанию коллективизации в Ходжентском округе и столкнулась с серьезными трудностями. Советские руководители считали, что Таджикистан должен развивать имеющиеся у него ресурсы, а не заниматься присоединением новых земель и людей.

Из истории Таджикской и Узбекской национальных республик видно, что даже безуспешные или частично успешные кампании по исправлению границ иногда приводили к долгоиграющим последствиям. Даже после того, как московские чиновники и члены партийной элиты вынесли окончательные решения о спорных территориях, враждебность между узбекским и таджикским правительствами продолжала нарастать. Кроме того, лидеры обеих сторон отмечали, что затягивание вопроса может только «разжигать национальный антагонизм» между узбеками и таджиками[717]. Что важнее всего, пока местные элиты спорили о национальной идентичности «смешанного населения» спорных территорий, это «смешанное население» испытывало нарастающее давление, которое заставляло его определиться в качестве либо «узбеков», либо «таджиков» в повседневном общении. Роды и племена продолжали существовать, но местные конфликты подвергались переконфигурированию по национальным границам – переводились на язык Советского государства.

В 1923 году на лекциях этнографов и этнографических выставках демонстрировались экзотические наряды, предметы традиционной культуры и религии различных народов, проживающих на советской территории. В 1930‐х годах эти лекции и выставки представляли уже другой образ народов СССР – таких, которые «переживают период необычайно быстрого экономического и культурного подъема», но все еще нуждаются в помощи, чтобы преодолеть мощное тяготение традиционных верований и обычаев («быта»)[720]. Этот переход от «экзотизирующего» к «модернизирующему» дискурсу последовал за публикацией в ноябре 1929 года речи Иосифа Сталина, где он провозгласил: «Мы идем на всех парах по пути индустриализации – к социализму, оставляя позади нашу вековую „рассейскую“ отсталость»[721]. Поскольку Советский Союз определял себя как сумму своих частей, будущее советского социализма зависело от быстрой экономической и социальной модернизации всех советских земель и народов. Революция обещала превратить «пустоши» в «цветущие пастбища и возделанные земли»[722], а людей из «первобытных» родов и племен – в современных советских граждан. Если через десять с лишним лет советской власти народы Средней Азии и Сибири все еще прозябали в «феодальной отсталости» – значит, революция не выполнила своих обещаний.

Этнографический отдел Русского музея в Ленинграде был одной из важнейших музейных организаций Советского Союза, посвященных землям и народам СССР. В этом качестве его можно исследовать на предмет того, как производились, распространялись и воспринимались официальные нарративы о новом типе многонационального государства, которое отчасти напоминало европейские империи, но определяло себя как антиимпериалистическое. В двух предыдущих главах я анализировала роль переписи и картографирования в советском государственном управлении. В этой главе рассматривается этнографический музей как еще одна культурная технология управления, игравшая ключевую роль на «идеологическом фронте»[723]. Будучи микрокосмом Советского Союза, этнографический отдел служил этнографам и активистам политического просвещения экспериментальной площадкой для разработки и распространения идеализированного нарратива о социальной трансформации Советского Союза (минус насилие и неудачи). Также он служил важным учреждением гражданского просвещения, предоставляющим услугу «виртуального туризма» ленинградцам, москвичам и жителям других регионов, не имевшим ни времени, ни средств для путешествий по всему Советскому Союзу[724]. В музее можно было осмотреть все «земли и народы СССР» за несколько часов. Этнографы, музейные работники и активисты изучали реакции советских граждан на эти экскурсии по меняющемуся Советскому Союзу, пользуясь групповыми дискуссиями и книгами отзывов, разложенными по музею.

Этнографический отдел был связующим звеном советского культурного производства и государственного строительства в критический период 1923–1934 годов, когда Сталин вознесся к вершинам власти и была предпринята попытка ускорить революцию путем насильственной кампании экономической и социальной трансформации. На протяжении более десяти лет влияние этого учреждения распространялось далеко за пределы Ленинграда. Выставки по всему Советскому Союзу основывались на подходе этнографического отдела, называемом «ленинградской моделью»; представители областных и республиканских музеев приезжали посмотреть на его коллекции и экспозиции, а те или иные части его коллекции вывозились в провинцию на летние выставки[725]. Этнографический отдел был также важным научным центром и служил институциональной базой для этнографов, которые организовывали исследовательские экспедиции по всему Советскому Союзу и участвовали в них. Многие видные этнографы КИПС – Сергей Ольденбург, Сергей Руденко, Александр Самойлович, Давид Золотарёв, Василий Бартольд, Борис Крыжановский и др. – занимали важные должности в обоих учреждениях; Руденко в 1920‐х годах служил начальником отдела[726]. В одно и то же время эти этнографы организовали 1-ю Всесоюзную перепись (первую перепись, в которой граждане Советского Союза были распределены по народностям), составляли этнографические карты и отчеты для советских учреждений, занятых межеванием границ, и создавали экспозиции для этнографического отдела. Тот факт, что одни и те же эксперты участвовали во всех трех проектах, придавал политическое значение вопросу, какие народности включать в этнографические экспозиции, а какие не включать.

Но все же музейная работа отдела долгие годы слабо соотносилась с другими аспектами советского государственного строительства. Часто цитируемое утверждение Бенедикта Андерсона, что перепись, карта и музей представляли собой в совокупности «тотализирующую классификационную сетку», не подтверждается в советском контексте[727]. Даже в авторитарном Советском Союзе перепись, карта и музей далеко не гладко и не «тотально» сопрягались друг с другом. Советские эксперты и администраторы с помощью переписи и карты сплавляли роды и племена в народности, стремясь ускорить процесс поддерживаемого государством развития. Но этнографический музей с его богатой коллекцией и экспозициями, посвященными традиционной культуре, уделял немалое внимание «досоветскому» настоящему и прошлому[728]. Активисты и эксперты этнографического отдела усердно трудились над тем, чтобы заполнить этот разрыв, и разрабатывали героический нарратив об эволюции и развитии народов СССР. Это оказалось мучительно сложно. В газетах и речах трубили об успехах революции на селе и в степи, однако гораздо труднее – зачастую невозможно – было документировать эти успехи в музейных экспозициях, где необходимо было представить артефакты и свидетельства «новой жизни» и «новой культуры».

Начиная с 1927 года Коммунистическая партия и Народный комиссариат просвещения стремились взять под контроль этнографический отдел, музейные экскурсии и нарратив о формировании Советского государства. Но добились они немногого. Лишь в начале 1930‐х этнографы и активисты политического просвещения разработали шаблон новой серии этнографических экспозиций, успешно примиривших «идеал» с «реальностью»[729]. Эти новые экспозиции были нацелены не на затушевывание проблем революции, а на их объяснение; предполагалось, что «пережитки» феодального и колониального прошлого Российской империи – племенные вожди, шаманы и другие классовые враги – тормозят процесс революционных преобразований.

Этнографический отдел Русского музея был создан в 1902 году, но открылся для публики только в 1923‐м. Изначально предполагалось, что он станет первым в России публичным музеем, посвященным землям и народам Российской империи; первая экспозиция должна была открыться в 1915 году и продемонстрировать мощь царской власти и влияние русского языка, мышления и быта на другие племена и народности империи[730]. Первая мировая война не только заставила отложить открытие экспозиции, но и привела к коллапсу той самой империи, которую музей прославлял. Отдел по-прежнему служил институциональной базой для этнографических исследований, и этнографам удалось сохранить значительную часть коллекции в хаосе войны и революции[731]. После Гражданской войны Ленин, нарком просвещения Анатолий Луначарский и другие советские руководители осознали потенциал музея как орудия просвещения масс и выделили финансирование этнографическому отделу[732]. Через шесть лет после того, как царская Россия прекратила свое существование, двери отдела наконец открылись.

В июне 1923 года, накануне официального создания Советского Союза, этнографический отдел пригласил публику на свою экспозицию «Народы СССР». Помимо добавления некоторых новых карт, плакатов и экспонатов, экспозиция более или менее соответствовала плану той, что должна была открыться в 1915 году[733]. Почти не упоминалась революция, и не было отражено создание новых национальных республик и областей. Вместо них экспозиция делилась на четыре общие этногеографические секции. Первая была посвящена великороссам и финнам России и ее северных соседей, вторая – украинцам, белорусам и другим, родственным им (этнически или культурно) народностям России и соседних стран, третья – народностям Кавказа, Туркестана, Крыма и части Поволжья, четвертая – народностям, племенам и родам Сибири и Дальнего Востока. Великорусская и украинская коллекции делились, в свою очередь, по губерниям – главным административным единицам Российской империи. Другим народностям, проживавшим в этих губерниях, – например, финнам и белорусам – были выделены их собственные залы. Две «неевропейские» секции (посвященные народам Туркестана, Кавказа, Сибири и Дальнего Востока) были организованы в соответствии с сочетанием «этнического типа» и быта: например, туркестанская коллекция занимала три зала, обозначенные как «кочевые народы», «полукочевые народы» и «оседлые народы»[734].

Все четыре секции были посвящены прежде всего традиционной культуре и быту. Демонстрировались ковры ручной работы, музыкальные инструменты из дерева и кости, раскрашенные маски, шкуры и культовые предметы от амулетов до православных икон. В разных местах музея стояли манекены в национальных одеждах: грузинский дворянин, «малороссийский» (украинский) крестьянин, бурятский охотник и др. Экспозиция также иллюстрировала влияние географических и культурных условий на развитие каждой народности. Например, когда посетитель входил в зал Русского Севера, ему сообщали о «собрании предметов, характеризующих великорусов северных губерний в прошлом и настоящем». В этой секции демонстрировались женские платья и узорчатые платки, ремесленные изделия, земледельческие, рыболовные и охотничьи орудия из каждой губернии. На стенах висели фотографии церквей, часовен и домов. Для «оживления» экспозиции этнографы воспроизвели «типичную» крестьянскую избу из Олонецкой губернии с дровяной печью и самоваром. Надпись сообщала – с одобрением, – что северные великороссы этого региона до сих пор сохранили многие характерные бытовые привычки и черты, представленные в экспозиции. Переходя «восточнее», в зал, посвященный чукчам Сибири и Дальнего Востока, посетитель встречал чукотского воина и сибирского шамана. Посреди зала стояли архаичные деревянные сани, а по полкам были разложены орудия труда, масляные лампы и меховые шубы. И здесь экспозиция подчеркивала живучесть традиционной культуры: отмечалось, что, несмотря на русскую колонизацию, этот коренной народ сохранил свой быт, развившийся в многовековой борьбе людей за выживание «в суровых природных условиях» сибирского ландшафта[735].

В нескольких других залах, наоборот, было показано, что случается при распаде народности на несколько народов из‐за постоянного давления других (доминирующих) культур. В одном из залов экспозиции, посвященной «финским народам», проводилось сравнение между коми-зырянами и коми-пермяками: демонстрировалось, как один финский народ (коми) разделился надвое после того, как часть его (коми-пермяки) была «тюркизирована». В грузинских залах демонстрировался похожий случай и объяснялось, что аджарцы отделились от этнических грузин в результате принятия ислама. Отражен был и противоположный феномен – объединение племенных групп разного этнического происхождения (например, сванов и бацбийцев) в грузинскую народность под действием культурно-исторических факторов.

Советские руководители и педагоги воспринимали музей как учреждение, служащее образованию и развлечению масс, – как «живое пособие» для изучения Советского многонационального государства школьниками, рабочими, крестьянами и солдатами. Отдел в сотрудничестве с учителями работал над интеграцией музейных экскурсий в учебные программы и организовывал бесплатные – а иногда и обязательные – экскурсии и лекции для красноармейцев и рабочих[736]. Хотя заявленная цель отдела была представить «полную картину быта СССР»[737], реально он создавал другое впечатление. Посетители любовались на панораму жизни народов, имевших то же советское гражданство, что и у них самих, но зачастую уходили с ощущением, что эти восковые фигуры в шкурах изображают странных «других» из отдаленных земель. Дети знакомились с чукотским воином и сибирским шаманом, но экспозиция ничего не говорила о том, какое отношение те имеют к жизни этих детей. Более того, жители Ленинграда и его окрестностей с немалым трудом узнавали себя даже в изображенных русских и финнах.

Но что еще хуже, одна из ключевых идей экспозиции – а именно то, что географические и климатические условия формируют (и тем самым ограничивают) человеческое общество, – противоречила революционному оптимизму. Как объяснялось в брошюре для учителей, изданной в 1925 году совместно музеем и Ленинградским отделом народного образования (ЛОНО), главная экспозиция музея учила детей тому, что это за счет борьбы человека с природой разные народы развиваются каждый по-своему:

В брошюре утверждалось, что «природа обусловливает хозяйственную деятельность», которая, в свою очередь, влияет на развитие социальных отношений, искусства и даже религии. Этнографы считали такое объяснение достаточно «марксистским», поскольку оно связывало этнографические признаки с экономическими условиями и народность воплощалась в акте хозяйственного производства. Но этнографическая экспозиция (и брошюра) не давала ни малейшего намека на то, что племена и народности могут преодолеть силы природы. Не показывалось и того, каким образом советская власть могла бы покорить природу и трансформировать идентичности[739].

С 1925 по 1927 год этнографы отдела служили экспертами-консультантами для некоторых советских учреждений и, зачастую в связи с этой работой, руководили научными экспедициями по всему Советскому Союзу. Они собирали артефакты местных культур, делали фотоснимки и зарисовки для новых этнографических экспозиций[740]. Хотя все этнографы соглашались, что экспозицию «Народы СССР» необходимо обновить, они расходились во мнениях о том, как сделать это лучше всего. Было несколько ключевых пунктов разногласия. Во-первых, как распределить экспонаты – на основе этногеографического принципа (по национальным республикам и областям) или этнического (по народностям или этническим группам)? Например, поделить ли еврейские экспонаты по национальным республикам и областям (Украинская, Белорусская, Грузинская ССР, Казахская АССР и т. д.) или объединить в одной секции, посвященной еврейской народности? (В действующей экспозиции отчасти применялся первый подход – в украинской и белорусской секциях имелись отделы, которые представляли евреев этих регионов.) Во-вторых, включать ли в экспозицию все народности, живущие в советских границах, или только самые важные? Некоторые из этнографов отдела считали, что музей как учреждение, посвященное Völkerkunde (науке о национальных различиях), должен показывать этнокультурные особенности всех народов СССР. Эти эксперты предлагали отделу организовать экспедиции для сбора артефактов тех народностей, которые не были представлены в коллекции музея[741]. Другие этнографы возражали: новая экспозиция должна уделить основное внимание меньшему числу народов, чтобы подробнее охватить исторический процесс развития их материальной культуры и верований с древности до наших дней; эти эксперты, сторонники культурно-эволюционной школы, утверждали, что цель музея – документировать сравнительно-историческое развитие культур[742].

Специалист по Украине Борис Крыжановский и специалист по Сибири Сергей Руденко предлагали применить к новой экспозиции культурно-исторический подход, сочетающий элементы Völkerkunde и культурного эволюционизма. Но они по-разному представляли, как это должно выглядеть. Крыжановский считал, что в новой экспозиции отдела основной организационной единицей должна стать народность; он выступал против увлеченности музея «красочными и необычными» племенами и народами и рекомендовал выделить каждой народности место, «соответствующее ее величине и значению в общей картине»[743]. В виде уступки сторонникам культурно-эволюционной школы Крыжановский предлагал применить эволюционно-типологический подход к материальной культуре: для каждой народности выставлять различные объекты материальной культуры (одежду, инструменты, посуду) в эволюционном порядке[744]. Но он настаивал, чтобы экспозиция включала только предметы, соответствующие культурам ярко выраженных «этнических групп», – демонстрировала исключительно традиционную культуру (в ее простонародных формах) и документировала каждую народность от «каменного века» до того момента, пока ее культура не утрачивает этнический и не принимает «общеевропейский» характер[745]. По Крыжановскому, «высшим слоям» развитой народности, «уже вполне перешедшим к европейским формам жизни», не стоило уделять место в экспозиции. Он признавал, что экспозиция может представлять крестьянский быт такой народности (поскольку большинство крестьян сохраняет традиционную культуру дольше, чем другие классы), но не должна показывать городской быт рабочих[746].

Руденко, напротив, призывал коллег не фетишизировать прошлое. Он признавал, что все национальности имели в прошлом множество ярких отличительных черт и потеряли бóльшую часть своих этнографических особенностей по мере модернизации. Также он отмечал, что в революционных условиях, когда культура постоянно и быстро меняется, эволюционный процесс идет еще быстрее. Но в отличие от Крыжановского Руденко выступал за то, чтобы отдел учитывал это развитие и показывал «эволюцию человеческой культуры во всем многообразии ее проявления» – включая эволюцию к ее современной стадии. Новая экспозиция должна не только освещать традиционную культуру, но и документировать развитие «современных культурных группировок». Например, в этой экспозиции должно быть очерчено развитие грамотности, гражданственности, общественной жизни и новых убеждений. Он отмечал, что эти четыре области создают «особые условия общественной жизни», в которых «этнические группировки» превращаются в нации. Руденко убеждал отдел взять в качестве основной организационной категории не народность, а этнос (который определял как этносоциальную формацию, отличающуюся комплексом исторических и культурных черт). Этнос, считал Руденко, развивается со временем и обретает новые характеристики, тогда как народность есть проявление этноса в определенный момент эволюционной временнóй шкалы[747].

Лишь в середине 1930‐х годов этнографы отдела вполне интегрировали термин «этнос» в свой дискурс[748]. А до того они пытались уточнить свою дефиницию народности. К 1926 году категория народности стала лейтмотивом дискуссий внутри отдела, во многом подобно тому, как она стала базовой классификационной категорией Всесоюзной переписи. Этнографы ЛОНО (иногда в координации с КИПС) пытались определить, какие группы «инородцев» составляют отдельные народности. Также они обсуждали, как представить в экспозиции народности тюркизированные, обрусевшие или как-то иначе смешавшиеся с другими народами и утратившие свои оригинальные этнокультурные черты. Летом 1926 года некоторые этнографы отдела под эгидой КИПС организовали экспедиции, посвященные этим вопросам. Например, Руденко руководил экспедицией в Алтайском регионе Западной Сибири, изучая «наследование расовых признаков» (в данном случае физических) «при метисации» у «племен и племенных подразделений» этого региона. Золотарёв возглавил экспедицию в Центральное Поволжье, которая изучала татаризацию мишарей и русификацию мещеряков[749].

С 1923 по 1927 год этнографы отдела участвовали в значимых обсуждениях и дискуссиях по поводу реорганизации музея и организовали несколько важных научных экспедиций. Но в залах этнографического отдела почти не произошло видимых изменений. В эти годы новый советский режим в основном занимался концептуальным завоеванием земель и народов на своей территории; этнографы, занятые первоочередными проектами в связи с переписью и картографией, не могли уделять большого внимания созданию новых этнографических экспозиций.

1927 год стал поворотным в судьбе этнографического отдела и других культурных учреждений Советского Союза. По случаю десятилетнего юбилея Октябрьской революции партия и Наркомпрос организовали специальные мероприятия в музеях и театрах Москвы, Ленинграда и других городов. Для координации этой политико-просветительской работы партия усилила свое присутствие во многих культурных учреждениях, ключевых для гражданского образования, – в том числе и в этнографическом отделе[750]. Празднование юбилея было важной, но не единственной причиной повышенного интереса партии к этнографическому музею. Завершив Всесоюзную перепись, демаркировав новые национально-территориальные границы и организовав новый административный аппарат, советский режим в основном завершил концептуальное завоевание. В то же время он усилил борьбу на идеологическом фронте, пытаясь изменить массовое сознание действиями в области культуры[751]. Пока советские лидеры обсуждали переход революции на «следующую стадию», Ленинградская организация Коммунистической партии и отдел политпросвета (политического просвещения) ЛОНО стали изучать возможность использовать этнографический отдел и его экспозиции, чтобы ознакомить население с преобразовательной программой революции и тем самым содействовать реализации этой программы[752]. Одной из частных целей было ознакомление жителей Ленинграда – в большинстве своем этнических русских – с национальным разнообразием их сограждан по СССР.

В апреле 1927 года группа активистов политпросвета совершила экскурсию по этнографическому отделу и обрушилась с уничтожающей критикой на экспозицию «Народы СССР». По словам этих активистов, демонстрация сибирских шаманов в пышных церемониальных одеяниях свидетельствовала о провале попыток советской власти искоренить суеверия и «поднять культурный уровень населения». Кроме того, витрины музея, наполненные старинными плугами и архаичными орудиями из Туркестана и Украины, не показывали результатов государственных кампаний по механизации земледелия в нерусских сельских регионах. Где трактор? Активисты настаивали, что этнографам пора отказаться от демонстрации редких, экзотических и примитивных экспонатов и начать демонстрировать процесс советизации[753]. Эти активисты политпросвета – все они были членами партии, имеющими опыт работы в образовании и пропаганде (без формального этнографического образования), – входили в новую партийную ячейку Этнографического бюро. В этой же ячейке состояли несколько профессиональных этнографов из этнографического отдела и Музея антропологии и этнографии[754].

С лета 1927 года партийная ячейка Этнографического бюро и остальные сотрудники этнографического отдела (в основном беспартийные) посвятили себя важной, хотя и нечетко поставленной задаче: понять, на что похожи «советские народности» и каким образом музею представить их в экспозиции. По ходу этой работы разразился кризис репрезентации. Если народы Советского Союза променяли свои традиционные костюмы на современную одежду, устаревшие орудия на машины новейшего образца, а религиозные обряды на советские практики, то чем разные народности отличаются друг от друга? Должны ли манекены по-прежнему различаться расовыми признаками, или это противоречит тому официальному положению, что национальность не детерминирована биологически, а зависит от культурно-исторических факторов? Участвуя во Всесоюзной переписи 1926 года, некоторые этнографы отдела (бывшие также членами КИПС) пришли к выводу, что культура, язык, религия, быт, физический тип и хозяйственные практики – важные признаки национальности, но решающим в конечном счете является индивидуальное самоопределение. Однако эту формулу нельзя было применить к музейной экспозиции, поскольку рассказать о своем собственном национальном самосознании не мог ни один, даже самый правдоподобный, манекен.

Активисты политпросвета из партийной ячейки предложили, чтобы новые этнографические экспозиции осветили достижения национальных республик и областей в период экономической и социальной революции. Новые экспозиции могли бы документировать успехи всесоюзной индустриализации и электрификации, создание таких учреждений, как функционирующие на национальных языках школы, театры и клубы, формирование воинских частей с национальными языками и развитие наук и искусств на местах[755]. Кроме того, активисты предлагали различать советские национальности не столько по древним этнографическим особенностям (таким, как религиозные обряды и суеверия), сколько по сочетаниям национально-культурных форм (например, национальных костюмов и танцев) с хозяйственными практиками[756]. Похоже, что в этом они ориентировались на конкретную модель – Всесоюзную сельскохозяйственную и кустарно-промышленную выставку 1923 года. Эта московская выставка, посвященная созданию Советского Союза и переходу экономики на мирные рельсы, включала в себя республиканские и областные павильоны, предназначенные для демонстрации природных ресурсов и хозяйственной направленности каждого этнотерриториального региона[757]. Такая модель реорганизации экспозиций этнографического отдела имела своих сторонников, особенно среди аспирантов Ленинградского государственного университета, обучавшихся этнографии у Льва Штернберга (к тому времени уже покойного)[758]. Но большинство этнографов отдела не хотели превращать свой музей в выставку хозяйственных достижений. Они вздохнули с облегчением, когда партийная ячейка признала, что у отдела не хватает средств, чтобы успеть с реорганизацией экспозиции к десятилетнему юбилею.

Октябрь быстро приближался, и активисты с этнографами пришли к некоему странному компромиссу: они согласились сотрудничать в рамках партийной ячейки, чтобы разработать программы нескольких экскурсий с сопровождением; экспозиция останется та же самая (с дореволюционных времен!), но тексты будут новые, о достижениях революции. Были срочно подготовлены планы новых экскурсий с рассказами об экономических и культурных преобразованиях, об антирелигиозной кампании и советском подходе к национальному и колониальному вопросам, который противопоставлялся политике Российской империи и европейских колониальных держав[759]. Согласно предложенному плану, обученные экскурсоводы (сотрудники музея, педагоги и аспиранты Ленинградского государственного университета) должны были водить посетителей по музею и рассказывать о переходе от дореволюционного прошлого к советскому настоящему. Хотя экспозиция осталась той же, впечатления от посещения музея должны были измениться – по крайней мере, такова была цель[760].

Так начались новые музейные экскурсии, посвященные землям и народам Советского Союза. В рамках одной из таких экскурсий – «Октябрь и народы СССР» – маленькие группы индивидуальных посетителей и большие группы школьников, рабочих и красноармейцев осматривали музейные коллекции из Сибири, Киргизской АССР и Ленинградской области. На этом маршруте применялся культурно-эволюционный подход: демонстрировалась хронологическая последовательность движения от «менее развитых» народов к «более развитым». В соответствии с той ленинской идеей, что революционные акторы могут ускорить исторический прогресс, в ходе экскурсии подчеркивалось, что советский режим ускорил развитие культуры и экономики всех народов СССР, на какой бы эволюционной стадии они ни находились[761]. Вначале посетители музея знакомились с народами Сибири – чукчами, тунгусами и бурятами. В чукотской экспозиции им показывали костяные блюда, охотничьи орудия, меховые шубы и деревянные сани, типичные для «низкой культуры». Экскурсовод объяснял, что царское правительство эксплуатировало коренные народы Сибири, но советское правительство выручает их, принимая «меры к улучшению быта и развитию культуры и хозяйства». Затем посетители осматривали церемониальные предметы сибирских шаманов, а экскурсовод объяснял, что шаманизм – «продукт низкой культуры». Он рассказывал о том, что делает Советское государство для просвещения масс в Сибири, в том числе о создании культурных центров с медицинскими пунктами, школами и образовательными лекториями. Далее посетители проходили в киргизские залы, где осматривали манекен невесты и узнавали, что советская власть стремится уничтожить уплату выкупа за невесту и эмансипировать женщин. Экскурсия заканчивалась в залах, посвященных «Северной Великороссии» (включая Ленинградскую область), где посетители знакомились с великорусскими и западнофинскими крестьянами. Они осматривали традиционные земледельческие орудия, а экскурсовод описывал действия советской власти по модернизации сельскохозяйственного производства; осматривали рыболовные снасти разных эпох, а экскурсовод рассказывал об эксплуатации рыбаков при царизме, о советских мероприятиях по усовершенствованию рыболовства и о роли рыболовства в экономике СССР[762]. На экскурсиях по другим отделам музейной коллекции применялся аналогичный подход[763].

Эти новые экскурсионные программы, может быть, и показывали экспозицию этнографического отдела под идеологически правильным углом, но на практике были слишком сухи и неинтересны для посетителей музея (в большинстве своем малообразованных). Учтя это, в 1928 году партия и Наркомпрос организовали новую кампанию по «советизации» этнографического отдела в более широком смысле – по превращению его в музей, эксплицитно нацеленный на массы. В июне того года Ленинградская партийная организация и ЛОНО создали вторую в Ленинграде партийную ячейку этнографов. Первая ячейка (переименованная в «методическую») курировала идейное содержание экспозиций, а новая культурно-просветительская занялась этнографическими музеями в качестве советских учреждений гражданского образования[764]. Первая пыталась определить, как должны выглядеть советские народности, а вторая ставила вопрос, каким образом советский музей должен просвещать и развлекать массы. Новая партийная ячейка тоже объединяла этнографов и активистов политпросвета и включала в свой состав беспартийных этнографов. Активисты политпросвета и беспартийные этнографы не всегда соглашались в вопросе о том, что должен знать советский гражданин, но и те и другие стремились повысить привлекательность музея, расширить его аудиторию и поднять «культурный уровень» населения[765].

Возможно, самым важным нововведением этой второй партийной ячейки в области ознакомления масс с народами СССР была организация «этнографических вечеров спайки»: каждую неделю этнографический отдел приглашал работников разных заводов, клубов и коллективов на вечер музейных экскурсий, кинопоказов, театрализованных представлений и дискуссий[766]. Вечер обычно продолжался два-три часа, в нем участвовало около двухсот посетителей. По выходным ставились повторные представления для частей Красной армии, для школ и комсомольских отрядов. Темы были весьма разнообразны: «Зимой в лопарской тундре», «Чечня и чеченцы», «Народы СССР и пятилетка» и т. д.[767] На этих вечерах стремились воспроизвести «целые эпизоды из жизни крестьянства и из жизни различных классовых групп в различные эпохи их существования». Отчасти это вдохновлялось «живыми экспозициями» колониальных выставок и всемирных ярмарок, а также «парадом национальностей» Всесоюзной сельскохозяйственной выставки 1923 года – процессией народов, одетых в национальные костюмы и воспевающих революцию на своих родных языках[768].

Типичный «этнографический вечер» проходил так. Сначала один из этнографов отдела произносил короткую вступительную речь или демонстрировался короткий фильм на общую тему. Затем рассказчики и музыканты развлекали зрителей народными сказками, традиционными песнями и танцами. Иногда выступали театральные труппы из разных республик, а иногда аспиранты из Института народов Севера разыгрывали реконструированные ритуалы. Нередко русские и еврейские актеры из Государственного экспериментального театра представляли свои интерпретации обычаев и традиционных культур разных народов[769]. После такого представления экскурсоводы проводили посетителей по одному из подготовленных музейных маршрутов; в 1927 и 1928 годах это чаще всего был «Октябрь и народы СССР»[770]. Экскурсоводы завершали вечер сессией «вопросов и ответов», спрашивая посетителей: «Кто больше поможет крестьянину – поп с кадилом или коммунист с трактором? Что такое социализм и как наша страна идет к социализму? Какие изменения произошли в положении различных народностей нашего Союза с момента Октябрьской Революции?»[771] Предполагалось, что посетители ответят «правильно», но при необходимости экскурсоводы сами давали ответы. Этнографические вечера, как и этнографический музей вообще, учили население, как ему думать о прошлом, настоящем и будущем, и помогали реальным народам СССР воображать себя частью нарождающегося нарратива о советском поддерживаемом государством развитии и достижениях советской власти[772].

Новая партийная ячейка не только организовывала эти «вечера спайки», но и совместно с ЛОНО разрабатывала более формальную программу обучения рабочих в этнографическом отделе – курс «Народы СССР» для Рабочего университета[773]. Готовя этот курс, этнографы отдела писали лекции о «жизни и быте» разнообразных народов Советского Союза, а представители отдела политпросвета ЛОНО – о советской национальной политике, антирелигиозной кампании и пятилетке[774]. ЛОНО воспринимал этот курс как форум для набора новых музейных экскурсоводов и для подготовки рабочих к занятию должностей в других культурных учреждениях[775]. Этнографы, со своей стороны, отмечали, что практическое применение изученного на курсе «будет зависеть от самих слушателей», поскольку «понимание бытовых особенностей может быть применимо в любой области труда». Реклама в газетах приглашала записываться на курс культурных работников, «общественных работников СССР, строителей нового быта». От слушателей требовалась грамотность на русском языке, хорошее знание родного языка, базовые математические навыки, «общее развитие» и рекомендательное письмо от партийного работника или профсоюза[776]. Когда курс начался, этнографический отдел с большой помпой провозгласил, что становится учреждением для пролетариата. Но на самом деле большинство слушателей были не «пролетариями», а учителями, студентами, работниками культуры и безработными. Кроме того, вопреки всем стараниям отдела принимать на курс нерусских и членов партии (частая тема обсуждений в партийной ячейке) слушатели в основном являлись беспартийными русскими[777].

В 1929 году советский режим инициировал то, что некоторые ученые метко назвали революцией сверху, – новую политику стремительной индустриализации и коллективизации сельского хозяйства – и объявил о «великом переломе» и разрыве с прошлым. Эта попытка ускорить революцию сопровождалась кампанией на идеологическом фронте. В центре ее стояла борьба между двумя системами знаний: системой бывших имперских экспертов западноевропейской ориентации и системой активистов политпросвета и других членов партии, проникнутых марксизмом-ленинизмом[778]. К 1929 году партия успешно распространила по всему Советскому Союзу культурные и научные учреждения; новые партийные ячейки объединили этнографов и активистов, чье сотрудничество не обходилось без конфликтов. В течение следующих трех лет партия стремилась еще усилить контроль над «машиной репрезентации»[779] и еще крепче взяться за бразды правления в том, что касалось представления Советского Союза и его народов в экспозициях, фильмах, праздниках, печатных изданиях и других средствах массовой информации.

Партия и Наркомпрос распространили эту кампанию на этнографический отдел в феврале 1929 года, выпустив несколько резолюций о роли музеев в Советском Союзе. Объявив о завершении «восстановительного периода» и начале эпохи «социалистического строительства», они призвали все музеи, включая этнографический отдел, сосредоточиться на «культурном перевоспитании масс». Эти резолюции описывали этнографический отдел Русского музея как «могучий центр культурной революции» (благодаря его важной культурно-просветительской работе) и требовали радикально реконструировать его постоянную экспозицию «на марксистской основе». В частности, отдел должен был показать, каким образом революция и ленинский подход к национальному вопросу содействовали экономическому и культурному развитию всех народов СССР. В резолюциях отмечалось, что в этой работе могут участвовать и коммунисты, и беспартийные, стоящие «на марксистской, советской платформе»[780].

Следуя указаниям партии и Наркомпроса, методическая партийная ячейка этнографического отдела потребовала немедленного «полного переустройства» постоянной экспозиции музея. Она повторила утверждение, которое только что стало для нее очевидным: в эпоху революционных изменений уже неприемлемо сочетать новые нарративы с устаревшими экспозициями или прикрывать пережитки прошлого речами о прогрессе. В ответ на критику отдел учредил специальную комиссию из десяти человек (куда вошли самые опытные этнографы, а возглавил их Самойлович) и поручил ей разработать план новой общемузейной экспозиции, посвященной народам Советского Союза. Партийная ячейка поручила новой Комиссии по реконструкции экспозиции этнографического отдела построить новую экспозицию «на марксистской основе» и «осветить… те резкие изменения в бытовом укладе всех, и особенно культурно отсталых, народов, населяющих Союз, которые явились результатом событий последних лет». В остальном она предоставила новой комиссии свободу действий[781]. В 1929 году официальный нарратив о народах СССР, как и сам Советский Союз, еще был в процессе формирования.

Этнографы, работавшие в комиссии, со своей стороны, решили, что директива по поводу реконструкции постоянной экспозиции отдела открывает перед ними долгожданную возможность. В апреле 1929 года они начали обсуждать два вопроса, давно волновавшие их. Во-первых, какие народы следует включить в экспозицию: только доминирующие или все народности Советского Союза? Во-вторых, распределить ли постоянную экспозицию по «этническому признаку» или по национальным территориям? Руденко продолжал настаивать, что экспозиция должна подчеркивать связи между культурой, территорией и этносом, а Крыжановский – что она должна быть распределена по народностям. Александр Миллер, куратор кавказской и туркестанской коллекций, утверждал, что «в научном отношении важен признак этнический», «в экспозиционном же отношении единственно правильным принципом является принцип территориальный»[782].

Этнографы, входившие в комиссию, также обсуждали в деталях, на чем должна сосредоточиться новая экспозиция и до какого хронологического рубежа доходить. Говоря шире, оба вопроса касались принципов организации этнографических экспозиций вообще. Последнее обсуждалось и в ходе общей дискуссии на Совещании этнографов Ленинграда и Москвы, проходившем в Ленинграде в начале апреля[783]. На этом совещании Крыжановский представил доклад, где развил свое прежнее положение о том, что этнографический музей должен ограничиться «культурой тех социальных слоев, в которых она отчетливо этнически выражена» и отслеживать изменения в культуре до тех пор, пока она не «теряет свой этнический характер» и не «приобретает характер интернациональный»[784]. Борис Соколов из московского Центрального музея народоведения в своем докладе выступил резко против. По Соколову, этнографические музеи должны были показывать «все стороны культуры и быта», а не только основанные на этнических особенностях; повторяя прежние замечания Руденко, он рекомендовал, чтобы новые этнографические экспозиции иллюстрировали «культурно-бытовой комплекс» народов «на том или ином этапе развития общества», в том числе и на социалистическом. В частности, Соколов рекомендовал музеям противопоставлять «прежний многовековой культурно-бытовой комплекс» новому «социалистическому культурно-бытовому комплексу», «начало которому закладывается сейчас советским строительством» и который основан на «индустриальной технике (тракторы, машины, электрификация), на коллективном хозяйстве и на культурном образовании масс»[785].

Через несколько месяцев прений комиссия этнографического отдела выработала некоторые общие принципы составления новой постоянной экспозиции. Придя к решению, что музей должен стремиться устранить неравенство, комиссия порекомендовала, чтобы новая экспозиция давала «пропорциональное и гармоничное выявление» всех народов Союза. В вопросе организации она приняла позицию Миллера – что экспозиция должна следовать «территориальному признаку» и показывать народности в их национальных республиках и областях, так чтобы посетители музея совершали виртуальное путешествие по разным регионам Советского Союза[786]. Наконец, по самому спорному вопросу комиссия поддержала мнение Крыжановского – что экспозиция должна представлять культуру и быт в их отчетливо этнических проявлениях, а потому должна быть посвящена в первую очередь крестьянству. Но, следуя мнению Руденко, она предложила, чтобы новая экспозиция показывала также развитие советских национальных культур (советской туркменской, советской грузинской и т. д.) и формирование национального пролетариата.

Вскоре этнографы обнаружили, что их проекты радикальной реконструкции экспозиции в существующих условиях нереализуемы. Демонстрация всех народов Советского Союза требовала обширных этнографических исследований, которые еще только предстояло провести. Реконструкция всей экспозиции предполагала транспортировку сотен экспонатов между разными частями музея. Для изображения новых советских национальных культур нужно было как можно скорее приобрести новые экспонаты и изготовить новые диаграммы, карты и фотографии. Все это требовало немало времени и денег, а ни того ни другого не было. Руденко предложил закрыть отдел для посетителей на два года, чтобы реорганизовать экспозицию и предпринять дополнительные исследования. Но другие члены комиссии и методической партийной ячейки возразили, сочтя это непрактичным[787]. Столкнувшись с нехваткой средств для реализации обширных планов, комиссия решила разбить действия на два этапа: она отложила «большой проект переэкспозиции» на будущее, а пока предложила обновлять музейную экспозицию «на старых местах» по частям[788].

Таким образом, к концу 1929 года – когда в Советском Союзе началась кампания принудительной коллективизации сельского хозяйства и раскулачивания, а Сталин провозгласил, что коллективные усилия людей могут совершить чудо великой трансформации, – этнографический отдел по-прежнему оставался клубком противоречий. Большая часть старой постоянной экспозиции осталась на месте, но отдел ввел три важных новшества. Во-первых, был учрежден новый подотдел, эксплицитно посвященный изучению советской культуры. Этот подотдел создавал свои собственные специальные выставки на такие темы, как быт рабочих, а также сообща с остальным этнографическим отделом подготовил несколько новых экскурсионных программ на тему «Народы СССР в борьбе за 5-летку»[789].

Во-вторых, отдел обновил свой курс «Народы СССР» для Рабочего университета, внеся в программу курса те обширные изменения, которые нельзя было внести в постоянную музейную экспозицию. В первый год чтения курса (1928/29) этнографы отдела распределили свои лекции по этнотерриториальным группам. Для второго года, с октября 1929 по апрель 1930 года, этнографы написали новые лекции о национальных республиках и их доминирующих народностях[790]. Например, Самойлович убрал свою лекцию «Турецкие народы СССР и зарубежные» и написал новую: «Туркмения и туркмены». Прежняя лекция охватывала тюркские народы Сибири, Средней Азии, Западного Китая, Среднего Поволжья и Прикамья, Крыма, Бессарабии, Закавказья, Персии, Турции, Белоруссии и Литвы. Новая лекция, напротив, описывала лишь «культурно-историческое прошлое района, ныне населенного туркменами»; она отражала новую господствующую идею о связи между конкретными народностями и территориями[791]. В целом в новых лекциях подчеркивалось, что быстрое экономическое развитие республик привело к «резкому перелому» в культуре народностей Советского Союза и к созданию новых национальных культур[792]. Этнографический отдел и ЛОНО использовали эту новую версию курса для подготовки музейных сотрудников и других советских культурных работников, в том числе экскурсоводов; для рассказов о советском туризме, разных туристических местах и маршрутах привлекались представители местных туристических организаций[793].

Третье и самое важное изменение: отдел закрыл залы с украинской и белорусской коллекциями и взялся за формирование совершенно новой экспозиции об Украине. Этот проект курировал Крыжановский (специалист по Украине). Свой проект украинской экспозиции он представил методической партийной ячейке в марте 1930 года – как раз тогда, когда коллективизация опустошала сельскую местность реальной Украины. Крыжановский порекомендовал изобразить украинское село в три эпохи: перед Первой мировой войной, после Октябрьской революции и в разгар первой пятилетки. Посетители начнут осмотр с Центральной Украины, а затем перейдут к ее пограничным регионам, в посвященных им залах будут представлены сходства и различия культур украинцев и соседних народов – русских, белорусов, румын. Крыжановский предлагал положить в основу организации новой экспозиции «производственные моменты»: показывать, как производятся и используются инструменты и другие предметы. Также он предлагал показывать «культуру» как продукт экономических условий и отношений. В результате экспозиция продемонстрировала бы массам, как коллективизация села создает новую украинскую культуру среди крестьянства. Преимущественное внимание предполагалось уделить сельскому населению Украины, но экспозиция должна была показать и развитие украинского пролетариата[794].

Проблема заключалась, конечно, в том, что коллективизация не привела к стихийному зарождению новой советской украинской культуры на селе. Этнографы отдела пытались выявить новые формы украинского быта в Украинской ССР, но без особого успеха. Из-за этого новая экспозиция «Украинское село до и после Октября», открывшаяся в 1931 году, не оправдала ожиданий. Материалы о дореволюционной жизни имелись в изобилии – в том числе ярко одетые манекены, предметы народного искусства и традиционные сельскохозяйственные орудия. Но современное украинское село приходилось показывать в основном на диаграммах, картах, плакатах и фотографиях. Например, старинные плуги демонстрировались рядом с фотографиями тракторов, а религиозные артефакты – рядом с пропагандистскими плакатами советской антирелигиозной кампании. Стремясь показать классовую стратификацию украинского села, этнографы одевали манекены в разнообразные традиционные украинские костюмы, наделяя манекены в повседневной одежде подписями «бедняк» и «середняк», а в декоративной праздничной одежде – «кулак»[795]. Но, как понимали и сами этнографы, одни и те же крестьяне в разных ситуациях могли носить и те и другие комплекты одежды.

Весной 1931 года музейные сотрудники, активисты политпросвета и партийные представители из Москвы и с Украины посетили новую украинскую экспозицию и раскритиковали ее. Гости с Украины пожаловались, что экспозиция создает впечатление, будто «на Украине нового быта еще нет». Они порекомендовали отделу лучше поработать над демонстрацией перехода украинского села к социализму[796]. Московские гости высказались аналогично и тоже раскритиковали организационную структуру экспозиции. Они намекнули на украинский национализм Крыжановского и его коллег и поставили вопрос, почему в экспозиции так слабо представлены национальные меньшинства Украины (евреи, болгары, греки и другие народы), «без которых нельзя правильно показать УССР». Московские музейные сотрудники также усомнились, что этнографы – организаторы экспозиции понимают основы марксизма-ленинизма. Они заявили, что недостаточно показать «кулаков, середняков и бедняков», нарядив манекены в костюмы. Эти группы должны быть показаны в труде, «в характерных производственных моментах». Посетители (и методическая партийная ячейка) потребовали, чтобы отдел поменял экспозицию[797].

Эта критика украинской экспозиции была такой резкой, потому что происходила на фоне кампании против «спецов» в этнографическом отделе и в других культурных учреждениях по всему Советскому Союзу. Атака на бывших имперских этнографов пошла полным ходом с лета 1929 года, когда специальная государственная комиссия приступила к проверке Академии наук (см. главу 3)[798]. Эта комиссия подвергла этнографов Академии наук – многие из которых работали также в этнографическом отделе – «социалистической критике». Обострение идеологической борьбы еще сильнее политизировало диалог между этнографами и активистами политпросвета внутри этнографического отдела. Активисты считали: если этнографические экспозиции не в состоянии показать прогресс, достигнутый при советской власти, то это потому, что большинство этнографов отдела учились при старом режиме и не сочувствуют революционной повестке[799]. В 1930 году Руденко сняли с должности главы отдела, а на его место назначили члена партии (тюрколога Н. Г. Таланова)[800]. В апреле 1931 года отдел начал кампанию против «руденковщины» и «золотарёвщины» в музее. Партийная ячейка заклеймила Руденко, Золотарёва и их последователей как апологетов «колониальной политики», позаимствовавших у западноевропейской этнографии все разновидности буржуазной музейной методологии – эволюционизм, географизм, теорию культурных кругов и расовую теорию – с целью затушевать прогресс народов СССР[801]. В следующие два года кадры этнографического отдела значительно обновились: многие бывшие имперские этнографы подверглись обвинениям и увольнениям. К 1933 году более половины этнографов отдела были заменены другими[802].

В этой атмосфере идеологической борьбы изменилась роль посетителя музея: теперь это был не зритель, а активист. В 1929 году отдел политпросвета ЛОНО разместил во многих залах музея «книги отзывов» для комментариев со стороны посетителей, чтобы следить за успехами этнографического отдела. Посетители всех возрастов и социальных групп (школьники, рабочие, красноармейцы, педагоги и др.) записывали свои отзывы о музейной экспозиции и предложения о том, как музей мог бы «исправить» экспозицию или улучшить впечатление от его посещения[803]. Эти книги отзывов играли две важные роли. Во-первых, они были значимым инструментом контроля и слежки. Отдел политпросвета и методическая партийная ячейка создали специальный комитет для изучения этих книг, чтобы определить, усваивает ли публика официальный нарратив о советских социалистических преобразованиях[804]. Во-вторых, они были значимым инструментом «социалистической критики». С 1931 года методическая партийная ячейка использовала книги отзывов – например, зачитывая отрывки из них на совещаниях – для подкрепления своей критики в адрес этнографов отдела. Таким образом, обычные посетители музея не только изучали советский преобразовательный эксперимент, но и (сознательно или нет) участвовали в «революционной борьбе» в стенах отдела.

С лета 1931 по весну 1932 года, когда по Украине распространялся голод, посетители этого ленинградского музея записывали свои отзывы о новой украинской экспозиции. Большинство отзывов отражают значительную степень политической индоктринации[805]. Некоторые посетители повторяли официальные партийные фразы о преобразовании села и критиковали отсутствие выразительной репрезентации послереволюционного быта в экспозиции[806]. Один посетитель (красноармеец) отметил, что «Украина – житница Союза и республика сплошной коллективизации, отсюда ясно, что украинское село резко изменилось». Он жаловался: экспозиция «не отражает» «резкие социальные сдвиги, коренной переворот в экономике села и т. д.»[807]. Другой посетитель (рабочий) заметил: «В решающий год закончили мы с большой победой в СССР, а также и на Украине, а это из выставки видно мало». По его мнению, экспозиция должна была документировать распространение колхозов и успешную борьбу против кулаков[808]. Другие посетители отмечали, что экспозиция «механистически» отделяет украинское село от города и совершенно не показывает, как украинское зерно помогает индустриализации. Где украинский пролетариат?[809] Иногда члены партийной ячейки записывали на полях книги отзывов свои комментарии, поддерживающие партийную линию, как они ее понимали; иногда отдел помещал эти комментарии и отзывы на обозрение посетителей музея. Когда один посетитель порекомендовал «дать карту УССР, [где] показывается рост социалист[ического] сектора сельского хозяйства в различных районах Украины», партийная ячейка ответила: «Рост социалист[ического] сектора [идет] так бурно, что на карте его нельзя отразить»[810].

Другие посетители, знавшие Украину из первых рук, указывали на ошибки и неточности экспозиции или жаловались на нереалистичное изображение Украины. Один красный командир из Киева указал, что изображение типичного жилища украинского середняка неточно, поскольку «пол должен быть не деревянным, а глиняным». Он добавлял, что, если это исправить, «тогда картина будет реальная»[811]. Женщина, подписавшаяся как украинская крестьянка из Харьковской области, пожаловалась на то, что в экспозиции неверно представлено ее село: «Слишком мало указано про Харьковичину, показано одного кулака [sic!], и такое впечатление, как будто там все кулаки»[812]. Примечательно, что ни красный командир, ни крестьянка не возражали против использования в экспозиции – и вообще в Советском Союзе – терминов «середняк» и «кулак». Крестьянка, например, чтобы очистить имя своего родного края, написала, что «больше всего зажиточных и кулаков мы имеем в Полтавск[ой] губ[ернии]». Она добавляла, что, поскольку сама она украинка, ее слова следует считать верными[813]. Другая посетительница поставила под вопрос термины «кулацкий» и «бедняцкий», которыми обозначались два тканых платка. Она не отвергла эти термины как таковые, но указала, что «работать на станке никому не воспрещалось, это зависело лишь от трудолюбия и способностей женщины», а значит, любая могла соткать платок любого типа[814]. В ответ член партийной ячейки написал на полях книги отзывов, что большинство платков «ткались специальными мастерами» и что «шелковые плахты» были дороги и доступны лишь зажиточным и кулакам[815].

Другие посетители все еще комментировали не только украинскую экспозицию, но и остальные, пока не реконструированные залы музея. Посетители, которые называли себя представителями коренных национальностей из других республик и потому, по их мнению, обладали «подлинным» знанием из первых рук о конкретных нерусских регионах, указывали на ошибки и пробелы в экспозиции. Один посетитель из Грузии написал, что экспонаты из Западной и Восточной Грузии перемешаны друг с другом и грузинам приписаны предметы горских евреев. Вдобавок он отметил, что экспонат, описанный как хевсурский женский костюм, на самом деле является мужским архалуком[816]. Каракалпакский студент указал, что «в отделении восточных народов есть маленький недостаток, т. е. у туркменов никогда не бывает черных хали [ковров], всегда красные яркие цвета» и что «туркменка больше похожа на казачку [казашку], чем на туркменку». Он также пожаловался на то, что «в этом музее нет каракалпакского»[817]. Польский рабочий-студент из Киева пожаловался на склонность музея идеализировать национальные меньшинства:

Киргизский студент из Казахстана отметил: «Особенно я интересовался своей нацией Киргиз[ов]». Повторяя официальные положения, он жаловался, что «очень мало показано, как раньше Царская Россия эксплуатировала Киргизию и также беи и муллы как эксплуатировали». Кроме того, в экспозиции «мало показано», какие изменения произошли «в настоящее время»[819].

Многие посетители, русские и нерусские, жаловались, что бóльшая часть экспозиции не поменялась и что революционное настоящее выглядит «бледно» и непримечательно в сравнении с красочным и ярким дореволюционным прошлым[820]. Один посетитель (студент) отметил, что музей не показывает никаких свидетельств «социалистического строительства и культурной революции народностей СССР»[821]. Члены партийной ячейки заверяли посетителей: Советский Союз меняется так быстро, что отделу трудно угнаться за этими переменами. Но для посетителей, воспринимавших этнографический отдел как микрокосм Советского Союза, преобразующая мощь революции не выглядела самоочевидной.

В самом деле, даже физическое пространство музея напоминало о суровых условиях и все еще царящем дефиците. Многие посетители сетовали на то, что в музее холодно, неуютно и грязно. Один рабочий написал: «Я не украинец, а потому весьма желал внимательней ознакомиться с Украинским бытом, а также всем тем, чем этот народ занимался и занимается, но, к моему неудовольствию, из‐за холода этого сделать не мог». Он «просил бы администрацию устранить этот недостаток или путем разрешения посещать музей в верхнем платье и галошах, или [как] следует отапливать музей»[822]. Другой посетитель отметил: «В музее холодно, очень хорошо, что есть буфет с чаем, но желательно, чтобы чай подавался горячим и, безусловно, в чистых, а не в грязных немытых стаканах переходил от одного посетителя к другому»[823]. Иные жаловались на то, что билеты для индивидуальных посетителей (не в составе организованной экскурсионной группы) запредельно дороги[824].

Члены партийной ячейки отвечали и на эти жалобы на полях книги отзывов, объясняя, что музей все еще переживает переходный период. В 1932 году они разместили машинописное примечание:

К тому времени работу музея контролировали этнографы младшего поколения и активисты политпросвета, и перед ними встала непосильная задача реорганизации остальной части постоянной экспозиции. Те же самые эксперты и активисты, которые несколькими месяцами раньше призывали к радикальным и немедленным изменениям – и сурово критиковали Руденко и его коллег за медлительность, – теперь просили потерпеть.

Атака на этнографию между 1929 и 1932 годами сильно повлияла на эту дисциплину. Научные комиссии, учреждения и журналы были реорганизованы и поставлены под более плотный партийный контроль, видные ученые – смещены с постов, а некоторые – арестованы[826]. В то же время этнографы нового поколения, биография которых не была испорчена дореволюционным прошлым, быстро делали карьеру в культурных и научных учреждениях. Эти новые этнографы не были ни необразованными выдвиженцами, ни неопытными профанами. Многие из них изучали этнографию либо связанные с ней дисциплины в Академии наук, Ленинградском или Московском государственном университете и тесно сотрудничали с этнографами старшего поколения[827]. Примером может служить Леонид Потапов: он получил ученую степень на кафедре этнографии географического факультета Ленинградского государственного университета, где работал со Львом Штернбергом и Владимиром Богоразом – двумя виднейшими этнографами старшего поколения. В 1928 году, будучи студентом, Потапов сопровождал Самойловича и Руденко в экспедиции на Алтай[828]. С 1930 по 1933 год Потапов писал диссертацию по коренным народам Сибири. Он и еще несколько аспирантов играли важную роль в этнографическом отделе как раз в эти годы[829].

Этнография испытала крупную встряску, но между старым и молодым поколениями этнографов не было непримиримых концептуальных противоречий. Новые этнографы послушно критиковали своих учителей. Однако важнее было то, что в тяжелой политической обстановке они не бросили идеи своих учителей, а адаптировали к своему времени. Как показано в главе 3, эти события инициировали не падение, а скорее изобретение «советской» этнографии. Те этнографы (старые и молодые), которые хотели содействовать «строительству социализма», – даже не будучи членами партии – возглавляли масштабные экспедиции с практическими, научными и идеологическими целями или участвовали в них. Например, с 1931 по 1934 год этнографы Академии наук и этнографического отдела совместно с Колхозцентром Наркомата земледелия отслеживали, изучали и поддерживали коллективизацию сельского хозяйства в Советском Союзе. Этнографы отдела включились в деятельность Колхозцентра благодаря совместной работе над курсом «Народы СССР» Рабочего университета. В декабре 1930 года, в начале третьего года курса, отдел превратил его в программу подготовки рабочих активистов к участию в коллективизации и колхозном строительстве[830]. Вскоре после того бригады, составленные из этнографов, лингвистов, экономистов и других экспертов, начали совместно с Колхозцентром изучать ход культурной революции в колхозах всего Советского Союза. С точки зрения этнографов, культурная революция была частью советской «цивилизаторской миссии», нацеленной на создание новых структур, учреждений, территорий и народов посредством введения новых обычаев и практик. Эти бригады активно участвовали в колхозном строительстве и обеспечивали советских чиновников важной информацией о местных языках, культурах и структурах родства[831].

Около того же времени партия потребовала у этнографов выступить против растущей идеологической угрозы извне – против нацистской расологии[832]. После 1930 года, по мере того как национал-социализм завоевывал позиции в немецких университетах, а расовая биология вытесняла физическую антропологию, советский режим подталкивал своих этнографов и антропологов к созданию международной научной коалиции против расовой теории и к выступлению на научной основе против заявлений немецких антропологов, что коренные народы Сибири и Средней Азии являются низшей расой и обречены на вымирание. Бригады, составленные из этнографов, физических антропологов и врачей, изучали народы Сибири и Средней Азии, пытаясь выяснить – но не прибегая к расовым объяснениям, – почему революционный прогресс в этих регионах идет медленнее, чем в других[833]. Пользуясь случаем, этнографы в этих экспедициях также собирали материалы, необходимые для пополнения других разделов постоянной экспозиции[834].

Что все это значило для этнографического отдела и для его виртуальных экскурсий по Советскому Союзу? Случалось ли этнографам найти артефакты, репрезентирующие развитие новых советских национальных культур и быта? Удалось ли им организовать новые экспозиции, удовлетворившие активистов политического просвещения и посетителей музея? И да и нет: этнографы не нашли достаточных свидетельств революционной трансформации, но, сотрудничая с активистами политпросвета, смогли выстроить экспозицию так, чтобы она отвечала на вопрос, почему их нет. Новая западносибирская экспозиция отдела – по образцу которой строились многие последующие – послужила примером этого нового подхода. Потапов, восходящая звезда нового поколения этнографов, руководил работой над этой экспозицией от начала до конца.

С мая 1931 года (когда посетители еще осматривали и критиковали украинскую экспозицию) Потапов совместно с этнографами отдела и методической партийной ячейкой разрабатывал новую научную программу «Пережитки родового строя – тормоз социалистического строительства в Ойротии»[835]. Летом 1931 года Потапов в составе команды экономистов, географов, топографов, ботаников и других ученых участвовал в большой исследовательской экспедиции Академии наук в Ойротскую автономную национальную область в Западной Сибири. Другие участники экспедиции исследовали экономические ресурсы и производственный потенциал этого региона, а Потапов и его ассистенты изучали то, как «классовые враги» (например, русские кулаки и коренные кулаки) пытаются подорвать коллективизацию, подбивая местных жителей организовать колхозы по «родовому принципу». Все ученые в экспедиции выступали и в качестве полевых активистов, разъясняя местному населению важность коллективизации. Потапов документировал эти действия. Также он собирал археологические и этнографические материалы для музея[836]. Экспедиция, имевшая явную политическую цель, нашла искомые свидетельства классовой борьбы.

Новая экспозиция этнографического отдела, в которую вошли материалы экспедиции Потапова в Ойротскую автономную национальную область, вела хронику поддерживаемого государством развития в Саяно-Алтайском регионе Западной Сибири. Она показывала, что при помощи советского режима народы СССР активно проходят через главные пункты марксистской исторической шкалы «по закону стадиальности»[837]. Прослеживая эволюцию народов региона по стадиям первобытного коммунизма, феодализма, капитализма и социализма, экспозиция показывала, что роды и племена стали народностями, а народности начинают превращаться в советские нации. Дофеодальный (или первобытно-коммунистический) период иллюстрировался археологическими находками, а феодальный, капиталистический и социалистический – этнографическими материалами, фотографиями и картами. В секции, посвященной советскому периоду, были выставлены диорамы в натуральную величину «Сельсовет на Алтае», «Кооперативная лавка» и «Современное жилище охотника-алтайца»[838].

Основной нарратив этой экспозиции был тот же самый, что и у резко раскритикованной украинской, и точно так же в новой экспозиции подчеркивалось значение коллективизации как переломного момента. Но она отличалась от украинской экспозиции в двух важных аспектах. Во-первых, она особо подчеркивала «феодальную отсталость» дореволюционных жителей Алтая и Саян, чтобы лучше высветить достижения советской власти в этом регионе[839]. Во-вторых – не пыталась представить советские преобразования как однозначно успешные. Неудачи революции не затушевывались, а объяснялись в нерасовых терминах. В частности, экспозиция документировала то, как «пережитки» феодального и колониального прошлого Российской империи активно тормозят процесс революционной трансформации.

Идею «пережитков» этнографы позаимствовали из трудов британского культурного эволюциониста Эдварда Б. Тайлора. В книге 1871 года «Первобытная культура» он доказывал, что «элементы культуры», которые «больше не имеют никакого смысла и функции», часто «в силу обычая переходят на новую стадию развития общества»[840]. Как отмечал Тайлор, эти «пережитки» можно найти и в самых развитых обществах и они не означают, что данный народ выродился или обречен на отсталость. Российские этнографы обсуждали этнографические идеи Тайлора с 1890‐х годов. После революции некоторые из них заговорили о религии и суевериях как о тайлорианских «пережитках верований»[841]. В Советском Союзе 1930‐х годов этнографы обращались к «классикам» культурного эволюционизма – и, в частности, к Тайлору – для подтверждения научных и идеологических постулатов, лежавших в основе советского проекта. Тайлора ценили по нескольким причинам. Во-первых, у него было «правильное» идеологическое родство: Маркс и Энгельс хвалили его работу и описывали процесс стадиального развития в похожих терминах[842]. Во-вторых, он открыто спорил с той идеей, что человечество делится на высшие и низшие расы. В-третьих, его теория «культурных пережитков» давала небиологическое, социально-историческое объяснение живучести традиционных социально-экономических форм и традиционных культур.

В тот период «великого перелома» идеи Тайлора сплелись не только с ленинской верой в то, что индивиды могут влиять на исторический процесс, но и со сталинской идеей, что «внутренние враги» пытаются подточить дело революции. «Пережитками» были не только старые формы верований и культур, тормозившие «социалистическое строительство». «Пережитками» были и люди, которые оставались носителями этих верований и культур, и классовые враги, которые манипулировали этими людьми в своих интересах[843]. Саяно-алтайская экспозиция показывала две основные группы «живых пережитков». К первой принадлежали бывшие «колониальные народы», которые по-прежнему сохраняли «остатки» прошлых эпох в своем быту и сознании и поддерживали «древние феодальные и родовые общественные отношения». Вторая и более опасная группа состояла из классовых врагов – священников, шаманов, кулаков и мулл, – тайно занимавшихся саботажем революции[844]. По мнению этнографов, первая группа развивалась в новых советских условиях медленнее, чем ожидалось, из‐за сохранявшегося негативного влияния второй группы. Как только классовые враги будут уничтожены (посредством классовой борьбы), все бывшие колониальные народы вновь встанут на путь к коммунизму[845].

Работа над саяно-алтайской экспозицией, как и полевые исследования, проходила в сотрудничестве между «старыми» и «новыми» этнографами. По словам нового главы этнографического отдела (Таланова), эти совместные труды «дали возможность старикам методологически перевооружаться», овладевая марксистско-ленинским методом, а молодежи «овладевать музейным делом»[846]. (Для помощи в таком переобучении отдел политпросвета ЛОНО и этнографический отдел в тот период проводили специальные семинары по историческому материализму для этнографов музея[847].) Отдел работал над этой экспозицией больше двух лет, в течение которых активисты политпросвета, этнографы из других учреждений и посетители музея высказывали свою «социалистическую критику». Серьезно обсуждался вопрос, не ликвидировать ли секцию о шаманизме, но в конце концов отдел решил оставить ее как средство антирелигиозного просвещения[848]. Немало обсуждали и вопрос, как отразить «роль и значение Саяно-Алтайской области» с ее охотниками и скотоводами для общей хозяйственной жизни Советского Союза[849]. В конце концов было решено показать коллективизацию в сфере этих профессий. Первые отзывы на экспозицию были неоднозначными, однако к 1934 году она завоевала успех и послужила образцом для реконструкции залов, посвященных Средней Азии[850].

Саяно-алтайская экспозиция закрепила новую роль за советским этнографическим музеем – роль сцены для представления мистерии о добре и зле. В этой мистерии посетителям музея отводилась новая, более активная роль. Посетитель не только перемещался по музею и знакомился с его народами, будь то в случайном порядке или соответственно уровню развития их культуры. Не совершал он и прямолинейного перехода от дореволюционного прошлого к советскому настоящему. Посетитель отправлялся в «эволюционное» путешествие по стадиям марксистской исторической шкалы. По дороге он изучал различия между феодальными, колониально-капиталистическими и советскими социальными структурами, хозяйственными практиками и культурами, а также узнавал, что советский режим столкнулся с немалыми трудностями и до сих пор борется с ними. Сделав «пережитки» главной темой экспозиций, их создатели объясняли, что враги из феодальной и капиталистической эпох все еще существуют, их множество и они активно борются против прогрессивных сил[851]. Познакомившись в музее с кулаками, муллами и другими классовыми врагами, посетитель был готов идентифицировать их по одежде, культуре и практикам вне стен музея – и участвовать в кампаниях по искоренению этих врагов. Примечательно, что музей даже давал возможность посетителям заняться практическим активизмом в деревне: рекрутировал как русских, так и нерусских на вспомогательную работу в экспедициях этнографического отдела, посвященных изучению и преобразованию нерусских регионов[852].

С 1932 по 1934 год отдел занимался обновлением других частей музея, в первую очередь среднеазиатских и белорусских залов[853]. По мнению методической партийной ячейки, для этнографического отдела начался период крупной «перестройки»[854]. Этнографы при помощи активистов политпросвета стремились подвести этноисторическую эволюцию народов СССР под «закон стадиального развития» и выявить важные сдвиги в материальной и духовной культуре и образе мышления народов, происходящие при советской власти. Большинство новых экспозиций музея по-прежнему документировали развитие населения по марксистской исторической шкале, освещая докапиталистические общественные отношения и культуры, «разрушительное влияние» капитализма и колониальной политики на «отсталые» народы и развитие новых общественных отношений и культур у народов Советского Союза в эпоху социалистического строительства[855]. Так, новая узбекская экспозиция, открывшаяся в 1934 году (и получившая восторженный отзыв Ленинградского Совета), показывала узбекское племя «в период феодализма», борьбу узбекской народности за национальное самоопределение «в период колонизации» и узбекскую нацию в процессе «построения социализма». В залах, посвященных феодализму и колониализму, демонстрировались сцены на базаре, в феодальном суде, «типичные» дома крестьянина и землевладельца. В зале, посвященном строительству социализма, узбеки, одетые в национальные (неевропейские) костюмы, были показаны в узнаваемо «советских» сценах: в серной шахте, на ткацкой фабрике, на хлопковом поле, в школьном классе, доме колхозника, красной чайхане[856].

Но все же ситуация в этнографическом отделе оставалась неустойчивой. Продолжались жаркие споры о реконструкции главных частей постоянной экспозиции музея. В частности, эксперты и активисты не понимали, как репрезентировать наиболее «развитые» народности (например, русских, белорусов, украинцев и молдаван), которые давно находились «под влиянием общеевропейской городской культуры», испытали сильную урбанизацию и индустриализацию и потому потеряли многие свои национальные особенности[857]. Основная часть экспертов музея соглашалась, что модель Саяно-Алтайской экспозиции лучше всего подходит для изображения бывших колониальных народов Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии и Северного Кавказа. Как считали этнографы, большинство этих народов не создали «буржуазных национальных» культур и способны при помощи советской власти перескочить напрямую из «феодальной стадии» марксистской исторической шкалы в «социалистическую»[858]. В результате, отмечали эксперты, традиционные культуры этих народов могут непосредственно трансформироваться в советские национальные.

Переход от традиционной к советской национальной культуре был в каком-то смысле сложнее для более «развитых» народов Советского Союза – особенно для тех, кто пережил европеизацию своей культуры до установления советской власти. По мнению экспертов, с ними возникали две проблемы. Во-первых, как музею и его экспертам отделить «советскую национальную культуру» от «буржуазной национальной культуры»? Во-вторых, приведет ли советизация к гомогенизации?

Этнографы отдела и активисты были знакомы с утверждением Сталина, что «уничтожение национального гнета привело к национальному возрождению ранее угнетенных наций нашей страны, к росту их национальной культуры». Они также понимали, что «национальные культуры наших новых советских наций являются по своему содержанию социалистическими культурами»[859]. Но эксперты и активисты не вполне понимали, как изображать национальные культуры развитых советских народностей в противопоставлении национальным культурам народностей буржуазных. Эта проблема остро встала в 1932 и 1933 годах в ходе работы над небольшой экспозицией о Советской Молдавии. Этнографы отдела спорили, как лучше всего изобразить советских молдаван в противовес румынским бессарабцам, но так и не пришли к окончательному решению. Эти народы имели общее этническое происхождение, однако румынские бессарабцы стали нацией при капитализме, а советские молдаване – при социализме. Этнографы отвергли идею германских антропологов, что эти два народа имеют общую «расовую культуру», но признали, что благодаря общему прошлому их культуры в чем-то похожи. Эксперты подчеркнули: важнее всего то, что эти два народа создали разные национальные культуры благодаря тому, что живут в государствах разного типа. Экспозиция, настаивали этнографы, лучше всего покажет это, если проведет сравнение между крестьянскими культурами советских молдаван и румынских бессарабцев. Этнографы отметили, что крестьяне служат «главной производительной силой» в обеих странах, и предложили показать в экспозиции, что молдавские бедняки и середняки участвуют в активной классовой борьбе против кулаков и усваивают пролетарскую культуру и сознание, тогда как бессарабские бедняки и середняки сломлены классовым угнетением и преклоняются перед кулацкой культурой[860].

Вопрос о гомогенизации привлекал даже больше внимания, особенно после того, как в августе 1933 года открылась новая экспозиция «Белоруссия и БССР». Экспозиция была поделена на три основные секции. Секция «Дореволюционный период» изображала первобытно-коммунистическую, феодальную и капиталистическую эпохи; ее залы были посвящены «эксплуатации населения дореформенной деревни» и «верованиям и религии как средству эксплуатации и угнетения». Секция «Октябрьская революция и Гражданская война» была посвящена темам «классовой борьбы до Октября» и «после Октября». Советская секция – самая большая и богатая – показывала социалистическую реконструкцию сельского хозяйства, классовую борьбу вокруг коллективизации, развитие социалистической индустрии и национально-культурное строительство в Белорусской республике[861]. В этой экспозиции, как и в саяно-алтайской, использовались материалы, собранные этнографами в недавних экспедициях в национальные колхозы; как и в саяно-алтайской экспозиции, демонстрировалась все еще идущая борьба с «пережитками». Но, поскольку белорусы считались развитой нацией, борющейся против «капиталистических», а не «феодальных» пережитков, в советской секции белорусские рабочие, крестьяне и школьники были показаны в обычной «европейской» одежде.

Это создавало проблему для экспертов и местных членов партии, которые осматривали и критиковали экспозицию: «национальная форма» была слишком слаба и не уравновешивала белорусского «социалистического содержания». В одной опубликованной статье этнограф Нина Гаген-Торн раскритиковала экспозицию и музей за неэтнографический подход и забвение того факта, что при социализме процветают национальные формы. По мнению Гаген-Торн, диорамы в натуральную величину с пионерами, питающимися в колхозной столовой, и медработником в халате, осматривающим больную в медицинском пункте, были банальны, неинтересны и гомогенизировали белорусский народ[862]. Гаген-Торн соглашалась, что халат и тарелки, несомненно, привезены из Белоруссии, но отмечала: такие предметы существуют «и на Украине, и в Крыму, и в Сибири, и под Москвой»[863]. Без соответствующих маркеров национальности, таких как национальная одежда и прочие артефакты белорусской национальной культуры, было непонятно, что «белорусского» в Советской Белоруссии.

До конца 1930‐х годов этнографический отдел (с мая 1934 года – Государственный этнографический музей) боролся за удовлетворительную репрезентацию советских народностей и их культур как «национальных по форме и социалистических по содержанию». Новый театр при музее (Советский фольклорный театр и эстрада), открывшийся в конце 1934 года частично на базе упраздненного Этнографического театра, помог подстраховаться в этом вопросе. Летом 1934 года руководители музея попросили Наркомпрос поддержать такой фольклорный театр, который дополнил бы музейные экспозиции, «оживил» политико-просветительскую работу музея и позволил ему давать «более полное представление о жизни того или другого народа на том или ином этапе»[864]. Советский фольклорный театр дебютировал с белорусскими, украинскими и русскими вечерами, т. е. уделил основное внимание тем самым народностям, которые собственно музею труднее всего было изобразить. Исполнители в белорусских, украинских и русских народных костюмах выступали перед посетителями музея с традиционными и советскими народными песнями, комедиями и драмами; к числу излюбленных тем относились Гражданская война и социалистическое строительство[865]. Несомненно, такое изображение народов СССР несло свои опасности, особенно на фоне нацистской Германии. Актеры Советского фольклорного театра подчеркивали, что их цель – осветить «генезис и классовое содержание различных форм фольклора в связи с историей народов СССР» «на основе Марксистско-Ленинского учения»[866]. Но в попытке избежать гомогенизации белорусов, русских и украинцев они создавали риск уклона в противоположную сторону – к эссенциализации национальных культур этих народов, что выглядело бы как согласие с нацистскими положениями об исконности расовых культур. Музейные эксперты и активисты должны были пройти по очень тонкой грани.

Советская политика в отношении населения сложилась в конце 1920‐х – начале 1930‐х годов как ответ на инициативу Иосифа Сталина ускорить ход революции и как реакция на крупные события за границей. Одним из важнейших таких событий был подъем немецкого национал-социализма с его «научными» теориями биологического детерминизма. В 1929 году Сталин инициировал кампанию стремительной экономической и социальной трансформации, объявив, что приобретенное важнее врожденного, и пообещав совершить «великий перелом» в отношениях с прошлым. В 1930 году национал-социализм начал укрепляться в немецких университетах, а немецкие антропологи стали утверждать, что человечество не сможет прогрессировать без «расово-биологической революции»[868]. Стечение этих обстоятельств сформировало исследовательскую повестку советских этнографов и антропологов в 1930‐х годах.

Утверждения немецких антропологов о развитии человечества ничего не значили бы для советского режима, если бы не сочетание трех факторов. Во-первых, заявления немцев резонировали с собственными тревогами советских лидеров из‐за трудностей строительства социализма в стране с многоэтничным населением, находящимся «на самых разнообразных ступенях исторического развития»[869]. Коллективизация сельского хозяйства должна была ускорить поддерживаемое государством развитие и приблизить социализм, но вместо этого она, казалось, привела к физическому «вырождению» сельского населения[870]. Во-вторых, немецкие антропологи бросали вызов самим основаниям советского проекта, при этом приводя в пример население СССР при обосновании своих теорий. С точки зрения немецкой стороны, «культура» была отражением расовых признаков, сложившихся на основе «неизменного» генетического материала, и ни социальные реформы, ни социалистическая революция не могли улучшить человеческую природу. Еще оскорбительнее были утверждения немцев, что природа установила «деление на высшие и низшие расы» и что народы Советского Союза никогда не догонят «арийских», или «нордических», немцев[871]. В-третьих, в середине 1920‐х годов веймарское и советское правительства установили между своими странами прочные научные связи, и в результате немецкие антропологи и патологи произвели каталогизацию расовых признаков и эксперименты в области конституциональной медицины (Konstitutionslehre) на советской территории – в Бурят-Монголии и Средней Азии. Это имело неприятное следствие: утверждения немцев о населении СССР приобретали ауру убедительности[872].

На таком фоне советский режим в 1931 году потребовал от своих антропологов и этнографов опровергнуть немецкие расовые теории. В частности, советские эксперты должны были объявить войну биологическому детерминизму: доказать советской и иностранной публике, «что все народности могут развиваться и процветать» и что «нет никаких оснований предполагать существование каких-либо расовых, биологических факторов, препятствующих приобщению местного населения к социалистическому строительству»[873]. Советские этнографы и антропологи сами в большинстве были недовольны поворотом Германии к «нордической расологии», и никто из них не хотел быть обвиненным в антисоветских наклонностях. Они принялись опровергать на научной основе утверждения немцев и доказывать верность марксистских представлений об историческом развитии как о том, что основано на социально-исторических, а не социобиологических законах.

Сочетая физико-антропологические и этнографические исследования, советские эксперты применили обоюдоострое оружие. Советские антропологи проводили физические и конституциональные исследования по всему Советскому Союзу, доказывая, что даже самые «отсталые» племена и народности физически «способны» и могут развиваться, если поместить их в благоприятные экономические и социальные условия. В то же время советские этнографы изучали культуру и быт населения – и объясняли феномен «отсталости» в социально-исторических терминах. В частности, этнографы обратились к идее «пережитков» (которая родилась в теориях Эдварда Б. Тайлора и получила второе дыхание в Советском Союзе). Они доказывали, что в некоторых регионах прогресс идет медленно, поскольку верования, экономические отношения, социальные структуры и «классовые враги» из «прошлых исторических эпох» до сих пор не истреблены окончательно[874]. Ученые не только снабжали советские учреждения экспертным знанием, но и активно участвовали в кампании по искоренению «пережитков», которую называли (усвоив язык Коммунистической партии) кампанией культурной революции[875].

Предыдущие главы были посвящены понятию «народности»; в этой главе я рассматриваю соотношение между «народностью», «культурой» и «расой» в Советском Союзе и прослеживаю, как разворачивалась дискуссия о врожденном и приобретенном в годы «великого перелома». Я исследую три взаимосвязанные проблемы. Что означали «раса» и «культура» в советском контексте и как менялись эти понятия со временем? Как повлиял международный контекст, и в частности немецкий идеологический вызов, на советский подход к населению? И наконец, в какой мере советские ученые (которых часто изображают беспомощными жертвами сталинизма) легитимировали и рутинизировали советскую охоту на врагов своими попытками объяснить и искоренить «отсталость»?

Советский и нацистский режимы и их общественно-преобразовательные идеи были основаны на радикально различных идеологических фундаментах. Эти идеологии, в свою очередь, базировались на взаимно непримиримых социологических теориях о соотношении между биологическим и социальным[876]. Поэтому разрыв советско-немецких научных связей в конце 1930‐х годов неудивителен – но тем удивительнее в ретроспективе, насколько тесно сотрудничали советские и немецкие ученые в 1920‐х. С советской стороны это сотрудничество основывалось на глубоком уважении к немецкой модели прикладной науки. Сергей Ольденбург, Владимир Вернадский и сам Владимир Ильич Ленин давно восхищались немецким подходом к научному управлению и использованию производительных сил, который выработали немецкие ученые в Юго-Западной Африке (бывшей немецкой колонии) и применяли в интересах своего государства в Первую мировую войну[877]. Комиссия по изучению естественных производительных сил (знакомая нам КЕПС), организованная Вернадским в 1915 году, и Бюро по изучению производительных сил при Госплане, созданное при участии Арсения Ярилова в 1923‐м, были основаны отчасти на немецкой модели. Ярилов, бывший глава Государственного колонизационного научно-исследовательского института, заявлял, что это Бюро должно продолжать дело «советской колонизации», которую он не переставал отстаивать как программу экономического и культурного развития всего СССР согласно «общему плану». В данном случае Ярилов имел в виду первый пятилетний план, который разрабатывался Госпланом и был утвержден Сталиным в 1928 году[878].

Советские экономисты и другие эксперты нового бюро Госплана в целом с энтузиазмом относились к применению прикладных наук в интересах планового экономического развития. Большинство также радовалось возможности поработать с немецкими учеными и поучиться у них. К июню 1926 года, когда советское правительство направило Ольденбурга (непременного секретаря Академии наук) в Берлин встретиться с немецкими учеными, это сотрудничество уже началось[879]. Ольденбурга приняло Общество взаимопомощи немецкой науки (Notgemeinschaft der Deutschen Wissenschaft)[880]. Десятью месяцами раньше глава Notgemeinschaft Фридрих Шмидт-Отт побывал в Ленинграде, где обсуждал с Ольденбургом и видными членами советского правительства (в частности, с Михаилом Калининым, Анатолием Луначарским и Николаем Горбуновым) организацию советско-немецкого научного сотрудничества[881]. Благодаря этой первой встрече группа советских и немецких антропологов провела лето в Бурят-Монгольской АССР, занимаясь подготовительной работой для изучения влияния сифилиса на бурятов[882]. Ольденбург обсуждал в Notgemeinschaft потенциальные области немецко-советского научного сотрудничества со Шмидт-Оттом и другими видными немецкими учеными (в том числе с географами, антропологами и геологами). Немецкие эксперты проявляли большой интерес к полевым исследованиям на Кавказе и в Средней Азии[883]. По условиям Версальского мира Германия потеряла колонии в Африке и Восточной Азии, где проводились важные полевые исследования. Шмидт-Отт и его коллеги воспринимали «Российскую империю с ее широким спектром расовых различий» и особенно «колониальный хинтерланд» России на востоке как многообещающее поле для продолжения научной работы[884].

Встреча 1926 года открыла период интенсивного сотрудничества между советскими и немецкими учеными. Советское и веймарское правительства придавали ему большое дипломатическое и научное значение. В соответствии с духом научного обмена советские эксперты ездили в Германию, чтобы лучше познакомиться с немецкими методами изучения и использования производительных сил. Важнее всего была поездка минералога Александра Ферсмана, вице-президента Академии наук, по немецким предприятиям весной 1927 года с целью изучения новых методов добычи и переработки полезных ископаемых. Ферсман был впечатлен немецкими технологиями и еще больше настойчивостью правительства Германии в деле научно обоснованного восстановления хозяйства и общества[885]. Вернувшись в Ленинград, он порекомендовал внести ряд исправлений в госплановский проект первого пятилетнего плана. В частности, он предложил Госплану серьезнее подойти к региональным аспектам экономического развития (следуя немецкой модели) и призвать к более интенсивной разработке минеральных богатств Советского Союза (чтобы не отстать далеко от Германии). Также Ферсман заявил о необходимости включить в план меры по улучшению здоровья и подъему культурного уровня населения, утверждая, что это, в свою очередь, положительно повлияет на хозяйственное строительство[886]. Он напомнил Госплану, что начинается «грандиознейший эксперимент, производимый не в лаборатории, а на 1/7 суши с 140‐миллионным населением»[887].

Конечно, Ферсман был не первым советским ученым, кто подчеркивал важность учета «населения» в планах экономического развития. Советские экономисты, этнографы и антропологи уже много лет обсуждали население как экономический ресурс, который следует изучать и использовать как можно эффективнее. Во время Первой мировой войны, в ходе прений об учреждении КЕПС и КИПС, Дмитрий Анучин назвал население «мощной производительной силой», а Сергей Руденко сказал, что антропологические исследования физического типа могут выявить «степень пригодности тех или иных племенных групп для несения военной и других государственных повинностей»[888]. На I Всероссийской конференции по изучению естественных производительных сил, состоявшейся в 1923 году, были специальные сессии, посвященные «человеку как производительной силе», а после этой конференции Госплан организовал свою собственную рабочую группу, посвященную человеку, где ведущие роли играли Ольденбург, Руденко и Вениамин Семёнов-Тян-Шанский[889]. В 1926 году эта рабочая группа была преобразована в подотдел нового госплановского Бюро по изучению производительных сил и занялась определением того, какие конкретные народности лучше всего годятся для достижения конкретных экономических целей. Видную роль в работе этого подотдела играли физические антропологи[890].

В 1920‐х годах, когда КИПС составляла свой список народностей для 1‐й Всесоюзной переписи, советские физические антропологи активно изучали расовые (физические и конституциональные) признаки в тех же группах населения[891]. В составе КИПС было несколько физических антропологов, в том числе Руденко (который служил связующим звеном между КИПС и Наркоматом здравоохранения)[892]. Но у советских антропологов, как и у советских лингвистов и географов, были свои собственные институты и журналы – и собственные научные повестки. До 1917 года большинство антропологов в России были последователями «французской школы» физической антропологии и применяли антропометрию (с ее инструментами и методами измерения человеческого тела) для картографирования расовых (физических) вариаций. После революции эти эксперты переориентировались на немецкую прикладную антропологию, где центральную роль играла конституциональная медицина, и стали тесно сотрудничать с патологами, биологами и врачами, сравнивая состояние здоровья, болезни, группы крови, морфологические типы, уровни интеллекта и физиологические функции у разных групп населения[893]. Советские антропологические исследования – и, в частности, картографирование групп крови и конституциональных черт советского населения, нередко с использованием немецких индексов, – внесли важный вклад в растущую мировую расовую антропологию[894].

Но что такое раса? И какую роль приписывали советские физические антропологи врожденным признакам в сравнении с приобретенными, пока в 1931 году советский режим не призвал их к критике немецких расовых теорий? В 1920‐х годах советские физические антропологи характеризовали расы как отдельные физические или биологические типы человечества и – подобно их западноевропейским и американским коллегам – участвовали в международном диалоге о важности расы и о причинах физических и конституциональных различий. В частности, советские антропологи дискутировали (и между собой, и с заграничными коллегами) о том, являются ли физические и конституциональные особенности разных народов вечными и неизменными, или же они эволюционные и динамичные. Параллельно этой международной дискуссии шла другая – о сравнительной важности врожденных и приобретенных признаков и о том, что потенциально полезнее для прогресса человечества: «направленная на наследственность» расовая гигиена или гигиена социальная, «направленная на среду». Советские антропологи разделяли с французскими коллегами интерес к неоламаркистской теории наследственности; те и другие заимствовали у британских и немецких антропологов новые методы измерения конституциональных признаков, например группы крови. Советские антропологи, врачи и биологи, как и их зарубежные коллеги, изучали вопрос, какие физические и конституциональные особенности наследуются из поколения в поколение (т. е. следуют законам Менделя) и какие «приобретенные черты» (например, мышечная масса) могут быть переданы следующим поколениям в соответствии с неоламаркистскими теориями[895].

В Советском Союзе, как и в других странах, это изучение конституциональных признаков было связано с новыми экспериментальными исследованиями в области евгеники – еще не дискредитированной абсолютным биологическим детерминизмом и нацистскими социобиологическими заявлениями. Некоторые советские врачи и ученые выступали за новую «социалистическую евгенику», основанную на ламаркизме; поддерживая подход социальной гигиены, они стремились понять влияние экономических и социальных условий на здоровье и болезни[896]. Другие, например Александр Серебровский (ведущий ученый Медико-биологического института при Наркомате здравоохранения), пропагандировали новую дисциплину – «антропогенетику», основанную на менделевской генетике, но с оговоркой, что под влиянием среды генетические признаки могут меняться. Серебровский, со своей стороны, описывал «антропогенетику» как фундамент советской версии евгеники, которая должна устранить «вредные гены» и тем самым искоренить наследственные заболевания и «максимизировать» производительные силы Советского Союза[897].

В те годы советские этнографы, как и западноевропейские и американские культурные антропологи, участвовали в похожей дискуссии о происхождении и передаче культуры. В какой степени культура выражает внутренний характер и способности народа, а в какой – является продуктом среды? До революции одни российские этнографы характеризовали культуру как проявление Volksgeist, «уникального духа» каждого народа, другие – как результат сочетания антропологических, географических и экономических факторов[898]. В середине 1920‐х годов в Советском Союзе господствовало второе, менее эссенциалистское определение. Советские этнографы доказывали, что культура (как в духовных, так и в материальных своих проявлениях) развивается в связи с хозяйственной жизнью народа, определяемой, в свою очередь, климатом и географией. Или, говоря на марксистском языке, который сами этнографы усваивали в 1930‐х годах, «культура» – часть «надстройки», меняющейся в зависимости от изменений «экономического базиса»[899].

Эта формула была проста и элегантна, но реальное соотношение между хозяйственной жизнью народа и его культурой оказалось сложнее. Прежде всего – и в первую очередь, – существовало достаточно свидетельств, что разные народности могут оказывать сильное (положительное или отрицательное) влияние друг на друга через процесс «культурных контактов». Для Советского Союза с его разнообразными народами, стоявшими на разных ступенях марксистской шкалы исторического развития, это было немаловажно. Фактически это был один из центральных вопросов «дискуссии о районировании» начала 1920‐х годов: сторонники экономической парадигмы предсказывали, что «развитые» народности окажут позитивное экономическое и культурное влияние на «отсталые», а сторонники этнографической парадигмы – что «отсталым» народностям нужны собственные этнотерриториальные единицы для реализации их хозяйственного и национально-культурного потенциала[900]. Кроме того, работая над переписью 1926 года, этнографы видели, что культурные контакты приводят иногда к полной ассимиляции одного народа другим, иногда к заимствованию одним народом у другого некоторых культурных признаков, а иногда к возникновению совершенно новых народностей и языков[901]. Этнографы и советские руководители надеялись понять динамику этого процесса во всех его вариантах.

В 1927 году, накануне первой пятилетки, советское правительство выделило дополнительные средства на научное исследование производительных сил Союза, и советские антропологи и этнографы отправились в поле, чтобы продолжить изучение расовых признаков и динамики культурных контактов[902]. В следующие два года эти эксперты – большинство которых работало в Бюро Госплана по изучению производительных сил – участвовали в десяти с лишним масштабных «комплексных» экспедициях с эксплицитными экономическими целями, связанными с первой пятилеткой[903]. Одна такая экспедиция летом 1927 года отправилась в Чувашскую АССР для изучения «производительных сил молодой республики» и для пропаганды «организации сельского хозяйства и развития местной промышленности»[904]. Главный отряд экспедиции исследовал геологию и почвы, а меньший – антрополого-этнографический – изучал население республики в расовом, лингвистическом и социально-гигиеническом отношениях. В антрополого-этнографическом отряде работали физические антропологи, этнографы и лингвисты из трех ленинградских учреждений: КИПС, Яфетического института (который специализировался в лингвистике) и Музея антропологии и этнографии (МАЭ). Этнограф и лингвист Н. Я. Марр (член КИПС и директор Яфетического института) возглавлял этот отряд и курировал его этнографическую программу. Борис Вишневский (физический антрополог из МАЭ) курировал антропологические исследования отряда, посвященные чувашам, и в частности их физическим и конституциональным сходствам и различиям с местными русскими, мордвой и мишарями[905].

Вишневский и его сотрудники изучали корреляцию между народностью и расовыми признаками. Они проводили исследования группы крови, собрали морфологические данные (размеры головы, рост, цвет кожи, глаз, волос) около тысячи мужчин и женщин и фотографировали «типичных» чувашей, мишарей, русских и мордвинов[906]. В своем отчете об экспедиции Вишневский отметил, что в целом группы крови распределены у чувашей иначе, чем у их русских соседей, но что переход между ними плавный и есть значительные различия между чувашами из разных районов. Он также описал заметные различия между чувашами и мишарями в распределении групп крови, цвета кожи, глаз и волос и заключил, что эти признаки «указывают на принадлежность мишарей к иной антропологической группе, чем чуваши»[907]. Вишневский не давал ценностных характеристик этим антропологическим группам и не пытался связать расовые признаки с конкретными культурными, поведенческими и психологическими признаками. Он показал, что картины расового и языкового смешения в этом регионе напоминают одна другую и что на основе доступных исторических данных можно считать это результатом миграций и расселения. Вишневский делал вывод, что изучение групп крови и диалектов может дать важную информацию об исторических взаимоотношениях разных народов[908].

В 1920‐х годах большинство экспедиций по исследованию «человека», подобно Чувашской экспедиции, предпринимало попытки сконструировать биосоциальный профиль изучаемой популяции, но при этом исследователи старались определить «расу» в «нейтральных» (или хотя бы не социобиологических) терминах[909]. Однако были и примечательные исключения. Например, антропологи и этнографы из комплексной экспедиции 1927 года на Дальний Восток провели прямую связь между биологическими и культурными признаками и даже предупреждали об опасности смешения рас. В опубликованном отчете экспедиции этнограф Владимир Арсеньев писал, что из народов Дальнего Востока «наиболее жизнеспособны» русские, китайцы, якуты и чукчи, тогда как тунгусы и другие «отсталые народности» этого региона обречены на вымирание. В том же отчете другой ученый (врач А. А. Белявский) предупреждал, что «метисация» русских «с низшей, более слабой расой» приведет к «ухудшению физической конституции славянской расы» и «славяно-русской национальности»[910]. Экспедиционные отчеты такого рода – не подтверждавшие официальной позиции, что все расы равны, а приобретенное сильнее врожденного, – были исключением из правила. Но в 1930‐х годах чиновники и эксперты приводили их как примеры, чтобы обосновать наступление режима на общественные науки и настоять на важности борьбы единым фронтом против расовых теорий.

Некоторые экспедиции 1920‐х годов, посвященные изучению «человека», имели физико-антропологическую направленность, другие же сосредоточивались на изучении связи между народностью и культурой. В большинстве этих экспедиций изучались народности, переселившиеся из одной части Советского Союза в другую и оказавшиеся «в новом этническом окружении» и «в новых для них природных условиях»[911]. Примером может служить экспедиция КИПС и этнографического отдела Русского музея в Амуро-Уссурийский регион Дальнего Востока в 1928 году. Экспедиция во главе с Руденко изучала украинских переселенцев, оценивая изменения в их хозяйственной организации и в быту. В частности, Руденко и его коллеги стремились определить «степень и характер влияния на украинцев более высокой земледельческой культуры корейцев». Кроме того, этнографы изучали, как прибытие украинцев повлияло на коренные народы этого региона – на удэгейцев, орочей и манегров[912]. Пока группа Руденко работала на Дальнем Востоке, другие этнографы КИПС и этнографического отдела занимались аналогичными исследованиями в Кубанском регионе Северного Кавказа: они изучали, как украинские переселенцы адаптируются к местным формам земледельческого труда, и оценивали процесс культурного обмена между ними и другими народностями региона[913]. Эти исследования переселенческих групп предшествовали насильственным депортациям в рамках коллективизации – и нет свидетельств тому, что этнографы предвидели зловещий характер таких операций. Однако этнографы, как и другие эксперты, ожидали, что режиму потребуется «перемещать» людей в «недонаселенные районы», чтобы было кому засевать поля и добывать полезные ископаемые. Идея «человека» как экономического ресурса, который можно перемещать и максимизировать – и который может адаптироваться к новой среде, – стала важной частью советского научного дискурса в 1920‐х годах и позволила подвести научную базу под сталинскую экономическую политику[914].

Небольшая, но важная часть антрополого-этнографических экспедиций тех лет проходила в сотрудничестве с немецкими учеными. Встреча Шмидт-Отта с Ольденбургом в 1926 году заложила основу для совместных экспедиций в Среднюю Азию и на Дальний Восток; некоторые из них имели медико-антропологическую направленность. Например, летом 1928 года советско-немецкая группа венерологов, серологов, врачей и других экспертов отправилась в Бурят-Монгольскую АССР для исследования высокой распространенности сифилиса среди бурятов в этой республике и для проверки влияния одного из лекарств на ход болезни[915]. С советской стороны в экспедиции участвовали два этнографа (в том числе Капитолина Вяткина из КИПС), которые на основе социально-гигиенического подхода изучали культурные причины распространенности данной болезни среди бурятов. Эти этнографы исследовали здоровье и санитарные практики местного населения и расспрашивали бурятов об их сексуальной жизни. И советские, и немецкие ученые характеризовали бурятов как «первобытный» народ с «отсталой» культурой, стоящий на грани вымирания. Но только советские исследователи сделали серьезную попытку оценить бурятскую культуру, которая, с их точки зрения, отражала экономические и социальные условия – а потому была способна к изменениям[916].

Бурят-Монгольская экспедиция еще не закончилась, а советские и немецкие генетики, патологи и другие эксперты уже планировали еще более амбициозную программу систематического совместного исследования «человека». В 1927 году советские и немецкие эксперты и правительства начали переговоры об учреждении германо-советской Лаборатории расовых исследований (Forschungsstätte für Rassenforschung) со специализацией на конституциональной медицине и патологии заболеваний. В конце 1927 года был основан филиал в Москве, а в 1930 году второй филиал – в Тбилиси, в Грузинской ССР. На базе тбилисского филиала немецкие и советские ученые начали изучать распространенность определенных заболеваний среди разных народностей Грузии и других регионов Кавказа[917].

Начало совместных немецко-русских расовых исследований на Кавказе совпало с подъемом национал-социализма в немецких университетах. В следующие два года отношения между советскими и немецкими учеными стали натянутыми, поскольку советские руководители начали воспринимать немецкие расовые теории как идеологическую угрозу. В Советском Союзе в дискуссиях с советскими коллегами немецкие патологи и антропологи по-прежнему определяли «расу» в «нейтральных» терминах, как «дифференцирующий фактор»[918]. Но в самой Германии антропологи укрепляли связи с «нордическим движением» и в расоведении совершался выраженный поворот к социобиологизму[919]. Замечания немецких ученых в Советском Союзе, что некоторые народности, например буряты, «примитивны», а их культуры «отсталы», приобретали новые обертоны, враждебные самим основам советского проекта, так как сочетались с утверждениями немецких антропологов в Германии, что существуют высшие и низшие расы – и что низшие расы, естественно, обладают «низшими культурами», не поддающимися реформированию. Именно в этом контексте «раса» стала для советского режима «проблемой».

Сталинская амбициозная программа экономических и социальных преобразований – его «революции сверху» – была в высшей степени прометеевским замыслом[920]. Кампания быстрой индустриализации и «сплошной коллективизации» сельского хозяйства, начатая в 1929 году, имела целью закрыть зияющий провал между «идеалом» и «реальностью» Советского Союза и ускорить движение к социализму. Советские экономисты и теоретики считали коллективизацию краеугольным камнем этого проекта. Объединение крестьян и кочевников в колхозы и совхозы должно было увеличить сельскохозяйственное производство и поддержать индустриализацию, а также усилить административный контроль, осуществляемый советской властью в сельских районах, которые до сих пор избегали государственного охвата[921]. Кроме того, коллективизация, изменив экономическую базу и уничтожив традиционные формы социальной организации, должна была ускорить этноисторическое развитие населения. Это было особенно важно в тех регионах, где много людей жило родо-племенным строем. Действительно, из официальных отчетов можно извлечь по крупицам свидетельства того, что национальные (организованные по национальному принципу) колхозы должны были функционировать как маленькие национально-территориальные единицы – как инкубаторы для взращивания советских наций, механизмы двойной ассимиляции. Посредством национальных колхозов роды, племена и народности должны были прикрепиться к конкретным национальным территориям и языкам, вовлечься в коллективный труд и выработать у себя «советское» мировосприятие[922].

На практике первая волна коллективизации столкнулась с непомерными трудностями. В 1930 году чиновники Колхозцентра Наркомата земледелия сообщили, что крестьяне и кочевники во всех сельских местностях Советского Союза забивают свой скот, сражаются с коллективизаторами и массово бегут из своих деревень[923]. Согласно отчету Колхозцентра, одной из самых серьезных проблем в нерусских регионах было взаимное незнакомство: коллективизаторы зачастую не знали «местных языков и национально-бытовых и хозяйственных особенностей национальных районов», а большинство крестьян и кочевников не понимали своей роли в революции[924]. Еще хуже, с точки зрения чиновников Колхозцентра, было то, что кулаки, родовая знать и другие «классовые враги» пользовались в своих интересах невежеством коллективизаторов и страхами местных жителей. Например, в первую волну кампании коллективизаторы (иногда из невежества, иногда из желания потрафить местным жителям) позволяли организовывать колхозы в Средней Азии, Сибири и на Дальнем Востоке «по родовому признаку». Это привело к широкому распространению «родовых колхозов», что, по мнению Колхозцентра, играло на руку главам родов, на новых должностях продолжавшим эксплуатировать свою родню и манипулировать ею[925].

Летом 1930 года Колхозцентр и его Национальное бюро (которое содействовало колхозному строительству в нерусских регионах) инициировали программу политического просвещения и наблюдения[926]. Для коллективизаторов и работников политпросвета Колхозцентр организовал специальные курсы по местным культурам, структурам родства и в некоторых случаях по языкам коллективизируемых регионов, а для колхозников – программы политического просвещения[927]. С целью продвижения своей политики Колхозцентр разослал по своим региональным отделениям анкету с подробными вопросами об этнических, экономических и социальных характеристиках местных колхозов, о «колхозном быте» и об отношении колхозников к революции[928]. Также Колхозцентр привлекал экспертов, включая этнографов, к работе в качестве инструкторов и запрашивал у них этнографические данные о нерусских регионах, где уже проходила или планировалась коллективизация[929].

Именно в таком контексте советские лидеры призвали этнографов и антропологов не только дать информацию о населении, но и доказать, что все народности Советского Союза способны участвовать в социалистическом строительстве. На фоне разрухи в сельской местности советский режим особенно болезненно воспринимал заявления немецких антропологов, что социализм «никогда не будет построен при расовом качестве современного человека»[930]. Кроме того, советские руководители рассчитывали, что новые антрополого-этнографические исследования послужат оружием против «великорусского шовинизма» в Советском Союзе и подорвут распространенное «среди широкой публики, а также советских работников и даже в литературе» «представление о том, что туземное население, даже поставленное в благоприятные экономические и социальные условия, не может достигнуть того уровня физического развития и трудовых ресурсов, какими обладает русское население»[931].

С 1929 по 1932 год, в разгар сталинской «революции сверху», советский режим устанавливал контроль над учеными и требовал, чтобы все науки основывались на марксистско-ленинских (научно-социалистических) принципах. В эти годы важные научные учреждения, включая Академию наук, были реорганизованы и наука в целом была переориентирована на прикладные задачи[932]. В 1930 году КЕПС и две другие структуры (Комиссия экспедиционных исследований и Особый комитет по исследованию союзных и автономных республик) были объединены в новое учреждение Академии наук: Совет по изучению производительных сил СССР (СОПС). Он считался планирующим органом национального значения, нацеленным на улучшение координации научных исследований с задачами пятилеток[933]. Совместно с Госпланом и госплановским Бюро по изучению производительных сил СОПС организовывал комплексные экспедиции (включавшие географические, геологические, антропологические и другие отряды), направленные на продвижение кампаний коллективизации и индустриализации[934]. Повестка СОПС основывалась на немецкой модели прикладной науки, укоренившейся в Советском Союзе в 1920‐х годах. Но это представление о прикладной науке теперь восхвалялось как отличительно «советское» и специально приспособленное к уникальным особенностям советского централизованного экономического планирования.

Именно в эти годы, когда советские руководители стремились «построить социализм в одной стране», границы между Советским Союзом и Западом начали закрываться. Партия изолировала, шельмовала и иногда арестовывала многих видных советских ученых за некритическое заимствование «буржуазных идей» и «псевдонаучных теорий». Она призывала к самокритике и требовала неусыпной идеологической бдительности[935]. В этой напряженной политической обстановке советско-немецкое научное сотрудничество начало распадаться, хотя не настолько быстро и не в такой полной мере, как можно было ожидать. Обе стороны много вложили в это сотрудничество: советские администраторы и эксперты не хотели возвращать дорогое научное оборудование, купленное Лабораторией расовых исследований, а немецкие эксперты стремились завершить свои исследовательские программы. Кроме того, и советское, и немецкое правительства признавали важность научных связей для поддержания открытости дипломатических каналов. Несколько лет советские руководители терпели присутствие немецких патологов и других экспертов в Советском Союзе, а правительство Германии продолжало финансировать этот институт[936].

Тем временем советский режим призвал антропологов и этнографов из Академии наук в Ленинграде объявить научную войну биологическому детерминизму. Эту задачу возложили в основном на Институт по изучению народов СССР (ИПИН), преемник КИПС. В нем работали по большей части этнографы из КИПС и их бывшие ученики. Директор ИПИН Марр заслужил репутацию «марксистского мыслителя» своими лингвистическими теориями (согласно которым «язык и мышление есть надстроечные феномены, чья эволюция отражает эволюцию экономического базиса»), а также неистовой критикой западноевропейских ученых, связывавших культуру с расой[937]. ИПИН продолжал большую часть трудов КИПС, но также осваивал новые области, ориентируя свои исследования в основном на «пропаганду социалистического строительства» в национальных республиках и областях[938]. Например, Группа по изучению национального состава и этногенетических процессов ИПИН изучала процесс консолидации родов и племен в народности и национальности и обеспечивала Наркомат земледелия новыми подробными этнографическими картами сельских регионов для облегчения организации национальных колхозов[939].

После 1931 года все этнографы ИПИН вступили в борьбу против «фашистских расовых теорий», а возглавили эту атаку две группы: одна – докапиталистических отношений и соцстроительства, другая – «Человек как производительная сила». Обе эти группы взялись доказать, что развитие человека определяется не расовым типом, а экономическими и социальными условиями. Группа «Человек как производительная сила» в сотрудничестве с Госпланом и СОПС оценивала население как производительную силу и изучала возможность его «рационального применения» в хозяйственном производстве. Она проводила этнографические, медицинские и антропологические исследования по всему Советскому Союзу, изучая соотношение между «социально-экономическими условиями» и «биологическими особенностями» разных народностей, а также оценивая влияние этого соотношения на «характеристики местного населения как запаса трудовых ресурсов». Антропологи группы делали антропометрические измерения, определяли группы крови и проводили трудовые эксперименты, оценивая физиологические функции людей из разных народностей и классов до и после работы. Этнографы группы изучали структуры родства, быт, местную организацию труда и соотношение между трудом и самосознанием (классовым и национальным). И этнографы, и антропологи стремились доказать, что все народности СССР «способны» и что переход к новым коллективным и механизированным формам труда приведет к позитивным изменениям в конституциональном облике населения[940].

С 1930 по 1933 год, во время первой и второй пятилеток, этот отдел ИПИН направлял свои отряды на заводы, строительные площадки и в колхозы всего Советского Союза (часто в связи с более масштабными экспедициями СОПС), чтобы исследовать группы населения, переживающие крупные хозяйственные перемены. Один из первых таких отрядов по изучению «человека» отправился в 1930 году на Крайний Север в связи с экспедицией СОПС по исследованию потенциала разработки апатитов в Хибинских горах. Этот отряд возглавлял этнограф Давид Золотарёв, изучавший лопарей (лапландцев), карел и русских в районе озера Имандра[941]. По завершении работы антропологи отряда определили все три группы как «способные», но этнографы сообщили об отсутствии реальных свидетельств «перелома от старого к новому». Они написали, что в регионе царят традиционные порядки и, в частности, лопари демонстрируют «совершенно механическое участие в социалистическом строительстве и непонимание его». Старые обычаи и практики настолько укоренились, что «не используется… в плановом порядке местное, коренное население края как производительная сила». Например, лопари рыбачат только для себя и отказываются вступать в кооперативы, которые могли бы обеспечить продовольствием весь регион. Экспедиция к лопарям послужила образцом для последующих экспедиций[942]. Однако после 1931 года, когда Золотарёв и другие попали под огонь критики за неприменение «классового подхода» в своих исследованиях, этнографы ИПИН стали обвинять «местных кулаков» и других «классовых врагов» в торможении развития «отсталых» народностей вроде лопарей[943].

Группа докапиталистических отношений, со своей стороны, приняла за отправную точку ту идею, что «отсталость» есть результат неравномерного исторического развития. Она изучала местный быт, собирала фольклор и стремилась доказать, что культура – это не выражение врожденных расовых признаков (как утверждали немецкие антропологи), а часть «надстройки» и будет эволюционировать благодаря тому, что население усвоит новые коллективные формы хозяйства. Некоторые этнографы из этой группы приняли непосредственное участие в ускорении «социалистической реконструкции быта» в национальных республиках и областях – например, занимаясь культурно-просветительской работой среди женщин и создавая алфавиты для «неразвитых» народностей[944]. Внутри этой группы также была Колхозная подгруппа, которая изучала колхозное строительство и содействовала ему. Летом 1930 года Колхозная подгруппа изучала земледельческие, лесные, скотоводческие, хлопководческие и другие колхозы в Ленинградской области, Белоруссии, в кавказских и среднеазиатских республиках[945]. С помощью анкеты, составленной этнографом Дмитрием Зелениным, она собирала общую информацию о каждом колхозе, уделяя особое внимание структурам родства, положению женщин и «борьбе» нового быта против старого[946].

В 1931 году Колхозная подгруппа совместно с Колхозцентром Наркомата земледелия занималась изучением и каталогизацией «пережитков» и борьбой с ними. В следующие несколько лет эти две группы исследовали «пережитки докапиталистического периода» в Средней Азии, Сибири, отдельных частях Кавказа и «пережитки капиталистического периода» в Белоруссии, на Украине и в отдельных частях РСФСР. В регионах со значительным населением «докапиталистической формации» эксперты уделяли основное внимание родо-племенным отношениям, «первобытным» религиозным верованиям вроде шаманизма и старались доказать, что «малые народности СССР» действительно смогут развиваться и процветать, как только будут искоренены негативные влияния. В регионах же со значительным населением «капиталистической формации» эксперты изучали борьбу за «новую пролетарскую культуру», присоединялись к борьбе против кулаков и «буржуазных националистов» и работали над трансформацией народностей и национальностей в «советские» нации[947]. По всей стране эксперты изучали и атаковали «великорусский шовинизм» – «пережиток», который, казалось, существовал везде, где жили русские крестьяне. Эксперты отделяли «просвещенный» русский рабочий класс, возглавлявший борьбу за советскую пролетарскую культуру, от «буржуазной» русской нации прошлого с ее «предательским» кулацким элементом[948].

Исследователи из ИПИН изучали в основном «бывшие колониальные народы» Российской империи, развитию которых в период «великого перелома» уделялось особое внимание. Весной 1931 года ИПИН и СОПС организовали три исследовательских отряда с эксплицитной целью опровержения заявлений немцев, что народы «советского Востока» не способны адаптироваться «как к новым формам коллективного хозяйства, так и [к] различным видам индустриализации страны»[949]. Два отряда имели антрополого-этнографическую направленность и были связаны с группой ИПИН «Человек как производительная сила»; один отправился в Бурят-Монгольскую АССР, а другой – в Амгунь-Селемджинский горный регион Дальнего Востока. Третий отряд, этнографический, был связан с Группой докапиталистических отношений ИПИН и отправился в Ойротскую автономную область в Западной Сибири[950].

Советские планировщики и эксперты считали Сибирь и Дальний Восток важными экспериментальными площадками советского проекта, в основном из‐за их статуса бывших колоний Российской империи. Экспедиции в Ойротскую автономную область и Амгунь-Селемджинский регион должны были доказать, что «отсталые» народы «Востока», такие как тунгусы, могут развиваться, если поместить их в благоприятные экономические и социальные условия. Ученые из ИПИН считали, что «недоразвитость» этих народов обусловлена не их «расовым типом», а «историческими условиями» – например, экономической эксплуатацией в эпоху империи – и потому преодолима[951]. Где только возможно, эксперты должны были показать, что революция превращает «феодальные» племена и роды в национальности, которые активно участвуют в советском проекте и сами колонизуют свой край, а не подвергаются колонизации[952]. В тех случаях, когда эволюция населения не выглядела очевидной, эксперты должны были выявлять «особые пережитки» прошлых эпох и освещать «их роль в классовой борьбе как орудия в руках наших классовых врагов»[953].

Бурят-Монгольская АССР, в частности, считалась идеальным местом для полевой работы советских антропологов, потому что ее раньше изучали немецкие антропологи и потому что в ней имелось значительное «метисное» население. К 1931 году «расовое смешение» привлекало большое внимание мировой науки. В том году немецкий антрополог Фриц Ленц похвалил «Mein Kampf» Гитлера, а шведский антрополог Герман Лундборг опубликовал работу «Die Rassenmischung beim Menschen», в которой утверждал, что «расовое кровосмешение» порождает физически и умственно слабое потомство и ведет к «упадку и смерти культуры»[954]. Британские, французские, итальянские и американские антропологи развивали аналогичные теории, а европейские и американские политики играли на страхе перед расовым кровосмешением, отстаивая антииммиграционную политику[955]. Антропологи ИПИН и МАЭ критиковали доводы Ленца, Лундборга, «национал-фашиста Адольфа Гитлера» (чьи взгляды на «вред метисации» были хорошо известны) и итальянского фашиста Бенито Муссолини (выразившего озабоченность «сохранением чистоты расы» в своем обращении к Международной федерации евгенических организаций, чье совещание проходило в Риме в 1929 году)[956]. Эксперты ИПИН и МАЭ отмечали, что даже в Советском Союзе циркулируют необоснованные и «антинаучные» теории «о неизбежном „вырождении“, „неполноценности“ и т. д. метисов»[957]. С идеологической точки зрения было крайне важно собрать данные для опровержения таких теорий о расовом смешении – советская идея интернационализма предполагала слияние разных национальностей (и метафорическое, и фактическое).

Все три отряда ИПИН–СОПС пользовались значительной институциональной поддержкой. Амгунь-Селемджинский антрополого-этнографический отряд был приписан к хорошо финансируемой экспедиции, нацеленной на содействие промышленной колонизации Дальневосточного края, и в частности на введение в «хозяйственный оборот» отдаленного Амгунь-Селемджинского региона с его редким населением и «еще не использованными… природными богатствами». Геологи, географы и биологи изучали местные залежи золота и искали потенциальные площадки для трудовых поселений, а антрополого-этнографический отряд изучал местное население бассейнов Амгуни и Уды[958]. Антропологи и врачи отряда проводили здесь сравнительные исследования конституции и трудоспособности коренного населения (тунгусов и негидальцев), а также русских и китайских поселенцев – оценивали их моторные навыки, быстроту, силу, сердечно-сосудистые функции и психологическое состояние под влиянием различных трудовых нагрузок, – чтобы доказать, что все они могут приспособиться к новым условиям труда[959]. В то же время экономисты и этнографы отряда изучали хозяйственные практики и быт этих сообществ. Экономисты помогали основной экспедиционной группе исследовать потенциал для развития сельского хозяйства, рыболовства и охоты в этом регионе, а также подыскивать лучшие для таких целей участки. Этнографы собирали информацию о структурах родства, семейных отношениях, быте и «мировоззрении» разных народностей. Вопрос о феодальных пережитках представлял для этнографов особый интерес: они документировали роль «пережиточных» социальных структур, таких как «родовой строй», в торможении «социалистической реконструкции экономии, идеологии и быта»[960].

Ойротский антрополого-этнографический отряд тоже исследовал «родовые пережитки», в данном случае в контексте коллективизации. Этот отряд был приписан к комплексной экспедиции Наркомата земледелия, нацеленной на содействие коллективизации Ойротской автономной области, – экспедиция картографировала луга и поля, которые еще не были введены в хозяйственный оборот и могли бы использоваться новыми скотоводческими совхозами[961]. Леонид Потапов (сотрудник ИПИН и этнографического отдела Русского музея) проводил в десяти национальных колхозах исследовательскую программу этнографического отдела «Пережитки родового строя – тормоз социалистического строительства в Ойротии»[962]. Эта программа (обсуждавшаяся в главе 5) основывалась на той позиции Колхозцентра, что родовые модели расселения и родовая организация землепользования и труда благоприятствуют главам родов и местным кулакам. Потапов стремился разоблачить этих и других «классовых врагов», пытавшихся «протащить родовые принципы в колхозное строительство»[963].

Бурят-Монгольский отряд «по изучению человека», в отличие от двух других, не был приписан к комплексной экспедиции, он отдельно финансировался Госпланом, Наркоматом здравоохранения и еще рядом учреждений. Антропологи и этнографы из ИПИН и МАЭ (под руководством антрополога Г. И. Петрова) изучали потенциал привлечения бурятов и бурятско-русских «метисов» к промышленному производству – в данном случае к работе на дубильных и стекольных фабриках[964]. Этот отряд проводил свои исследования в основном в Троицкосавском аймаке; там располагался Чикойский кожевенный завод, один из немногих, где работали буряты и бурятско-русские «метисы». Антропологи записывали истории болезней, определяли группы крови и проводили сравнительные исследования трудоспособности, измеряя мускульную силу и сердечно-сосудистые показатели бурятских, русских и бурятско-русских рабочих до и после работы на фабрике. Этнографы изучали условия труда и опрашивали рабочих по поводу их гигиенических практик. Также эксперты исследовали «три живущих поколения» семей «метисов» в окрестных деревнях. Антропологи проводили конституциональные исследования семей; этнографы собирали информацию о социальных классах семей и социально-экономических условиях в этом регионе до и после 1917 года[965].

Антропологи и этнографы всех трех научных отрядов выезжали в поле с поручением доказать или опровергнуть определенные теории, а потому отчеты экспедиций построены довольно шаблонно. По этим отчетам, однако, видно, что эксперты опирались на формирующийся официальный нарратив о советском развитии, но также одновременно и помогали его выстраивать. Согласно этому нарративу, который разрабатывался в статьях научных журналов и обретал визуальную форму в новых музейных экспозициях, народы Советского Союза должны были устремиться к социализму в соответствии с марксистской исторической шкалой, как только будут истреблены классовые враги. Этот нарратив изображал «великий перелом» как решающий поворотный момент, требующий интенсификации классовой борьбы: кулаки, муллы и другие классовые враги (все «живые пережитки») все сильнее пытаются саботировать революцию, а советский пролетариат героически борется за социалистическое будущее.

Потапов нашел в Ойротии именно те свидетельства, какие хотел найти: что «классовые враги» стоят на пути прогресса. В официальном отчете, опубликованном в 1932 году, он подтвердил, что коллективизация еще не покончила с родовыми пережитками. Как отмечал Потапов, «колхозники прекрасно знают о своей родовой принадлежности» и «родовые деления знают даже трехлетние ребятишки». Он привел несколько примеров господства «родовой организации труда» вопреки попыткам рационализировать труд. В одном колхозе агрономы разделили колхозников на сенозаготовительные бригады, но как только агрономы уехали, «о бригадной форме работы… речи не было» – колхозники ушли из бригад и реорганизовались по родовому признаку. По словам Потапова, в этом колхозе, как и в других родовых колхозах, уровень трудовой этики в целом был низок: колхозники «отдых устраивают каждую пятидневку», тогда как в колхозах, не подверженных родовому влиянию, «работали без перерыва по 10, по 15 дней». Вину Потапов возлагал на мулл, родовую знать и других классовых врагов. Он отмечал, что «20-летний парень» был назначен председателем, поскольку он «единственный в этом колхозе грамотный». Но фактически молодой человек подчинялся старейшинам своего рода[966].

Все победы и поражения коллективизации в Ойротии Потапов описывал в марксистско-ленинских терминах, настаивая, что «строительство алтайских национальных колхозов происходит в обстановке обостренной классовой борьбы» и что «недооценка этого обстоятельства неизбежно привела бы к грубейшим и вреднейшим политическим ошибкам». Он критиковал прежние этнографические работы об этом регионе, авторы которых во всем винили притеснение народов Западной Сибири русскими эксплуататорами, но замалчивали «факт классового расслоения» среди самих коренных жителей. Он отмечал, что, основываясь на одной научной литературе, которая «ничего не говорит о существовании классов в алтайском обществе», невозможно ни распознать реально идущую классовую борьбу в регионе, ни понять важность «ликвидации кулачества как класса». Потапов подтвердил официальную позицию советской власти, что в Ойротии существуют кулаки из числа коренных жителей и что классовая борьба среди местного населения будет в эпоху строительства социализма только усиливаться. Он предупреждал: «Недавние эксплуататоры, теперь потерявшие почву для своей деятельности, не складывают оружия. Они всячески стараются пролезть в колхоз и развалить его внутри… Если не удается пролезть в колхоз самим, действуют через своих ставленников, через родственников, сородичей»[967]. Всего несколькими фразами Потапов отмежевался от этнографов старшего поколения и подвел научную основу под конфискацию имущества и арест значительной части ойротского населения.

Опубликованный отчет Бурят-Монгольской экспедиции тоже подтвердил официальные положения, в данном случае о физической полноценности метисов. Как в нем отмечалось, данные, собранные экспедицией, – что одни и те же физические упражнения вызывают схожие эффекты у бурятов, русских и бурятско-русских метисов – позволяли категорически отвергнуть аргументы о физической слабости людей смешанной расы. Также подчеркивались выводы исследователей, что не раса, а «социальные условия» сильнее всего влияют на физическое развитие – как они и повлияли на рост, вес и физическую силу индивидов во всех трех группах. Судя по антропологическим и этнографическим данным из сельской местности, дети от бурятско-русских браков, выросшие в благоприятных гигиенических условиях и хорошо питавшиеся, развивались не хуже, а иногда и лучше, чем дети в моноэтнических (бурятских или русских) семьях[968]. Обсуждались в отчете и некоторые неудачи экспедиции, признавалось, что не все шло по плану. По словам антропологов, «кулацкая часть населения» распространяла слухи: сначала, что исследователи – слуги Антихриста, а затем – что они пытаются определить, «у кого русская кровь», чтобы впоследствии государство выгнало таких людей из Бурятии. Из-за этих слухов часть местного населения полностью отказалась сотрудничать с экспедицией. Другие истолковали интерес антропологов к их крови как свидетельство или доказательство того, что народность – биологическая черта, легко определимая по крови. Ирония этой ситуации не укрылась от внимания исследователей[969].

Как говорилось выше, те же советские антрополого-этнографические экспедиции, что были нацелены на опровержение немецких расовых теорий и доказательство «способности» всех людей, имели и зловещие последствия: они подвели научную основу под внутреннюю депортацию советских граждан и охоту на классовых врагов. Еще одним примером служат антрополого-этнографические исследования в незадолго до того образованной Таджикской ССР. В 1931 году антрополого-этнографический отряд ИПИН–СОПС отправился в Каратегин и Дарваз, горные регионы Таджикской ССР. Экспедицией руководил антрополог Вульф Гинзбург, а его заместителем был Саул Абрамзон (из ИПИН)[970]. Исследователи изучали «физическое развитие» таджиков, уделяя основное внимание связям между «антропологическим типом» и социально-экономическими условиями; они проводили сравнительные конституциональные исследования, изучали группы крови и делали антропометрические замеры бедняков, середняков, рабочих и «прочих»[971]. На основе этих исследований Гинзбург заключил, что «нет никаких оснований говорить о них [таджиках] как о народности слабой, мало подготовленной и мало способной к освоению физических и психических процессов труда». Напротив, вопреки перенесенным страданиям из‐за тяжелых экономических и социальных условий под властью Бухары, таджики развивались, а не вымирали. Более того, Гинзбург доказывал, что советское «социалистическое строительство» уже значительно повлияло на таджиков: благодаря введению среди них организованного коллективного труда и «прививке» таджикам «санитарной культуры» «мы… поведем к оздоровлению и укреплению физического развития их»[972].

Указывая на резкие физические и конституциональные различия между таджиками из разных социальных классов, Гинзбург делал вывод, что социально-экономические условия влияют на физические и конституциональные признаки и тем самым формируют «расовый тип»[973]. Судя по его отчету, таджикские крестьяне были ниже ростом, чем таджикские рабочие, у таджикских середняков животы были круглее и кость шире, чем у таджикских бедняков, а у таджикских рабочих плечи были прямее и мускулы развитее, чем у таджиков из остальных групп[974]. Распространяя полученные им результаты и данные других советских антропологов и этнографов на более широкий контекст, Гинзбург утверждал, что таджикские рабочие имеют больше общего с рабочими из Европейской России и других стран, чем со своими соплеменниками из иных социальных классов. Идея, что класс важнее этнического или национального происхождения, превращалась в официальную советскую установку. Несомненно, гинзбурговская характеристика физической дифференциации созвучна с марровской теорией и была навеяна ею – теорией лингвистической дифференциации, согласно которой «язык одного класса во всех своих типологических признаках будет ближе к языку того же класса другой этнической группы, чем к языку другого класса той же этнической группы»[975].

Из утверждения Гинзбурга, что таджики в целом «способны» и что те из них, кто занят в коллективном труде, здоровее и «развитее» своих соплеменников, следовал вывод: переселение бедных таджикских крестьян с гор на равнину для работы в хлопководческих колхозах соответствует таджикским национальным интересам. Но антропологические и медицинские исследования таджикского населения, переведенного из Дарваза в хлопководческие колхозы в долине реки Вахш, этого не подтверждали. По словам экспертов, множество таджикских переселенцев в разгар хлопкоуборочного сезона заболело малярией. Это имело значительные экономические последствия для республики и всего Советского Союза: распространение малярии среди таджиков сорвало «все плановые мероприятия, которые… [проводились] в Таджикистане для освоения больших площадей под хлопок» и требовали больших трудозатрат[976]. Некоторые антропологи и врачи полагали, что таджикские горцы, будучи новоселами на равнинах, «меньше знакомы с малярией, более восприимчивы к ней»[977]. Но что это означало для рабочей гипотезы антропологов, согласно которой все народы способны адаптироваться к новым условиям труда?

Данный вопрос вызвал горячую дискуссию на I Конференции по изучению производительных сил Таджикистана, проводившейся в республике весной 1933 года. В рамках конференции группа «Культура и изучение человека», которую возглавлял Ольденбург и в которой участвовали Абрамзон, Петров, Иван Зарубин, другие эксперты из Ленинграда и представители Наркомата здравоохранения Таджикской ССР, рассмотрела открытия Гинзбурга на сессии по социальной гигиене[978]. Эксперты похвалили антропологическую работу Гинзбурга, доказавшую, по их мнению, что «социальные условия, в широком смысле этого слова, являются совершенно реальным фактором расогенеза»[979]. Что же касается вопроса о заболеваниях среди таджикских переселенцев, то эксперты предположили, что и здесь следует уделить основное внимание социальным, а не биологическим факторам. Восприимчивы ли к малярии горные таджики больше, чем местные жители, – бессмысленный вопрос: советское правительство может полностью уничтожить эту болезнь в регионе массовыми санитарными мерами. Один из представителей Наркомздрава Таджикской ССР призвал осушать болота, отодвигать деревни подальше от рисовых полей, обеспечивать их питьевой водой лучшего качества и обучать жителей гигиене. Он также призвал подготовить больше медицинского персонала и отметил крайнюю нехватку врачей и медсестер, знающих местные языки[980].

Это обсуждение эпидемии малярии вызвало на сессии конференции общую дискуссию о необходимости более энергичных кампаний в области здравоохранения и культуры. Эксперты считали необходимым внедрять советскую медицину «в самые глухие уголки Советского Союза», чтобы одолеть местных знахарей, колдунов, мулл и другие «пережитки» дореволюционного прошлого. Абрамзон жаловался, что таджикские крестьяне и рабочие по-прежнему ходят за избавлением от болезней к традиционным целителям и к святым местам; он рассказал, как в одном районе таджики паломничают к большому мавзолею рядом с горячим источником, где почва якобы обладает целебной силой. Классовые враги, объяснял Абрамзон, используют эти верования и с их помощью укрепляют свою власть над местными жителями[981]. Он отмечал, что еще бóльшая проблема – таджикские рабочие, которые заявляют, будто сами обладают целительскими способностями. Абрамзон рассказал о «разоблачении» одной таджикской работницы, которая якобы имела «силу сглаза» и торговала своими знахарскими услугами. Как оказалось, эта работница была членом местной Комиссии по улучшению быта рабочих, возглавлявшей борьбу против традиционных верований! И Абрамзон, и Ольденбург отмечали, что улучшение состояния медицины в этом регионе важно «и в медицинском, и в антирелигиозном отношении»[982]. Один из экспертов предупреждал, что, если власти не вмешаются, местные жители будут по-прежнему обращаться «к мулле, чтобы он прочитал что-нибудь из Корана или выписал какой-нибудь амулет»[983].

В Таджикистане этнографы уперлись в тот же тупик, что и повсюду: изменения в экономике должны были породить изменения в культуре, но глубоко укоренившаяся культурная отсталость тормозила процесс экономической трансформации. Чтобы справиться с этой проблемой, режим и его эксперты инициировали кампанию культурной революции в Средней Азии и во всем Советском Союзе. Начиная с 1931 года ИПИН определял культурную революцию как кампанию просвещения народа и искоренения тех элементов верований, быта, сознания и культуры, что были «пережитками докапиталистических формаций» или «остатками капитализма»[984]. В среднеазиатских республиках, в Сибири и на Дальнем Востоке это означало политику консолидации родов и племен в национальности, которые в конце концов должны были стать «советскими» нациями. На I Конференции по изучению производительных сил Узбекистана, проводившейся в 1932 году, была сессия о культурной революции. Ее заседания были посвящены «историческому фронту» в Узбекистане, созданию нового узбекского алфавита и «узбекской советской литературы», а также «проблеме коммунально-жилищного строительства и переустройства городов в Узбекистане»[985]. В ходе конференций по изучению производительных сил Таджикистана (1933 год) и Бурят-Монгольской АССР (1935 год) проходили аналогичные заседания, посвященные созданию и стандартизации национального языка, литературы и истории, «коренизации» национальных учреждений и другим аспектам советского нациестроительства[986].

В те же годы ИПИН инициировал кампании культурной революции и среди «развитых» (или «европейских») национальностей Советского Союза, таких как русские, украинцы и белорусы[987]. У этих народов эксперты уделили основное внимание ликвидации национального шовинизма и кулацких ценностей («пережитков» капиталистической эпохи), а также документированию «советизации» убеждений, социальных структур, идентичностей и быта. В некоторых районах этнографы записывали автобиографии «исключительных» колхозников – таких, как в прошлом «темные, забитые и неграмотные» крестьянки, которые вступали в женское движение, помогали революционизировать свои деревни и становились председательницами колхозов[988]. Одна комплексная экспедиция в лесные края Украинской и Белорусской ССР и смежные районы РСФСР в 1932–1933 годах изучала «культурную революцию и проблему социалистического быта колхозов». Антрополого-этнографический отряд экспедиции участвовал в колхозной работе и помогал «выявлению кулацких элементов», сопротивлявшихся переходу от капиталистических к социалистическим формам и ценностям. Антропологи изучали физическую конституцию трудящихся и проводили исследования в области социальной гигиены, этнографы документировали «пережитки» в хозяйственной деятельности, культуре и сознании колхозников и изучали усиление «классовой борьбы»[989].

Когда в 1933 году Адольф Гитлер стал канцлером, он объявил, что «расовый вопрос» является самой фундаментальной проблемой для Германии, и пообещал официальную поддержку немецким ученым, исследующим расовую антропологию и расовую гигиену (немецкий вариант евгеники). Многие немецкие антропологи приветствовали возможность реализовать свои расовые теории на практике – с помощью расоведения (Rassenkunde) приблизить «новую эпоху расово-биологической революции». В немецких журналах по общественным наукам публиковались статьи в поддержку трансформации Германского рейха посредством расовой политики, а именно путем культивации определенных расовых признаков[990]. В 1933 году также произошли важные перемены в институциональной организации советских общественных наук – отчасти в виде реакции на эти перемены в Германии, отчасти в связи с «большевизацией» Академии наук СССР[991]. В мае Лаборатория расовых исследований по требованию ее советских научных сотрудников была переименована в Институт географической патологии; советско-немецкое сотрудничество в этом институте продолжалось до 1937 года, но в гораздо более урезанной форме[992]. Осенью 1933 года ИПИН и МАЭ были объединены в новый Институт антропологии и этнографии (ИАЭ). В этом новом институте этнографы и антропологи со всего Советского Союза совместными усилиями изучали и пропагандировали физико-конституциональное и социально-историческое развитие населения[993].

После 1933 года советские физические антропологи в ИАЭ и других учреждениях удвоили усилия по созданию новой области советского расоведения, применив эксплицитно «нерасистский подход» к естественно-научному исследованию расы. Физические антропологи действовали в ответ на прямой призыв советского руководства определить расу в марксистско-ленинских терминах и доказать, что она не имеет никакого влияния на «исторический процесс»[994]. Некоторые антропологи выражали озабоченность тем, что создание советского расоведения будет чрезмерной уступкой нацистскому мировоззрению с его одержимостью расой. Но советские руководители настаивали: для разоружения нацизма, ставшего серьезной идеологической угрозой, необходимы прочные эмпирические доказательства. Резюмируя официальную позицию, один из антропологов объяснял, что, «если бы расовые теории ограничивались сферой биологии, в этом случае можно бы было просто отмахнуться от них», однако вызов со стороны немецких расовых теорий следует принять, поскольку они переносят «биологические закономерности в общество». Опаснее всего, по словам этого антрополога, была попытка немцев «представить расоведение как научное идеологическое обоснование политической теории и практики»[995].

Но как определить расу в марксистско-ленинских терминах? Советские эксперты объясняли в журналах по общественным наукам и популярных публикациях, что расы – это «группы людей», сложившиеся в результате человеческой эволюции и «исторического развития», имеющие общие «внешние» или «физиологические» признаки, например тип волос, цвет кожи, рост человека и черты лица[996]. Эти физиологические признаки не коррелируют с поведенческими и «ни в каком случае» не могут использоваться «для определения политического подхода к той или иной группе людей»[997]. Советские антропологи отвергали «субъективно-идеалистическую трактовку», утверждавшую, что раса «не существует», но доказывали, что «современный расовый лик земли» следует понимать как «фазу». Относительная «географическая изоляция» народов «в доклассовом обществе» способствовала формированию рас; физиологические различия развились «вследствие климатических, социальных и других факторов окружающей обстановки» и «в течение длительного исторического периода» передавались «из поколения в поколение»[998]. Когда общества мигрируют, говорили эксперты, или переходят в другие экономические условия, происходят значительные изменения расовых признаков. (В этом вопросе советские антропологи были едины с американским антропологом Францем Боасом, который провел компаративное исследование американских и европейских евреев и итальянцев и обнаружил свидетельства влияния среды на расовые признаки[999].) Кроме того, по мере развития человечества от первобытных обществ через феодальные к классовым расы смешиваются и расовые признаки становятся менее выраженными. По мере дальнейшего его продвижения по марксистской шкале исторического развития расовые различия будут сглаживаться сильнее и когда-нибудь полностью исчезнут[1000].

Советские антропологи призывали изучать процесс расового смешения, которое, как они считали, станет более выраженным в Советском Союзе с продолжением индустриализации. Объявляя вполне доказанной физическую полноценность метисов – напоминая, что в Советском Союзе «целый ряд республик и областей» имеет смешанное население из «белой и желтой расы» и что «успехи этих миллионов на фронте хозяйственного и культурного строительства» велики, – антропологи утверждали: изучение расового смешения может прояснить процесс наследования и сложную взаимосвязь между факторами наследственности и факторами среды[1001]. Эти эксперты полагали, что такое исследование может значительно расширить научные знания о некоторых конституциональных признаках, например об иммунитете разных групп к определенным заболеваниям[1002].

Притом что немецкие антропологи 1930‐х годов обычно воспринимали расы и национальности (или нации) как одно и то же, советские эксперты старались объяснить различие между этими категориями. Как считали советские антропологи и этнографы, тот же исторический процесс, благодаря которому происходит постепенное «снятие» расовых различий, содействует «объединению людей» в новые сложные социально-исторические единицы – национальности и нации, – основанные на общности языка, культуры и образа мыслей (сознания)[1003]. Эти эксперты подкрепляли утверждения советских руководителей о том, что раса и национальность совершенно разные вещи: что люди одной расы могут принадлежать к разным национальностям, что все национальности состоят из людей разного расового происхождения и что «сами расовые типы являются отвлечениями от вариации расовых признаков» внутри национальностей. Советские антропологи предлагали расоведам взяться за «биологическую проблему расообразования» – исследовать расовые признаки, все еще сохранившиеся внутри национальностей, чтобы осветить социально-исторические процессы этногенеза (приведшие к формированию современных национальностей и наций). Антропологи отмечали, как и Вишневский несколькими годами ранее, что расовая дифференциация часто идет параллельно лингвистической дифференциации и миграциям, и предлагали расоведам сообща с историками и лингвистами отслеживать происхождение разных национальностей и наций начиная с «доисторической эпохи» первобытного коммунизма[1004].

Пока советские антропологи размышляли о роли расоведения в освещении генезиса национальностей и наций, советские этнографы думали о связях между национальным самосознанием, культурой и происхождением. Эксперты отмечали, что в настоящий момент люди, составляющие национальность или нацию, объединены рядом признаков, включая национальное самосознание. Но сами по себе национальности и нации – результат долгой социально-исторической эволюции, происходившей по «закону стадиальности»[1005]. В статье 1934 года в журнале «Революция и национальности» объяснялись в этих социально-исторических терминах основные атрибуты нации, национальности и народности. Как писал автор статьи, термин «нация» относится к государствообразующему народу со своей собственной территорией «и с другими государственными атрибутами», включая общий язык, хозяйственную жизнь и культуру, которые нация «получила в течение целого исторического процесса развития». Термин «национальность» относится к народу, имеющему национальное самосознание, но еще не приобретшему остальные главные атрибуты нации: общность территории, языка, хозяйственной жизни и культуры. Термин «народность» обозначает народ со своими национальными особенностями независимо от наличия национального самосознания[1006]. К 1934 году эмпирическое подтверждение того положения, что процесс социально-исторической эволюции при советской власти продолжается и ускоряется – что народности сливаются в национальности, а национальности в советские нации, – уже стало важным инструментом демонстрации успехов революции[1007].

Хотя советские руководители продолжали настаивать, что когда-нибудь в будущем (после победы социализма в мировом масштабе) национальные различия поблекнут и нации сольются, существовало общее мнение, что до того – на протяжении «длительного переходного периода» – советские нации с отдельными национальными культурами будут развиваться и процветать[1008]. С 1936 года в Государственном этнографическом музее начали обсуждать планы новой постоянной экспозиции под названием «СССР – братский союз народов», в которой прослеживалась бы эволюция всех советских национальностей и наций согласно марксистской шкале и демонстрировался бы «расцвет» их национальных культур и хозяйств в условиях социалистического строительства[1009]. Важно, что в эти годы Государственный этнографический музей в сотрудничестве с другими учреждениями культуры стремился осветить эволюцию русских и создание советской русской национальной культуры. Советские руководители и эксперты первоначально характеризовали русских, государствообразующий народ бывшей Российской империи, как «великодержавных шовинистов». В середине 1930‐х годов советский режим объявил, что национальное угнетение на территории СССР почти уничтожено и у всех братских народов развиваются их национальные культуры. В этих новых условиях, после «великого перелома», было бы анахронизмом по-прежнему считать русских «угнетающей нацией», и это играло бы на руку нацистской теории, что нации обладают сущностными признаками.

На таком фоне режим и его эксперты старались показать, что русский народ, как и другие народы СССР, развивался по стадиям марксистской шкалы и принял свою современную форму под эгидой советской власти. Этому были посвящены новые книги советских историков и этнографов, где они рассказывали о переходе от великорусского прошлого к советско-русскому настоящему[1010]. Новый исторический нарратив не прославлял имперского русского прошлого и не означал «отступления» от сталинской революции[1011]. Он признавал и достижения, и злодеяния царистского государства. Но в первую очередь он прославлял русский пролетариат – самую «прогрессивную» часть бывшей «угнетающей нации», ту часть, что служила авангардом революции и стала ядром новой советской русской нации. Отмечалось, что национальная культура последней значительно отличается от традиционной русской национальной культуры, которая во многом основывалась на русском православии и культуре крестьян[1012]. Авторы музейных экспозиций и исторических текстов, прославлявших советскую русскую нацию как «первую среди равных», ссылались не на национальное прошлое русских и не на их врожденные качества, а на «историческую роль» русского пролетариата.

Перед лицом нацистской угрозы на советских экспертов сильно давили, заставляя демонстрировать, что «национальная культура» выражает не исконные расовые признаки, а результаты социально-исторического процесса. Политическая важность этого возрастала в связи с тем, что нацисты использовали немецкий «отечественный национализм» (с точки зрения которого «заграничные немцы» считались «полноправными членами» немецкой нации) как политическое оружие в программе построения grossdeutsches Reich (Великогерманского государства)[1013]. На I Всесоюзной фольклорной конференции (проходившей в Ленинграде в 1936 году) советские этнографы и фольклористы критиковали своих немецких коллег не только за приравнивание расы к нации и идеализацию «кулачества» как истока национальной культуры, но и за призывы к этническим немцам всего мира вернуться в родную Германию[1014]. Немецкие эксперты в своих работах характеризовали немецкую культуру как выражение примордиальной немецкости, связанное с «происхождением по крови», и это приобретало угрожающий тон, поскольку нацистское государство объявило о своем праве вмешиваться в дела «этнических немцев» – в том числе и живших на советской территории[1015].

Сознавая опасность эссенциализации национальной культуры, этнографы ИАЭ и Государственного этнографического музея подчеркивали, что музыку, литературу, танец и другие средства выражения культуры нельзя рассматривать в отрыве от социально-исторического контекста. Эти эксперты утверждали, что необходимо уделять особое внимание отличительным характеристикам национальных культур (русской, немецкой, узбекской и др.), сложившихся в результате достаточно долгого исторического развития при советской власти[1016]. Например, важно было показать, что узбекская национальная культура есть продукт не примордиальной «узбекскости», а исторического процесса развития узбеков, разворачивавшегося в советском контексте. До конца 1930‐х годов советские этнографы и другие эксперты искали элементы национальных культур, воплощавшие в себе принцип «национальное по форме и социалистическое по содержанию». Из-за требований документировать этот аспект социально-исторической эволюции эксперты иногда сами вмешивались в процесс культурного производства.

Яркие примеры такого явления дает советский фольклор, который в начале 1930‐х был включен в предметную область советской этнографии. С 1920‐х годов советские фольклористы ездили по селам СССР в поисках песен, танцев и сказок о революции, Гражданской войне, Ленине, Сталине и о «новой жизни». Успехи были скромны. Затем в середине 1930‐х, вопреки протестным заявлениям, что невозможно «производить народные песни и сказки, как выращивают зерно и изготовляют тракторы», фольклористы из фольклорного отдела ИАЭ и других учреждений взяли «производство фольклора» в свои собственные руки[1017]. Эти эксперты сопровождали национальных народных поэтов в поездках за новым материалом в колхозы и на заводы и помогали сочинять новые произведения. Например, один фольклорист (Викторин Попов) помогал северной сказительнице Марфе Крюковой «размещать определенные события в правильной исторической последовательности» и даже знакомил ее с биографиями Ленина, Сталина и героя Гражданской войны Чапаева[1018]. Эти новые работы, представленные как оригинальные сочинения народов СССР, служили доказательством не только достижений революции на культурном фронте, но и теорий самих этнографов.

Наиболее впечатляющим результатом этих усилий была публикация в 1937 году (под руководством сотрудников редакции «Правды») сборника под названием «Творчество народов СССР». В томе объемом около 600 страниц были опубликованы рассказы, песни и поэмы, якобы переведенные с языков почти всех официальных национальностей[1019]. Несколько лейтмотивов проходило через всю книгу, с их помощью подчеркивался общий опыт советских национальностей в эпоху строительства социализма. Одной из популярных тем было возникновение «нового народа». В украинской оде «Трактористки» (посвященной четырем трактористкам), в коллекции русских частушек о колхозном бригадире «Песни ударниц» и в узбекской песне «Девушка-колхозница» прославлялись роли, которые могли играть в Советском Союзе и мужчины, и женщины[1020]. Но самой популярной темой была трансценденция, переход к новому миру. Стихи и песни, якобы сочиненные почти во всех национальных республиках и областях, описывали революцию и коллективизацию сельского хозяйства как важные моменты трансформации и просвещения. В эвенкийской сказке «Теперь в тайге светло», в армянской песне «Электрический свет в деревне» и в других произведениях описывалось, как большевики освободили народы СССР от темноты и тягот[1021].

Народные песни и сказки о Ленине, туркменские ковры с вышитыми портретами Сталина и народные танцы на тему коллективизации иллюстрировали фразу «национальное по форме и социалистическое по содержанию». Изданная в СССР на английском языке в 1939 году книга «Советское народное искусство» содержала раздел о народном танце как о фактически откровенной метафоре слияния национальных и социалистических элементов в Советском Союзе. Автор описывал создание новых танцев в новых городах, где «люди из разных областей и республик» показывают друг другу свои «родные танцы» и усваивают «новые движения и более совершенную технику». Говорилось, что эти танцы отражают жизнь национальностей после революции. Одним таким танцем, якобы созданным и популяризированным «в горных деревнях Северной Осетии», был «танец колхозного бригадира». В книге имеются фотографии осетина в «национальном костюме», изображающие последовательные фазы танца. Каждое из шести основных движений подражает какому-либо аспекту колхозного труда: пахоте, вождению трактора, шелушению кукурузы, вязанию, подъему и погрузке снопов[1022]. Эти народные танцы свидетельствовали о том, что национальные культуры народов СССР растут и уподобляются друг другу в связи с процессом развития, руководимым советской властью. В то время как немецкие фольклористы той эпохи прославляли «чистую» и «примордиальную» сущность немецкой нации, советские воспевали этноисторическую эволюцию и «интернационализацию» (или культурную гибридизацию) народов СССР[1023].

К 1933 году большевики распространили революцию на самые отдаленные уголки Советского Союза и создали государство нового типа, которое выглядело как империя национальностей, но определяло себя как антиимперию. Это государство представляло собой комбинацию перекрывающихся национально-территориальных и хозяйственно-административных единиц, объединенных сетью союзных учреждений и планов. Тем не менее Советский Союз все еще находился в процессе становления. Продолжая оформляться в течение 1930‐х годов, он противостоял двойной угрозе: идеологическому вызову со стороны нацистских расовых теорий и геополитической опасности «империалистического окружения» немцами на западе и японцами на востоке[1027].

Нацистский идеологический вызов раздражал советский режим. Успех советского проекта основывался на вере в превосходство приобретенного над врожденным. Немецкие же расоведы во всеуслышание провозглашали обратное – и публиковали свои оценки «низших рас» Советского Союза. Кроме того, угроза «империалистического окружения», давно тревожившая советское руководство, возросла после подписания в 1934 году польско-германского пакта и в 1936‐м – японско-германского. После этого в 1938 году Адольф Гитлер объявил о притязаниях на Австрию и чехословацкие Судеты – на том основании, что на данных территориях проживает многочисленное этнически немецкое население. Это немедленно пробудило тревогу перед возможным вмешательством нацистов в дела западных окраин Советского Союза. Еще больше устрашили нацисты советский режим, когда в 1937 году разорвали научные связи с Советским Союзом и отозвали на родину своих ученых – которые, как оказалось, картографировали места проживания этнических немцев в России и на Украине[1028].

В противовес нацистскому идеологическому вызову советский режим старался доказать истинность своих представлений об историческом процессе. В 1920‐х годах Иосиф Сталин предрекал, что вскоре после построения социализма «малые» народы начнут сливаться с «большими», а те, в свою очередь, будут «включены в еще бóльшие нации»[1029]. В речи о новой конституции в ноябре 1936 года Сталин объявил, что социализм в СССР построен. Эта декларация, в свою очередь, повлекла всеобщие усилия с целью еще больше ускорить революцию и реализацию ее программы поддерживаемого государством развития. В конце десятилетия этнографы начали предвкушать стремительное завершение консолидации родов, племен и народностей в советские социалистические нации – и содействовать ему[1030].

Чтобы обезопасить свои границы, советский режим провел черту между «советскими» и «иностранными» нациями, обозначив последние как «ненадежный элемент». В 1920‐х и 1930‐х годах народы бывшей Российской империи были интегрированы в советскую общность посредством своих официальных национальных идентичностей и территорий в процессе двойной ассимиляции. В конце 1930‐х годов перед лицом серьезной геополитической угрозы режим попытался возбудить в населении усиленное чувство двойного патриотизма – по отношению к «своей» социалистической нации и ко всей советской общности. В этом контексте Народный комиссариат внутренних дел поставил под сомнение лояльность «диаспорных национальностей» – народов, которые были национальными меньшинствами в Советском Союзе, но имели отечества за пределами советских границ. Непонятно было, могут ли вообще представители этих национальностей стать настоящими советскими гражданами. В частности, потенциальной пятой колонной считались немцы, поляки и японцы. В 1937 году, ссылаясь на угрозу «отечественного национализма», НКВД начал массово депортировать диаспорные национальности из пограничных районов.

Распоряжение НКВД о паспортах от апреля 1938 года ограничивало возможность национальной самоидентификации и облегчало действия против диаспорных национальностей. Эксплицитно ставилась цель разоблачить тех представителей «подозрительных» национальностей, которые, по утверждению НКВД, «скрывали» свою истинную идентичность. Система внутренних паспортов была введена в конце 1932 года и стала еще одним слоем сложной административно-территориальной структуры Советского Союза[1031]. СССР делился на зоны трех типов: «режимные зоны» (районы особой геополитической или экономической важности, включая полосу шириной 100 километров вдоль европейских и дальневосточных границ СССР), «нережимные» (сельские районы и небольшие области) и экстра-административные зоны (например, исправительные лагеря)[1032]. Все лица старше шестнадцати лет, работавшие или жившие в режимной зоне, должны были получить внутренний паспорт с указанием их имени, адреса, рода занятий и национальности. Согласно первоначальной (1932 года) инструкции к паспорту, национальность каждого получателя этого документа следовало записывать согласно его самоидентификации, но распоряжение 1938 года требовало, чтобы национальность каждого получателя паспорта соответствовала национальности его родителей. Это распоряжение затрагивало все режимные зоны и было введено вопреки тому, что 2-я Всесоюзная перепись провозгласила национальную самоидентификацию неотъемлемым правом советского человека.

В данной главе рассматривается конфликт между переписью и паспортом – двумя культурными технологиями управления, игравшими ключевую роль в создании новой дефинитивной сетки национальностей в 1930‐х годах. Перепись и паспорт опирались на разные институциональные фундаменты, служили разным целям и задействовали разные технологии сбора информации о населении. НКВД (аппарат секретной полиции) применял паспорт для «разоблачения» и слежки за представителями диаспорных национальностей и другими «нежелательными элементами». В то же время партийные и государственные учреждения с помощью переписи следили за самоидентификацией советского населения и публично подчеркивали разницу между нацистской идеей «расы» и советской идеей «нации». Советские руководители не видели первоочередной необходимости в том, чтобы сглаживать различия между паспортом и переписью, и признавали, что и паспорт, и перепись выполняют важные функции. Но в конце 1930‐х годов, в разгар Большого террора, сами советские этнографы и статистики забеспокоились, как бы им не разойтись во мнениях с НКВД[1033]. Образовалась петля обратной связи между террором и этнографическим знанием, и в конце концов этнографы стали давать научное обоснование практиковавшемуся в НКВД внеправовому делению национальностей на советские и диаспорные.

2‐я Всесоюзная перепись 1937 года – первая перепись, проведенная «при социализме», – должна была стать весьма значительным событием: свидетельством успехов революции и недвусмысленным ответом идеологическому вызову со стороны нацистов. Подготовка к переписи началась всерьез в 1934 году и напоминала подготовку к переписи 1926 года. Олимпий Квиткин, руководивший Комиссией по проведению Всесоюзной переписи населения 1926 года, возглавлял новое Бюро переписи населения ЦУНХУ и информировал о его работе Центральный комитет партии, Совет народных комиссаров и ЦИК (после 1937 года – Верховный Совет)[1034]. Вячеслав Молотов и Сталин задавали общее направление и подписывали планы, но лично прениями не руководили. Такое их участие не мешало статистикам и этнографам энергично спорить о формулировках в переписных документах – например, в новом списке национальностей СССР.

Еще до сталинской эпохальной речи 1936 года советские эксперты понимали: перепись 1937 года должна показать, что революция подтолкнула этноисторическое развитие населения. Поэтому много внимания уделялось тому, чтобы новый список национальностей учел позитивные «сдвиги» в области формирования и консолидации национальностей «за время после переписи 1926 года»[1035]. С 1934 года два разных учреждения работали над двумя отдельными проектами. Первому – новому Научно-исследовательскому институту национальностей, или НИИН (под руководством бывшего чиновника Наркомнаца Семёна Диманштейна), – поручили составить список «развитых народностей»[1036]. НИИН взял отправным пунктом список народностей переписи 1926 года и первым делом исключил все племенные, родовые и региональные названия (как доказывали эксперты, их и не надо было включать с самого начала), а затем – названия всех «мелких народностей», которые за прошедшие десять лет сплавились в «более крупные народности»[1037]. Второе учреждение – Институт антропологии и этнографии – разрабатывало список национальностей на основе «национальной (а не этнической) принадлежности» и с учетом слияния народностей в национальности[1038]. Руководил ИАЭ теперь Ян Кошкин, а в число сотрудников института входили и некоторые бывшие этнографы КИПС, например Дмитрий Зеленин и Иван Зарубин[1039].

К концу 1935 года НИИН включил в свой список 121 народность, а ИАЭ в свой – 113 национальностей. Два списка в значительной мере пересекались – около 90 названий входили в оба. Как оказалось, идея «развитой народности» Института национальностей была более или менее эквивалентна идее «национальности» ИАЭ[1040]. Например, НИИН определил теленгитов как подгруппу ойротской народности, а ИАЭ – как часть ойротской национальности. Оба учреждения считали ойротов идеальным примером советского национального строительства, отмечая, что менее чем за десять лет около десяти западносибирских народностей и племен консолидировались в ойротский народ[1041].

Различались два этих списка всего сильнее там, где речь шла о народах, «только начавших» процесс национальной консолидации. Как в НИИН, так и в ИАЭ считали национальности этноисторическими группами, оформившимися в процессе этногенеза, и пытались определить, какие роды, племена и народности в какие народности или национальности развились либо слились. Оба института соглашались, что «трудно прийти к определенному решению», как будет дальше разворачиваться процесс формирования наций[1042]. Но оба строили прогнозы – и на основе разных критериев. В Институте национальностей, опираясь на работы этнографа и лингвиста Николая Марра, полагали, что в будущем слияние родов, племен и народностей будет происходить на основе «близости языков». А в ИАЭ, ссылаясь на собственные полевые исследования, предлагали более многомерный подход: будущее развитие населения предсказывали на основе сочетания этнических, лингвистических, культурных и исторических данных[1043].

Эти подходы, которые базировались на разном понимании процесса этногенеза, заставили НИИН и ИАЭ по-разному решать вопрос о том, какие народы обладают правами национальностей. На Кавказе НИИН перечислил мингрелов, лазов, сванов и грузин как отдельные народности – на том основании, что эти четыре народа говорят на разных языках и потому со временем будут различаться все сильнее. Но аджарцев он объединил с грузинами, объяснив, что аджарцы говорят по-грузински, а древние религиозные различия между аджарцами (мусульманами) и прочими грузинами (христианами) потеряли значение[1044]. ИАЭ, со своей стороны, объединил с грузинами мингрелов и сванов – на базе их культурного сходства и исторических связей. Аджарцам же и лазам он дал статус отдельных национальностей, поскольку те и другие имели свои национальные территории: аджарцы – свою АССР внутри Грузинской ССР, а лазы – свой национальный очаг за пределами Советского Союза[1045].

По сходным причинам НИИН и ИАЭ пришли к разным выводам о народах Таджикской ССР, и в частности о шугнанцах, ваханцах, ишкашимцах (живших в Горно-Бадахшанской автономной области Таджикской ССР), ягнобцах и язгулёмцах (живших близ рек Ягноб и Язгулём)[1046]. НИИН на основании лингвистических данных определил ваханцев, ишкашимцев и язгулёмцев как подгруппы шугнанской народности, а ягнобцев – как подгруппу таджикской народности[1047]. ИАЭ на основе исторических и культурных данных отнес ягнобцев и язгулёмцев к таджикской национальности, а шугнанцев, ваханцев и ишкашимцев – к памирской; в ИАЭ считали памирцев новой национальностью, сложившейся в результате «взаимной культурной ассимиляции» жителей Горного Бадахшана[1048].

НИИН и ИАЭ расходились также в вопросе, какие диаспорные национальности включать в список. Вопрос о диаспорных национальностях вышел на первый план, потому что советские руководители решили, что во 2‐й Всесоюзной переписи (в отличие от переписи 1926 года) будет регистрироваться национальность всех жителей Советского Союза, в том числе иностранцев. Было точно известно, что перепись охватит те «иностранные» национальности, у которых есть свои национальные республики или области на советской территории (например, немцев) либо свои национальные советы или колхозы в советской деревне (например, поляков и греков). Но возникли споры, включать ли в список «англичан, мадьяр» и т. п. – такие народы, которые не жили компактно, а были рассеяны по советским городам, и «даже в довольно значительном количестве»[1049]. НИИН включил эти народы в список, а ИАЭ нет.

Вопрос, какие народы включать в список, был не только академическим. Эксперты из обоих институтов понимали, что список будет служить официальным «меню» для выбора в ходе переписи, и большинство считало, что его будут применять не только для переписи. Но некоторые эксперты выражали опасения, что исключение какой-либо группы из списка национальностей повлечет лишение ее национальных прав, а другие настаивали, что исключить группу из списка не значит отрицать ее «права на существование»[1050]. Кажется, как минимум большинство этнографов понимало, учитывая прецедент переписи 1926 года, что если исключить группу из списка национальностей, то будет почти невозможно систематизировать данные, необходимые для отстаивания ее прав на земли, школы и другие ресурсы.

К началу 1936 года НИИН и ИАЭ еще не преодолели своих разногласий. Совет Национальностей признал, что эти институты зашли в тупик, создал подкомиссию из представителей обоих институтов, Бюро переписи и нескольких других учреждений и поручил ей к лету составить окончательный список[1051].

К 1936 году нацистская машина пропаганды работала на полную мощность. Немецкие антропологи провозглашали свои открытия: якобы народы СССР принадлежат к низшим расам и обречены на вырождение. На этом фоне советский режим испытывал еще более настоятельную необходимость продемонстрировать миру успехи прогресса при советской власти. До этого момента Бюро переписи еще не решило, какой термин использовать в переписной анкете: в одних проектах фигурировал термин «народность», в других – «национальность», в третьих – «народность/национальность»[1052]. Но в 1936 году Бюро переписи решило использовать во всех переписных документах термин «национальность», объявив, что он означает более высокий уровень этноисторического развития и потому больше подходит для советского населения[1053].

После решения этого вопроса темой дискуссий стал другой важнейший предмет: как определить национальность индивида. Со времен переписи 1926 года нормой в Советском Союзе была национальная самоидентификация. С 1928 года в большинстве официальных документов – свидетельствах о рождении, браке и т. д. – имелся пункт о национальности, к которой «причислял» себя получатель документа[1054]. В 1936 году, когда нацистский контрпример расовой категоризации принял угрожающие масштабы, Бюро переписи сослалось на прецедент 1926 года и объявило, что в ходе 2‐й Всесоюзной переписи национальность будет записываться на основе самоидентификации. Счетчик должен был «записывать национальность так, как говорит опрашиваемый»; «категорически воспрещалось» вмешиваться, кроме случаев, когда «опрашиваемый, не поняв вопроса, вместо национальности называет что другое, религию (например, „мусульманин“), прежнее сословие (например, „инородец“), место рождения (например, „сибиряк“)»[1055]. В смешанных семьях родители должны были сообща решить, какую национальность записать своим детям[1056].

Принцип национальной самоидентификации также повлиял на переписные вопросы о родном языке и религии. Для регистрации родного языка счетчик должен был «записывать название языка, который сам опрашиваемый считает своим родным языком». Инструкции напоминали счетчику, что родной язык необязательно совпадает с национальностью[1057]. Вопрос о религии – первый такой вопрос в советских переписях – предполагал ответ о «теперешних отношениях опрашиваемого к религии, а не [о] формальной принадлежности к какому-либо вероисповеданию в прошлом» и не об отношении к религии до революции. Вначале счетчик должен был спросить респондента, верующим ли тот себя считает или неверующим. Затем, записав ответ, счетчик должен был удостовериться, причисляет ли себя «верующий» к какому-либо «определенному вероисповеданию» и если да, то к какому[1058].

Некоторые советские чиновники выражали тревогу по поводу того, что доверие Бюро переписи к самоидентификации приведет к ложным результатам: какие-то респонденты не поймут вопроса, а какие-то попытаются «скрыть» свою «истинную» идентичность и веру. Например, чиновники из Казахской АССР утверждали, что будет трудно установить национальность многочисленных казахов, живших за пределами республики, если вопрос будет основываться на самоидентификации. Согласно этим чиновникам, казахи в русских регионах, желая помочь администраторам и счетчикам, часто называли себя «киргизами», как «официально» назывались казахи до 1925 года. В то же время казахи из других среднеазиатских республик часто пытались «скрыть свою национальность» и «выдать себя» за представителей господствующей (титульной) национальности – за «киргиз[ов], узбеков, туркмен, каракалпаков, башкир, татар и проч.»[1059]. Казахские чиновники, опасаясь, что перепись покажет падение численности казахов и советские руководители обвинят в этом правительство Казахской АССР, требовали, чтобы Бюро переписи предприняло специальные меры для гарантированной регистрации всех казахов в качестве казахов[1060].

Бюро переписи не предприняло специальных мер по казахскому вопросу как таковому, сославшись на то, что казахи могли стать, например, узбеками или киргизами в результате культурных контактов и этнического смешения. Держаться этой позиции было важно с точки зрения идеологии. Но Бюро переписи при помощи этнографов ИАЭ подготовило дополнительные вопросы и инструкции, чтобы помочь счетчикам определить национальность народов, которые по-прежнему идентифицировали себя по племенам, родам, регионам или вероисповеданиям. Эти материалы следовало использовать, если национальное самосознание респондента окажется еще не развитым. Основное внимание в них уделялось языку, происхождению и родовой принадлежности. Таким образом, сохранялся конфликт между самосознанием и «объективными факторами»: национальность респондентов с «достаточно развитым» национальным самосознанием определялась на основе самоидентификации, а национальность тех, кто не имел национального самосознания, – на основе других критериев. Конечно, национальная самоидентификация была ограничена еще до того, как счетчики вышли в поле: Бюро переписи признавало национальностями только народы, включенные в официальный список.

Пока Бюро переписи заканчивало работу над переписной анкетой, подкомиссия по переписи завершала составление нового списка национальностей СССР. Окончательная редакция была послана в Совет Национальностей в июне 1936 года. В этой редакции использовался термин «национальность»; их перечислялось 106 – резкое различие со списком 1926 года, который включал 172 народности[1061]. В некоторых случаях подкомиссия учла рекомендации ИАЭ или Института национальностей, а в некоторых – проигнорировала и те и другие. Например, при категоризации народов Кавказа подкомиссия объединила мингрелов, сванов и лазов с грузинами на основе их этноисторических связей, но обособила аджарцев. При категоризации народов Таджикистана она объединила ягнобцев, язгулёмцев, шугнанцев, ваханцев и ишкашимцев с таджиками – на том основании, что рост таджикской культуры в этом регионе делает неизбежной их «таджикизацию»[1062].

В целом Совет Национальностей остался доволен работой подкомиссии, отметив с удовлетворением: «Ваша комиссия, очевидно, шла не по линии искусственного дробления [народов] (как это имело место до сих пор [т. е. в списке для переписи 1926 года])»[1063]. Однако Совет Национальностей отметил, что в некоторых случаях подкомиссия зашла слишком далеко в противоположном направлении: не зная, какие «иностранные» народы включить в список, она объединила друг с другом этнографически схожие народы. Совет Национальностей сделал подкомиссии выговор за игнорирование сталинского определения нации от 1913 года. Чиновники объяснили, что, следуя этому определению, невозможно соединить голландцев с немцами или румын с молдаванами – а именно так подкомиссия и сделала. Чиновники утверждали, что голландцы и немцы могут быть родственны с точки зрения лингвистики или этнографии, но каждый из этих народов обладает необходимыми признаками нации: общностью истории, территории, языка, экономики, культуры и образа мыслей. Румыны и молдаване имеют общее происхождение, но развивались под властью разных государств, и ныне их различия важнее, чем сходства. Столь же слабым, с точки зрения Совета Национальностей, было решение подкомиссии объединить японцев с корейцами. Языки этих народов родственны (и Корея оккупирована Японией), но каждый из них соответствует определению отдельной нации[1064].

Этнографы учли эту критику и через месяц представили Совету Национальностей исправленный список из 107 национальностей[1065]. Румыны, молдаване, корейцы, немцы и японцы вошли в этот список по отдельности. Голландцы, а также словаки и еще около 40 народов были сведены в группу «Прочие» (номер 108 в списке) – на том основании, что их численность в СССР слишком мала для предоставления им особого статуса[1066]. В августе 1936 года Совет Национальностей одобрил исправленный список и передал его советским руководителям. В списке указывалось, какие народности в какие национальности слились. Он должен был послужить важным инструментом для статистиков, подводящих итоги переписи: в случаях, когда респонденты укажут в анкете свою народность, статистики впоследствии смогут посчитать их как представителей национальности, к которой эта народность принадлежит.

Казалось, все решено. Но через несколько месяцев в речи о новой советской конституции на VIII Всесоюзном съезде Советов Сталин заявил: «В Советский Союз входят, как известно, около 60 наций, национальных групп и народностей»[1067]. Шестьдесят! Откуда взялось это новое число? Новая конституция признавала РСФСР плюс 50 официальных этнотерриториальных единиц[1068]. Список национальностей, только что одобренный Бюро переписи, включал главные (титульные) национальности этих территорий, а также 20 «иностранных» национальностей и около 30 народов, не имевших своих национально-территориальных единиц, как, например, ижорцы.

В той же речи Сталин объявил, что Советский Союз завершил переход к социализму. Из-за этой декларации все кинулись вскоре доказывать, что «отсталые» народности завершили процесс консолидации в развитые нации. Бюро переписи – еще не оценившее всей важности упомянутой речи – не торопилось сокращать список национальностей для переписи 1937 года. (Фактически в окончательную редакцию списка вошло 109 национальностей из‐за того, что в последний момент в него решили включить караимов и мишарей[1069].) Бюро переписи не озаботилось сталинской речью и тогда, когда готовило более короткий список «главных» национальностей СССР для дальнейших статистических подсчетов. В окончательную редакцию этого списка вошло 88 народов[1070].

2‐я Всесоюзная перепись проводилась в январе 1937 года – в том же месяце, что и второй московский показательный процесс, окончившийся публичным осуждением и казнью ряда видных большевиков, ложно обвиненных в работе на нацистов и японцев с целью подрыва советского режима. Через несколько месяцев, когда появились итоги переписи, та же судьба постигла нескольких ведущих сотрудников Бюро переписи. Гораздо меньший, чем ожидалось, рост советского населения в целом, а также резкое падение численности отдельных национальностей (например, казахов и украинцев) – вот что показала перепись. Эти результаты отражали значительные потери населения из‐за насильственной коллективизации, принудительных миграций и террора. Но советские руководители не собирались признавать, что их политика повлекла эти гигантские человеческие жертвы. Кроме того, Сталин предсказал, что перепись покажет значительный рост советского населения. Противоречить Сталину было невозможно, поэтому советские руководители объявили перепись «дефективной» и запретили публиковать ее данные[1071]. НКВД арестовал и казнил за участие в проведении переписи ряд видных статистиков, в том числе Квиткина, как «врагов народа» и «пособников фашизма»[1072]. Подразумевалось, что Бюро переписи саботировало перепись, чтобы дискредитировать Сталина и унизить Советский Союз перед его врагами за рубежом.

Между тем в 1937 году по всему Советскому Союзу разворачивалась массовая кампания террора. Сотни тысяч советских граждан были арестованы (также по сфабрикованным обвинениям) и отправлены в лагеря либо схвачены и депортированы в спецпоселения. Сотни научных и культурных учреждений были закрыты или реорганизованы. Атака на этнографов началась весной 1937 года. ИАЭ подвергся расследованию «антисоветской деятельности», в частности за его роль в переписи; Кошкин, Николай Маторин и еще несколько этнографов были уволены, арестованы и расстреляны как «враги народа»[1073]. Большинство этих этнографов были лояльны режиму и сами участвовали в прежних кампаниях по искоренению «врагов» – например, документируя существование «кулаков» в советской деревне и тем самым подводя научную основу под «раскулачивание». Во главе ИАЭ встали Василий Струве и Саул Абрамзон, имевшие (как и Кошкин с Маториным) опыт полевой работы и обученные историческому материализму, но не участвовавшие в переписи 1937 года. Расследование дел этнографов затронуло и другие учреждения. Тем летом партийная комиссия обвинила ученых из Государственного этнографического музея во «вредительстве», которое выразилось в «вульгарном изображении социалистического строительства». Вскоре музей закрылся, а его руководители были арестованы; открылся он через несколько месяцев, возглавляемый новыми руководителями, одним из которых был Леонид Потапов[1074].

Именно в этом контексте советский режим потребовал, чтобы новая перепись населения исправила «ошибки» прежней. Бюро переписи собралось вновь – уже в ином составе статистиков – и начало обсуждать проведение новой переписи, намеченной на январь 1939 года[1075]. Животрепещущим вопросом в повестке Бюро было составление нового, сильно сокращенного списка национальностей. Бюро переписи и Совет Национальностей опять обратились за помощью в ИАЭ[1076]. Ряд ведущих этнографов ИАЭ, переживших чистку 1937 года, в том числе Зарубин и Зеленин, сыграли важную роль на этом новом этапе обсуждения переписи[1077]. ИАЭ использовал список национальностей, составленный для переписи 1937 года, как первоначальный рабочий черновик.

Обсуждение списка национальностей в ИАЭ служит ярким примером влияния Сталина на производство знания в конце 1930‐х годов. Сталин не диктовал, какие конкретно народы должны или не должны войти в список национальностей. (Если бы он это делал, наверное, экспертам было бы проще.) Составителям списка приходилось учитывать – или как-то обходить – ноябрьскую 1936 года декларацию Сталина, что в Советский Союз входят «около 60 наций, национальных групп и народностей»; число 60 и фраза «нации, национальные группы и народности» стали ключевыми критериями в дискуссии о новом списке. Этнографы быстро справились с адаптацией сталинской фразеологии, объявив, что понятие «национальность», выбранное для списка 1937 года, фактически включает в себя «нации, национальные группы и народности»[1078]. После переименования списка этнографы столкнулись с непосильной задачей сокращения числа национальностей со 109 до 60.

ИАЭ оказался в скользком положении. От этнографов настоятельно требовалось ссылаться на работы Сталина и объяснять свои выводы в терминах официальной линии. Но в то же время они имели достаточную свободу рук, чтобы выносить решения о населении, – и это само по себе устрашало, поскольку «неверное» решение могло стоить им жизни. Кроме того, этнографы яснее, чем когда-либо, понимали, что их список будет иметь реальные последствия для населения: после исключения той или иной группы из списка ее, весьма вероятно, лишат национальных прав и закроют ее национальные учреждения.

В мае 1938 года новый заместитель начальника Бюро переписи Владимир Старовский приехал в Ленинград проверить, как продвигается работа ИАЭ. Старовский похвалил решение этнографов принять сталинскую номенклатуру, однако выразил серьезную озабоченность длиной списка, который все еще насчитывал больше 100 народов[1079]. В ответ этнограф ИАЭ Николай Яковлев предложил единственно возможное решение: разбить список на два раздела. В первый входили бы только «нации, народности и национальные группы, имеющие национально-государственное оформление». Во второй – те национальные и этнографические группы, которые не имели своих собственных территориальных единиц, но представляли интерес «с политической и научной точки зрения». Лишь первый раздел служил бы официальным списком национальностей СССР. Коллеги Яковлева приняли это предложение, позволившее дать властям более короткий список, но сохранить длинный для последующих ссылок[1080].

Этнографы ИАЭ приступили в работе, держа на языке фразу «нации, национальные группы и народности», а в уме число 60. После встречи в мае 1938 года ИАЭ сформировал четыре бригады из своих этнографов и из лингвистов Института языка и мышления. Этим бригадам поручили подготовить региональные списки национальностей, которые затем предполагалось свести в общий список. Вскоре каждая бригада погрузилась в горячие споры о статусе конкретных народов, зачастую вновь поднимая старые вопросы[1081].

Страшась впасть в «буржуазно-националистический» грех «разделения» национальностей на «нежизнеспособные» подгруппы, все бригады пересматривали отношения между «этнически близкородственными» народами. Европейская бригада Зеленина рекомендовала объединить коми-пермяков с коми, хотя у коми-пермяков был собственный национальный округ и этнографы уже более десяти лет настаивали, что коми-пермяки – отдельный народ[1082]. Кавказская бригада Николая Яковлева, с другой стороны, признавала, что «в этнографическом отношении» аджарцы являются частью грузин, и тем не менее утверждала, что Бюро переписи должно отвести им отдельную графу – «как коренному населению Аджарской республики»[1083].

Другой остродискуссионной темой был вопрос о диаспорных национальностях. Европейская бригада Зеленина перечислила 19 европейских диаспорных национальностей (включая немцев, итальянцев, поляков, финнов и чехословаков), которым, по ее мнению, требовалось выделить графы в основном списке как «национальным группам»[1084]. Среднеазиатская бригада Сергея Малова составила меньший список неевропейских диаспорных национальностей, но дала научное обоснование для каждой. Предлагая включить арабов в основной список, она настаивала, что режим может продемонстрировать «культурное и хозяйственное развитие арабов» в советских условиях (в «арабских сельсоветах и арабских колхозах») по контрасту с «положением арабского населения за рубежом». Обосновывая включение шугнанцев, ваханцев и ишкашимцев в основной список – вопреки решению 1937 года объединить их с таджиками, – бригада отметила, что каждый из этих народов имеет собственный язык, культуру, «определенную территорию» и диаспору в Афганистане[1085]. Но в некоторых случаях бригады предлагали затушевать трансграничные связи. Например, бригада Малова выступала за присоединение сарт-калмыков к киргизской национальности, рассчитывая ослабить связи между сарт-калмыками в Киргизской ССР и калмыцкими повстанцами в Китайском Туркестане. Бригада подвела этнографическое обоснование под эту рекомендацию, отметив, что сарт-калмыки, а именно их «молодое поколение», по сути «почти полностью ассимилировались с окружающим киргизским населением»[1086].

Все четыре бригады снабдили свои списки подробными рекомендациями о том, как установить национальность народов, лишенных национального самосознания. Сибирско-дальневосточная бригада Михаила Сергеева настаивала, что ханты, манси, кеты и селькупы являются отдельными народностями, хотя все они называют себя «остяками». Бригада предложила счетчикам спрашивать у самоидентифицированных «остяков», как будет на их языке «олень», «нож» и «дом», и составила для счетчиков таблицу этих слов на разных языках[1087]. Бригада Зеленина предсказывала аналогичные затруднения при регистрации эвремейсов и ижорцев, которые часто называли себя финнами. Бригада подчеркивала, что важно отделить эти коренные группы от настоящих финнов-суоми (которые были диаспорной группой), и рекомендовала счетчикам спрашивать самоидентифицированных финнов о месте их рождения. Тех, кто родился в Финляндии, следовало регистрировать как финнов (суоми), а остальных – «под наименованием народностей», т. е. как эвремейсов или ижорцев[1088].

В конце июня 1938 года четыре бригады представили в ИАЭ свои проекты списков национальностей. Из них ИАЭ составил общий список из 31 нации, 28 народностей, 31 национальной группы и 30 этнографических групп. Затем ИАЭ переслал этот список в Бюро переписи и в Президиум Академии наук в Москве[1089]. В объяснительных приложениях нации определялись как «народы, составляющие основное население союзных и автономных республик», а народности – как «народы, составляющие основное население автономных областей и национальных округов, а также некоторые народы, имеющие в большинстве случаев значительную численность и живущие компактно в определенных районах, а также имеющие свою письменность». «Национальные группы» определялись как нации или национальности, которые «в основной своей массе живут за пределами СССР, а в СССР составляют национальные меньшинства, вкрапленные в инонациональные компактные большинства». Далее в примечаниях объяснялось, что «этнографические группы» зачастую являются «остатками» племен и других народов, еще не слившихся в национальности или нации; согласно примечаниям, ИАЭ пересматривал список этнографических групп, имея в виду сократить его[1090].

Следуя рекомендациям бригад, ИАЭ отнес арабов к национальным группам, а шугнанцев, ваханцев и ишкашимцев перечислил как отдельные народности. Но в некоторых случаях он проигнорировал рекомендации бригад – например, включил в список сарт-калмыков как отдельную этнографическую группу[1091]. Кроме того, ИАЭ добавил список вопросов, которые считал пока не решенными. Например: являются ли аджарцы частью грузин или отдельной нацией? Являются ли коми-пермяки частью коми или отдельной народностью? Следует ли относить немцев, имеющих в СССР свою собственную АССР Немцев Поволжья, к нациям или к национальным группам? Считать ли евреев, которые в 1934 году получили на советском Дальнем Востоке свою автономную национальную область (с центром в Биробиджане), народностью или национальной группой?[1092] Эти вопросы обсуждались и на высоком уровне. Аджарский вопрос резко прокомментировали грузинские лидеры Лаврентий Берия и Валериан Бакрадзе, которые настаивали, что отделение аджарцев от грузин «в корне противоречит Сталинскому определению понятия нации», поскольку «аджарцев объединяет с грузинской нацией общность языка, территории, экономической жизни и культуры»[1093].

Общее число наций и народностей теперь насчитывало 59 и почти соответствовало сталинским 60, но рубрика «Нации, национальные группы и народности» все еще включала 90 народов. На обсуждении списка в ходе совещания Президиума Академии наук группа этнографов из Московского государственного университета объявила, что это явно неправильно. Московские этнографы заметили, что Сталин «в историческом докладе о Конституции СССР» насчитал в Советском Союзе все-таки 60, а не 90 «наций, национальных групп и народностей». Стараясь помочь, эти этнографы предположили, что ИАЭ смешал «национальные группы» с «национальными меньшинствами» и что все «национальные меньшинства» (румыны, японцы, литовцы и еще более двух дюжин других народов) должны быть исключены из основного списка[1094]. ИАЭ вернулся к работе и в конце июля представил Президиуму Академии наук пересмотренную редакцию списка из 59 «наций, национальных групп и народностей» СССР, а также отдельные списки из 28 национальных меньшинств и 39 этнографических групп[1095].

Чтобы получить нужный результат, этнографы подправили терминологию. Согласно объяснительным примечаниям к новому списку, «нации» – это народы, обладающие всеми признаками, перечисленными Сталиным в статье 1913 года. «Национальные группы и народности» – это народы, которые обладают большинством этих признаков, но на данном этапе «исторического развития» «не успели еще консолидироваться» в нации. «Национальные меньшинства» – это народы, имеющие свои национальные территории за пределами Советского Союза, а в Советском Союзе живущие (компактно или дисперсно) в одной либо нескольких республиках, областях или округах, «не образуя нигде в них основного населения». «Этнографические группы» – это малые народы, живущие компактно в Советском Союзе и, в отличие от национальных меньшинств, не имеющие своих государств за пределами СССР[1096]. Самое важное изменение состояло в том, что «национальные группы» и «национальные меньшинства» перестали быть синонимами. «Национальные группы», как и народности, были народами, которые могли развиться в советские нации. «Национальные меньшинства», напротив, были диаспорами иностранных наций, чья лояльность принадлежала каким-то другим государствам.

При пересмотре списка произошли важные изменения. Многие народности (в том числе ижорцы и вепсы) оказались переведены в разряд этнографических групп. Другие были слиты в нации; так, шугнанцев, ваханцев и ишкашимцев вновь соединили с таджиками. В то же время ряд этнографических групп (в том числе сарт-калмыки) были объединены с другими этнографическими группами или народностями. В пересмотренном списке отразилась и судьба тех народов, статус которых не был определен в июне. Аджарцев указали как подгруппу грузин, а коми-пермяков – как подгруппу коми, откуда видно, что обладание этнотерриториальной единицей не гарантировало статуса отдельного народа. Немцы были отнесены к нациям, а евреи – к народностям. Самые радикальные изменения коснулись тех народов, которые в прежнем списке были отнесены к «национальным группам». Большинство из них переопределили как «национальные меньшинства» и либо вынесли в отдельный список, либо вообще исключили[1097].

Этими действиями этнографы ИАЭ подготовили и научно обосновали внеправовое деление национальностей на советские и диаспорные. Такое деление уже было свершившимся фактом в режимных зонах. В 1937 году НКВД, ссылаясь на «стратегические соображения», начал свои «национальные операции» – массовую депортацию диаспорных национальностей из приграничных зон в глубь Советского Союза. Он руководил высылкой корейцев и японцев из Дальневосточного края, а немцев, поляков, эстонцев, латышей, финнов, болгар и греков (а также целого ряда других народов) из западных приграничных областей[1098]. В то же время советское правительство издало серию указов, лишавших диаспорные национальности их национальных регионов, национальных сельсоветов и национальных колхозов. Правительство превратило то, что называлось теперь «искусственно созданными» национальными учреждениями, в «обычные» учреждения, которые должны были издавать газеты, осуществлять школьное преподавание и заниматься государственными делами либо на русском, либо на официальном языке национальной республики или области, где они размещались[1099].

К 1938 году различие между «советскими» и «иностранными» нациями также стало неотъемлемой частью официального нарратива о «дружбе народов». С конца 1936 года режим и его эксперты начали обсуждать «великую» и «взаимную» дружбу между советскими социалистическими нациями и национальностями. Сам Сталин обратился к этой теме в той же ноябрьской речи 1936 года о новой конституции[1100]. Теме дружбы уделялось немало внимания и в первом официальном учебнике советской истории – «Кратком курсе истории СССР» Андрея Шестакова[1101]. Этот учебник, опубликованный в 1937 году, объяснял, что «ни в одной стране мира нет такой дружбы народов, как в СССР». Важно, что эта дружба не распространялась на «иностранные» национальности; те из них, которые упоминались, – поляки, немцы, шведы, литовцы и японцы – были представлены в наихудшем свете, как бывшие завоеватели[1102]. В конце 1937 года Государственный этнографический музей тоже занялся темой дружбы. Он приступил к серьезной работе над общемузейной экспозицией «СССР – братский союз народов», которая должна была осветить «расцвет культуры народов СССР – национальной по форме и социалистической по содержанию», а также объединяющую силу «советского патриотизма». Главными объектами репрезентации должны были стать советские нации и национальности в их национальных республиках и областях. Иностранные национальности и нации – даже те, что составляли крупные национальные меньшинства в Советском Союзе, – были исключены полностью[1103].

Этнографы ИАЭ, удовлетворенные тем, что достигли магического числа 60, не слишком задумывались о потенциальных последствиях перемещения диаспорных национальностей в отдельный список. Но во времена, когда советский режим был одержим угрозами «отечественного» национализма и иностранной инфильтрации, решение вычеркнуть диаспорные национальности из официального списка советских национальностей было немаловажным. Под давлением этнографы ИАЭ выбрали путь наименьшего сопротивления. Тем самым они научно обосновали отношение НКВД к диаспорным народам как к подозрительным чужакам. В июле 1938 года ИАЭ переслал свои пересмотренные списки и заметки в Бюро переписи, Совет Национальностей и Верховный Совет (бывший ЦИК)[1104]. Через месяц, когда Старовский (заместитель начальника Бюро переписи) объявил на заседании Бюро, что Академия наук закончила составление списка «шестидесяти главных национальностей» Советского Союза, он имел в виду составленный этнографами список из 59 «наций, национальных групп и народностей»[1105].

В 1938 году, когда гитлеровские войска входили в Австрию и Судетскую область, советский подход к населению становился все более противоречивым. Несмотря на то что этнографы радикально урезали официальный список национальностей – и тем самым ограничили возможности выбора при переписи, – Бюро переписи провозглашало национальную самоидентификацию фундаментальным правом всех советских граждан. В 1938 году оно приняло те же формулы для регистрации национальности и родного языка, что применялись и в 1937 году, т. е. основанные на самоидентификации[1106]. Также Бюро ссылалось на идеал самоидентификации, когда объясняло свое решение исключить из переписи вопрос о религиозной вере: этот вопрос слишком острый, чтобы ожидать от респондентов честных ответов. Оно настаивало, что многие люди, зарегистрировавшие себя «верующими» в 1937 году, сделали это из уважения к своим старикам или из страха перед последствиями[1107]. В одном случае, по сообщению Бюро, люди зарегистрировались как «верующие», поскольку «антисоветские элементы» предупредили их, что «скоро придет Гитлер и будет уничтожать неверующих»[1108].

Самым вопиющим было противоречие между тем, как НКВД обращался с диаспорными национальностями, и партийной пропагандистской кампанией против нацистских идей о значении расового происхождения. Даже в рассказах для детей советская регистрация национальности (основанная на самоидентификации) противопоставлялась нацистской регистрации расы (основанной на крови). Один такой текст – «Рассказ цифр» – был посвящен электрику Анне Марковне, счетчице-волонтерке. Марковна встречает в поезде двух колхозников – мальчика и его деда – и рассказывает им о будущей переписи. Поезд едет по сельской местности, а она объясняет, что советская перепись гарантирует всем гражданам право объявить свою национальность «по своей совести, а не по рождению». В порыве энтузиазма Марковна объявляет, что именно право на самоидентификацию отличает Советский Союз от «царской России» и от заграничных «капиталистических стран». Она описывает, как фашисты в нацистской Германии «копаются во всяких старых документах», чтобы определить, «к какой нации кто принадлежит по крови», и потом арестовывают людей. А в Советском Союзе, по ее словам, счетчикам запрещено требовать подтверждения национальности человека, поскольку советское руководство интересуется национальностью по самосознанию опрашиваемых. К концу поездки Марковна убедила мальчика и его деда, что советской «переписи бояться нечего»[1109]. Но родители юных читателей имели все основания для скепсиса: к 1938 году НКВД тоже интересовался старыми документами, которые могли пролить свет на происхождение людей.

В действительности, несмотря на то что Бюро переписи запечатлело право на национальную самоидентификацию в формальном переписном ритуале, отдел паспортной регистрации НКВД выпустил распоряжение, которое ограничивало возможность национальной самоидентификации в паспорте, что нанесло особый ущерб диаспорным национальностям. НКВД выпустил это распоряжение в апреле 1938 года. В нем указывалось, чтобы регистраторы записывали в новых паспортах национальность родителей получателя паспорта, а не его национальность по самоидентификации. Получатели паспортов должны были предоставить для подтверждения свои свидетельства о рождении или другие официальные документы. Если родители относились к двум разным национальностям, одна из которых входила в число «национальностей, принадлежащих иностранным государствам», то регистратор должен был записать в паспорт национальности обоих родителей, например: «отец поляк, мать русская» или «отец белорус, мать немка». Даже поляки и немцы, жившие в России поколениями, считались народами, «принадлежащими» иностранным государствам, и не имело значения, что у немцев на советской территории была своя собственная автономная национальная республика (АССР Немцев Поволжья)[1110].

Паспортные директивы 1938 года означали серьезное отступление от первоначальных паспортных инструкций, действовавших с 1932 года и основанных на принципе самоидентификации. Новые директивы имели внеправовой характер и не были включены в паспортное законодательство, но в конце 1930‐х внеправовой режим стал доминирующим. Согласно НКВД, эти директивы были связаны с особыми «оперативными соображениями» и не должны были распространяться на регистрацию национальности в других официальных документах[1111]. В частности, они были нацелены на «разоблачение» тех представителей диаспорных национальностей в пограничных регионах Советского Союза, которые, согласно НКВД, лгали о своей национальной принадлежности. В действительности если эти люди и лгали, то имели вескую причину, учитывая жестокость национальных операций НКВД.

До некоторой степени паспортная директива НКВД, как и его национальные операции, была мотивирована реальными геополитическими соображениями. Первая мировая война показала, что национальная идея – действенное политическое оружие: все воюющие страны пытались использовать ее в своих целях. Теперь, двадцать с лишним лет спустя, нацисты использовали национальную идею для подкрепления своих ирредентистских амбиций – заявляя право на вмешательство во внутренние дела стран с немецким этническим меньшинством. Лига Наций своим отказом действовать, казалось, признавала немецкие притязания легитимными. Опасаясь, что нацисты и их союзники могут выставить претензии на советские территории на основании этнического состава их населения, советский режим начал переселять диаспорные национальности из пограничных областей в менее уязвимые регионы[1112].

НКВД испытывал тревогу не только из‐за территориальных претензий иностранных государств, но и из‐за потенциальной нелояльности самих диаспорных национальностей: если враги вторгнутся на Советскую землю, за кого будут сражаться диаспорные народы? Такая подозрительность в отношении этих народов была связана с более общими соображениями о роли «иностранных» национальностей в Советском Союзе – с соображениями, имевшими идеологический аспект. Со времени революции большевистские лидеры описывали «буржуазный национализм» и «стихийный национализм» как опасные угрозы. Но в 1930‐х годах страх режима перед этими формами национализма резко усилился, как и тревога со стороны НКВД из‐за трансграничных связей поляков, немцев и японцев. Советские руководители и эксперты ожидали слияния национальностей в социалистические нации, а также интеграции (и затем слияния) этих наций в единую советскую общность. Предполагалось, что народы бывшей Российской империи станут советскими через свои национальные идентичности, культуры и территории, в ходе процесса двойной ассимиляции. Поскольку диаспорные нации имели отечества за пределами Советского Союза и поскольку советский режим не мог полностью переизобрести их истории, традиции и культуры, режим и его эксперты сомневались, могут ли эти народы вообще стать советскими.

Подход НКВД к определению национальности индивидов, при котором доказательства происхождения имели приоритет над самоидентификацией, не означал полной перемены в советской концептуализации национальной идентичности или «резкого поворота» к «советскому примордиализму», как это предположили некоторые историки[1113]. Конфликт между происхождением и самоидентификацией с 1920‐х годов был встроен в советское представление о национальности. Советские этнографы воспринимали национальности как этноисторические группы, чье происхождение можно проследить от «доисторической эпохи», – но в настоящее время объединенные общностью образа мыслей. В 1920‐х годах государственные комиссии, курировавшие межевание новых этнотерриториальных границ, изучали происхождение и образ мыслей местных жителей, чтобы определить, какие группы на какие территории имеют право. Даже Бюро переписи не опиралось на одну лишь самоидентификацию, а прибегало к дополнительным вопросам о происхождении и родстве в случае народов, лишенных национального самосознания. И все-таки противоречие между общими подходами НКВД и Бюро переписи было разительным. После 1938 года эти два учреждения – с разными повестками и кругами обязанностей – оказались приверженцами совершенно разных элементов советского представления о национальности.

Статистики из Бюро переписи не могли не заметить, что Бюро переписи и НКВД выступают за разные подходы к регистрации национальности. Большинство этих статистиков все еще находилось под сильным впечатлением от недавних арестов и казней своих коллег и не осмеливалось противоречить НКВД. На заседании Бюро переписи в августе 1938 года несколько статистиков предложили, чтобы Бюро применило метод НКВД для регистрации национальности или хотя бы приказало счетчикам требовать подтверждающий документ (например, свидетельство о рождении либо паспорт), если им покажется, что респондент «скрывает» свою истинную идентичность.

Заместитель руководителя Бюро переписи Старовский ответил тем, что вновь подтвердил приверженность первоначальному подходу Бюро. Защищая принцип самоидентификации, он подчеркнул, что Советский Союз отличается от капиталистических и колониальных стран, которые классифицируют свое население по расовым или этническим группам на основе крови или цвета кожи. Он объяснил, что в нацистской Германии главной целью переписи было определить «количество лиц германской крови и прочие изуверские вещи». В США, «если имеется хотя бы капля крови черной», респондент регистрируется как представитель «черной расы». В Советском Союзе, напротив, «будучи по крови негром, человек воспитывался в таком обществе, на таком языке и культуре, что он будет называть себя русским, хотя цвет кожи у него черный, и в этом ничего неправильного не будет»[1114].

Старовский назвал национальную самоидентификацию субъективной, но не случайной и объяснил, что национальность человека должна быть «выражением принадлежности» к конкретной культуре и самосознания. Таким образом, «если человек называет себя узбеком – значит, он приобщился к узбекской культуре». «Но было бы неправильно, – добавил Старовский, – если бы кто-либо из присутствующих, например я, вдруг назвал бы себя китайцем, хотя ничего общего с китайской культурой я иметь не буду». Тем не менее он продолжал настаивать, что самоидентификация при переписи должна иметь приоритет над «точностью» и что счетчики должны записывать национальность, названную респондентом. Некоторые статистики спорили со Старовским по этому вопросу. Разве счетчик не должен вмешиваться в случаях «хулиганства», если респондент «заявит, что он китаец, не будучи таковым»? Что должен делать счетчик, если респондент, известный ему как украинец, скажет, что он татарин? Один статистик сослался на недавнее правительственное постановление, по которому советская власть должна была наказывать граждан, которые «дают заведомо неверные сведения» при переписи[1115].

Старовский по-прежнему стоял на своем. Пусть даже предполагается, что человек, называющий себя татарином, должен знать татарский язык и культуру, – в обязанности счетчиков не входит «документальная проверка». «Если человек заявляет, что он татарин – надо так и записать»[1116]. Старовский признавал, что если следовать принципу самоидентификации, то «всякие сомнительные элементы» (например, поляки, немцы и японцы), которые «предпочитают ассимилироваться», «будут себя скрывать» при переписи: например, поляки попытаются выдать себя за украинцев, а японцы – за корейцев. (Неясно, знал ли он, что корейцев в это время тоже депортировали из Дальневосточного края.) Но, как объяснил Старовский, он обсуждал эту тему с советским правительством и оно подтвердило, что документы «не проверяются» и что некоторый процент ложных самоопределений – приемлемая цена за следование принципу самоидентификации, которая является правом всех советских граждан[1117].

Паспортные директивы НКВД от 1938 года выводили национальность индивида из национальностей его родителей и в этом узком смысле имели биологический характер. Но эти директивы не были биологическими в нацистском расовом смысле[1118]. Советский режим беспокоился не о том, что поляки и немцы выродились или ущербны с биологической точки зрения, а о том, что они не могут стать лояльными советскими гражданами из‐за их «чуждой» культуры и самосознания. Это было важное различие между советским и нацистским проектами. Но оно слабо утешало тех жителей режимных зон, которых зарегистрировали против их воли как представителей одной из диаспорных национальностей, из‐за чего они лишились своего функционального гражданства[1119]. Оставаясь советскими в формальном юридическом смысле, диаспорные национальности, однако, были лишены учреждений, функционирующих на их родных языках, земли и собственности и депортированы из режимных зон. Лица, обвиненные в сокрытии своей принадлежности к одной из диаспорных национальностей, теряли работу, исключались из партии и тоже подвергались депортации или аресту. В 1938 и 1939 годах жертвы такого обращения слали Сталину, Михаилу Калинину и другим советским руководителям письма с вопросами: «Кто я по национальности?… Что такое национальность[?] Можно ли переменить национальность[?] Каким образом меняется национальность[?]»[1120].

Многие авторы таких писем, как и статистики из Бюро переписи, выражали недоумение из‐за различия в правилах проведения переписи и паспортной регистрации. Некоторые из авторов ссылались на сталинское определение нации 1913 года. Другие разъясняли свои представления о том, что нельзя смешивать национальность с местом рождения, религией и родным языком. Все пытались защитить свои права, ссылаясь на официальное обещание национальной самоидентификации, игравшее видную роль в пропаганде переписи. Большинство авторов этих обращений понимали, что из‐за приписанной им диаспорной национальности их лояльность Советскому Союзу поставлена под сомнение. Имея это в виду, они давали подробную автобиографическую информацию, чтобы доказать свою идентификацию с одной из «советских» национальностей и убедить советских руководителей в своей преданности революции.

Один самоидентифицированный украинец, В. С. Шунейко, зарегистрированный в паспорте против своей воли как литовец, в письме Калинину от 1939 года затронул вопросы языка, гражданства, религии и национального самосознания. Шунейко рассказал, что родился в Киеве в 1913 году и с 1914 года жил в Одессе. Его мать родилась в Курляндии (бывшей прибалтийской губернии), а отец – в Минске. Шунейко настаивал, что не знает литовского языка и считает родным языком русский. Также он утверждал, что не имеет близких родственников за границей и «никто из [его] родителей, дедов и т. д.» никогда не имел иностранного гражданства. Стараясь ничего не скрывать, он упомянул, что у него есть дальняя родственница «в местечке Шавил (Литва)», но затем пояснил: ни у него самого, ни у кого-либо из его родни «связи с ней нет». Сложнее было с религией. По признанию Шунейко, он и его родители раньше были религиозными, он был крещен в римско-католическую веру – и теперь предполагал, что только из‐за этого его записали литовцем. Но он настаивал, что не может отвечать за решения своих родителей и его учили, что национальность нельзя определять по вероисповеданию. Чтобы доказать свою преданность Советскому Союзу, Шунейко изложил по годам свою биографию металлурга-стахановца, комсомольского вожака и работника политического просвещения. В конце письма он заверял: «Я родился на Украине, гражданин Советского Союза, абсолютно всем обязан Советской власти». Затем он спрашивал: «Могу ли я считать себя украинцем по национальности?»[1121]

В письме Калинину от 1938 года С. М. Лозовский из Ленинграда оспаривал новые паспортные директивы, используя свое знание советской конституции и советских переписей. Лозовский писал: «Насколько я понимаю и согласно Советского Гражданского права [sic], каждый гражданин Советского подданства имеет право избрать любую ему национальность, или по матери, или по отцу». Затем он отмечал, что в «фильме, посвященном переписи населения» подчеркивается право граждан на национальную самоидентификацию и показано, что родители «по соглашению между собою» определяют национальность своего ребенка. Новые паспортные директивы серьезно тревожили Лозовского, чей отец был белорусом, а мать – полькой[1122]. Лозовский писал, что «до 22 лет считался белорусом». Но согласно паспортным директивам национальность его матери тоже следовало указать в паспорте. Лозовский рассказывал, что «с этим давно волнующим вопросом пришлось обращаться к многим политработникам как к людям более сведущим по этому вопросу», однако «все политработники истолковывали этот вопрос по-разному». Лозовский отмечал, что новые директивы – которые были введены «именно в период замены комсомольских билетов» – могут иметь для него серьезные последствия. Он опасался, и не без основания, что его как «официального» представителя одной из диаспорных национальностей могут исключить из комсомола[1123].

Александра Мельник из Одессы, самоидентифицированная русская, которую, вопреки ее воле, зарегистрировали как польку, в 1939 году послала письмо Калинину с подробным рассказом о своем общении с советскими паспортными органами. Мельник начала письмо с автобиографии. Она сообщала, что родилась в 1885 году в Польше, в городе Сандомире, но провела большую часть жизни в Одессе; ее родители были русскими и во время «империалистической войны» (Первой мировой) вернулись в Одессу, где родился и вырос ее отец. Мельник объясняла, что у нее нет свидетельства о рождении, а потому, когда в 1938 году она пришла получать паспорт, регистратор определил ее национальность на основе информации из дореволюционного реестра домовладений. По ее словам, в этом реестре «национальность не указывалась» и регистраторы «решили, что, раз я родилась в Польше, поставить национальность „полька“». Мельник вспоминала, как после получения паспорта протестовала: «Я русская, а не полька». Но чиновники сказали, «что это безразлично». Мельник понимала, что это не «безразлично», и, желая «восстановить свою национальность», направляла прошения в областной совет, областной паспортный отдел, Наркомат юстиции, прокуратуру, районный суд и районный паспортный отдел – все безрезультатно. В конце письма она подчеркнула, что является русской и по происхождению, и по культуре («в старое религиозное» время она и ее родственники ходили в «русскую церковь»), и затем добавила: «Есть еще сестра у меня, родная, старше меня, русская, как же я могу быть полька?»[1124]

НКВД настаивал, что его паспортные директивы 1938 года не должны распространяться на регистрацию национальности в других официальных документах. Но после 1938 года местные ячейки партии по всему Советскому Союзу и хозяйственные организации в режимных зонах стали проверять документы заявителей для подтверждения их национальности. Н. В. Трушковский из Донбасского региона Украинской ССР, который сам идентифицировал себя как белорус, написал в Совет Национальностей, после того как партия отклонила его заявление о членстве на том основании, что он пытался скрыть свою истинную «нацию» – польскую. В своем письме Трушковский объяснял, что его отец родился в 1883 году в Польше, но женился на православной украинке и из‐за нее «переменил нацию» на украинскую. В 1910 году родители Трушковского переехали в белорусскую часть Российской империи, где он и родился и где жил до 1930 года (пока не переехал в Донбасс). Трушковский заявлял, что, «прочитав работы Маркса», понял: нация – это «исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры». (Конечно, это определение Сталина, а не Маркса.) Он объяснял, что его «общность языка и культуры, безусловно, белорусская», что он считает Белоруссию своей «родиной», что он и его братья и сестры всегда записывали себя «белорусами» в официальных документах. Также он подробно рассказал о своей преданности Советскому Союзу, обрисовав свою службу в Красной армии и партийную работу. В конце письма Трушковский жаловался: «Не могу знать, кто я есть по национальности, поляк или белорус». (Любопытно, что он не определял себя украинцем.) Он добавлял: «Для меня безразлично было бы, какой бы я ни был нации – поляк, белорус, еврей… только чтоб обо мне был бы хороший отзыв по работе и чтоб я был преданный до конца своей жизни партии Ленина–Сталина»[1125].

Из письма Виктора Зенкевича в Совет Национальностей от июля 1939 года видно, как работодатели и работники в режимных зонах проводили различие между «советскими» и «иностранными» национальностями. По словам Зенкевича, он родился в 1905 году в Белоруссии, в Асвее (территория бывшей Витебской губернии). Жил он там до 1917 года, пока не переехал в Москву. Его родители тоже родились и прожили всю жизнь в Асвее. Он писал: «До 1916 года и после, поскольку [насколько] мне помнится, вся семья, из которой я родился, числились Белорусами, в таком положении я и считаю себя по настоящего времени [sic!] по национальности Белорус». Проблемы у Зенкевича начались, когда его работодатели запросили у чиновников в Асвее копии его официальных документов (вероятно, свидетельства о рождении). К его удивлению, чиновники из Асвеи сообщили, что он поляк-католик, а не белорус. Зенкевич рассказал, как «отдельные товарищи по службе» поменяли мнение о его праве на самоидентификацию, когда узнали о его якобы польско-католическом происхождении. До переписки с Асвеей товарищи Зенкевича считали его белорусом и даже полагали, что он может при желании назваться русским, поскольку «за 23 года жизни в Москве… воспринял весь быт, нрав и обычаи русского». Но когда обнаружилось, что Зенкевич – представитель одной из диаспорных национальностей, сослуживцы и работодатель обвинили его в сокрытии «подлинной» идентичности[1126].

Эти и подобные письма очень интересовали Верховный Совет и Совет Национальностей, которые рассматривали их в контексте своих собственных споров о национальности и гражданстве. В сентябре 1938 года, вскоре после того как Верховный Совет начал получать такие письма, он поручил своему юридическому отделу изучить разницу между паспортными и переписными правилами регистрации национальности и определить, может ли советский гражданин, отнесенный против его воли к диаспорной национальности, оспорить это решение согласно советскому законодательству. Глава юридического отдела Константин Архипов запросил у НКВД и Совета народных комиссаров копии их паспортных и переписных директив. Также Архипов проконсультировался с факультетом гражданского права Всесоюзной правовой академии – где, в свою очередь, возник спор, может ли лицо, чья паспортная национальность была записана не соответственно его утверждению, подать иск против местных властей[1127].

Позже в том же году факультет гражданского права ответил Архипову, что его эксперты разделились во мнениях на две группы, и прежде всего по вопросу, имеет ли в Советском Союзе национальность индивида правовое значение. Одни отвергали идею иска, поскольку 123-я статья сталинской конституции устанавливала, что «вопрос о национальности не имеет никакого юридического значения и никаких правовых последствий не создает». Они объясняли: иски об установлении факта и в целом-то редки, а уж «иски об установлении таких фактов, которые не имеют юридического значения» просто «не могут быть признаны приемлемыми». Но эти эксперты утверждали, что граждане СССР, чьи паспорта или другие официальные документы содержат «неправильное обозначение их национальности» (не важно, по какой причине), «могут требовать исправления этих неправильностей в административном порядке». Более того, «такое требование подлежит обязательно удовлетворению, ибо национальность в документах записывается исключительно на основе заявления самих граждан»[1128]. Фактически эта группа отрицала идею иска, но поддерживала принцип самоидентификации.

Другая группа экспертов факультета гражданского права утверждала, что «вопрос о национальности в правовом отношении не является абсолютно безразличным», поскольку в Советском Союзе «существует целый ряд норм, касающихся помощи отсталым национальностям, обеспечивающих права национальных меньшинств и т. п.». Эти эксперты отмечали, что для национальных меньшинств существуют квоты по приему в техникумы в больших городах, а также законы об использовании родного языка в судебных процессах. Они делали вывод, что, поскольку «национальная принадлежность» влечет реальные последствия, гражданин имеет право подать в суд для исправления неверной регистрации своей национальности[1129]. Итак, несмотря на разногласия, обе группы экспертов соглашались, что все советские граждане имеют законное право на национальную самоидентификацию. Юридический отдел представил документы по этой дискуссии в Верховный Совет.

Вместе с тем юридический отдел обменивался информацией и с отделом паспортной регистрации НКВД. В феврале 1939 года Иван Серов (один из руководителей этого комиссариата) ответил Архипову по поводу паспортных директив НКВД. Он подтвердил позицию комиссариата, согласно которой если родители получателя паспорта принадлежат к двум разным национальностям и один из них – к «иностранному государству», то регистратор должен записать в паспорт обе национальности. Для иллюстрации этого пункта Серов прокомментировал письмо получателя паспорта, пересланное ему Архиповым. Как отмечал Серов, «национальность Куровскому А. А. – „отец поляк, мать русская“ – в паспорт записана правильно. Куровский в своем заявлении указывает сам, что отец его поляк и сам он родился на территории, отошедшей [в 1920‐е годы] к Польше»[1130]. С точки зрения НКВД, Куровский был сыном «иностранца» и родился на «иностранной территории», а потому был «ненадежен». Тот факт, что по закону он являлся советским гражданином, значения не имел.

«Вторая» Всесоюзная перепись началась во второй раз 17 января 1939 года[1131]. В последующие месяцы этнографы продолжали обсуждать список национальностей, который вскоре предстояло применять для подведения итогов переписи[1132]. В августе 1939 года Бюро переписи утвердило пересмотренный перечень из 62 наций, национальных групп и народностей, содержавший примечательные изменения. Болгары и греки были из него исключены и перенесены в список национальных меньшинств, а крымские татары – объединены с татарами. В то же время 6 народов, которые в августе 1938 года были причислены к этнографическим группам (вепсы, ижорцы, удэгейцы, уйгуры, цыгане и абазины), были повышены до ранга народностей и включены в основной список[1133].

Когда Бюро переписи закончило обработку данных, оно также составило совместно с этнографами список «главных» национальностей СССР. Черновая редакция была закончена в начале 1940 года[1134]. В первую часть этого списка вошли 35 «наций, национальных групп и народностей», а во вторую – 14 национальных меньшинств (национальностей, «проживающих в основной массе за пределами Советского Союза»)[1135]. Таким образом, этот список поддержал разграничение между советскими и диаспорными народами. Примечательно, что немцы, которые в остальном считались нацией иностранной, были включены в первую часть этого списка благодаря существованию АССР Немцев Поволжья. В объединении национальностей эксперты зашли даже дальше прежнего: мишари, кряшены, тептяри и крымские татары были объединены с татарами, а крымские, среднеазиатские, грузинские и горские евреи – с евреями. Кроме того, аварцы, даргинцы и еще 21 народ были объединены в коллективную этнотерриториальную группу под названием «народности Дагестана»[1136]. Ряд «малых народностей», таких как ижорцы, вепсы, уйгуры, цыгане, был полностью исключен из списка.

В апреле 1940 года этот новый список национальностей опубликовали в «Правде». Важно, что в правдинской версии советские национальности не отделялись от диаспорных, а все 49 народов перечислялись в порядке общей численности[1137]. Этим данная версия отличалась от посланной в партийные и государственные учреждения. Тем временем во внутренних документах Бюро переписи отмечало, что еще не закончило обработку данных по народам Крайнего Севера и что окончательный, полный список национальностей будет представлен в ближайшем будущем[1138]. В окончательном списке «наиболее многочисленных национальностей» (не предназначенном к публикации) было 57 народов: 49 из правдинского списка плюс цыгане, вепсы, уйгуры, ногайцы, буряты, якуты, талыши и составная группа «народов Севера» (включавшая 26 народов, в том числе селькупов, эвенков и эвенов)[1139]. Бюро переписи рассматривало слияние народов как линейно развивающийся процесс. Но группа московских этнографов – тех самых, что прежде рекомендовали исключить национальные меньшинства из основного списка, – высказала некоторые сомнения. В частности, эти этнографы указали, что слияние «малых народностей», совершенно различных по происхождению и культуре, в составные группы типа «народов Севера» «недопустимо с точки зрения советской национальной политики» и не улучшает, а ухудшает ситуацию с национальными правами[1140].

Не только эти московские этнографы ставили под вопрос последствия слияния народов. Люди по всему Советскому Союзу воспринимали присоединение их народности к какой-либо национальности или понижение до ранга этнографической группы с недоумением и тревогой. Свои опасения они выражали в письмах в советские учреждения и к советским руководителям. Например, «гражданин Тимофеев, Михаил Леонтьевич, г[ород] Ленинград» в письме в Совет Национальностей от сентября 1939 года объяснял, что из‐за перемен в советской политике народы Ленинградской области уже не знают, какие из местных названий (ижорцы, чухари, ингерманландцы, карелы и т. д.) соответствуют официальным национальностям. Он объяснял, что жители области, говорящие на смеси финского и эстонского, не знают, «к какой национальности или народности себя причислять». В частности, он и его соседи хотели знать, признаны ли советской властью «ижорцы» как официальная национальность[1141]. Тимофеев был вправе ставить вопрос о статусе ижорцев, которые были включены в список национальностей для переписи 1937 года, понижены до ранга этнографической группы в черновом списке для переписи 1939 года, включены как народность в список «наций, национальных групп и народностей» от января 1939‐го и затем исключены из списка главных национальностей Советского Союза от 1940 года в его неопубликованной и опубликованной редакциях.

Некоторые другие авторы писем, воспринимавшие слияние национальностей как данность, пытались манипулировать им в своих интересах. Судя по письму группы самоидентифицированных «мазуров» из Западной Украины от февраля 1939 года, народы, лишенные официального статуса, понимали потенциальную выгоду от слияния с одной из советских социалистических наций. Мазуров никогда не включали в официальные списки национальностей; с конца имперской эпохи они считались подгруппой немцев или поляков. В конце 1930‐х годов в Советском Союзе мазуров преследовали за их связь с этими иностранными нациями. Чтобы покончить с этими преследованиями, мазуры – авторы письма просили «дорогого товарища Сталина» «установить нашу маленькую нацию или, если невозможно, то причислить нас к одной из [недиаспорных] национальностей нашего великого Советского Союза». По их объяснениям, мазур «никогда не был ни немцем, ни поляком» и сохранил свой родной мазурский язык. Кроме того, они настаивали, что отношения между мазурами и немцами давно враждебны и что мазуры, живущие при нацистах, страдают от национальных гонений[1142].

Пока Бюро переписи готовило к публикации свой окончательный список национальностей, на высшем уровне продолжались дискуссии о праве советских граждан оспаривать неверную регистрацию их национальности. В январе 1940 года – после того как НКВД завершил свои национальные операции на окраинах – Архипов направил в Президиум Верховного Совета мнение юридического отдела по этому вопросу. Как указывал Архипов, «на основании ст[атьи] 123 Конституции СССР» практика заполнения графы «национальность» в паспортах и других документах на основе национальности родителей получателя «не соответствует требованиям законности»[1143]. Окончательное решение Верховного Совета по этому вопросу (если оно было принято) в архивах не сохранилось. Паспортные директивы НКВД от 1938 года, похоже, оставались в силе на протяжении Второй мировой войны, хотя официальное паспортное законодательство по-прежнему утверждало, что лицо имеет право на национальную самоидентификацию.

Важно отметить, что Верховный Совет между апрелем и сентябрем 1940 года все-таки обновил другие пункты своего паспортного законодательства. Причиной тому была советская оккупация и аннексия Восточной Польши и балтийских стран – Латвии, Литвы и Эстонии[1144]. Обновленный закон распространял паспортную систему на все оккупированные территории, объявив их режимными зонами. Подтвердив разграничение между советскими и диаспорными народами, закон упростил выдачу советского гражданства русским, украинцам и белорусам в сравнении с поляками, латышами, литовцами, эстонцами и другими представителями «иностранных» национальностей. Но закон не уточнял, каким образом регистратор должен определять национальную идентичность получателя паспорта[1145].

После вторжения в июне 1941 года немецких войск в Советский Союз,НКВД был еще более заинтересован в соблюдении своих паспортных директив 1938 года, касающихся иностранных национальностей. Лишь в послевоенный период советское паспортное законодательство изменилось и стало требовать, чтобы каждому лицу, получающему паспорт в первый раз, записывалась национальность одного из его родителей[1146]. Это новое законодательство институционализировало связь с родителями, но и давало выбор: человек, у которого один из родителей принадлежал к «подозрительной» национальности, а другой – к «советской», мог выбрать национальность последнего. Эти новые правила позволяли детям от смешанных браков дистанцироваться от «подозрительных» родителей и подтвердить свою принадлежность к советскому народу.

В послевоенную эпоху советский режим расширил применение паспорта для полицейского контроля над населением. Разграничение режимных и нережимных зон исчезло – паспортная система распространилась на весь Советский Союз. Многие советские граждане воспринимали это как перемену к лучшему. До войны крестьяне, жившие в сельской местности СССР (в нережимных зонах), не имели паспортов, а потому им не разрешалось приезжать в города и другие режимные зоны или проезжать через них. Теперь крестьяне подчинялись тем же правилам, что и остальные граждане. Но расширение паспортной системы давало НКВД (с 1946 года – МВД) механизм контроля над всем населением и укрепляло советское полицейское государство. Сразу после войны режим не прекратил охоту на врагов, а, напротив, призвал к повышенной бдительности: власти беспокоило то, что во время войны население подверглось западному влиянию. В последние годы сталинского правления по всему СССР прошла жестокая кампания по искоренению этого влияния.

Поскольку советский режим интересовался «сознанием» жителей, а не их врожденными биологическими признаками, список советских национальностей продолжал пересматриваться. Это давало некоторым группам надежду на «реабилитацию», а другие держало в страхе перед будущими преследованиями. Во время и после Второй мировой войны список советских национальностей претерпел несколько важных изменений. Вскоре после инкорпорации Балтийского региона в Советский Союз литовцы, латыши и эстонцы получили свои собственные официальные советские национальные культуры и поощрялись к советизации[1147]. В то же время ряд советских социалистических наций потеряли свой привилегированный статус. Советский режим обвинил чеченцев, ингушей, балкарцев и несколько других народов в сотрудничестве с немецкими оккупационными силами и включил в список «враждебных» народов. В этот список вошли «иностранные» и иные «ненадежные» народы, во время войны обвиненные в антисоветской деятельности. Советское правительство уничтожило их этнотерриториальные единицы; НКВД депортировал их население в Среднюю Азию и Сибирь и предпринял дополнительные меры для ликвидации культур, языков и историй этих национальностей[1148].