Переводчик Елена Борткевич

Научный редактор Евгений Коблик, канд. биол. наук

Редактор Наталья Нарциссова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Тарасова

Ассистент редакции М. Короченская

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры Н. Витько, Е. Воеводина

Компьютерная верстка А. Фоминов

Иллюстрации на обложке Fer Nando/Unsplash, Nareeta Martin/Unsplash

Когда-то я более десяти лет посвятил исследованию морских птиц, главным образом изучению охотничьих повадок двух видов крачек. Я полюбил их за присущее им сочетание красоты и грации и благодаря им познал суть систематического поиска истины, который мы называем научным методом. Каждый раз, будь то в море или на суше, вновь и вновь я убеждаюсь в своих чувствах к этим птицам, полным изящества. Но многие удивительные стороны их жизни, в частности их путешествия, остаются за пределами видимого, скрытыми от глаз.

Не так давно я отправился вслед за альбатросами по привычным для них местам в надежде, что они раскроют мне свой мир. Увиденный мною отрезок их жизни – и то, что я узнал о нашем с ними совместном существовании, – представляет собой историю борьбы и надежды, исключительной выносливости и жизненной стойкости. Эти птицы многому меня научили.

Странствующий альбатрос (Diomedea exulans) – самый известный вид семейства, и морские путешествия стали главной причиной, по которой я выбрал этих птиц себе в компаньоны. Они познакомили меня со многими представителями дикой природы, обитающими в океане. Попутно выяснилось, что альбатросы совершенно замечательны во многих отношениях, и я не просто сумел увидеть мир, в котором они живут, но и, благодаря неуловимой перемене восприятия, взглянуть на него их глазами. При этом в нашем путешествии мы будем следовать за одним вполне реальным темноспинным альбатросом (Phoebastria immutabilis) по кличке Амелия.

Большинство людей признает внешнюю красоту природы; при этом мы склонны думать (а чаще всего лишь догадываться), что жизнь в дикой природе сложна, опасна и коротка. Я предоставил Амелии возможность начертить для меня карту ее мира, чтобы посетить ее владения и их окрестности, населенные другими существами. Из того, что мне довелось увидеть, стало понятно: основные трудности в жизни животных незначительно отличаются от наших с вами. Хотя человечество еще не справилось с проблемой собственной жестокости и насилия, в нашем представлении – или воображении – животный мир чрезмерно суров. На самом же деле жизнь отдельных видов порой удивительно постоянна и продолжительна, щедра на любовь и ласку. Главная причина, по которой мы зачастую не замечаем этого, в том, что мы никогда не просили другое существо показать нам, как оно проводит свои дни. Я надеюсь, что вы вместе со мной проникнетесь теплыми чувствами к Амелии и ее соплеменникам, осознаете себя частью единой пульсирующей жизненной энергией семьи и почувствуете желание взять и на себя заботу о душе мира.

Это документальная книга, но с одной маленькой оговоркой. Все люди и места в ней вполне реальны, все события произошли во время моих путешествий, и я описал их максимально правдиво. Амелия – самая что ни на есть настоящая птица. Она действительно проделала весь этот путь, и мы узнали о нем благодаря закрепленному на ней передатчику, который регулярно сообщал нам о ее местоположении. Карты ее полетов точно соответствуют данным прибора. Однако то, с чем столкнулась эта птица и что испытала, всего лишь догадки, опирающиеся на точный маршрут ее путешествий, на мои собственные наблюдения за повадками альбатросов и на известные факты о них. Во время своих путешествий Амелия побывала именно в тех местах, что здесь описаны, а вот рассказ о том, что с ней там происходило, основан на общих сведениях об альбатросах.

В конечном счете батарейка в передатчике Амелии села, и мы не знаем, где она сейчас. Но для нее это и не так важно, как для нас. Даже если нас не будет, она останется альбатросом, а эти птицы прекрасно жили и за миллионы лет до появления людей. А вот мы появились в мире, где уже обитали альбатросы, и они нужны нам, чтобы мы могли доказать самим себе, что можем быть по-настоящему человечными.

К вечеру, когда стихает ветер, Амелия уже в сотнях километров от берега – теперь ей приходится полагаться на собственные силы и делать взмахи чаще обычного. Грудные мышцы сокращаются, заставляя удлиненные крылья рассекать воздух подобно лопастям пропеллера, чтобы удержать птицу в полете, из-за чего она быстро теряет запасы энергии, не успевая их восполнять. С легким порывом ветра Амелия взмывает к небу, но тут же вновь оказывается во власти земного притяжения и плавно, будто снежинка, скользит вниз в потоке воздуха. Пролетая над океаном, она чертит кончиком крыла тонкую линию по его поверхности, оставляя на воде размашистый росчерк. Этот недолговечный след – единственное свидетельство ее присутствия – мгновенно исчезает, устремляясь вдогонку той, что непрерывно движется вперед.

Как только ветер возвращается, птица расправляет крылья и на протяжении сотен километров продолжает свой путь в полной неподвижности, волнообразно планируя благодаря движущей силе воздушных потоков. В этот момент она похожа на корабль с наполненными ветром парусами. Американский поэт Арчибальд Маклиш писал: «Без слов стих лучше, равен он парящей птице». Амелия – живое воплощение этих строк, поэзия, парящая над океаном.

Восхитительные создания, которых мы называем альбатросами, – величайшие в мире странники, способные преодолевать внушительные расстояния. Альбатросы – большие обитатели больших морей – живут легко и привольно, не ведая границ пространства и времени, путешествуя от края до края безбрежных на вид океанов. Совершать дальние перелеты им помогает поистине удивительное строение тела, благодаря которому они способны планировать сколь угодно долго.

Анатомия крыла альбатроса не такая, как у других пернатых, в большинстве своем приспособленных к машущему полету. Все дело в том, что альбатросы чаще парят в воздухе, чем летают. В отличие от других видов птиц, активный полет которых обеспечивается удлиненным пястно-запястным отделом передней конечности, у альбатросов пропорции крыла схожи со строением человеческой руки: длинное предплечье и короткая кисть – будто в людях тоже заложена способность парить. И если бы нам вдруг случилось превратиться в птиц, то, вероятнее всего, мы стали бы альбатросами.

Такие физиологические параллели наводят на мысль о нашем символическом родстве с этими птицами. Герой «Поэмы о старом моряке» Сэмюэла Кольриджа, моряк, погубивший альбатроса, в наказание носит на шее свидетельство своего преступления против природы. Уже тогда, два столетия назад, альбатрос считался символом удачи и добрым спутником, а тех, кто причинял ему вред, ждало возмездие. Образ величественной морской птицы вполне подходил для назидания всему человечеству. Кольридж, который альбатросов никогда не видел, понимал это. Понимаем это и мы с вами.

У многих из нас внутри живет собственный незримый альбатрос. Под спудом повседневности томится наша истинная сущность – тот самый странник с широко распростертыми крылами, жаждущий открывать новые горизонты и мчаться наперегонки с ветром, не упускающий ни единой возможности и готовый вобрать в себя весь мир; он оставляет следы, которые сохранятся лишь в нашей памяти, и для нас одних рисует карту жизни и времени.

Альбатрос – величественная симфония плоти, органов чувств, костей и перьев, созданная из дальних перелетов и положенная на мотив переменчивых ритмов света, ветра и воды. Поразительная музыкальность полета альбатроса объясняется не столько его внешним видом, сколько контрапунктной сюитой действия и бездействия, из которых состоит его движение вперед. Птица рассекает воздушный океан на высокой скорости, сохраняя при этом покой, – исполин, который проносится по ветру, ни разу не взмахнув крыльями. Как отдельные ноты складываются в мелодию при взаимодействии друг с другом, так и неподвижность птицы превращается в полет на фоне проносящегося мимо пейзажа. Она следует за кораблем, смотрит на вас, кружит над судном от носа до кормы, не отставая ни на секунду, минуя волну за волной, милю за милей. Наблюдая за ней, вы не устаете удивляться: «Как ей это удается?»

Не прилагая большого труда, альбатрос преодолевает огромные расстояния за счет противостояния двух величайших земных сил: притяжения и восходящих потоков воздуха. В своем полете он полагается на те факторы, которые остальные пернатые стремятся преодолеть. А альбатрос взаимодействует с воздушными потоками и гравитацией и потому не знает себе равных в полете. Возможно, именно из-за того, что он остается статичен, перемещаясь под действием невидимых сил, художники редко берутся запечатлеть его, хотя эта птица и считается одним из главных символов моря. Иллюстратор-анималист и писатель Ричард Эллис объясняет это так: «Альбатрос постоянно в движении, и передать его образ при помощи привычных средств – непростая задача для большинства художников». И правда, посмотрите, как быстро альбатрос скользит над океаном, чтобы не отстать от корабля: он не просто летит – он, точно пилот, управляет своим внушительным телом. Да еще с каким изяществом!

Альбатрос держится в воздухе непринужденно, и это не просто видимость. У качающегося на волнах странствующего альбатроса сердце бьется чаще, чем во время планирования. У чернобрового альбатроса (Thalassarche melanophris) полет отнимает не больше сил, чем высиживание яиц в гнезде. А изучавшие метаболизм сероголовых альбатросов (Th. chrysostoma) ученые отметили, что затраты энергии на полет у них «ничтожно малы». Раскрою вам один из секретов этих птиц: все долгие часы, а иногда и дни полета альбатросам не требуется удерживать вес крыльев. Система из крючковидного отростка на плечевой кости и особых сесамовидных косточек в локтевом суставе позволяет им устойчиво зафиксировать крылья в раскрытом положении, что немного напоминает механизм складного ножа.

Безмятежное кружение этих птиц-великанов над бушующим морем всегда производило сильное впечатление на мореплавателей в непогоду. Чарльз Дарвин во время кругосветного путешествия 1833 года на корабле «Бигль», застигнутый бурей у мыса Горн, писал: «Удивительно было наблюдать за тем, как плавно скользит по ветру альбатрос, тогда как от нас движение вперед требовало неимоверных усилий».

Несколько лет назад, когда недалеко от тех мест наш 80-метровый корабль попал в сильнейший шторм и сутки не мог сдвинуться с места, я наблюдал за тем, как альбатросы самым непостижимым образом парили в воздухе, невзирая на ураганный ветер: они кружили над нашим парализованным судном с невероятным спокойствием, не обращая, по-видимому, ни малейшего внимания на оглушительный рев пенных волн. В XIX веке, заинтересовавшись парением альбатросов, капитан Жан-Мари Ле Бри подстрелил одного из них. Подставив крыло птицы ветру, он был настолько поражен его аэродинамическими свойствами, что, по его же словам, мгновенно постиг тайну полета. Позже в Бретани Ле Бри построил из дерева и парусины крылатую лодку, которую, конечно же, назвал «Альбатрос». В один из воскресных дней 1856 года ее водрузили на повозку и пустили лошадей во весь опор с холма. Летательный аппарат, пилотируемый Ле Бри, воспарил на сотню метров над землей. Для начала эры авиации оставалось только дождаться изобретения двигателя, способного обеспечить эту машину энергией.

Мореплаватели столетиями восхищались исключительными размерами и выносливостью альбатросов, но разгадать маршруты океанских путешествий этих птиц не могли. Куда они летают? Моряки строили догадки, иногда довольно близкие к истине. Ученые высказывали ошибочные предположения. Но представить себе всей картины не мог никто, потому что альбатросы живут с невообразимым размахом.

В последние годы появилась возможность отслеживать перемещения альбатросов при помощи передатчиков, посылающих сигналы на орбитальные спутники, и истинный масштаб их путешествий превзошел все ожидания. Прежде чем альбатросы достигнут зрелости, они годами кружат над открытым океаном, никогда не опускаясь на твердую поверхность, порой ни разу не увидев даже проблеска суши на горизонте. В течение жизни они проводят 95 % времени в море, причем большую часть его – в полете. Их изменчивый мир необузданных вод и ветров пребывает в постоянном движении, а земля необходима им лишь для гнездования. Для того чтобы вывести птенцов, альбатросы разыскивают самые отдаленные острова в сотнях, а иногда и тысячах километров от большой земли. И даже на самых уединенных архипелагах эти птицы часто предпочитают строить гнезда на крошечных окруженных водой скалах, как будто чем меньше вокруг суши, тем им лучше. Когда приходит время покинуть далекий остров и отправиться на поиски пищи для проголодавшегося птенца, альбатросы порой совершают путь в несколько тысяч километров, во время которого выслеживают добычу, спят на лету, охотятся при свете солнца и луны – и все лишь для того, чтобы один раз вдоволь накормить единственного детеныша, большого, ненасытного, готового неделями ждать пищи. За долгие часы полета птицы преодолевают огромные расстояния, проносятся в потоках ветра вдали от берегов, которые лишь изредка мелькают на горизонте. И если бы они прокладывали свой маршрут по экватору, то за год могли бы три раза обогнуть Землю. К 50 годам альбатрос пролетает около 6 миллионов километров.

Альбатрос – весь порождение воздушной стихии и снаружи, и изнутри: его органы окружают воздушные мешки, которые заходят даже в полые кости крыла. Скелет альбатроса – это всего лишь 13 % от общей массы его тела. Вы, вероятно, рассчитываете услышать о мощных летательных мышцах, но и здесь эти птицы вас удивят. У других видов пернатых вес этой группы мышц достигает 16 % от общего, а у альбатросов тот же показатель не превышает и 9 %, при этом у таких гигантов, как королевский (Diomedea epomophora) и странствующий альбатросы с их тощими бицепсами, он и вовсе равен скромным 6 %[2]. Эти создания – настоящие воздухоплавательные машины. Именно длинные узкие крылья наделяют альбатросов способностью к неограниченно долгим перелетам. У странствующего альбатроса соотношение размаха крыльев к ширине крыла составляет 18 к 1, как у самых совершенных планеров, созданных человеком. Аэродинамическое качество крыла альбатросов – отношение подъемной силы к лобовому сопротивлению – удивляет пропорцией 40 к 1, что в три раза больше, чем у многих орлов[3].

Черпая энергию главным образом из природных стихий, королевский и странствующий альбатросы с чрезвычайной легкостью парят в воздухе, но при этом не приспособлены к продолжительному активному полету. Они вынуждены пережидать безветренную погоду, покачиваясь на волнах. Их существование полностью зависит от того, поднимется ли ветер вновь. К счастью для птиц, недостатка в нем нет, по крайней мере пока. И конечно же, стать такими, какими мы их теперь знаем, альбатросы могли только в самом ветреном месте на Земле – в Южном океане, где изобильные потоки воздуха дали жизнь доселе непревзойденной способности к полету.

Почти все в альбатросах совершенно и исключительно. Исключительный размер. Исключительная продолжительность полетов. Исключительная выносливость. Даже у самых мелких представителей семейства размах крыльев достигает почти двух метров. Странствующий и королевский альбатросы обладают самыми длинными крыльями в природе – около 3,5 метра от кончика до кончика. Вес странствующих альбатросов порой составляет 12 килограммов, что в два раза больше веса самой крупной особи белоголового орлана (Haliaeetus leucocephalus). Эти пернатые очень велики. Птенцы странствующего альбатроса набирают до 15 килограммов, превосходя своих родителей, а потом теряют в весе перед тем, как встать на крыло. Спустя годы, когда птица достигает половой зрелости, приходит время для поиска пары и ухаживаний, что нередко занимает не менее двух лет. Королевские и странствующие альбатросы начинают размножаться только к 13 годам. Единственное яйцо, масса которого иногда приближается к 500 граммам, они насиживают в течение двух месяцев. Птицы поочередно сменяют друг друга в гнезде. Альбатросы, чьи партнеры по какой-то причине не вернулись, могут немыслимо долго оставаться на месте, поджидая их. Если одна из птиц пропадает или умирает, вторая продолжает высиживать птенца до конца инкубации, теряя до трети своего веса, прежде чем голод вынудит ее отправиться в море. Известен случай, когда альбатрос, который по какой-то причине потерял пару, целых 108 дней преданно насиживал неоплодотворенное яйцо. Для оставшейся в живых особи смерть спутника означает, что она пропустит от одного до четырех циклов размножения, потому что на ухаживания уходят годы. Выведение потомства растягивается самое малое на восемь месяцев, а некоторым видам альбатросов для этого требуется год. При этом за все время, что проходит от появления яйца до первого полета птенца, пара проводит вместе всего от пяти до десяти дней. Многие представители семейства выводят потомство только раз в два года; светлоспинный альбатрос (Phoebetria palpebrata) делает это раз в три-четыре года – самый низкий репродуктивный показатель среди птиц.

У живых существ с таким необычайно медленным темпом воспроизводства судьба вида зависит от продолжительности жизни взрослых особей – при этом они исключительно долго сохраняют способность к репродукции и в этом больше похожи на людей, чем на других животных. В долголетии альбатросы также часто не уступают людям. Самым старым представителем вида – а возможно, и самой старой окольцованной птицей в дикой природе – на сегодняшний день является королевский альбатрос, возраст которого составляет около 60 лет. По некоторым оценкам, эти птицы вполне могут прожить столетие. Хотя сказать наверняка пока сложно, потому что изучать их начали относительно недавно[4].

В дополнение к описанному сходству с людьми альбатросы хоть и обитают вдали от цивилизации, все чаще и чаще поневоле оказываются связаны с нами одной судьбой. За долгую жизнь во время своих длинных перелетов они успевают столкнуться со всеми видами вмешательства человека в их мир – от рыболовецких траулеров до антропогенных изменений климата. Порождения стихий – ветра, воды, погодных явлений – и дикой природы, альбатросы обитают там, куда человек вторгается самыми разными способами. И как бы ни повлияли люди на океан, альбатросы обязательно это почувствуют.

– Теперь я принадлежу к высшей касте смертных, потому что видел альбатроса! – торжествовал американский орнитолог Роберт Кашмен Мерфи во время своей первой экспедиции по южной части Атлантического океана в 1912 году. Встреча с этими птицами вызывает в людях глубокое чувство сродни религиозному. Однажды утром, когда мы возвращались после осмотра небольшой колонии странствующих альбатросов на острове в водах Антарктики, один из моих спутников заметил: «У меня такое чувство, будто в церкви побывал».

Когда я впервые оказался в месте гнездования королевского альбатроса на новозеландском острове Кэмпбелл, у меня неожиданно возникло ощущение, будто мой рядовой визит напоминает аудиенцию у существ, которые не просто занимают, а по праву населяют эту землю. Казалось, они служат объяснением самого существования острова, олицетворяя собой медленное движение Глубокого времени посреди величественных морских просторов. Прежде чем я направился к спуску с холма, осмотр гнезд успел превратиться в паломничество. Там, в присутствии этих птиц, нами овладело проникновенное чувство, которое позже мы, не сговариваясь, описали одним и тем же словом – безмятежность. Выдающийся орнитолог доктор Фрэнк Джилл, который объездил весь мир, изучая пернатых, вспоминал свои наблюдения за гнездящимися странствующими альбатросами:

– Столько мудрости было в их глазах, повидавших немало за долгие годы! Из всех впечатлений от созерцания птиц именно это стало самым волнующим.

Во время своих путешествий альбатросы встречаются с невероятным количеством живых существ, среди которых другие птицы, рыбы, киты, акулы, морские черепахи, тюлени и некоторые удивительные люди. Следуя за альбатросами, вы расширите свои горизонты и тоже узнаете этих достойных восхищения обитателей великолепного мира под названием океан.

Переверните картинку вверх ногами – разницы не заметите. Синяя плоскость неба над вами, синяя плоскость моря под вами и облака между ними. Мир морских птиц прост.

Под ослепительно-белыми облаками – темные бескрайние просторы океана. Проносясь на маленьком самолете сквозь висящие над необъятной синевой клубы пара, мы вспоминаем, что наша голубая планета обязана своим цветом облакам и морю, двум состояниям воды. Отсюда можно пробежаться взглядом по бледной дуге горизонта или смотреть на небо и море вокруг. Внизу под нами чуть подернутая рябью арена, и, с какой скоростью ни двигайся, мы всегда остаемся в самом ее центре под куполом небосвода. Я вдруг отчетливо понимаю, что, если забыться и просто смотреть на океан, он выглядит ошеломляюще огромным. Осознание этого приходит постепенно, но становится незабываемым потрясением.

Прошло уже несколько часов с тех пор, как оставшиеся позади главные Гавайские острова растворились в тропических водах, будто кусочки масла на разогретой сковороде. С рассвета, пока солнце все выше и выше поднимается у нас за спинами, пропеллеры, захлебываясь, тянут наш пятиместный самолет к западу от Гонолулу, преодолевая почти тысячу километров пути над морем.

Отсюда на воде видны узоры. Интригующие узоры. Нежно-голубой цвет преобладает на зыбкой поверхности океана, но в некоторых местах зазубренные выступы рисуют на ней округлые завитки, похожие на огромные отпечатки пальцев, или спирали, или концентрические круги, выгравированные дыханием ветра. На темных участках проступают длинные светло-синие прожилки, напоминающие стрии на округлившемся чреве Матери-Земли.

Линия, уходящая за пределы видимого, отделяет обширные области светлой воды от более темных. Эта граница между двумя столь разными водными массами наглядно демонстрирует тот факт, что определяет жизнь и передвижения всего находящегося там, внизу: океан не просто чаша с водой, а сверкающая, разнородная мозаика грандиозных размеров.

Спустя несколько часов захватывающего полета на синей поверхности океана проступают едва заметные очертания бирюзового пятна. Постепенно оно начинает обретать четкость: это отмели, окружающие широкую, искрящуюся под солнцем лагуну. Атолл Френч-Фригат-Шолс – конечный пункт нашего путешествия. Ажурные волны разбиваются о риф, диаметр которого составляет около 30 километров. С высоты буруны, набегающие на фестончатые выступы, подобны белому жемчужному ожерелью на бирюзовой шее. Над главной лагуной атолла эффектной доминантой возвышается каменный бастион около 200 метров в длину и 36 в высоту, заостренный с обоих концов, как топор. Это скала Лаперуза, остаток кратера древнего вулкана, на месте которого возник атолл.

Мы снижаемся. Окружающий нас Тихий океан мягко вздымается и опадает, напоминая своим спокойствием дремлющего кота. Риф круто взмывает вверх из настоящей морской бездны в километры глубиной, отчего вода ближе к нему меняет цвет с темно-кобальтового на нефритово-зеленый с белыми барашками волн. На вылизанном прибоем гребне рифа кораллы кажутся бежевыми. Их поверхность рассекают борозды, будто оставленные волнами в их бесконечном возвратно-поступательном движении.

Внутри образованной кораллами лагуны дно светлеет ярко-зелеными отмелями, испещренными редкими заплатками темных лавовых глыб. Местами на мелководье проступают плоские островки. Сердцевина некоторых из них зеленеет растительностью, от воды ее отделяет яркий ободок кораллового песка. Другие – низкие настолько, что с них смывает любую зелень, – сияют ослепительной белизной.

Когда мы заходим на посадку, чтобы приземлиться на один из островов – Терн («Крачка»), – второй пилот Рон Лам надевает шлем.

– На случай, если громадный альбатрос пробьет ветровое секло, – говорит он, затягивая ремешок, и тут же со смешком добавляет: – Или если пилота убьет во время приземления.

Нам со спутником, доктором Дэвидом Андерсоном, шлемы никто не предлагает.

Пилот Боб Джастмен в разговор не вступает. Он сосредоточен и делает все для того, чтобы шлемы нам не понадобились.

Ближе к земле от сопровождавшей нас в воздухе прохлады не остается и следа, и застекленный салон самолета оказывается во власти парникового эффекта. Это яркое подтверждение того, насколько тонка пелена спасительного тепла, окутывающая нашу планету. Все живое на Земле обитает в тончайшем мыльном пузыре.

Стремительно приближаясь к грунтовой взлетно-посадочной полосе, Джастмен замечает:

– Вот это да! Сколько там птиц в небо поднялось!

По обеим сторонам от нас ввысь взмывает великое множество морских птиц. Встречным ветром многих из них сносит в сторону аэродрома.

Вдруг впереди мелькает размытый силуэт, а затем раздается удар в лобовое стекло – такой силы, что, открыв глаза, я удивляюсь тому, что птица не внутри салона.

У Джастмена вырывается крепкое словцо.

– Ну как тут избежишь столкновения? – сокрушается он.

Самолет подруливает к месту стоянки.

Остров просто крошечный, метров 800 в длину и 150 в ширину. Я замечаю написанную от руки вывеску со словами: «Добро пожаловать в международный аэропорт острова Терн, высота над уровнем моря 2 метра». Терн не совсем обычный остров. Во время Второй мировой войны американские военные взяли пятачок суши площадью 0,04 квадратных километра, расширили его, а потом надстроили на нем вытянутый прямоугольник, создав тем самым что-то вроде наземного авианосца. Поэтому «береговая линия» большей частью представляет собой стену из ржавого металла, хотя со временем вдоль нее, особенно со стороны лагуны, образовался небольшой намыв. Примерно треть острова занимает расположенная по центру взлетно-посадочная полоса, а оставшимся по обе стороны от нее пространством завладели растительность и птицы. В здании бывшей казармы, стоящем на краю, теперь живут и работают ученые.

Но как только дверь самолета открывается, мы сразу забываем об искусственном происхождении острова, окруженные гомоном исполняющих брачный танец альбатросов и головокружительными маневрами тысяч морских птиц. С первого же взгляда, с первых же звуков, с первого мгновения становится ясно, что здесь совсем другая жизнь. Вот это да!

Мы выходим из самолета, щурясь от неожиданно яркого солнца, которое отражается от покрытой коралловым песком полосы аэродрома. Посреди живой природы, окруженный со всех сторон водой, сразу чувствуешь, будто попал в самый центр мироздания. А затем понимаешь, что всякий, кому повезло стоять здесь вот так, как мы, просто счастливчик! Мы приземлились всего 30 секунд назад.

В этом месте много пастельных тонов, кораллового песка и многоцветных вод. Окружающая полоску суши лагуна невозмутимо спокойна и кристально чиста. Облака здесь разноцветные. Они похожи на белые паруса, поднятые лишь для того, чтобы отражать фиолетовые, синие и бирюзовые оттенки моря. И повсюду птицы.

Нас встречает человек 10 или 15, среди которых в основном опытные ученые и их молодые коллеги. Они стояли вдоль взлетно-посадочной полосы и прогоняли с нее птиц во время нашего приземления, а теперь собрались, чтобы поприветствовать новичков. Молодая женщина, которая представилась Мелиссой – просто по имени, без лишних церемоний, – говорит, что сбитую нами птицу, темноспинного альбатроса, удар всего лишь оглушил, она ненадолго потеряла сознание, но теперь уже очнулась и чудом цела. Какое облегчение!

Затем к нам подходит девушка лет двадцати в майке и выцветших шортах, покрытых пятнами краски. Это Карен, в руках она несет бурую кланяющуюся крачку, морскую птицу размером с голубя. Наш самолет убил ее. Тысячи других птиц уже возвращаются в свои гнезда, расположенные на кустах или на земле. Но нас не покидает тревога от того, что мы убили одну из тех птиц, ради наблюдения за которыми прилетели так далеко.

Мы проделали долгий путь, чтобы исследовать морских птиц, которые летают на большие расстояния. Обстоятельно понаблюдать за ними люди могут только на крошечном отрезке их жизни – в период высиживания птенцов на суше. Если бы птицы изучали нас подобным образом, им пришлось бы выполнять всю научную работу у нас в спальне. Мы надолго покидали бы «район исследований», а с нашим возвращением они детально регистрировали бы, как мы надеваем пижаму, сколько раз переворачиваемся во сне, и до неприличия подробно описывали бы, как у нас происходит спаривание. Именно так обстоят дела с изучением большинства морских обитателей: мы следим за ними на суше или вытаскиваем их на палубы судов, потому что не способны отправиться за ними туда, где их дом, – в море. Но пришло время перемен. Прикрепляя маленькие, крайне сложные приборы спутникового слежения к крупным морским птицам, тюленям, морским черепахам, громадным рыбам, небольшая группа людей, среди которых – Дэвид Андерсон, выясняет, куда на самом деле путешествуют жители океана.

До недавнего времени никто не догадывался, где бывают альбатросы, когда отправляются в море. Сейчас благодаря новым передовым технологиям мы можем наконец получить ответ на самый важный, основополагающий вопрос: куда они летают? Во время пробного эксперимента Дэйв выяснил, что те альбатросы, которые выводят здесь птенцов, могут пересечь пол-океана в поисках пищи для своего ребенка. В этот раз он вернулся, чтобы продолжить свои исследования.

Самолет привез все, от необходимых для работы материалов до свежих фруктов, от жидкого азота для хранения анализов крови до каперсов к обеду. Пока остальные приступают к разгрузке, мы с Дэйвом все еще стоим под впечатлением от морских птиц и окружающей обстановки.

Среди тех, кто встречает нас, аспирантка Дэйва Патти Фернандез. Она явно рада видеть профессора, на лицах обоих расцветают улыбки. Руководители нередко испытывают к своим ученикам отеческие чувства, но если между ними присутствует настоящее взаимопонимание, наставник играет в этих отношениях роль особой движущей силы. В нашем случае с первого взгляда понятно, что со взаимопониманием тут все в порядке.

Прямо у нас над головами, словно какой-нибудь легкомоторный самолет, пролетает альбатрос. Всплеснув руками, Патти заливисто смеется.

– Просто чудесно, ведь правда же? Мне так нравится здесь работать!

– Чудесно! Сказка просто! – соглашается Дэйв.

И будто в подтверждение того, что Алиса очутилась в Зазеркалье, а Элли попала в Изумрудный город, птица под названием масковая (чернолицая) олуша (Sula dactylatra) – кипенно-белая, с маской насыщенно-черного цвета на глазах и такой же окантовкой крыльев – приближается к нам на больших перепончатых лапах, словно хочет поприветствовать прибывших от лица старшины Страны жевунов. Наша одиссея привела нас в ее вотчину. Дэйв уважительно кланяется ей, точно иностранному дипломату, и вполне официальным тоном говорит:

– Здравствуйте. Рад нашему знакомству.

Патти рисует пальцем круг в воздухе, а птица, не моргая, следит взглядом за ее рукой. Девушка снова смеется. Мы оба улыбаемся. Так и хочется вступить в разговор: «И давно вы олуша? С самого рождения?»

Птичьи гнезда повсюду: на крышах, на стенах и под строениями. Когда мы вносим внутрь свои сумки, я замечаю маленькую белую крачку, которая безо всякого гнезда высиживает яйцо, лежащее на верху постоянно открытой входной двери. Если вы не любите диких животных, вам здесь делать нечего.

Пришло время поближе познакомиться с остальными. Мелисса, чье полное имя Мелисса Шоу, – ветеринар. Она изучает состояние здоровья находящихся под угрозой исчезновения гавайских тюленей-монахов (Neomonachus schauinslandi). В состав ее исследовательской команды входят Митч Крейг, Мэри Донохью и Джейсон Бейкер. Орнитологам помогают аспиранты-добровольцы Карен Фишер, Франц Джуола и Лора Карстен. Энтони Виджиано тоже аспирант. Вежливый человек в очках, которому на вид чуть больше 30 лет, – это Брайан Аллен, управляющий полевой станцией, кудрявый Марк Дефли – его помощник.

Все вместе они – ветеринары наравне с волонтерами – помогают разгружать самолет. Когда груз спущен на землю, каждый из них отправляется прочь с почтой, чтобы поскорее прочесть письма от любящих и любимых или же просто ощутить пульс далекого от них мира.

Кроме открыток и писем, есть еще и посылки с гостинцами. Доктор Бет Флинт из научно-исследовательского центра прислала кассеты с фильмами и телешоу, которые сама записала для них.

– Кто это, интересно, написал мне из техасского Брайана?

– Никчемные глянцевые журнальчики, чтобы скрасить рабочие будни.

– Счета… подождут пока.

– Рекламные буклеты. И сюда добрались!

– Бабуля меня так любит! Целый килограмм шоколадных конфет мне прислала!

– Тебе прислала или нам?

На двери моей комнаты красуется табличка «Судовой лазарет». Как и сам остров, казармы – наследие военных, доставшееся нам от той эпохи, когда спутниковые системы слежения и ядерное оружие массового поражения еще не сделали подобные сооружения бесполезными. В крыльях расположенного буквой П здания разместились жилые комнаты, а центральную часть занимает общее пространство с обеденным столом, креслами, в которых можно почитать или посмотреть кино, книжными полками и большой кухней.

Жизнь на острове Терн подразумевает, что вы будете питаться вместе со всеми и пользоваться общей ванной комнатой – прямо как в семье. Большинству обитателей доступна такая роскошь, как отдельная спальня, но днем почти все держат двери открытыми настежь для сквозняка. Комнаты зачастую выглядят как в студенческом общежитии: постеры с животными на стенах и плюшевый медвежонок на кровати.

Рассчитывать на щедрый бюджет этому аванпосту Службы охраны рыбных ресурсов и дикой природы США не приходится. Помещения требуют ремонта. В большинстве спален отсутствует электричество. Некоторые туалеты не работают. Но доступные средства благоразумно направляются на то, чтобы обеспечить условия для исследований. Научные сотрудники обеспечены всеми необходимыми ресурсами, налажена неотложная медицинская помощь. В компьютерной висит кондиционер, и связь с большой землей функционирует безотказно. Бесшумные и экологичные солнечные панели заменили ревущие генераторы, которые создают множество неудобств на полевых станциях. Здесь все пронизано любовью к дикой природе.

Как только мы устроились в своих комнатах, Патти ведет нас с Дэйвом на небольшую экскурсию. К нам присоединяется энергичный молодой человек с карими глазами и короткими темными волосами по имени Энтони. Патти провела на острове около месяца, присматривая среди альбатросов тех, к кому позже прикрепят маячки, которые позволят получить представление об их перемещениях в море. Для Патти это первый крупный исследовательский проект, и она понимает, что, стоит ей постараться, он обеспечит ей магистерскую степень и удачный старт научной карьеры. Патти и Дэйв образуют контрастный дуэт. Дэйв – высокий мужчина сорока с небольшим лет. Патти – миниатюрная молодая женщина. Его предки явно были европейцами. Черты лица Патти говорят о том, что корни у нее латиноамериканские. Дэйв носит бороду, на нем кепка Университета Уэйк-Форест, оберегающая от тропического солнца его не защищенную волосами голову. У Патти длинные, густые и черные как смоль волосы, которые достались ей в наследство от предков-инков. У Дэйва, как и подобает профессору, четкая, грамотная речь. Патти, которая проучилась в США около года, все еще не избавилась от эквадорского акцента, который придает очаровательное звучание самым простым словам.

Несмотря на то что Новый год отпраздновали совсем недавно, стоит жара. Но птичий мегаполис прекрасно отвлекает от зноя. Краснохвостые фаэтоны (Phaeton rubricauda) в сияющем жемчужном оперении зависли в воздухе над казармами, покачиваются на ветру и выставляют друг другу напоказ роскошные узкие перья хвостов, двигая ими из стороны в сторону и обращая тем самым внимание на свою утонченную, изысканную красоту. Подобное щегольство помогает им привлекать противоположный пол, но, надо признаться, на меня оно тоже действует. Когда они садятся на землю, вы замечаете, что их мерцающее белое оперение с персиковым отливом оттеняют поразительно черные лапы и черная полоса, которая огибает глаза и заканчивается умопомрачительным завитком, делая птицу похожей на существо из египетской мифологии.

Мы шагаем по взлетно-посадочной полосе – единственному участку на острове, оставленному людям. Лоснящиеся, трепещущие крыльями черные кланяющиеся крачки (Anous minutus) размером не больше голубя безостановочно снуют из стороны в сторону на уровне глаз, принося водоросли для новых гнезд. Они, точно ягоды инжира, облепили кусты гелиотропа Фертера и сцеволы с их кожистыми листьями, отчего кажется, что ветви гнутся под тяжестью плодов. Приземляясь, они открывают клювы, в которых вспышкой мелькают яркие красно-оранжевые язычки и ротовая полость. Весьма необычно. Должно быть, это действие передает что-нибудь важное, раз они его постоянно повторяют. Они подпускают нас довольно близко, чтобы мы полюбовались их пепельными шапочками и белой обводкой вдоль нижнего века.

Если черные кланяющиеся крачки гнездятся в кустах, то чуть превосходящие их по размеру бурые кланяющиеся крачки (A. stolidus) селятся на земле. Если у первых энергия бьет через край, то вторые ведут себя спокойно и сдержанно. Все эти тонкие удивительные различия, которыми обозначены границы между представителями одного отряда, – сущая отрада для глаз и ума.

На многих кустах в свитых из веток гнездах сидят крупные, размером с ворона, красноногие олуши (Sula sula). Хотя окраска каждой птицы может отличаться в деталях, в целом все они имеют красные перепончатые лапы, черную окантовку крыльев и бледно-голубой клюв. Некоторые представители вида выделяются чудесным мягким кофейно-молочным оттенком. Если подойти к ним поближе, стараясь при этом сохранять безопасную дистанцию, можно заметить нежно-розовые участки у основания клюва и розовую кожу век вокруг глаз.

С земли, из своих небольших галечных гнезд, нас окликают масковые олуши. Эти ребята потрясающе красивы: безупречно-белые с иссиня-черной окантовкой хвоста и крыльев, с черной маской, с ярко-желтыми глазами, украшенными темной точечкой зрачка, и таким же по цвету клювом. Их взгляд кажется насмешливым и немного настороженным.

Что значит название? Очень много. По-английски этих птиц называют booby, что означает «болван» или «олух», и это вселяет в нас некоторое предубеждение. В то же время другие представители семейства олушевых – северные олуши (Morus bassanus) – по-английски называются gannets, и никаких других толкований у этого слова нет. Поэтому все вокруг считают этих птиц очень грациозными – что на самом деле правда, – а их навыки ныряния достойными восхищения – что, конечно, так и есть. Представителей же семейства, обитающих в тропических водах, – в той же мере грациозных и достойных восхищения – окрестили boobies, отчего все хихикают над ними и считают их забавными. Но птицы, которым дали столь неподходящее название, – неутомимые ныряльщики, вооруженные остро заточенными клювами, настоящим смертоносным оружием. Эти крепкие прямые зазубренные клювы наносят нешуточные повреждения любой плоти, будь то летучая рыба или рука человека. В этих местах олуши пользуются уважением[5].

Все животные здесь непугливы, потому что, не считая нас, в этом месте нет крупных наземных млекопитающих. Благодаря этому в сознании местных обитателей не отпечаталось чувство страха. Но непугливые не означает дружелюбные. Когда вы проходите мимо, они либо не обращают на вас внимания, либо издают недовольные звуки. Протяните руку, чтобы проверить, высиживает ли крачка яйцо, и вместо того, чтобы отпрянуть, она решительно клюнет вас. Клювик-пинцет не причинит серьезного вреда, но даст понять: это ее дом и она вас не боится.

Бесстрашие пернатых делает мир вокруг похожим на рай без хищников. Но присмотритесь повнимательней. Птенец крачки – легкая добыча для фрегата. Копошащиеся в поисках еды кулики – камнешарка (Arenaria interpres) или таитянский кроншнеп (Numenius tahitiensis) – с радостью полакомятся яйцом, если выпадет такая возможность. Да и любая из внешне столь мирных морских птиц становится хищником в океане. В раю вы или нет, зависит от того, будете ли трапезничать вы, или кто-то хочет полакомиться вами.

Темные крачки (Onychoprion fuscatus) собираются над головами в огромные клубящиеся облака и проводят в воздухе целый день, не приземляясь до заката. У этих птиц черная спинка и белое брюшко, элегантный хвост вилочкой и белый лоб. Своим писком, похожим на звук сдавленной резиновой игрушки, они словно бы говорят: «Начеку, начеку». Пока сюда вернулось около десяти тысяч из них. Они составляют авангард, около десятой части от общего числа тех, кто прилетит на остров высиживать птенцов, – всего лишь первое дыхание живого урагана, который будет гнездиться здесь следующие несколько месяцев. Большая часть остается в океане. Вы ждете от скользящих над головой птиц, что они захотят поскорее опуститься на землю, потому что в море они, по всей видимости, летают без остановок, не зная отдыха. Приземляются они только для гнездования. Молодняк, вероятнее всего, проводит в непрерывном полете до пяти лет, прежде чем коснется земли, чтобы впервые вывести потомство. Неудивительно, что приземление требует от них значительных усилий.

Здесь, в бескрайнем океане, многие птицы наделены предельно развитой способностью к полету. Суша для таких, как они, имеет второстепенное значение. Представители семейства фаэтоновых (Phaetontidae) показывают в воздухе высший пилотаж, но на земле становятся беспомощными. Они сократили нагрузку на крылья во время дальних морских перелетов, пожертвовав мышцами ног. Стоять они не могут. Печально наблюдать, как, отталкиваясь от земли обеими лапами, они продвигаются вперед, ударяясь грудкой о поверхность при каждом «шаге». Удивительное и жестокое зрелище. Их близкие соседи и дальние родственники из семейства фрегатовых (Fregatidae) обладают огромными для своих размеров крыльями – вполне возможно, что по соотношению площади парусности к весу тела с ними не сравнится никто из пернатых. Для птицы с почти двухметровым размахом крыльев большие фрегаты (Fregata minor) невероятно легки: всего полтора килограмма. Оперение у них, судя по всему, весит больше, чем скелет. И так же, как у фаэтонов, ноги у них мало к чему пригодны. Фрегаты не могут садиться на воду. Не могут плавать. Почти не могут ходить. Пальцы с заостренными когтями предназначены исключительно для того, чтобы схватиться за ветки во время приземления. Фрегаты созданы для полета и снабжены механизмом для захвата пищи – в них нет ничего лишнего.

Но все, что фрегаты делают, они делают потрясающе ловко. В открытом море они добывают себе пропитание, преследуя и грабя птиц, угрожая им своим крючковатым клювом, пока те не уронят или не срыгнут добычу. Большинству птиц хватает здравого смысла, чтобы не доверять им и не оставлять птенцов без присмотра.

Взгляните на этих темных птиц, на их струящийся хвост вилочкой, на причудливый излом длинных крыльев. Их силуэт в полете напоминает очертаниями арбалет, что сообщает им самую что ни на есть зловещую грацию. С десяток таких птиц курсирует из стороны в сторону на упругой воздушной подушке с наветренной стороны острова. Олуша совершает ошибку, возвращаясь на сушу именно в этом месте. Один из фрегатов немедленно бросается в погоню, остальная стая тут же следует за ним. Олуша пытается увильнуть, но фрегат маневрирует в воздухе со знанием дела, словно держит ее на тепловизионном прицеле. Очень скоро к нему присоединяются сородичи, и олуша предпочитает смириться с судьбой и заплатить им дань. Падающую рыбу немедленно подхватывает «главарь» фрегатов.

Боковым зрением я замечаю какое-то пятно и вовремя пригибаю голову, потому что сразу вслед за этим масковая олуша врезается в меня с такой силой, что жесткий козырек кепки шлепает меня по лицу, а оглушенная птица падает на землю – такова расплата за невнимательность в полете. Должно быть, она не обращала внимания ни на кого, кроме фрегатов. Если бы я не надел кепку, мне в лицо вонзился бы клюв размером с морковку. Птица встает на ноги и улетает.

Фрегаты, не пожелавшие подняться в воздух, собрались на самых высоких кустах. Сейчас у них брачный сезон, и самцы в темном оперении раздули чувственные алые горловые мешки в форме сердца в надежде привлечь ими самку. Так и сидят они с этими набухшими, туго натянутыми мешками, не знающие стыда, откровенно сексуальные, внешне бесстрастные, спокойные и довольные собой, в полном осознании собственной привлекательности – и все же немного сомневающиеся в том, достаточно ли они очаровательны и достаточно ли хороши, чтобы победить в суровом состязании за пару. Пролетающая поблизости самка мгновенно повергает в трепет противоположный пол. Вот она садится в самую гущу нарядных самцов, напоминая там колючку среди роз, и пухлогрудые воздыхатели забывают себя от страсти: хлопают распростертыми крыльями, качают головами из стороны в сторону, потряхивая своими большими округлившимися воздушными шарами и издавая жутковатые подрагивающие стоны. Несмотря на призывы жгучей страсти, исходящие от самцов, самка выглядит совершенно равнодушной. Но она прилетела сюда не просто так, а чтобы определиться с выбором. Кто на вид сильнее? Кто старше и прожил дольше? Кто отвоевал себе лучшее место на кусте? Подходит ли ей кто-нибудь из них? Она оценивает кандидатов. А после просто улетает, оставляя в кильватере трясущихся, клокочущих и щелкающих клювами самцов.

Вдоль песчаного намыва под кустами лежат, точно желтоватые бревна, спящие гавайские тюлени-монахи, редкие животные, находящиеся под угрозой исчезновения, для которых эти острова – единственное место обитания. На влажном песке у воды, омытый и убаюканный плеском мелких волн с лагуны, дремлет самец зеленой черепахи (Chelonia mydas) внушительных размеров – весом около 140 килограммов. Этот архипелаг – одно из немногих оставшихся на Земле мест, где морские черепахи регулярно выбираются на берег не только откладывать яйца, но и просто греться на солнце в течение дня.

Темная крачка лежит на сухом песке. Жизнь оставила ее. Я приподнимаю птицу за остренький клювик, пробегаю рукой по покрытому мягким оперением телу. Она мертва. Яркая. Гладкая. Настолько прекрасная, что к ней так и хочется прикоснуться, тем более что это проявление восторга больше не потревожит ее. Похоже, на ее тельце нет никаких повреждений, и все же она мертва. Воображение рисует нам приведшее к трагедии столкновение с другой крачкой в темноте. Патти просит взглянуть на птицу и бережно берет ее у меня из рук. Поглаживая мертвую крачку, она говорит:

– Я знаю, что есть много причин беречь природу, но мне кажется, что в первую очередь мы заботимся о ней потому, что она красива.

Альбатросы вовсе не самые многочисленные птицы в этих краях, но благодаря более чем трехметровому размаху крыльев они обращают на себя внимание. Здесь водятся два вида этого семейства: темноспинный и черноногий (Phoebastria nigripes) альбатросы. С перерывом в несколько минут птицы, которые возвращаются из открытого моря, пересекают бледное тропическое мелководье. Некоторые из них пролетают у нас над головами на своих внушительных изогнутых крыльях. Другие летят низко, почти касаясь песка. Силуэт их крыльев рисует плавную дугу, похожую на наконечник кирки. На столь близком расстоянии они кажутся невероятно огромными.

Один из темноспинных альбатросов легко скользит в воздухе над побережьем острова то в одну, то в другую сторону, взмывая все выше с каждой сменой направления. Он делает это много минут подряд. Можно размышлять над тем, сколько энергии птица тратит таким образом впустую, но вот ответить на вопрос, зачем она это делает, будет непросто. Я чувствую, как во мне просыпается радость, светлая и легкая, будто я только что прикоснулся к проверенной временем истине.

Иногда альбатросы приземляются неуклюже: они приближаются к поверхности чуточку быстрее необходимого, не в силах сразу прекратить движение, задевают за растения и едут вперед на груди. Но чаще они садятся на землю ловко и довольно эффектно, особенно если принять во внимание, что до этого им много недель подряд не доводилось ступать на твердую поверхность.

Никаких торжественных приветствий. Никаких фанфар. Только птица в гнезде, которая насиживала яйцо все то время, пока ее партнер странствовал в морях. Но их воссоединение и смена караула не сопровождаются ликованием. Похоже, птица с неохотой уступает свое место. Удивительно! Можно было бы ожидать, что после проведенных в гнезде недель голод и терпеливое ожидание – как, впрочем, и откровенная скука – станут невыносимы и она поскорее выпрыгнет из гнезда при виде партнера. Ничего подобного! Птица буквально прикипела к месту, и прибывшему альбатросу иногда приходится чуть ли не сталкивать своего спутника или спутницу жизни с гнезда.

Мы вместе с Патти, Дэйвом и Энтони наблюдаем за тем, как один из таких вернувшихся домой альбатросов пытается оттеснить свою подругу. Энтони объясняет:

– Очень часто у них уходит по полчаса на то, чтобы поменяться местами. А иногда одна из птиц часами пытается сесть на яйцо, а другая не уступает ей место – будто она в трансе.

Когда после долгого перерыва альбатрос отправляется в путь, ему требуется много места для разбега. Некоторые из них пересекают всю взлетно-посадочную полосу в 35 метров шириной, прежде чем поднимутся в воздух. Если дует ветер, они всегда бегут против него, машут распростертыми крыльями и громко барабанят лапами по земле. В конце концов задача по преодолению земного притяжения переносится с ног на крылья, и они величественно взмывают в воздух.

* * *

Когда преодолеваешь расстояния на самолете с реактивным двигателем, как-то перестаешь отдавать себе отчет в том, сколько километров водной глади отделяют Гавайи от континентов. Гавайский архипелаг представляет собой самую изолированную группу островов на Земле. Это наиболее отдаленный от материков участок суши. Только представьте себе: он до такой степени обособлен, что треть видов рыб, обитающих в здешних рифах, не встретить больше нигде. Из сотен видов кораллов Тихого океана только десятая часть попала в район Гавайских островов. Никто из наземных млекопитающих, за исключением одного вида летучей мыши, не смог добраться сюда. Птицы нечасто достигали этих мест, однако большая часть обитающих здесь сухопутных видов – генетические потомки тех редких пернатых, которые, сбившись с курса, случайно залетели на архипелаг, а потом эволюционировали и приспособились к местным условиям.

Цепь островов и атоллов под названием Северо-Западные Гавайские острова – часть архипелага, находящаяся далеко даже по местным меркам. Она растянулась больше чем на 1600 километров к западу от того, что обычно принято считать Гавайями. Вся цепь состоит из отдельных точек и мазков в открытом море – скал, атоллов и прочих осколков едва выступающей над поверхностью моря суши, о которых вы, вероятнее всего, никогда не слышали: острова Нихоа и Некер, атолл Френч-Фригат-Шолс, скалы Гарднер, риф Маро, острова Лайсан и Лисянского, риф Перл-энд-Хермес, атолл Мидуэй (единственный, чье название широко известно, потому что здесь произошло решающее морское сражение Второй мировой войны) и атолл Куре. Десять затерянных в океане участков суши от скромного рифа Маро с его единственной возвышающейся над водой вершиной или скал Гарднер площадью 0,024 квадратных километра до атолла Мидуэй, площадь которого составляет 6 квадратных километров. Острова, покоящиеся своим основанием на дне океана и при этом постоянно перемещающиеся благодаря движению тектонических плит, стали крошечными оплотами земной тверди, куда не добрались серфингисты, бикини, пляжные туры, медовые месяцы в июне и тому подобное[6].

Небольшие размеры и удаленность не мешают им привлекать огромное количество пернатых: 6 миллионов особей 18 видов морских птиц прилетают сюда выводить птенцов. Если учитывать молодняк и тех, кто еще не готов к размножению, их число возрастет до 14 миллионов. Составляя всего десятую долю процента от общей территории Гавайев, эти острова становятся местом гнездования для 95 % морских птиц региона. Среди них 600 000 пар темноспинного альбатроса и 60 000 пар черноногого альбатроса, что фактически составляет почти всю мировую популяцию этих двух видов. Благодаря такой концентрации птиц жизнь здесь буквально кипит.

Остров Терн, на котором мы находимся, тоже входит в состав этого благословенного архипелага. Подаривший ему жизнь атолл Френч-Фригат-Шолс представляет собой неровную окружность скалисто-коралловой платформы диаметром около 32 километров, испещренную едва заметными крапинками суши. Хотя это самый крупный из гавайских атоллов, бóльшая часть его поверхности скрыта под водами лагуны. При длине не больше полутора километров остров Терн – самый крупный из всех. Другие слишком малы для долгих прогулок, и их часто перехлестывают волны.

Но эти миниатюрные островки – естественные питомники для диких животных, населяющих океан, в том числе территориальные воды США и других стран. Иными словами, без этой спокойной гавани природный мир северной части Тихого океана сократился бы. И пусть даже площадь этих крупиц суши ничтожно мала в сравнении с бескрайними просторами его вод, их значение для экосистемы региона велико – столь же огромно, как и сам океан.

В XIX веке жаждущие обогатиться заготовители пера пошли в наступление на птиц и их острова. Перья стали необычайно модны и в Америке, и в Европе – настолько, что очень скоро их добыча стала угрожать истреблением многочисленным видам птиц. То, что отдельные представители класса пернатых скоро исчезнут насовсем, беспокоило немногих, но среди них оказался президент Соединенных Штатов Теодор Рузвельт. Любитель морских птиц, он положил конец такому положению дел. В 1909 году, воспользовавшись президентской привилегией издавать указы, он основал на Гавайских островах птичий заповедник, который теперь называется Государственный морской заповедник Северо-Западных Гавайских островов. Рузвельт был инициатором создания государственных заповедников, и этот стал вторым после знаменитого Йеллоустона. Кроме Френч-Фригат-Шолс его территория охватывает все острова северо-западной части архипелага, за исключением отдаленного атолла Куре. Прошло больше столетия, а мы по-прежнему отдаем дань дальновидности Теодора Рузвельта и восхищаемся его способностью к состраданию, благодаря которой появились природные заказники, лесные заповедники и национальные парки.

Прозорливость Тедди Рузвельта достойна восхищения еще и потому, что популяция птиц, гнездящихся на других островах в тропических широтах Тихого океана, понесла серьезный урон. Доктор Бет Флинт из Службы охраны рыбных ресурсов и дикой природы США недавно обнародовала отчет о популяциях морских птиц в 26 странах тропического пояса Тихого океана. Она пишет, что из указанных ею стран «лишь восемь, возможно, имеют жизнеспособные колонии уязвимых видов и лишь в шести из них имеются законы, охраняющие места обитания птиц, а также планы мероприятий по их защите. И только отдельные страны из перечисленных на самом деле реализуют мероприятия по охране птичьих колоний». Более 90 % морских и сухопутных птиц, которые за последние несколько столетий перешли в разряд исчезнувших, гнездились на островах. Появление человека и домашних животных на отдаленных участках суши означает, что для пернатых наступают непростые времена.

Мы останавливаемся, чтобы понаблюдать за альбатросом, который одиноко сидит в гнезде всего в нескольких шагах от порога. По задумке Патти, эта птица должна одной из первых принять участие в эксперименте со спутниковым слежением. Я решаю назвать пионера научного воздухоплавания Амелией.

Должен признаться, птица, которой я силюсь восхищаться, не самая занимательная из тех, что мне довелось видеть. Амелия уже вторую неделю несет вахту, насиживая единственное яйцо и не обращая внимания на происходящее вокруг. Подобно слону Хортону из сказки доктора Сьюза, сидящий на гнезде альбатрос предан яйцу – на все сто! В гнездах – а они вокруг нас повсюду – птицы выглядят отрешенными от действительности. Они избегают зрительного контакта. Неделю за неделей сидят они в задумчивом оцепенении: в основном дремлют, спрятав клюв под крыло и закрыв глаза, и при этом время от времени приподнимают веки, чтобы проверить, на месте ли остальной мир. Вы им безразличны. Если альбатросы и следят за вами краем глаза, клюв из-под крыла они все равно не вынут, даже когда вы будете проходить мимо.

Я-то им безразличен, а вот они мне – нет. Я иду позади своих спутников, чтобы все как следует рассмотреть и постараться заметить нюансы. Изящество, похоже, дается альбатросам без особых усилий: их непосредственная красота сродни детской.

Такое ощущение, что черноногих альбатросов окунули в шоколад. Они цвета шоколадного кекса – столь же темные. Их черно-коричневое тело держат полностью черные лапы. Головку украшают пепельно-серая окантовка основания клюва и нежная светлая линия вдоль нижнего века, которая контрастирует с темным оттенком глаз. Они ходят, наклонившись вперед, втянув шею в плечи и раскачивая головой из стороны в сторону, что придает им преувеличенно-сгорбленный вид, как у комично-зловещего гангстера в исполнении Граучо Маркса[7].

Темноспинные альбатросы, наоборот, ходят вразвалочку с вытянутой шеей, высоко поднимая ноги. Темная пелерина крыльев оттеняет их белое тело. Узор на головке выглядит так, словно нанесен из аэрографа. Черные глаза обрамляет белая подводка век на фоне красивой темно-пепельной маски, которая плавно переходит от интенсивного черного вверху к жемчужно-серому оттенку по бокам от клюва. Желтовато-оранжевый или розоватый у основания клюв к кончику становится светло-серым.

Строение клюва этих птиц делает его мощным оружием. Он состоит из десятка отдельных пластин, как бы спаянных между собой, и заканчивается похожим на коготь крючком. С таким шутки плохи, и почти у каждого, кто работает с альбатросами, есть шрамы, подтверждающие это. По обеим сторонам клюва расположены жесткие трубчатые ноздри, обозначающие принадлежность альбатросов к отряду трубконосых (Procellariiformes)[8].

Вовсе не перья – как раз жесткие, – а плавные градации цвета – переходы и переливы – придают облику альбатросов мягкость, а еще просвечивающие сквозь оперение участки кожи. Неожиданно оказывается, что лапы у альбатросов местами чешуйчатые, как у рептилий. В просветах между чешуйками кожа нежная, а перепонки между длинными пальцами мягкие, словно замша. Оперение альбатросов образует плотную и на удивление жесткую броню, защищающую от холодного моря, пронизывающего ветра и обжигающего солнца.

Эти птицы проводят всю свою жизнь под открытым небом. Им неведомо, что такое укрытие. Они не ищут приюта, а напротив, с готовностью встречают самые суровые погодные условия: на них обрушиваются и жара, и холод, и ветер, и вода. Они – выносливые создания.

Название «альбатрос» происходит от арабского слова al-qadous, обозначающего пеликана, которое, в свою очередь, берет начало от греческого слова kados, что означает «черпак древней водяной мельницы» (и отсылает нас к вместительному горловому мешку птицы, похожему на ведро). Испанские и португальские путешественники исказили произношение слова до algatraz или alcatraz. Мореплаватели средиземноморского региона, исследовавшие Атлантику и Карибский бассейн, начали обозначать знакомым названием незнакомых птиц, распространяя слово alcatraz на родственников пеликанов: бакланов, олуш и фрегатов. В XVI веке путешествовавшие по южным морям смельчаки возвращались с рассказами об огромных морских птицах, которых никто в Европе до этого не видел.

В 1593 году сэр Ричард Хоукинс, впервые столкнувшись с величественными альбатросами, поделился своими наблюдениями: «Во время шторма некие громадные птицы… парили над нами… и от одного кончика их распростертых крыльев до другого было не меньше двух морских саженей [3,6 метра]». К началу XVII века английские мореходы переняли испанское название. В 1638 году купец Питер Манди, путешествовавший к берегам Мадагаскара, писал: «Allcatraz – самая большая морская птица из тех, что мне довелось повидать… она кажется совершенно неподвижной, когда безмятежно парит над самой поверхностью воды». Постепенно английский язык сменил жесткое арабское «к» на «б», и в 1673 году британский путешественник Джон Фрайер писал уже о птицах под названием albetross, которых он встретил у берегов мыса Доброй Надежды на пути в Индию, а опытный мореплаватель Уильям Дампир в заметках 1697 года описывал исключительные размеры птицы algatross. Совершивший кругосветное плавание в 1719–1722 годах Джордж Шелвок восхищался «самой большой морской птицей… с размахом крыльев около четырех метров» и называл ее albitros.

В журнале Шелвока есть описание шторма в районе мыса Горн, во время которого черный альбатрос «уныло сопровождал нас в течение нескольких дней, паря над нами, словно потерянный». Офицер из команды Шелвока, «заметив в очередном приступе меланхолии, что птица постоянно держится неподалеку от нас, вообразил, что ее черный цвет сулит нам несчастья. …В подкрепление его суеверному страху нескончаемо дули встречные ураганные ветра, которые противостояли нам с тех пор, как мы вышли в море». Моряк застрелил альбатроса, вероятно «не сомневаясь, что вслед за этим ветер подует в нашу сторону». На самом же деле после этого на корабль обрушился ураган такой силы, что берега Чили показались на горизонте только шесть недель спустя. К концу 1760-х годов английский натуралист Джозеф Бэнкс, участник первой экспедиции капитана Кука, начал применять современную форму слова albatross, и именно это слово с греческими и арабскими корнями в наши дни используется повсеместно.

В 1797 году английский поэт Уильям Вордсворт прочитал рассказ Шелвока перед тем, как в сопровождении Сэмюэла Тейлора Кольриджа отправиться на долгую ночную прогулку под луной. Пока они шли через вересковую пустошь от поместья Альфоксден до рыбацкой деревушки Уотчет, Вордсворт пересказал Кольриджу прочитанное, после чего тот задумал, а в 1798 году написал «Поэму о старом моряке». Эта грандиозная поэма подарила нам образ «альбатроса на шее». Бытующее среди морских путешественников убеждение, будто убийство альбатроса приносит несчастья, восходит именно к поэме Кольриджа. (Изначально мореходы верили – пусть даже немного не всерьез, – что, умирая, старые моряки возвращаются к жизни в облике альбатросов.)

Сочинение Кольриджа превратило альбатроса в метафору, которая надежно связалась с птицей[9]. Но ее часто используют в искаженном смысле и не к месту. Альбатрос стал символом неизбежной и обременительной обязанности, психологического дискомфорта или социального долга. В англоязычных странах нередко можно услышать, как люди говорят что-нибудь вроде: «Этот проект был настоящим альбатросом у нее на шее». Самым непостижимым образом эта птица вдруг оказалась злодеем, коварным созданием. Но альбатрос вовсе не то же самое, что белый слон (английский фразеологизм, обозначающий нечто громоздкое, обременительное и никому не нужное, вроде доставшегося в наследство огромного обветшалого дома, продать который невозможно) или кандалы (слово, которое мы используем в переносном значении, подразумевая под ним эмоционально обременительные взаимоотношения). Только если вы попали в затруднительное положение по своей собственной вине, если вы страдаете заслуженно, это, говоря метафорически, и есть ваш «альбатрос». Согласно содержанию поэмы, герой вынужден носить на шее альбатроса, которого убил. Груз собственной вины является для него наказанием и напоминанием о содеянном.

Я дело адское свершил, То было дело зла. Я слышал: птицу ты убил, Что ветер принесла…

В последовавшем за этим полном штиле корабль стоит совершенно неподвижно под «горячими, медными небесами», с которых палит «солнце, точно кровь». В конце концов весь экипаж корабля, кроме самого Моряка, погибает, изнуренный страшной жаждой: «Вода, вода, одна вода. // Но чан лежит вверх дном…», или «В гортани каждого из нас // Засох язык…», или «С засохшим, черным языком // Кричать мы не могли». Таким образом альбатрос, который приносит с собой ветер, повелевает не только погодой, но и жизнью человека – обстоятельство, которое члены экипажа судна едва ли готовы понять и принять, пока птица не погибает, после чего всех их настигают последствия ее гибели.

Когда же Моряк наконец осознает великолепие всего живого – и вряд ли кто-нибудь еще решится назвать красивым то, что он при этом видит, – шея его освобождается от бремени. Откровение настигает его в тот миг, когда он наблюдает за морскими змеями, которые скользят вдоль борта корабля в лунном свете, оставляя светящиеся следы на поверхности океана.

Где тени не бросал корабль, Я видел змей морских: Они неслись лучам вослед, ………………………………………… Наряд их видел я, – Зеленый, красный, голубой. Они скользили над водой, Там искрилась струя. Их красота и счастье их. Они живыми были! Как Их прелесть описать! Весна любви вошла в меня, Я стал благословлять: Святой мой пожалел меня, Я стал благословлять. Я в этот миг молиться мог: ………………………………………… И с шеи наконец, Сорвавшись, канул Альбатрос В пучину, как свинец.

В результате Моряк, научившийся ценить всех живых существ, освобождается от проклятья и бремени, служивших ему наказанием за убийство безобидной птицы, которым он навлек несчастье на своих товарищей. Ветер поднимается, и корабль волшебным образом движется к родным берегам. Кольридж, понимая природу как творенье Божье, с которым люди крепко связаны, похоже, был серьезно озабочен преступлениями человека против нее. Отсюда и эти звучные строки:

Самодержавный властелин Страны снегов и мглы, Любил ты птицу и отмстил Хозяину стрелы.

И чуть дальше поэт продолжает эту мысль:

Тот молится, кто любит все – Создание и тварь; Затем, что любящий их бог Над этой тварью царь.

Эта мысль о взаимосвязанности всех живых существ через Творца стала для Кольриджа ведущим мотивом. И в 1817 году он еще более прямо высказался о тесных отношениях всего живого: «Каждое творенье имеет собственную жизнь, и… все мы при этом единая жизнь».

Кольридж не единственный, кто почувствовал особую притягательную силу альбатросов. Даже в научной номенклатуре этих птиц постоянно наделяли метафорическим и символическим значением, приписывали им разнообразные качества – от героической доблести до умения внушать страх и быть вестниками беды. Латинское название рода, к которому традиционно относили большинство альбатросов, звучит как Diomedea. Диомед – бравый воин, герой поэм Гомера. Во время одного из походов он вызвал гнев богини мудрости Афины, и в наказание за это она обрушила на его корабли ужасный шторм. Когда, вместо того чтобы раскаяться, некоторые воины из его команды продолжили прекословить богине, она превратила их в больших белых птиц, благородных и добродетельных. Род дымчатых альбатросов с темным оперением носит название Phoebetria, которое, предположительно, происходит от латинского phoebetron – «нечто устрашающее» и от греческого phoebetria – «предсказательница» или «гадалка». Название рода Thalassarche переводится как «властители морской стихии». Странствующий альбатрос относится к виду exulans, что означает «за пределами родной страны», иными словами, «тот, кто живет в изгнании». Возможно, именно так чувствовали себя путешественники и натуралисты, наблюдавшие за птицами во время своих многолетних путешествий, но не сами альбатросы – для них бушующие океанские просторы и есть дом.

Смыслы, которые мы вкладываем в названия обитателей небес и глубин, часто становятся проекцией наших собственных представлений. Но мир вовсе не детская раскраска, которую нам предстоит раскрасить. Когда метафора взята из действительности, это помогает нам лучше понимать самих себя, но, приписывая смысл, вместо того чтобы увидеть его, мы упускаем из виду истинную природу вещей и присущую им ценность, как ребенок, что выводит каракули поверх шедевра живописи. Нагружать образ живого существа вроде альбатроса нашими собственными страхами и воззрениями немного нечестно – нечестно и по отношению к птице, которая страдает от созданных нами ложных представлений, и по отношению к нам самим. Мы упускаем прекрасную возможность познакомиться с другими существами. Зачем заставлять человека носить альбатросов на шее? Иногда альбатрос всего-навсего птица. Как только мы осознаем это, нам откроются новые миры, а на ум начнут приходить метафоры поинтересней.

Мы приехали сюда, чтобы встретиться с альбатросами и многими другими обитателями этих мест на их территории и в удобное для них время. В этом году альбатросы, как обычно, появились на острове в ноябре и к декабрю уже успели сделать кладку. Первыми, примерно за неделю до самок, прилетели самцы. Когда сформировавшиеся пары встречаются вновь, они обычно пропускают замысловатые танцы, характерные для молодняка. Отдав должное короткому брачному ритуалу, взрослые, хорошо знакомые друг другу партнеры спариваются в течение часа после воссоединения.

Сразу вслед за этим они отправляются в море, чтобы провести там «медовый месяц», который будет длиться примерно десять дней – за это время в организме самки сформируется яйцо. Неизвестно, кормят ли они друг друга шоколадными конфетами, да и вообще, проводят ли это время вместе, но обратно на остров они зачастую прилетают с интервалом в несколько часов. По возвращении в колонию самка откладывает яйцо – как правило, это происходит в течение суток.

Но проследить за их действиями отсюда, с острова, не удастся. Вас приводит в замешательство царящая вокруг суета: птицы то появляются на острове, то вновь улетают.

После того как самка откладывает единственное яйцо, она старается побыстрее улететь – обычно в тот же день. Поспешность, с которой она отправляется в море за пищей, показывает, сколько сил отнимает у нее этот процесс. Вероятно, из-за того, сколько ресурсов тратит ее организм на формирование крупного яйца, самец берет на себя основную заботу о его высиживании, проводя в гнезде за весь период инкубации примерно на неделю больше, чем самка. В свою первую «вахту» он терпеливо сидит в гнезде и три недели подряд ждет, когда вернется подруга. После наступает ее очередь насиживать яйцо, а он тем временем улетает на две-три недели в море. Дальше промежутки времени становятся короче, чередуясь примерно так: пару недель в гнезде сидит самец, неделю – самка и, если потребуется, еще несколько дней – самец.

Из-за чередования периодов активности и бездействия их физическое состояние постоянно меняется. Прилетают альбатросы упитанными и энергичными, с толстой прослойкой жирка под кожей и вокруг внутренних органов. В это время самцы темноспинного альбатроса весят около трех с половиной, а самки – чуть больше трех килограммов. В первые десять дней самец питается довольно скудно для такого веса и теряет массу, сравниваясь по весу с самкой. Позже в море во время «медового месяца» он восстанавливается. Когда этот период заканчивается, самка откладывает крупное яйцо и мгновенно худеет на 10–12 % от общего веса тела. Она возвращает потерянное в океане, пока самец несет свою первую вахту в гнезде. Тот тем временем насиживает яйцо без еды и воды и вновь теряет в весе. Сменяя друг друга подобным образом, птицы подвергают свой организм серьезным испытаниям – каждая из них теряет в гнезде около 20 % массы тела, пока вторая особь восстанавливает силы в море.

Обычно за время инкубации родители сменяют друг друга пять-шесть раз и суммарно проводят в гнезде два месяца: 36 дней в нем сидит самец, а 29 – самка. Это усредненные показатели для темноспинных альбатросов, и они варьируются. (Когда в одной из пар самца убили сразу после того, как самка отложила яйцо, она просидела в гнезде 32 дня вместо одного.) Приблизительно на 65-й день от начала инкубации начинается медленное и изнурительное появление птенца на свет. В течение суток, а иногда и нескольких дней, которые требуются птенцу, чтобы выбраться наружу, родитель оказывает ему всяческую моральную поддержку, но никакой физической или иной действенной помощи – образец идеальной заботы о детях.

Альбатросы очень жизнеспособны. В среднем из 65 % яиц вылупляются птенцы, которые доживают до возраста первого полета. Десятая часть молодых птиц гибнет во время попыток встать на крыло, которые таят в себе немало опасностей. Почти все, кто успешно преодолел этот этап, проживут еще по меньшей мере лет 20. Впрочем, обычно альбатросы живут гораздо дольше. Ученые пока еще не могут с точностью сказать сколько, потому что многие из ныне живущих альбатросов были окольцованы 40 лет назад и пережили некоторых исследователей, мечтавших узнать это.

Большинство альбатросов насиживают яйцо в одиночестве, но некоторым компанию составляют птицы, расположившиеся поблизости. Среди них встречаются пары, которые сидят клюв к клюву. Компаньонами, скорее всего, бывают недавно вернувшиеся из полета партнеры, которые ждут своей очереди занять гнездо. Но иногда это просто гости. У альбатросов сложная, пока плохо изученная социальная организация.

– Смотрите, – говорит Дэйв, – вон там в гнезде сидит птица, а другая подошла к ней, чтобы почистить ей перышки на голове, и первая совсем не против. Что бы это значило? Явно же видно, что это не ее партнер. Может быть, их связывают давние отношения, которых мы не понимаем.

Пока мы наблюдаем за их взаимодействием, Дэйв продолжает:

– Похоже, эти птицы знают друг друга. Допустим, одна из них – отпрыск второй и много лет назад появилась на свет на этом самом месте. А может, они просто знакомы и когда-нибудь в будущем станут парой, если с партнером той, что высиживает яйцо, случится несчастье. Вряд ли нам удастся сказать тут что-то наверняка. Узнать это можно, только если год за годом вести постоянные наблюдения, стараясь понять, как развиваются их отношения. Но организовать такое исследование невероятно сложно. Поскольку морские птицы живут долго, отношения с сородичами играют для них важную роль.

Дэйв добавляет, что один из его студентов недавно завершил продолжительное исследование расставаний среди масковых олуш.

– Он обнаружил, что если вы олуша и расстались вдруг со своим партнером, то вряд ли обзаведетесь потомством на следующий год.

Дэйв говорит, что биологи часто собирают данные о количестве яиц, числе вылупившихся и выживших в гнезде птенцов и тому подобное, но почти не интересуются взаимоотношениями между птицами.

– Человеческое общество буквально зиждется на взаимоотношениях, – говорит Дэйв. – Думаю, мы многое теряем, не уделяя должного внимания тому, как они устроены у других животных.

Несмотря на то что бóльшая часть альбатросов провела последние месяцы, высиживая птенцов, остается немало и таких, кто продолжает ухаживания. Скорее всего эти птицы не собираются выводить потомство в этом году, но их положение в птичьем обществе не всегда очевидно. Проходя мимо, вы замечаете, что они вовлечены в разные виды ухаживаний: от спокойных взаимных пощипываний клювом до бурных, беспечных танцев. Наблюдать за ними не только приятное развлечение, но и повод задуматься. Заметив, что не все взрослые особи заняты высиживанием яиц, Дэйв размышляет вслух о том, что заставляет птиц отказаться от выведения потомства в отдельные годы.

Объясняя суть главного открытия, сделанного в ходе проводимого им исследования, Энтони говорит, что альбатросы не могут одновременно выкормить птенца и отрастить новые перья после линьки, потому что на каждую из задач уходит почти вся энергия, полученная из добытой ими пищи. Попытка сделать и то и другое закончилась бы для них голодной смертью. Поэтому после года или двух размножения им необходимо делать перерыв, чтобы сменить оперение. Отсюда следует важный вывод. Дальнейшую судьбу вида определяет главным образом то, сколько птенцов за свою жизнь сможет вывести каждый альбатрос. Ученые часто полагаются на то, что они гнездятся каждый год или раз в два года с момента полового созревания до самой смерти.

– То, что птицам приходится пропускать гнездование из-за линьки, может сильно сказаться на общей численности произведенного за жизнь потомства. Нельзя забывать об этом, когда ведутся подсчеты, как, например, повлияет на популяцию альбатросов количество особей, погибших в сетях рыболовных судов. – Энтони обводит рукой окружающих нас птиц и продолжает: – Альбатросы умеют определять, когда партнеру надо пропустить год, а когда он готов к размножению. Иначе они просто-напросто утратили бы обоюдную связь.

Как им удается сообщать друг другу подобную информацию? И Дэйв, и Энтони согласны с тем, что мы многого еще не знаем о жизни обитателей морей, чей век так долог.

Немного отстав от остальных, я сажусь на край припудренной коралловым песком взлетно-посадочной полосы – теперь я на уровне глаз альбатроса – и вижу удивительную картину, столь близкую нам – людям. Эта пара давно сидит рядышком: они нежно пощипывают друг другу оперение на голове, с необыкновенной мягкостью по очереди чистят спинку компаньону, и вид у них при этом такой, будто нет в мире большего блаженства. Вот одна из птиц пробегает клювом по мелким перышкам, растущим у второй под глазами. А та, которой адресованы эти нежности, отводит голову в сторону, подставляя щечку, шейку. Наблюдая, как трогательно, прикрыв глаза от наслаждения, они ухаживают друг за другом, вы чувствуете, что им это доставляет громадное удовольствие, понятное любому из нас – каждому, кто хотя бы раз в жизни ощутил ласковое прикосновение.

Ухаживание отнюдь не всегда означает намерение создать пару. Некоторые птицы сидят втроем и чистят друг друга. Небольшие группы из пяти-шести молодых особей и птиц постарше танцуют или взаимодействуют как-то иначе. Многие альбатросы, исполняющие брачные ритуалы, еще не достигли зрелости. Сначала молодняк проводит несколько лет в открытом море, после чего год за годом прилетает в места гнездований, где участвует в брачных ритуалах, прежде чем обзавестись парой и начать размножаться. Темноспинные альбатросы чаще всего выводят первых птенцов в возрасте восьми-девяти лет. Значит, танцы сейчас исполняют либо подростки, желающие потренироваться, либо молодняк, готовый вступить во взрослую жизнь. Последние создадут здесь крепкие пары, чтобы на будущий год вернуться, спариться и провести долгие месяцы в нелегких заботах о своем первом птенце.

Я продолжаю путь. Буквально на каждом шагу меня ждет новое открытие, которое усиливает мой интерес к альбатросам с их необыкновенно сложным поведением. Две молодые птицы играют в дочки-матери с остывшим, брошенным яйцом. Одна из них неуклюже пробует насиживать его, возможно, чтобы почувствовать себя взрослой. Я достаточно давно исследую морских птиц, но мне никогда не приходилось слышать о подобных ролевых играх с найденным яйцом.

Безусловно, самая сложная часть ухаживаний альбатросов – их долгие замысловатые танцы, которые длятся месяцами. Почти все птицы, что не заняты высиживанием птенцов, танцуют. Раскачиваясь из стороны в сторону, один из альбатросов приближается к другому: шея у него вытянута, голова наклонена вниз, из горла вырывается высокий дрожащий посвист. Второй отвечает тем же. Они принимаются стучать клювом о клюв, мотать головами из стороны в сторону, будто говорят «нет», которое на самом деле означает «да». Затем пускаются в пляс, синхронно наращивая скорость и совершая все более выразительные движения.

Танцы альбатросов с их раскачиванием, скаканьем и щелканьем клювами напоминают детскую игру на внимательность, где один игрок выкрикивает команды, а остальные стараются вовремя их выполнить, с той лишь разницей, что скорость происходящего не позволяет определить, кто в ней ведущий. Поднимите голову. Опустите голову. Энергично кивайте. Ревите, как ослы. Поднимите клюв прямо к небу и издайте дрожащий посвист. Встаньте на цыпочки с задранным вверх клювом и мычите. Щелкните клювом так, словно кто-то захлопнул деревянную шкатулку. Щелкайте клювом с такой скоростью, чтобы послышался звук «р». Щелкайте клювом, раскачивая головой из стороны в сторону и тоненько пища. Прижмите голову к шее партнера и щелкайте клювом со скоростью гремящих кастаньет, а теперь – то же самое с другой стороны. Расправьте одно крыло и щелкайте клювом под мышкой. Расправьте оба своих великолепных крыла. Чередуйте раскрывание крыльев с покачиванием головой. Теперь чередуйте крылья с пощелкиванием клювом. Быстрее. Медленно шагайте на цыпочках, опуская и поднимая при этом голову. Кружите с партнером, то низко кланяясь, то запрокидывая голову к небу. Раскачивайтесь вверх-вниз. Выставьте одно крыло. Расправьте крылья и мычите! Ах, как же красиво! Какое замечательное новое оперение!

И они не просто последовательно выполняют все элементы. Танец полностью захватывает их, словно исполнителей священных обрядов – кружащихся дервишей. Эти птицы, путешествующие по миру, танцуют с олимпийским задором. Во время танца все направлено на демонстрацию достоинств, на внимательное изучение действий партнера, на мгновенную согласованность движений. Скорость, координация, синхронность. Они словно бы желают сказать: «Я здоров и полон энергии, смотрите, как быстро я справляюсь» или «Полюбуйтесь на меня: благодаря гладким, крепким перьям из меня выйдет надежный добытчик». Все это для того, чтобы показать и оценить здоровье, силу и превосходное состояние. Успеваешь за мной? Можешь быстрее? Подходишь ли ты мне? А я тебе? Стоит ли мне доверять тебе свое потомство и тратить на тебя лучшие годы моей долгой жизни?

У темноспинных и черноногих альбатросов танцы разнообразнее и динамичнее, чем у других видов. Ритуал порой занимает 15 минут. Исполняется он невероятно энергично; в отличие от стереотипных ухаживаний большинства птиц, каждая пара альбатросов танцует по-своему. К концу птицы постепенно снижают темп, затем кланяются, после чего самка отходит в сторону. Закончив танцевать, альбатросы могут немного посидеть вдвоем, а потом отправиться отплясывать с другими. Танцуют в основном парами: самец и самка. Некоторые – таких меньшинство – объединяются по трое или даже небольшими группами; случается, что компанию друг другу составляют две самки, а вот самцы – почти никогда. В надежде привлечь внимание женские особи проводят в танце около трети всего времени на суше. Странствующий и королевский альбатросы во время брачных ритуалов демонстрируют друг другу свои огромные, широко распахнутые крылья, а более мелкие виды, которые не могут похвастаться таким размахом, избегают этого. Дымчатый (Phoebetria fusca) и светлоспинный альбатросы, которых прозвали «сиамскими кошками» мира пернатых за их восхитительно плавные переходы цвета, совершают большую часть ухаживаний в воздухе, во время эффектного синхронного полета. Эти элегантные птицы выделяются изяществом и утонченностью даже среди таких благородных существ, как альбатросы.

Столь замысловатых ухаживаний, как у альбатросов, пожалуй, больше не встретить ни у кого из животных. А все потому, что слишком многое поставлено на кон. Отношения в паре важно сохранить на долгие годы. Это налагает серьезные обязательства. По сравнению с другими представителями животного мира у альбатроса не так уж много возможностей обзавестись потомством, и каждая попытка сделать это требует от птицы очень многого. Альбатросы откладывают одно яйцо за сезон, зачастую еще и не каждый год. Если ваш избранник не приложит исключительных усилий, птенец умрет. Поэтому, когда вы выбираете, в чью корзину положить свое единственное яйцо, чтобы потом неделями сидеть и ждать возвращения партнера, вам необходимо верить в то, что он предан вам. Когда вы рассчитываете, что спустя несколько проведенных в море недель он вернется, чтобы покормить птенца, вам нужно знать, что он предан вам. И когда вы собираетесь вступить в брак и прожить со своим спутником несколько десятилетий, у вас не должно оставаться сомнений в том, что он предан вам.

Именно поэтому брачные ритуалы альбатросов столь сложны. Они предполагают активное участие обеих сторон – одного лишь показательного выступления самца здесь недостаточно. Альбатросы никуда не торопятся. Взаимные ухаживания длятся месяцами, а то и годами. Самки хотят быть уверены в том, что самец вложил уже немало сил и поэтому вернется; самцы хотят быть уверены в том, что вкладывают силы в своих собственных птенцов. Не забывайте, что все самцы в некотором смысле заботятся о чужом потомстве, потому что каждый из них высиживает яйцо, снесенное не им самим, а самкой. Отзвуки этой банальной истины вы найдете по всему свету: для представителей сильного пола главным вопросом остается подлинность отцовства. В результате этого психология мужских особей отличается агрессивностью, которая нацелена исключительно на завоевание статуса и территории для того, чтобы привлечь внимание самок, избавиться от соперников и обеспечить тем самым оплодотворение партнерш и появление на свет генетических наследников. Это относится ко всем видам, отрядам, классам и типам животных. Это встречается у фаэтонов, присутствует у стервятников, замечено у жуков и наблюдается у дельфинов. Возможно, это и есть главный источник опасений самцов и причина их повсеместной агрессии и жестокости. Но не забывайте также о том, что, несмотря на обилие гнездящихся здесь альбатросов, почти все самцы, что удивительно, и правда высиживают собственных птенцов, не заблудившись и не перепутав гнезд. За это они, конечно же, должны благодарить самок. У тех как раз нет недостатка в выборе, и они порой этим пользуются. Тут-то и открываются непристойные нюансы хваленой моногамии большинства представителей пернатых, которые образуют пары на всю жизнь: довольно многие из них позволяют себе выходить за рамки дозволенного. Очень часто самки стараются, чтобы их оплодотворили самцы старше, авторитетнее и выше по положению, чем их «супруги», потому что возраст и сила – лучшие показатели высококачественных генов, которые так хочется передать собственным детям. Подобные мотивы и стремления свойственны всему животному царству, и в этом плане пернатые – в том числе и отдельные альбатросы – не сильно отличаются от людей.

Все это означает, что долгие затейливые танцы для альбатросов – это возможность обрести уверенность в партнере, заручиться взаимными обязательствами. В начале ухаживаний самка вполне может реагировать агрессивно («А стоит ли ему доверять?»). Однако после нескольких танцев с одним и тем же партнером она подпускает его поближе, они чистят друг другу перышки и наконец – спустя годы – выводят потомство. Лэнс Тикелл, который изучал альбатросов около полувека, писал: «В течение нескольких лет количество птиц, с которыми взаимодействует особь, постоянно сокращается до тех пор, пока не образуется крепкий союз двоих, объединенный отточенным и понятным только им языком. Образование уникального для каждой пары языка происходит через повторение и синхронизацию движений. Парадокс ситуации в том, что, как только общий язык найден и приходит время задуматься о птенцах, необходимость в нем отпадает. Размножающиеся пары не используют весь потенциал своего языка, потому что понимают друг друга и постоянно подкрепляют свои отношения прикосновениями и пощипыванием». С развитием близких отношений танцы прекращаются. Между зрелыми партнерами спаривание обычно происходит без лишней суеты и на собственной территории, иногда с предшествующим этому коротким брачным ритуалом. Пары со стажем зачастую выводят совместное потомство долгие годы, до смерти одной из птиц. Расходятся они редко. Многие виды альбатросов служат примером исключительной верности: отношения в паре могут длиться не одно десятилетие.

У нас не так много времени, чтобы познакомиться с местной фауной. Первый день уже на исходе. Солнце опустилось к линии горизонта, и от предметов тянутся длинные тени. Этот свет приносит умиротворение. В воздухе не слышно шума транспорта, звуков механизмов, тарахтенья моторов. Мы не ждем объявлений по громкоговорителю. Никому не приходит сообщений. Не звонит ни один телефон. В сущности, именно таким и был мир на протяжении всей истории человечества. Отдаленный прибой и гомон птиц обрамляют совершенно потрясающую первозданную тишину, которую в наши дни можно найти разве что в самых отдаленных уголках природы.

Внутри музыкального безмолвия бьется нескончаемый ритм. Волна набегает, поднимается, обрушивается, отступает и снова набегает. Огромные живые потоки мигрирующих существ двигаются в такт собственным сезонным ритмам. Всевозможные птицы, тюлени, черепахи, покрытые перьями, мехом, чешуей, – каждый исполняет свою особую тему на этих зыбких берегах. Каждый читает свою партитуру, вступает на своей ноте и солирует в отведенное ему время, играя хорошо отрепетированную партию с задором и мощью, достойными музыки сфер. Мы становимся свидетелями совершенного действа, возникшего благодаря миллионам лет согласованных усилий обитателей самой конкурентной среды из всех возможных.

Этот рай полон опасностей. Подавляющее большинство птенцов и детенышей почти всех представителей фауны – примерно 90 % – не доживает до своего первого дня рождения. Но те, кому удается отвоевать себе место под солнцем, будут жить долго и счастливо. Многим из сидящих в гнездах крачек минуло 30. Большие фрегаты, как, впрочем, и белые крачки (Gygis alba), вполне могут прожить больше 40 лет. Но кто действительно долгожитель, так это альбатросы, так стоит ли удивляться тому, каким умудренным взглядом они смотрят на нас?

Опустился занавес заката, день погас. Обволакивающая тишина внушает обманчивое чувство покоя, но местные обитатели держат ухо востро, чтобы вопреки всем опасностям жить дальше. Овладевшая нами безмятежность, возможно, происходит от интуитивного осознания того, что это место пережило многое, что яростная борьба за выживание происходит на фоне постоянства и длинной череды неспешных перемен. Нас вдруг переполняет чувство правильности всего происходящего. Мы так давно населяем Землю, что сложно представить себе вереницу предков, предшествовавших нашему появлению. Но этот атолл с его животным миром и замечательными альбатросами – все они дают подспудное ощущение неразрывной связи с Глубоким временем. Здесь вы наконец чувствуете, что наши переплетающиеся пути берут начало в далекой древности и что мы, как намекал старый моряк у Кольриджа, одна семья.

Еще до того, как на горизонте забрезжил слабый рассвет, Дэйв и Патти пришли в общую комнату, чтобы подготовить десять маячков новейшего образца, привезенных Дэйвом.

Патти спрашивает, как мне спалось. Я долго не мог уснуть, наслаждаясь неугомонными журчанием, стрекотанием и щебетом сотен бурых кланяющихся и белых крачек, гнездящихся прямо под окнами общежития, а также прилетевших сюда после заката темных крачек, ночевавших на взлетно-посадочной полосе. Теперь же вместо пения птиц, способного заменить утренний будильник, над островом впервые с начала ночи стоит тишина, потому что темные крачки отправились ловить рыбу. Не отдохнув после вчерашнего перелета и ночного хора, я мог бы вздремнуть часок-другой. Но в таком месте лучше бодрствовать. Иногда во сне видишь все как наяву. Здесь же, наоборот, явь похожа на сон.

Дэйв показывает мне один из передатчиков. Своими миниатюрными размерами и проволочным хвостиком он напоминает мышку-робота. Этому дорогостоящему – около 3000 долларов – приборчику требуется меньше часа, чтобы связаться со спутниками на орбите Земли. Это самый крупный прорыв в наблюдении за перемещением морских птиц за последние полтора столетия.

30 декабря 1847 года капитан китобойного судна «Кашалот» Хирам Лютер застрелил альбатроса у берегов Чили. К шее птицы был привязан пузырек с запиской следующего содержания: «8 декабря. Корабль "Евфрат", Эдвардс, 16 месяцев в открытом море. 2300 бочек жира и 150 – кашалотового семени. Я не видел ни одного кита уже 4 месяца. 43° ю.ш., 148° 40´ в.д. Густой туман и дождь».

Птица проделала путь в 5466 километров за 22 дня. В течение полутора веков этот роковой документ оставался лучшим свидетельством дальности полетов альбатросов – вплоть до наступления в 1990-х годах эпохи спутникового слежения.

Передатчик весит около 30 граммов, что составляет примерно один процент от общей массы тела альбатроса, десятую часть от веса его яйца и двадцатую – от обычных колебаний веса в период размножения.

– У птиц они не вызывают большого дискомфорта, – сообщает Дэйв. – По крайней мере, снять их они не пытаются.

Утром мы планируем закрепить передатчики на нескольких альбатросах. Наша команда собралась на веранде в полном составе: Дэйв, Патти, Лора Карстен и Франц Джуола. Франц уже работал с канюками в Калифорнии, Неваде и Монтане, а сюда приехал добровольцем, чтобы получше узнать морских птиц. Лора из Боулдера, Колорадо, вдохновляется общением с природой и хочет преподавать биологию – «чтобы делать что-то хорошее». Стройная девушка с длинными светлыми волосами, она точно так же приехала сюда, чтобы получить опыт работы с дикими животными. Ее родители, которым не удалось получить высшее образование, всегда мечтали, чтобы дочь училась в университете. И недавно Лора дала им повод для гордости, получив степень магистра.

Я спрашиваю у Патти, когда она обнаружила в себе интерес к биологии. Патти, которой сейчас 27 лет, говорит, что ее отец умер, когда ей было 20, и год спустя она начала свой извилистый путь к высшему образованию, благодаря чему и оказалась здесь.

– В Эквадоре вам на все нужно получать одобрение родителей, – объясняет она на почти безукоризненном английском. – Отец был уверен, что изучать биологию – безумие. Говорил, что это дурацкая затея. Он считал, что мне нужно просто выйти замуж, а не учиться. А вот мама у меня совсем другая. Она часто повторяла: «Что такое хорошо и что такое плохо, ты знаешь, так что выбор за тобой». Мама и правда очень умная – она всегда хотела учиться в университете.

У родителей Патти всего двое детей, что для Эквадора редкость.

– Мама всегда говорила: «Я буду рада, если мне удастся как следует воспитать двоих детей, больше не надо». В Эквадоре действует такая система, при которой специальность нужно выбирать в пятнадцать лет, – продолжает она. – Я с детства хотела стать врачом. Но в старшей школе нас повели туда, где проводят вскрытия. Все это чем-то напоминает бойню – в общем, жуткое место. И я решила: медицина не для меня. В университете у нас была студентка, которая писала дипломную работу об использовании индейцами растений в пищу и в качестве лекарств. Целых три месяца я помогала ей в этом и ездила вместе с ней по поселениям разных племен.

Патти побывала в таких отдаленных уголках, добраться до которых можно, только путешествуя три недели на лодке. Она ела мясо тапира и обезьян, убитых из духовой трубки, пила чичу, приготовленную из юки. Она узнала, что у народа ваорани всего одно слово выражает весь спектр положительных значений – от «спасибо» до «вот это красота». Еще она узнала, что женщина, которой, как и ей, чуть за 20, может иметь пятерых детей и считаться далеко не молодой. По ее собственному признанию, таких ярких впечатлений она не получала никогда в жизни. После приключений в джунглях Патти полностью сосредоточилась на изучении биологии, что привело ее к Дэйву Андерсону, который на тот момент работал с морскими птицами на входящих в состав Эквадора Галапагосских островах. Среди прочего она выяснила, что работать в полевых условиях не так уж легко:

– Ничего общего с пятидневной рабочей неделей и двумя выходными. Здесь нужно вкалывать, нужно полностью отдаваться работе, но мне это нравится.

Через час полета Френч-Фригат-Шолс окончательно скрывается из виду. Но Амелия не обращает на это внимания, как не заметили бы и вы, что ваш дом больше не виден, если бы отправились по делам. Она не осознает себя ни героем, ни тружеником. Ей вообще чужды абстрактные понятия. У нее есть цель – добыть пищу, и это она четко понимает. Как любое животное и как мы с вами во время путешествий, она знает, в какой стороне ее дом. Но в переменчивом океане у нее нет никаких видимых ориентиров. Она воспринимает пространство совершенно иначе. В придачу к точным биологическим часам, которым она, в отличие от нас, привыкла доверять, у нее в голове есть встроенный компас, а кроме того, у нее есть крылья. В океане альбатросы обычно находятся в полете и днем, и ночью, проводя таким образом до 90 % времени.

Вздымаясь и оседая, катятся под Амелией волны. Она повторяет их движения: взмывает ввысь, ловит грудью потоки воздуха, достигает гребня и проносится по дуге в нижней части траектории движения. Она часами продолжает свой волнообразный полет, расправив подрагивающие на ветру крылья.

Амелия летит со средней скоростью 24 километра в час, а иногда, если ветер усиливается, в два и даже в три раза быстрее. Выглядит она совершенно спокойной и невозмутимой. От отрешенности не осталось следа, и теперь птица предельно сосредоточена. Она летит все дальше и дальше и добывает себе пищу.

Из данных передатчика мы узнаем, где находится Амелия. Впрочем, мы можем вполне правдоподобно обрисовать в общих чертах, что ждет ее на пути.

Пусть полагаться на внешние ориентиры птице не приходится, у нее есть свои подсказки. В отличие от большинства пернатых, у которых нюх развит слабо, обонятельный аппарат птиц из семейства трубконосых исключительно чувствителен. Амелия тщательно анализирует все запахи на своем пути – с этой целью она летит близко к поверхности океана, будто морская ищейка. Да и в небе совсем не пусто. Не так уж далеко она от дома, поэтому ей есть с кем встретиться в воздухе. Время от времени ей на глаза попадаются крачки и фрегаты. Она умело распознает условные сигналы: если крачки ровной вереницей тянутся низко над водой, значит, они обнаружили место, где в изобилии есть рыба, и теперь направляются к нему. Стоит проследить за ними. Если же, подобно ей, они поднялись высоко над водой, значит, все еще ведут поиски. Надо понаблюдать за ними. Фрегаты, летающие плотными кругами в вышине, вероятно, высматривают марлина или косяк больших корифен (Coryphaena hippurus), а может, готовятся к привычному броску за летучей рыбой. Если день клонится к вечеру, пора присоединиться к группе дельфинов: вдруг они затеют охоту, и тогда ей тоже достанется немного рыбы. Стайки ныряющих крачек и олуш означают, что поблизости есть тунец, а где тунец, там и рыба, подходящая по размеру альбатросу, и вообще здесь стоит задержаться до наступления темноты и поискать кальмаров.

Скопление водорослей или плавающего мусора – отличное место, где попадаются предметы, на которые налипла восхитительно вкусная икра. Такие скопления образуются на рубеже соприкосновения огромных водных масс, отличающихся по температуре, химическому составу, биологической продуктивности (отсюда цвет) и скорости потока. Эта живительная граница буквально притягивает к себе всех, кто летает над океаном, живет на его поверхности или в глубине, потому что, с одной стороны, при снижении плотности воды в нее поступают свежие питательные вещества, а с другой – при встрече движение потоков замедляется, отчего здесь скапливаются микроорганизмы, которые составляют основу всей пищевой цепи. Если не считать того, что местоположение этих областей все время меняется под действием ветра и течения, они отдаленно напоминают пограничные приморские города с их суматохой. Пробежавший над такой фронтальной зоной ветерок доносит до Амелии запах, который сообщает ей, что где-то впереди ее ждет еда.

Синий океан, где нам с вами ничего не стоит заблудиться, для нее легко узнаваемая территория, привычная мозаика запахов и знаков. Мы знаем, что еду покупают в продуктовом магазине, поезда ходят по железной дороге, дети играют на школьном дворе, а автобусы останавливаются на остановках, а ей так же хорошо знакомы обширные и постоянно меняющиеся области океана и их возможности. Она чувствует, где не стоит задерживаться, а где терпение может быть вознаграждено.

Она продолжает путь.

Слева от Амелии в безмятежном покое гаснет солнце. Ее ровный полет не прекращается даже глубокой ночью. Считается, что в эти часы у нее попеременно засыпает то одно, то другое полушарие мозга. (Как-то раз в водах Антарктики после того, как судно совершило резкий поворот на 90°, на его палубу свалился странствующий альбатрос, который до этого много часов подряд летел за ним вслед. По всей видимости, птица глубоко заснула.) Ближе к полуночи в 180 километрах к северо-западу от своего гнезда Амелия резко меняет направление, разворачивается против ветра, выравнивает курс и летит на восток. От берегов Френч-Фригат-Шолс она скользила на попутном юго-восточном ветре, теперь же поворачивается к нему правой стороной, примерно под углом 60°, чтобы использовать для эффективного полета перекрестный поток воздуха и одновременно с этим исследовать запахи, наносимые встречным ветром. Судя по тому, что она движется, не отклоняясь от прямой, ей так и не удается ничего найти. Она следует дальше.

Утром Амелия в 150 километрах к северу от острова Терн. Суши вокруг нее нет и в помине. Но здесь, в этом месте, которое ничем не отличается от окружающих его морских просторов, чутье велит ей сбавить скорость. Амелия улавливает слабые струйки землистого запаха, отчасти напоминающего аромат едва сорванных мясистых листьев суккулентов. Если бы ей вдруг довелось понюхать нарезанный огурец, то он напомнил бы ей этот запах.

На глубине 220 морских саженей (около 400 метров) скрывается вершина гигантской подводной горы, склоны которой уходят вглубь еще на 2600 саженей (4700 метров), пока не достигают самого дна (морская сажень равна 1,8 метра, или длине разведенных в стороны рук человека). Амелия не знает, что по этим склонам подводное течение несется к поверхности и, когда всплывающая из глубоководной тьмы вода встречается с солнечными лучами, сохранившиеся в ней питательные вещества становятся пищей для одноклеточных водорослей, которым эти вещества необходимы наравне со светом. Не знает она и того, что эти простейшие растения – фитопланктон – издают тот самый землистый запах. Ей неведомо, что крошечные животные, которые называются зоопланктоном, питаются одноклеточными водорослями, а потом сами становятся пищей для мелкой рыбы, которой, в свою очередь, кормится кальмар. Она не имеет обо всем этом понятия, но ей это и не нужно. Зато ей прекрасно известно, что запах означает добычу.

Амелия подлетает к источнику запаха с подветренной стороны, и в воздухе вновь чувствуется одна только соль. Она поворачивает назад, и запах возвращается. Она кружит в том районе, где учуяла его. И вдруг улавливает в легком дуновении что-то еще. Едва заметное. Запах жира. Не ворвань, не то пиршество, которое обещает туша кита. Этот слабый аромат исходит от морской пены, в которой содержится взбитый жир мельчайших диатомовых водорослей, чьи микроскопические тела были раздавлены бурными водами. Пена сбилась в едва различимую линию – тонкий, полупрозрачный шлейф, образовавшийся на поверхности в том месте, где выталкиваемое вверх по склону течение создает небольшие водовороты.

Летающие на расстоянии друг от друга группы крачек и несколько альбатросов подтверждают своим присутствием, что здесь стоит как следует осмотреться. Но их рассредоточенность в воздухе словно бы сообщает: «Жаль, что вчера тебя здесь не было». Амелия изучает залитые солнцем воды, под которыми скрыты подводные склоны. Она тратит на это целый день.

Ей достается самая малость. На этот раз всего лишь несколько медуз. Похоже, запах, который привлек ее сюда, за день утратил силу. Опыт подсказывает ей, что продолжать поиски в этом районе бесполезно. Чутье сообщает, что температура воды остается прежней, температура воздуха у поверхности нисколько не изменилась. Спокойная жаркая погода не принесла сильных порывов ветра, которые подняли бы воду с глубин для всеобщего блага; все та же тихая гладь на километры вокруг. Эта вода слишком синяя и прозрачная – прозрачная потому, что в ней ничего нет.

Она знает, что очень далеко, по правую сторону от того места, куда сядет солнце – в том направлении, которое мы называем севером, – есть надежный источник пищи. Но для такого пути нужен особый настрой. Пока его нет. Сейчас главное – добыть корм для птенца. И сделать это нужно здесь. Ее ребенок еще мал, и небольшого количества хватило бы вполне. Какое-то смутное ощущение начинает притягивать ее к новорожденному птенцу. Возможно, этот порыв держаться поближе к острову Терн объясняется короткой продолжительностью дня в это время года, но лететь дальше ей совсем не хочется. Ветер, который стих к вечеру, уже не подгоняет ее вперед. На этот раз никакого долгого путешествия вправо от заходящего солнца не будет.

Амелия часами летит на восток и уже начинает дремать в темноте, как вдруг немного за полночь улавливает другой интересный аромат, после чего от сонливости не остается и следа. Она поворачивает на юг. Запах теряется в легком движении воздуха, но она продолжает путь в выбранном направлении, и спустя примерно час ей на мгновенье снова удается поймать его слабые нотки. Еще час полета. Запах становится интенсивнее. Амелия сбавляет скорость. Возвышенность под ней не только больше, но и расположена глубже прежней: она поднимается с морского дна почти на пять километров, и ее вершина скрывается под трехкилометровой толщей воды. Если на поверхности океана и есть полосы пены, завихрения бегущего потока или другие видимые подсказки, то в темноте их не видно, зато запах ей хорошо знаком.

Безлунной ночью сквозь тусклое отражение звезд на темной поверхности воды она видит, как светящиеся анчоусы, будто разведчики с сигнальными зеркалами, посылают друг другу вспышки света, мерцая фотофорами. Для Амелии такая мелкая добыча не представляет особого интереса, но она знает, что, проявив терпение, вполне может рассчитывать на кальмара, который с наступлением темноты выплыл из глубин в погоне за светящейся рыбкой. В ночной синеве океана эти охотники сами становятся жертвами. Краем глаза Амелия замечает стайку кальмаров, которая тут же исчезает из виду. Она описывает круг в воздухе и видит, как уже другие кальмары преследуют рыбок. Удача улыбается некоторым из них и, проталкивая извивающихся жертв к клюву, они приобретают темную окраску, чтобы спрятаться вместе с едой от своих голодных собратьев. Поглощенные собственными уловками и взаимными подозрениями, кальмары не замечают, как Амелия плавно приближается к ним под покровом ночи.

Она всей массой врезается в воду, будто незамеченный грузовик, который с бешеной скоростью выскакивает на шумный перекресток. Неожиданно в самую гущу кальмаров вклинивается враг. Чернильные облака, похожие на взрывы бомб в небе над Нормандией, наполняют воду. Через мгновенье кальмары спасаются, бросившись врассыпную.

Все, кроме одного.

Амелия сидит, высматривая следующую жертву. «Терпение, терпение, терпение – вот чему учит нас море, – писала Энн Линдберг, – оно учит терпению и вере». Растревоженная медуза вспыхивает на миг, но Амелия успевает краешком глаза уловить ее свечение. Она находит взглядом еще несколько кальмаров, которые снуют в поисках добычи прямо у поверхности. Подплывает к ним – крылья слегка приподняты, ведь ей так хочется успеть, – и вытягивает шею как раз вовремя, чтобы ухватить того, кто отстал от удирающей стайки. Когда с добычей покончено, она ополаскивает свою красивую белую голову в прохладной морской воде, смывая с нее густую грязь чернил.

С наступлением рассвета плавающая на поверхности ночная живность – светящиеся анчоусы и их преследователи – погружаются на глубину, точно вампиры, спасающиеся от лучей солнца. Они скрываются в темной пучине, чтобы провести еще один день в глубокой медитации.

От зари до зари Амелия обследует скудную на питательные вещества среду прозрачных тропических морей. Она прокладывает путь вдоль скрытых на глубине гор, ориентируясь на свой нюх и едва различимое волнение водной глади, возникающее из-за поднимающихся по подводным склонам потоков. На поверхности покачивается мертвый кальмар. Амелия садится на воду, подплывает и вонзает в него свой острый клюв.

Чем больше пищи находит Амелия, тем сильнее ее тянет к птенцу. Ее жизнь сейчас можно сравнить с полетом на тарзанке: только прыгнешь, как уже пора назад. На расстоянии около 250 километров от острова Терн она неожиданно берет курс точно домой, и спутники регистрируют смену маршрута. В течение следующих десяти часов она следует ровно по прямой к своему пушистому малышу в далеком гнезде, как будто их связывает туго натянутая эластичная лента.

Спутник помог нам составить карту маршрута. Используя все наши знания, мы дополнили картину путешествий убедительными подробностями. И вот спустя два дня, проведенных в море, Амелия появляется на острове Терн. На календаре 12 февраля.

Амелия обменивается с партнером коротким приветствием и прозаическим прощанием. Их ничем не защищенный от солнца птенец с надеждой поднимает дрожащую головку, его несоразмерный клювик слегка приоткрыт. Амелия наклоняется вперед, помещает этот клювик ровно в центр своей глотки и кормит птенца вязкой массой до полного насыщения, после чего мир вновь выглядит вполне безопасным и счастливым местом. Тем временем отец малыша покидает их до самого утра, чтобы добыть еще пищи. Амелия устраивается в гнезде, чтобы оберегать слабенького птенца.

Когда на следующий день отец возвращается, она вновь поднимается в воздух. Как и в прошлый раз, она направляется на северо-запад, но в этот раз наведывается в другой район, где ей уже доводилось бывать много раз.

Амелия следует вдоль хребта подводной гряды, чьи отделенные друг от друга большими расстояниями вершины пронзают поверхность океана, тем самым формируя некоторые из островов архипелага. Она пролетает над банкой Сен-Рогасьен, скрытые склоны которой поднимаются с глубины 5000 метров и заканчиваются всего лишь в 20 метрах от поверхности воды. Здесь, огибая крутой перепад рельефа, течение создает протяженные участки кружащихся на поверхности водоворотов и бурную зыбь с белыми шапками пены. Амелия пристально всматривается в сверкающую рябь волн, прокладывая путь между зеленоватыми водами мелководья слева от нее и темной синевой моря справа. Она ищет все, что вынесло наверх глубоководными течениями. Выбор у нее невелик. Она обнаруживает одного мертвого анчоуса и замечает несколько кусочков пемзы, дрейфующих на волнах. Пемза имеет вулканическое происхождение, и зачастую в ней так много пузырьков воздуха, что она не тонет. Может, свежей такую пищу и не назовешь, но сегодня ее съедят на обед, потому что к ней прилипли икринки летучей рыбы. Амелия садится и глотает икру вместе с твердым комочком пемзы. То тут, то там с интервалом в несколько километров она подхватывает медузу или новую порцию икры. Спустя шесть часов полета точно на северо-запад птица снижает скорость.

Амелия все еще находится над скрытым под водой длинным горным хребтом. За пределами видимости, примерно в 80 километрах к западу отсюда, прибой бьет о скалы Гарднер – одну из вершин этой цепи. А почти в 130 километрах на юго-восток от нее возвышается другой пик – Френч-Фригат-Шолс.

Старые воспоминания, которые накрепко связали для нее север с пищей, начинают побуждать к действию. В ветре уже не чувствуется намека на присутствие здесь еды, на приближение новых водных масс или какие-либо иные перемены, кроме ухудшения погоды. Похоже, надвигается ненастье. Ей не раз приходилось летать в отвратительных условиях. Но тогда добыча была рядом, а сейчас на нее ничто не указывает. Приближающаяся череда плотных облаков и резкий встречный ветер заставляют ее принять решение. Проделав 120 километров пути на северо-запад, Амелия совершает резкий разворот и мчится напрямик домой на День святого Валентина.

Вполне логично предположить, что она осталась недовольна результатами предыдущих поисков, потому что спустя всего день после возвращения она вновь отправляется в полет, но теперь уже в противоположном направлении – в ту часть океана, куда почти никто из альбатросов не летает.

Из сотен тысяч ее сородичей, населяющих эти острова, лишь единицы летают на юг. Но по какой-то причине в этот раз Амелия улетает от дома далеко на юго-восток. Установленные американскими правительственными организациями буи, которые мониторят температуру воды в океане, рассказывают космическим спутникам следующую историю: Амелия пересекает границы района более теплых вод, где температура поднимается на 3 ℃ выше – до 24 ℃. Ближе к рассвету ее нюх улавливает тонкие струйки запахов сталкивающихся течений и косяков рыб.

Бороздящие тропики рыболовные суда старательно измеряют температуру воды. Они преодолевают сотни километров, отслеживая изменения температуры, которые обозначают границу водной зоны и наличие в ней живности. Наряду с имеющимися на борту измерительными приборами они руководствуются составленными на основе спутниковой съемки картами температуры поверхности воды, которые получают по факсу или загружают в бортовой компьютер. Альбатросы и капитаны промыслового флота считывают подсказки разными методами, но говорят они на одном языке.

Амелия отклоняется от маршрута на 40 километров к западу. Она описывает круг и возвращается назад под палящими лучами тропического солнца поближе к зыбким струйкам аромата. Ей попадается изрядное количество летучих рыб, но поймать не удается ни одной. Чтобы ловить на обед летучую рыбу, нужно быть таким же искусным ныряльщиком, как масковые олуши, или таким же непревзойденным воздушным акробатом, как красноногие олуши и фрегаты; и еще нужно крутиться рядом с хищными рыбами вроде марлина или тунца, которые вытолкнут вам рыбу из воды. В списке навыков и умений альбатросов ничего подобного не значится – этот эволюционный вызов они не приняли. Поэтому им приходится довольствоваться мертвой летучей рыбой, которая попадается им время от времени. Морские птицы, атакующие живых, проворных жертв при свете дня, – мастера горнолыжного слалома. Альбатросы, напротив, показывают лучшие результаты на длинных дистанциях. Но возвращаются они все-таки на одну и ту же перевалочную базу, хоть и разными маршрутами.

Амелия двигается в обратном направлении на северо-восток около сотни километров, пока солнце не начинает клониться к закату. Тут ее путь резко поворачивает вспять, и следующие 65 километров она летит по прямой на юго-восток. Скорее всего она повстречалась с промысловым судном, которое добывает большеглазого тунца (Thunnus obesus) и чей ярус растянулся на те самые 65 километров – на глубину погрузились тысячи крючков. Она пускается вдогонку. Начинается опасная игра: попытки ухватить кальмаров с крючка раньше, чем они уйдут под воду, и при этом не зацепиться самой и не утонуть.

С приходом темноты хватать тонущую наживку уже не так легко, и на этом погоня за судном прекращается. Она летит дальше и натыкается на стайку нерестящихся летучих рыб, с беспечной забывчивостью предающихся страсти у самой поверхности ночного океана. Две из них расплачиваются жизнью за то, что были недостаточно внимательны к опасностям, которые таит в себе мир.

Когда Амелия чувствует, что ее влечет к птенцу и пришла пора возвращаться, она ловит крыльями попутный ветер и держит путь на остров Терн, от которого ее отделяет около 500 километров. В течение следующих суток траектория ее полета представляет собой безупречную прямую. Она появляется в гнезде 17 февраля. За два дня птица преодолела почти полторы тысячи километров пути.

* * *

Амелия вернулась и покормила птенца, поэтому ее избранник получает возможность отправиться в полет. Их малышу почти две недели. При нормальной погоде постоянной родительской опеки ему уже не требуется. Если исключить аномальную жару и продолжительное похолодание после проливных дождей, он вполне может сам поддерживать температуру тела. А кроме того, он способен пережить более длинные периоды между кормлениями. С тех пор как птенец вылупился, Амелия теряет вес. Поэтому она полагается на удачу и делает ставку на то, что погода в ближайшее время останется в пределах нормы. В тот же день голод вынуждает ее вновь отправиться на поиски пищи. Ее птенец впервые остается дома один.

Полет в южном направлении не оправдал себя, и на этот раз Амелия решительно движется в направлении северо-востока, преодолевая за первую ночь больше 160 километров. Она летит вдоль гребня скрытого под водой горного хребта – там же, где искала пищу несколько дней назад.

Косые лучи утреннего солнца застают Амелию в 250 километрах к северу-западу от острова Терн. К середине утра она пролетает вдоль подводных склонов еще 80 километров, но путь ее теперь петляет и извивается вслед за целым сонмом ароматов. Струи широких тихоокеанских течений, которые огибают острова архипелага, образуют на поверхности воды длинные полосы, и косяки анчоусов лакомятся планктоном, сосредоточенным в пограничных зонах столкновения течений с локальными водными массами. Стайки темных крачек и олуш начинают охоту наперегонки с рассредоточенными группами молниеносно атакующих желтоперых тунцов (Tunnus albacares), хватая анчоусов, которых те преследуют. В этом месте будет чем поживиться.

Амелия попусту тратит время, направляясь сначала на северо-запад, потом пролетая еще несколько километров на северо-восток, а затем сворачивая на север. Такая охота не ее конек, в ней она уступает более ловким соперникам, пытаясь ухватить одного-двух анчоусов, раненных острыми зубами тунца и отчаянно кружащих на поверхности. Ее пожива скудна, дело того не стоит. Затраченные усилия не окупаются.

Внезапный шквалистый ветер и необычайно сильный дождь, пришедшие с севера, взбалтывают пограничные зоны, и сосредоточенные в них запасы пищи рассеиваются. Альбатросу здесь больше нечего искать. Это не принесет пользы ни самой птице, ни ее птенцу.

Поэтому Амелия резко меняет курс и направляется на северо-восток, преодолевая за сутки 558 километров. Маршрут ее полета подсказывает нам, что в ней борются два противоречивых желания: остаться поближе к дому в тропических водах, чтобы добыть пищу для птенца, и полететь в более изобильные, но очень отдаленные северные районы, откуда она вернется уже не так скоро.

* * *

Тем временем на острове Терн настоящие бедствие. Необычайная жара вынудила многих альбатросов покинуть гнезда. Спасаясь от теплового удара, птицы сидят, раскрыв клювы и топорща перья. Им очень нелегко. Альбатросы не приспособлены к жизни в такой среде. Обычно они остаются в гнезде и оберегают птенца первые две или три недели его жизни, прежде чем он сможет самостоятельно противостоять солнцу и переносить холод проливных дождей. Некоторые из птенцов уже достигли этого возраста. Но дискомфорт от жары толкает многих родителей оставить малышей без присмотра раньше положенного срока. Партнер Амелии с облегчением покинул гнездо. Их птенец, который все еще мал, впервые оставшись без родителей, страдает в оцепенении от палящего солнца.

Всего два дня спустя на заре отец птенца возвращается. В тот же день, 19 февраля, когда утренняя духота только набирает обороты, происходит настоящее чудо – начинается дождь.

Задрав кверху головы, изнуренные жарой взрослые птицы и их обезвоженные птенцы ловят клювами капли дождя, давая струйкам воды смочить пересохшее горло. Сверкающие капельки скатываются по спинам, оперение которых непроницаемо даже для вод бурных морей. Не мучаясь больше от жары, партнер Амелии остается с птенцом и нависает над ним, не давая промокнуть. Тяжелые пуховые шубки птенцов, которых некому укрыть, пропитались теплой водой. Дождь отбивает свой размеренный ритм до самого вечера.

Ночью ливень не стихает. Под утро промокшие насквозь птенцы начинают мерзнуть. Весь следующий день с неба льет вода.

Ночью по-прежнему идет дождь. К рассвету многие из птенцов двигаются с трудом, их насквозь мокрый пух слипся и весь в песке. Большинство из тех, чьи родители улетели, дрожат, страдая от гипотермии.

И без того пасмурный день становится еще мрачнее. Изнуряющая жара сменяется не менее изнуряющими дождями. С погодой творится что-то неладное.

Новые, более плотные облака похожи на крылья дышащего водой дракона. Этот дракон принимается извергать непрекращающиеся ливни. Похоже, небо вот-вот рухнет под тяжестью собственного веса. В то время как гонимый ветром дождь с удвоенной силой обрушивается вниз, море с удвоенной силой вздымается вверх.

Вода в океане поднялась настолько, что пробила брешь в рифе, и обычно тихая лагуна превратилась в таран из пенистых штормовых волн. Эти волны бьются о дамбу, словно стучат во врата смерти.

Смерть открывает дверь, чтобы впустить море. Перехлестывая через дамбу, соленая вода начинает пополнять широкие лужи дождевой воды, пока большая часть острова не оказывается затоплена. Ветки, листья и прочий мусор сметают гнезда, а волны выталкивают на остров отколотые коралловые глыбы. На взлетно-посадочной полосе в мутных лужицах глубиной по середину икры плавают разноцветные рифовые рыбы, которых вынесло на берег. Внезапно лагуна перебрасывает через дамбу четырехметровое толстое бревно. Раскачиваясь на волнах, оно пускается в медленный и беспощадный марш смерти по занятой гнездами территории, вырывает с корнем кусты и убивает двух молодых красноногих олуш, которые решительно не желают покидать свои гнезда.

Те из пернатых, кто может летать, уже поднялись в небо и кружат в каскадах носимых ветром брызг. На суше – катастрофа. Холодная вода, в которой птенцам не выжить, уносит их необратимо далеко от гнезд. Выброшенные на берег вдали от тех мест, где вернувшиеся с пищей родители станут искать их, птенцы погибнут. Несчастные мокрые птички будут дрожать от холода до тех пор, пока не замрут навсегда. Великое множество всевозможных яиц плавает в огромных коричневых лужах – они напоминают зефир в озере горячего шоколада.

Ливень приносит хаос. В этом зачастую иссушенном пеклом месте, где легкий дождь и морской ветерок несут с собой благословенное облегчение, испытаний на долю птиц выпало с лихвой. Два дня назад они умирали от удушающей жары, теперь же, когда они вымокли, их ждет смерть от переохлаждения. Под порывами ураганного ветра дождь целый день отбивает своими кулаками барабанную дробь.

Не прекращающийся всю ночь шторм то и дело будит меня. Мне снится, что гром наделяет птиц силой и они мчатся в дождь над темными морями, которые бушуют под натиском ветров.

Яростные порывы ветра стихают с приходом зари. Треть птенцов альбатросов мертва. Они валяются повсюду мокрыми комочками или плавают по краям мутных луж. Они лежат среди бревен и сучьев и бесчисленных пенопластовых поплавков от рыболовных сетей, которые океан словно бы вознамерился вернуть людям. Непогода нанесла серьезный удар по альбатросам, но у масковых олуш дела обстоят еще хуже.

Гнездо Амелии, расположенное всего в нескольких метрах от крыльца казармы, несколько выше, чем большая часть территории острова. Птенец Амелии, который на пару дней младше своих ровесников, оказался до того мал и беззащитен, что заботливый отец решил задержаться подольше. Избранник Амелии, будучи решительнее других, смог выстоять до конца. Удача, что малыш Амелии по-прежнему цел и невредим, когда последние капли дождя падают с неба.

Альбатросы, которые все это время добывали пищу для птенцов, на следующей неделе начнут потихоньку возвращаться домой, надеясь увидеть своих отпрысков живыми. Но вместо этого многие обнаружат, что брачный сезон для них окончен. Большая часть улетит и уже не появится здесь в этом году.

Время сработало на черноногих альбатросов: их потомство, будучи на одну или две недели старше, успешнее пережило потоп, и даже те птенцы, кого сильно потрепало, оправились. Но у темноспинных альбатросов появление птенцов на свет совпало с моментом катастрофы, когда миром правили дожди.

Невзирая на это, все птицы с передатчиками найдут птенцов живыми: Лора и Франц собрали своих промокших подопечных и спасли от вселенского потопа в высоких и сухих помещениях казармы. Избирательное сочувствие науки позволило этим малышам вытянуть счастливый билетик, в то время как в других гнездах природа взяла свое.

Естественно, Амелия ничего об этом не знает. Она находилась в сотнях километров от острова Терн, когда его заливало дождями. Ей известно только, что она столкнулась с непогодой в открытом море – вполне обычное дело.

Пролетев 650 километров в северо-восточном направлении, она не нашла достаточного количества пищи, чтобы восполнить затраченную энергию. Ничего другого она и не ожидала. Это были вовсе не бесцельные блуждания, она понимала, куда летит. Ее маршрут пролегал над одним из самых труднодоступных мест в Мировом океане, где глубина составляет в среднем 5500 метров.

Перелетев район глубоководья, Амелия справилась сразу с двумя задачами. Во-первых, она пересекла границу субтропической фронтальной зоны, где тропические воды смешиваются с немного более холодными потоками Северо-Тихоокеанского течения, направляющимися от Азии к Северной Америке. А во-вторых, она оказалась на обширной территории, где рельеф морского дна сильно изрезан из-за нескольких десятков глубоководных вулканов, которые, по некоторым данным, сформировались сотни миллионов лет назад, в меловой период, благодаря горячей точке, которую потом накрыло тогда еще молодой Тихоокеанской плитой, перемещающейся к северу. Вулканы расположены к северу от основных Гавайских островов и тянутся в северо-западном направлении почти на 1300 километров.

На первый взгляд окружающие воды ничем не примечательны. Подводные горы не выступают островами на поверхности. Большинство из них скрыто от глаз многокилометровой толщей воды, их вершины находятся слишком глубоко даже для того, чтобы пронзить мрак, окутывающий дно вокруг, – почти в шести километрах от поверхности. Покачиваясь на палубе корабля, вы и не догадались бы, что глубоко под вами есть горы.

Вы, но не Амелия. Она чувствует землистый запах, хотя он едва уловим. Она видит, что у синей воды здесь зеленоватый оттенок, пусть он едва заметен. В этом районе больше живности, чем ей удалось обнаружить за пять дней, но не намного.

И все же здесь буквально звучит музыка сфер, потому что эти древние горы носят имена композиторов: по инициативе океанографов, которые нанесли их на карту в 1970-х годах, здесь есть гора Моцарт, гора Чайковский, горы Малер, Верди, Шуберт, Стравинский, Лист – список довольно длинный. Как и великие композиторы, эти ветхие вулканы смолкли навеки и теперь медленно разрушаются.

Амелия только что пронеслась над горой Рахманинов в сторону горы Дебюсси. Его пьеса «Море» – одно из самых прекрасных вдохновленных океаном музыкальных произведений в истории; славное совпадение, что Амелия гостит как раз у него. Дебюсси – гостеприимный хозяин и какое-то время в достатке угощает ее холодными закусками, которые оправдают столь нелегкое путешествие. Сталкиваясь с подводными горами, течения поднимаются к поверхности, и каждые несколько часов на ней появляется славный мертвый кальмар. Амелия, большой ценитель кальмаров, предпочитает их в охлажденном виде, и она не разочарована.

На закате Амелия кружит над горой Брамс. Она здесь не одна, и не все прибыли сюда только для того, чтобы послушать колыбельную. Несколько судов, ведущих лов меч-рыбы (Xiphias gladius) за 1300 километров от порта приписки в Гонолулу, опускают многокилометровые ярусы по линии фронта прохладного течения, которая проходит над подводными горами. Ночью Амелия замечает вдалеке огни двух кораблей, но уже стемнело, и она не пускается за ними вдогонку.

В низких лучах утреннего солнца один довольно увесистый летучий кальмар неожиданно выпрыгивает из воды и описывает в воздухе высокую длинную дугу, странным образом удерживаясь в полете на своих невероятных крыльях. (Десятикилограммовый кальмар, которому недавно исполнился год, скоро умрет от старости.) Когда стайки длинноперого тунца (Thunnus alalunga) на короткое время показываются у поверхности, Амелия разворачивается и летит вслед за их стремительными синевато-серыми очертаниями, делая попытки маневрировать среди оставляемых ими белых всплесков. Но они задерживаются совсем ненадолго. Молодая скумбрия, которую они преследуют, слишком мелкая и юркая для Амелии, и птица лишь понапрасну тратит силы на погоню: стоит ей приблизится к рыбе, как та исчезает. Всего один раз косяк скумбрий на мгновение утрачивает бдительность и, спасаясь от атакующего их снизу тунца, подплывает настолько близко к поверхности, что Амелии удается плавно пронестись над ними. Не опускаясь на воду, она выхватывает одну из рыб так, что остальные даже не замечают этого. Необыкновенно изящный маневр для альбатроса, и вряд ли ей удастся его повторить.

Она все летит и летит, смещаясь почти на 700 километров к востоку, поймав попутный ветер, который несет ее вдоль текучих пограничных зон, стараясь отыскать более четкое обозначение раздела, но обнаруживая при этом только широкий расплывчатый градиент, в котором жизнь течет вяло.

Затем она поворачивает на юг и на следующий день пролетает 320 километров, а еще через день – 400 километров. После этого она берет курс на юго-восток, сокращая расстояние, отделяющее ее от острова Терн, впервые с тех пор, как отправилась в путь. К тому времени, как ее долгое путешествие по часовой стрелке длится неделю, она достигает подводной горы Прокофьев, но темпа при этом не сбавляет.

Последние несколько дней она провела почти в полутора тысячах километров от птенца. Ее усилия достойны высокой оценки, но в плане добычи ее путешествие можно назвать успешным лишь условно. Она вновь чувствует, что ей пора к птенцу. Желание поскорее вернуться пересиливает голод, но не избавляет от него. На этот раз у Амелии не получилось хотя бы немного нагулять жирок. Приняв решение возвращаться – но недовольная результатом, – она мчится на юго-запад 31 час подряд, преодолевая около 750 километров. Запахи суши и плотно гнездящихся морских птиц помогают ей найти путь домой во внешне неприветливом море задолго до того, как она увидит сами острова.

К тому времени, когда ее силуэт появляется на горизонте, на острове уже темно. Но при свете луны вполне можно различить границы рифа. Она приземляется посреди обычного для птиц ночного шума и суеты. Сегодня 25 февраля. Восемь дней назад, когда она в последний раз кормила птенца, он выглядел заметно меньше. Но его писк рассеивает любые сомнения в том, что это он, и Амелия кормит его высококалорийным жидким ужином.

* * *

Обособленность характерна для огромных колоний морских птиц, гнездящихся на островах, которые широко разбросаны по всему Мировому океану. Выведение потомства на отдаленных территориях, как это происходит у них, и абсолютная недосягаемость долгое время служили лучшей защитой для этих иначе беззащитных созданий. Почти везде, где альбатросы строили гнезда, в любых морях, где они странствовали, эти птицы тысячелетиями наслаждались относительным спокойствием благодаря большим расстояниям, отделявшим их от человека. Все стало меняться, когда жители побережий начали бороздить моря на своих примитивных, но проворных лодках. С тех пор даже дальности расстояний стало недостаточно, чтобы сохранять покой уединения.

Маори прибыли в Новую Зеландию за несколько столетий до европейцев. Им хватило незамысловатых орудий охоты, чтобы истребить эндемический вид птиц под названием моа, после чего они переключились на альбатросов. Маори украшали свои каноэ их перьями, символизировавшими стремительное скольжение над океанской гладью, а также использовали эти перья в своих жестоких обрядах. Кроме того, из длинных трубчатых костей альбатросов они изготавливали шилья, иглы, пуговицы, бусы и дудочки. Собранным в пучки пухом альбатросов украшали себе волосы и вставляли их в проколотые уши. С помощью крючка на веревке они ловили охотящихся альбатросов себе в пищу.

Когда около пяти столетий назад на островах архипелага Чатем недалеко от Новой Зеландии поселились мориори, они стали есть гнездившихся там птиц. Позже жизнь отплатила им той же монетой: маори, которые прибыли к ним с основных островов Новой Зеландии, привезли с собой собственные вкусовые пристрастия – любовь к человеческому мясу. Современные маори на некоторых островах продолжают отстаивать свое право ловить альбатросов прямо в гнезде.

Первыми, кто достиг Гавайских островов, были полинезийцы. Вероятно, они прибыли сюда в 200-х годах нашей эры. Местные легенды рассказывают о путешествиях, предпринятых лишь для того, чтобы навестить очаровательных обитательниц другого острова, но поездка на Гавайи в те времена вряд ли могла считаться увеселительной прогулкой. Мы никогда не узнаем, что руководило первооткрывателями Гавайев. Любопытство? Голод? Жажда приключений? Поражение в войне? И можно лишь догадываться, что почувствовали люди, которые после многих дней морского пути на утлой лодке далеко за пределами всем известного мира увидели вдруг заросший джунглями берег безмолвного острова, на который доселе не ступала нога человека.

Несмотря на примитивность их технологий, полинезийцы научились путешествовать по морю дальше, чем кто-либо до и после них. Более 3000 лет назад самые простые лодки и мореходное мастерство помогли людям добраться от крупных участков суши – Новой Гвинеи и Австралии – до островов Тонга и Самоа в Тихом океане и преодолеть больше 4000 километров пути, переплывая с острова на остров.

Полинезийская экспансия стала величайшим прорывом в истории освоения человеком водных пространств. К тому времени, когда Вильгельм Завоеватель произвел настоящую сенсацию в Европе, всего лишь преодолев Ла-Манш, верховный жрец таитян по имени Паао уже совершил три морских путешествия до Гавайев – каждое протяженностью в несколько тысяч километров – и основал там династию завоевателей, в которой 30 поколений спустя появился на свет король Камеамеа. За тысячу лет до Колумба, который призвал все свое здравомыслие и мужество, чтобы отправиться в дальнее плавание, полагая, что, вопреки распространенному тогда среди европейцев убеждению, не провалится в пропасть на краю земли, полинезийцы уже обосновались на самых отдаленных островах планеты.

Раскачивающееся на волнах каноэ стало для них космическим кораблем. Изучавший древние традиции мореплавания историк Херб Каваинуи Кейн писал: «Построенное при помощи орудий из камня, кости и раковин, скрепленное найтовами из перекрученных волокон и приводимое в движение парусами из плетеных циновок, оно [каноэ] воплощало собой совершеннейший продукт культуры, не знавшей металла».

Даже Джеймс Кук, которого до сих пор считают непревзойденным мореходом, был изумлен тем, с какой сноровкой полинезийцы путешествуют по морям. Кук случайно наткнулся на Гавайи в 1778 году. Его матросы были удивлены, когда услышали в речи местных жителей слова из таитянского языка. Кук пришел в восторг. «Невозможно постичь, каким образом этот народ смог расселиться по просторам огромного океана! Мы встречаем их от Новой Зеландии на юге до этих островов на севере, от острова Пасхи до Гебридских островов». (Полинезийский треугольник, который охватывает Новую Зеландию, Гавайи и остров Пасхи, занимает территорию, примерно равную общей площади Северной и Южной Америки.) Больше всего Кук был поражен тем, как людям с примитивными технологиями каменного века – без письменности, без колес, без керамики, характерной для культуры неолита, и уж тем более без компаса – удавалось добираться до самых отдаленных областей океана.

Почти 15 столетий культура полинезийцев оставалась неизвестна обитателям континентов. Во времена Кука Гавайи были столь густо населены, что на шести из восьми главных островов жителей насчитывалось больше, чем сейчас. (По средним оценкам, население Гавайев на момент прихода сюда европейцев составляло около 500 000 человек; за несколько последующих десятилетий завезенные с континента болезни убили более 90 % коренных гавайцев и положили конец королевской династии.)

Следующие 200 лет европейские ученые бились над загадкой происхождения гавайцев и маршрутов их миграции. Многие просто отказывались верить, что, обладая столь примитивными технологиями, люди действительно осилили такой долгий путь по морю. Это не соответствовало представлениям европейцев о первобытном человеке. Согласно одной из гипотез, существовавший когда-то в Тихом океане огромный континент внезапно затонул, а полинезийцы, которые, должно быть, бегали по всему континенту, оказались посреди океана на торчащих из воды вершинах гор. Самое нелепое предположение сторонников европоцентризма заключалось в том, что полинезийцы – потерянные колена Израилевы.

Теперь нам известно, что гавайцы с большой долей вероятности являются выходцами с Маркизских островов и Таити, от которых их отделяет 3700 и 4200 километров пути соответственно, но у западного человека до сих пор не укладывается в голове, как можно было наугад отправиться за тысячи километров на допотопном каноэ искать неизведанные земли.

Полинезийцы развили навыки непревзойденных мореходов, способности, граничащие с инстинктами. В открытом море их рулевые угадывали существование суши по рисунку и направлению полета морских и перелетных птиц или по едва заметной ряби, бегущей поперек крупных волн от далеких, невидимых глазу островов. Застывшие в небе крупные облака, в отличие от тех, что поменьше, которые легко гонит ветер, часто выдавали присутствие земли далеко за горизонтом: они формировались в атмосфере под воздействием суши. Над атоллами облака, в которых отражался зеленоватый оттенок лагуны, становились заметны намного раньше низких песчаных островов.

Как и другие исследователи, Кук не уставал восхищаться способностью полинезийцев ориентироваться в океане во время путешествий на лодках и находить дорогу на родные острова, будучи в сотнях километров от них. В 1769 году во время стоянки на Таити Кук взял на борт туземца по имени Тупайя, который помог экспедиции преодолеть около 500 километров пути до острова Руруту. После этого Кук направил свой корабль под названием «Индевор» на запад, к берегам Новой Зеландии и Австралии, а затем пересек Большой Барьерный риф на пути к Новой Гвинее. На протяжении всего извилистого пути Кук не раз бывал потрясен, когда Тупайя безошибочно указывал, в какой стороне находится Таити, без помощи навигационных карт или компаса, где бы его об этом ни попросили.

Главными рабочими инструментами полинезийцев были исключительная наблюдательность и память. В отличие от распространенных на Западе методов, где местоположение определялось без учета порта приписки, полинезийцы ориентировались по родным берегам. Рулевой мысленно отмечал и сопоставлял все маршруты следования с состоянием моря и погодными явлениями, которые влияют на движение каноэ (для этого нужно было долго обходиться без сна). Он без труда восстанавливал в памяти проделанный им путь, поэтому в любой момент мог указать примерное направление в сторону дома и оценить, сколько времени понадобится на обратную дорогу. Отправляясь в плавание, полинезийцы определяли свой маршрут по череде восходов и заходов знакомых звезд. В темноте беззвездных, облачных ночей направление им указывали океанские волны. Обнаружив новые земли, мореплаватель тщательно запоминал их расположение по восходу, заходу и радиусу движения звезд над головой. Благодаря всему этому полинезийцы избороздили известную им вселенную и вышли за ее пределы.

Если в море полинезийцы не имели ничего общего с европейцами, на суше они мало чем отличались от них. Перебираясь с острова на остров, они – а также завезенные ими крысы и свиньи – истребляли морских птиц, поедая взрослых особей, их птенцов и яйца. Гавайцы так высоко ценили мясо птенцов темнохвостого тайфунника, что берегли их исключительно для знати. Несмотря на то что эти птицы водились на острове Оаху в изобилии, аппетиты новых обитателей привели к их полному истреблению. Свиньи полинезийцев уничтожили колонии тех морских птиц, что устраивали свои гнезда в земле. Для пернатых наступили поистине ужасные времена: запертые в темных ловушках собственных нор, они были съедены хрюкающими пришельцами из другого мира. Появление полинезийцев имело катастрофические последствия для дикой природы Гавайев: по меньшей мере половина эндемичных видов птиц архипелага прекратила свое существование еще до того, как прибывшие с Куком европейцы впервые ступили на его песчаные берега. (Все изученные археологами острова Тихого океана пережили значительную убыль популяций сухопутных и морских птиц вслед за прибытием туда человека и путешествующих с ним животных; из 22 видов морских птиц, обитавших когда-то на острове Пасхи, сохранился только один.) С приходом европейцев ситуация только усугубилась.

* * *

Европейцы научились строить корабли, которые могли бы доставить их в мир альбатросов, гораздо позже тихоокеанских жителей. Торговые суда из Европы и Америки начали появляться в Южном полушарии к концу XVIII века.

С тех самых пор альбатросы не раз спасали жизнь западным морякам – хотя и не по собственной воле. В 1881 году моряк, упавший за борт корабля «Глэдстоун», схватил первого же приблизившегося к нему альбатроса и использовал его в качестве живого спасательного круга, дожидаясь на плаву, пока судно остановится и спустит на воду шлюпку, чтобы подобрать его. Потерпевшие кораблекрушение в тех водах, куда редко заплывают корабли, выживали в основном за счет альбатросов – и, случалось, по многу лет. Так, однажды команда зверобойного судна была вынуждена прожить на островах Соландер к югу от Новой Зеландии с 1808 по 1813 год. Четыре человека, которых в 1810 году высадили против воли на острова Снэрс (48° ю.ш., 166° в.д.), ждали появления следующего корабля семь лет. Прокормиться им помогли альбатросы. Когда в 1821 году зверобойное судно «Принцесса Уэльская» потерпело крушение у островов Крозе, где экипаж застрял на целый год, от голодной смерти их также спасли странствующие альбатросы: «Их яйца огромны… объемом с пинту… Их птенцы… великолепное блюдо, они долгое время служили для нас отличной пищей, потому что не улетали до самого декабря». В 1842 году китобойное судно «Паркер» налетело на риф атолла Куре, и за семь месяцев своего пребывания там выжившие люди убили 7000 морских птиц и 60 гавайских тюленей-монахов. Своим приказом, который по праву можно считать первым документом об охране природы Северо-Западных Гавайских островов, капитан корабля «Сагино», севшего на мель все на том же атолле Куре в 1870 году, велел матросам ограничиваться 20 птицами в день.

В 1875 году женщина по имени Флоренс Вордсворт путешествовала из Лондона в Новую Зеландию на борту судна «Стратмор», когда оно потерпело крушение у островов Апостолов в архипелаге Крозе в южной части Индийского океана, унеся на дно почти половину пассажиров. Она писала: «Холод сковал меня, и я была почти без сознания… пока не пришел Чарли с двумя дышащими жаром кусками кожи, снятой с альбатросов». Выжившие провели на острове семь месяцев, пока их не спасло американское китобойное судно, и все это время питались птицами. Убив альбатроса, один из мужчин писал: «Как часто случается, перед смертью он отрыгнул содержимое своего мешка, и среди прочего месива обнаружился вполне неплохой угорь, на вид будто запеченный. Я поднял и съел его, на вкус он был точно томленый».

В 1916 году, после того как дрейфующие льды зажали, а потом и раздавили судно «Эндьюранс», Эрнест Шеклтон и пять его компаньонов добрались до берегов острова Южная Георгия, преодолев около 1300 километров пути по бушующему морю в спасательной шлюпке, чтобы вызвать помощь попавшему в беду экипажу. «Там мы нашли гнезда альбатросов… Птенцы были упитанными и крепкими, и мы не колеблясь решили, что им суждено умереть в раннем возрасте… рагу удалось на славу… Молодые только что убитые альбатросы весили по шесть килограммов. Мясо у них оказалось белым и сочным, а кости, еще не до конца сформировавшиеся, едва не таяли во рту».

Но чтобы пристраститься ко вкусу величественных морских птиц, терпеть кораблекрушение было вовсе не обязательно. В 1772 году участник второго кругосветного плавания капитана Джеймса Кука натуралист Георг Форстер одновременно отмечал их красоту и практическую пользу: «Они всегда скользят над самой поверхностью воды… Если снять с них кожу, то получится вкусное блюдо». Отец Георга, Иоганн Рейнгольд Форстер, добавил к этому: «Мы обнаружили, что они необычайно любопытны… но за свое любопытство им пришлось поплатиться жизнью». Сам же Кук писал следующее: «Настреляли немного альбатросов и прочих птиц и с удовольствием попировали ими… оказалось, они необычайно вкусны». Другой участник экспедиции Кука, натуралист Джозеф Бэнкс, отмечал, что команда «ела их с удовольствием, хотя вместе с ними к столу подали свежую свинину».

Исследователи и мореплаватели, а позже и пассажиры торговых кораблей быстро научились ловить альбатросов ради пропитания, изготовления поделок и просто ради забавы. Матросы промысловых и китобойных судов изготавливали мундштуки для трубок из длинных полых костей крыла, кисеты из перепончатых лап и теплые тапочки из покрытой пухом кожи. Яйцо, которое временами находили в убитой самке, предназначалось капитану корабля.

У Германа Мелвилла в романе «Моби Дик» встречается следующее описание: «Я помню, как в первый раз увидел альбатроса. Это случилось во время продолжительного шторма в суровых водах антарктических морей. После утренней передышки я поднялся на сумрачную палубу и увидел, как над главными люками проносится величественное пернатое создание безупречной белизны… Время от времени оно выгибало вперед свои распростертые ангельские крылья, словно бы херувим на крышке святого ковчега. Все оно пребывало в каком-то удивительном трепетании и биении… оно издавало крики, точно призрак короля во власти сверхъестественных терзаний. В его не поддающихся описанию странных глазах я разглядел, как мне почудилось, все тайны, за которыми кроется Всевышний… Я преклонил колена; настолько белым было это белое создание, так широки были его крылья, что там, в вечном запустении вод я отринул от себя все то жалкое и наносное, что помнил о традициях и городах. Я долго зачарованно смотрел на это пернатое совершенство… Как мы поймали это мистическое существо? Обещайте молчать, и я расскажу вам: при помощи вероломного крючка и линя».

Не было никакой тайны в том, как поймать альбатроса. В 1594 году, подплывая к Фолклендским островам на корабле «Дейнти», сэр Ричард Хоукинс писал: «Я приказал принести мне крючок и линь… Одна из птиц, будучи голодной, схватила его, и он вонзился ей в надклювье… Продолжая действовать подобным образом, мы наловили их достаточно, чтобы вся команда могла подкрепиться и запастись силами на день».

Подобная «рыбалка» на морских птиц стала обыденным делом в Южном полушарии. На пассажирских судах праздная публика быстро вошла во вкус. В 1860-е годы один из энтузиастов этой забавы считал странствующего альбатроса «высшим триумфом птицелова». А другой пел дифирамбы «развлечению с этими благородными птицами» и делился восторгом после того, как поймал целых семь странствующих альбатросов за один день.

На палубе птицы часто подвергались мучениям и издевательствам. Некий Г. Беннетт писал, что после того, как огромную птицу приносят на палубу, она «становится терпеливым и глуповатым на вид объектом рассматривания. В ее адрес вскользь бросают сотни замечаний: дамы отдают должное ее большим ярким глазам, красивому гладкому и чистому оперению; ей измеряют размах крыльев… остальное время птица сидит, грустно нахохлившись, пока несколько розыгрышей не заставляют ее встрепенуться в ожидании новых нападок. После всех восторженных и сочувственных замечаний… со стороны прекрасного пола… ее решают либо превратить в чучело, либо, что реже, отпустить на свободу».

Несколько более мягкая форма развлечения заключалась в том, чтобы поймать альбатроса, привязать ему на шею что-нибудь вроде цветной ленточки и отпустить, проверяя, как долго он будет следовать за кораблем. Чаще всего птицы держались судна примерно около часа, но в 1856 году странствующий альбатрос не отставал целых шесть дней, а дымчатый альбатрос однажды преодолел вслед за кораблем 4645 километров.

Усовершенствованное оружие и изменившиеся представления об охоте усугубили ситуацию: когда крючок и линь канули в Лету, стало модным стрелять по альбатросам с палуб пассажирских судов. Морское сообщение вскоре стало настолько интенсивным, что стрельба по птицам ради развлечения ощутимо сказалась на численности странствующих альбатросов. За столетие с 1780 по 1880 год около 1,3 миллиона вольных переселенцев совершили путешествие из Европы в Австралию. За один только 1875 год 93 корабля перевезли 30 000 иммигрантов в Новую Зеландию. К середине XIX века суда из Нью-Йорка и Бостона прибывали в Сан-Франциско с интервалом примерно в 11 дней, следуя через мыс Горн по районам миграции альбатросов. Один из живших в XIX веке почитателей такой забавы писал, что альбатрос «парит с непревзойденным изяществом, прекрасно поспевая за кораблем… и что любопытно, ни грохот залпа, ни свист приближающейся пули ничуть не тревожат его». (Конечно, только пока его не сразит выстрел.)

Некоторых наблюдателей возмущало подобное поведение. Среди них был преподобный Уильям Скорсби, который в 1859 году во время морского путешествия писал, что корму «Ройял Чартера» накануне «заполнили "охотники", палившие по ничего не подозревавшим прекрасным птицам, грациозно парившим неподалеку. …Я полагаю, было сделано от 50 до 100 выстрелов, к счастью, лишь некоторые из них достигли цели; но один раз, будучи вынужден посмотреть за борт, я увидел, как на поверхности воды отчаянно трепыхалась подбитая птица – очевидно, она была смертельно ранена. Такое бессмысленное причинение боли и страданий, притом что достать птиц из моря нет совершенно никакой возможности, стало для меня и, я уверен, для многих других пассажиров мучительным испытанием». Те, кто не брезговал ловить альбатросов при помощи крюка и линя (так от птиц была хоть какая-то практическая польза), возможно, испытали бы отвращение, увидев напрасную пальбу по ним с палубы движущегося корабля. Еще один невольный свидетель такого зрелища писал: «С переломанными крыльями они остаются ждать на широких просторах океана, когда смерть прекратит их страдания. Отвратительно видеть, как этих прекрасных и совершенно невинных птиц уничтожают лишь для удовлетворения собственной потребности к разрушению».

В 1841 году пассажир, следовавший из Англии в Новую Зеландию, записал: «За обедом у нас завязалась интересная беседа о том, насколько оправданно стрелять по альбатросам ради забавы и развлечения, если убитых птиц все равно невозможно достать. Мою точку зрения поддержали только мистер Оттерсон и мистер Барникот. …Любители пострелять единодушно заключили, что вполне могут продолжать свои занятия, оправдывая их необходимостью тренироваться». Охота на альбатросов с палуб кораблей постепенно сошла на нет, поскольку размеры и скорость новых судов больше не позволяли ловить огромных птиц на крючок, а правила безопасности положили конец пальбе из огнестрельного оружия на борту. Но в 1860 году тот самый Г. Беннетт, который с иронией описывал склонность прекрасного пола относиться к птицам с сочувствием, был вынужден признать: «Многие путешественники отмечают, что в последние годы странствующие альбатросы встречаются все реже».

Европейцы обычно высаживались на берега далеких островов с вполне определенной целью – поохотиться. Возможно, будет преувеличением утверждать, что бескрайние океаны и крошечные острова вскоре оккупировали люди, полные решимости истреблять животных, но со стороны альбатросов это выглядело именно так, когда на море и на суше человек принялся тысячами убивать этих птиц и их птенцов ради перьев, мяса и жира.

Девятого декабря 1798 года Мэтью Флиндерс, находившийся на борту корабля «Норфолк», который исследовал воды Тасманова моря, после того как команда вернулась с острова в доверху груженной тюленьими тушами шлюпке, написал: «Несметные количества альбатросов обитают на острове, получившем благодаря им свое название, там они выводят свое потомство. …Не зная ничего о силе и нраве человека, эти птицы не испытывают страха перед ним, но мы преподали им первый урок».

Сначала охотники истребили на острове Альбатросов всех морских котиков, а после со свойственным человеку рвением переключились на альбатросов ради их перьев. Они погубили 99 % птиц на острове (долгие периоды пребывания в море помогли немногим из них остаться в живых). Останки тысяч альбатросов сгнили, и численность популяции так никогда и не восстановилась.

Доверие, так некстати проявленное наивными альбатросами, и полное отсутствие инстинктивного страха стали поводом для насмешливых прозвищ, придуманных моряками, которые принимали отсутствие страха за глупость. Некрупным видам, обитающим в Южном полушарии, дали название «моллимауки», которое, вероятно, произошло от голландского слова mallemowk (mal – «глупый»; mowk – «чайка»). В северной части Тихого океана альбатросов называли птицами-простофилями (gooney birds), в Японии – глупыми птицами. Подразумевалось, что, если животное не ждет от человека подлости, его нельзя считать умным.

На Фолклендских островах охотники тысячами доставляли яйца альбатросов на столичные рынки. В течение всего XX века на архипелаге Тристан-да-Кунья в южной части Атлантики поселенцы ежегодно забирали у альбатросов по несколько тысяч яиц и птенцов, чтобы потом питаться ими. (Даже в 1980-е годы там все еще убивали пингвинов, чтобы пустить их на наживку для лангустов.) Наконец в 1986 году птицы были взяты под защиту. К тому времени обитающий на архипелаге тристанский альбатрос исчез с главного острова. В XIX веке охотники на тюленей полностью истребили популяцию морских котиков на острове Гоф, расположенном в нескольких сотнях километров от Тристан-да-Кунья, а затем уничтожили всех пингвинов, добывая из них жир. Подобным же образом на принадлежащем Австралии острове Маккуори (54° ю.ш., 158° в.д.) за 30 лет были уничтожены сотни тысяч размножающихся здесь пингвинов, которых стадами загоняли по наклонным дощечкам в баки с кипящей водой, чтобы выварить из них жир. Приехав туда в наши дни, все еще можно увидеть эти огромные жуткие котлы, ржавеющие там с 1919 года. Их окружают плотные толпы пингвинов Шлегеля (Eudyptes schlegeli) и королевских пингвинов (Aptenodytes patagonicus) – потомков тех, кому удалось выжить. Их кроткое любопытство к людям, приехавшим на эти далекие берега, столь трогательно, что в голове не укладывается, как можно было поступать с ними так бесчеловечно.

В северной части Тихого океана альбатросы пережили несколько катастроф. В конце XIX – начале XX века охотники за перьями убили миллионы сидящих на гнездах птиц, полностью уничтожив их колонии на нескольких островах. В результате белоспинный альбатрос оказался на грани вымирания. Когда все прекратилось, популяция птиц стала понемногу восстанавливаться. Затем на долгие годы, включая период Второй мировой войны, американские военные приспособили под свои цели атолл Мидуэй, на котором находится самая многочисленная в мире колония альбатросов, что привело к смерти десятков тысяч птиц и вновь спровоцировало снижение их численности. С середины 1960-х годов популяции альбатросов на севере Тихого океана в целом увеличивались, но бурный расцвет промышленного рыболовства в 1980-е годы повлек за собой гибель около четверти миллиона этих птиц. В наши дни главной угрозой для них стали многокилометровые рыболовные ярусы с миллионами несущих приманку крючков, которые насквозь прошивают воды Мирового океана.

Случается, и сегодня рыбаки убивают альбатросов как вредителей или же делают из них наживку и изготавливают блесны из их перьев. Не далее как в конце прошлого века австралийские рыболовы каждый год расстреливали около 600 странствующих альбатросов. Впрочем, по ним стреляют не только в Австралии, но и в Южной Африке, Южной Америке, да и много где еще. Уругвайские рыбаки до сих пор иногда развлекаются тем, что забрасывают в воду короткий отрезок лески, на каждом конце которого – крючок с приманкой, а потом смотрят, как две обреченные птицы кружат в отчаянном вихре. Тех несчастных, которые, запутавшись в рыболовных снастях, попали на палубу живыми, зачастую жестоко убивают: рыбаки ломают им крылья и выбрасывают за борт. Эти суда ловят меч-рыбу и тунца, которых позже доставят в какой-нибудь ресторанчик неподалеку от вас.

* * *

Энтони говорит, что пришло время осмотреть птиц, и я вызываюсь помочь ему. Он работает здесь уже не первый год и даже успел попробовать себя в роли управляющего базой. Ему 30 лет, он аспирант Вашингтонского университета.

Исследовательская работа Энтони посвящена тому, чтобы выяснить, где тот своеобразный предел, после которого черноногие альбатросы на год отказываются от выведения потомства ради смены оперения, и как особям в паре удается синхронизировать этот процесс. Проверяя, насколько изношены их перья, он пробует спрогнозировать, кто из птиц вернется сюда на будущий год.

По сравнению с другими птицами крупные маховые перья у альбатросов имеют больше микроскопических крючочков на сцепляющихся бородочках. Это делает их жестче, но они все равно чрезвычайно подвержены воздействию безжалостных ветров, солнца и соленой воды.

– У новых перьев шоколадный оттенок и яркий блеск, – объясняет Энтони, – со временем их цвет тускнеет и появляются первые признаки износа, на заключительной стадии они становятся светло-коричневыми и хрупкими с потрепанными краями. Шестые и седьмые первостепенные маховые перья, похоже, принимают на себя главный удар. По ним легко определить, на каком этапе линьки находится сейчас птица.

Иногда после осмотра крыла Энтони говорит что-нибудь вроде: «Судя по всему, эти четыре пера она обновила в прошлом году, а за год до этого полностью полиняла». Он утверждает, что окончательно оценить репродуктивный потенциал альбатросов можно, только подсчитав, сколько раз в жизни они выводят потомство.

У Энтони короткие темные волосы, резкие черты лица, в каждом ухе он носит по серьге. Сегодня на нем бусы из мелких ракушек, и он рассказывает мне, что вырос в Левиттауне на Лонг-Айленде. Левиттаун стал первым в мире пригородным жилым районом типовой застройки. По иронии судьбы новаторская концепция воплотилась в абсолютно безликом и стерильном образе американской мечты. Это сформировало современное представление о жизни в американском пригороде: ухоженная лужайка, пристроенный к дому гараж, забор из сетки-рабицы, автомобиль-универсал, изолированные спальные районы, культурное отчуждение, исчезновение понятия «центральная улица», гибель понятия «родной город», упадок семейного бизнеса и расцвет торговых центров. Я вырос недалеко от тех мест.

– Интересной такую жизнь не назовешь, – говорю я.

– Так и есть, – соглашается Энтони.

По его взгляду я понимаю, что у нас с ним много общего.

Стараясь лишний раз не тревожить птиц, мы как можно скорее переходим от гнезда к гнезду. Проверив порядковый номер на кольце у птицы, Энтони говорит:

– А эту я уже, оказывается, успел осмотреть. Зря только потревожил ее снова.

Его нежелание причинять птицам неудобства – еще одно свидетельство появления нового поколения биологов, более мягкого, доброго.

Более мягкого, доброго и физически подтянутого. Здесь не встретишь пивных животиков. Даже после долгих часов работы на свежем воздухе эти люди выходят пробежаться, катаются на велосипедах и играют в баскетбол. Кое-кто каждый день по полчаса прыгает через скакалку. Помощник управляющего Марк занимается гимнастикой. После вечерней пробежки они включают видео с записью тренировки, и вся комната заполняется молодыми аспирантами, которые выполняют упражнения, пока дежурный по кухне готовит ужин.

Сегодня очередь Марка стоять у плиты. Но перед тем, как взяться за ужин, он решает перевести дух и поднимается на крышу, чтобы понаблюдать оттуда за медленным вращением Земли, посмотреть на океан и поглядеть в подзорную трубу на китов. Я забираюсь на крышу вместе с ним. Марку 33 года, он успел поработать смотрителем во флоридском национальном парке «Эверглейдс» и на Гавайях. Мама Майкла – социальный работник, папа – юрист.

– Вряд ли родители рассчитывали, что из меня выйдет бизнесмен. Я такой, потому что я вырос в крошечном городке на болотах дельты Миссисипи. Мне нравится чувствовать себя частью природы, знать, что в моих костях атомы тех рыб, что я ловил ребенком в реке. В одиннадцать лет у меня уже была собственная лодка, на просторах дельты мне жилось свободно и радостно. Сейчас там все сильно изменилось. Интересно, как теперь развлекается живущая там детвора… Но здесь просто здорово, – говорит Майкл и разводит руки в стороны, будто хочет заключить в объятья весь атолл Френч-Фригат-Шолс.

Затем он поворачивается ко мне и продолжает:

– Со временем я стал лучше понимать, что хочу, как тогда, в юности, жить в окружении дикой природы, трудиться под открытым небом и всем телом чувствовать пульс жизни. Работая в «Эверглейдс», я заметил, что поведение птиц и аллигаторов меняется, стоит только уровню воды опуститься на считаные миллиметры. Мне нравится жить там, где ум и тело пребывают в согласии с окружающим миром. Города и модные рестораны я тоже люблю, но настоящее блаженство испытываю только в подобных местах.

Не прерывая своего рассказа, Марк принимается вновь разглядывать море в подзорную трубу.

– Смотрите-ка, там горбатый кит выпрыгнул из воды! – кричит Марк с крыши тем, кто внизу. – Я слежу за ним в подзорную трубу.

Несколько человек поднимается по лестнице. Я подношу бинокль к глазам. В лучах закатного солнца пущенный китом фонтан напоминает белый флаг, возвещающий о перемирии. Скоро на крыше собирается шесть человек, которые по очереди смотрят в подзорную трубу. Горбатый кит (Megaptera novaeangliae) описывает в прыжке полукруг и обрушивается назад в воду, а в небо взлетают огромные взрывы брызг. Эту картину видно невооруженным глазом. Кит совершает три больших прыжка, четыре. Мы громко кричим от восторга. Кит переворачивается и шлепает по воде длинным грудным плавником. В бинокль мне видно, как из воды, будто в замедленной съемке, появляются его гигантская голова и часть массивного тела, как он поворачивается и падает плашмя на живот, приводя океан в волнение.

Охваченный душевным порывом, Марк не в силах сдержать эмоций и кричит в бездонную синеву вселенной: «Ты прекрасна!»

Это поистине благословенное место, в котором царит жизнь – шумная, полная запахов, шелеста крыльев, суетного движения мускулов, кровяных телец и сухожилий. Давайте же кричать от удовольствия и полноты жизни! Созерцать самый что ни на есть настоящий мир. После четырех миллиардов лет эволюции он по-прежнему до краев полон жизненной энергии и продолжает стремиться к совершенству.

– Неплохой pau hana, – произносит Марк.

Я смотрю на него вопросительно.

– Pau значит «окончен», hana – это «рабочий день». Pau hana – «счастливый час».

К вечеру темные крачки, которые несколько часов подряд стайками вьются над головой, начинают садиться на землю, образуя широкую воронку торнадо. Ураган крыльев, пожар голосов рождают бурю звуков. На закате хор темных крачек принимается реветь, будто яростный ветер, будто некая физическая сила.

Стоит только птицам приземлиться, как с неожиданно усилившимся гомоном они вновь поднимаются в воздух, будто решают: «Давайте-ка лучше еще полетаем». Вероятно, перспектива опуститься на твердую землю спустя месяцы и годы, проведенные в море, кажется им такой непривычной и пугающей, что любая мелочь способна спровоцировать общую тревогу. А может, им свойственно свое восприятие свободы и страха, не дающее им предать морское раздолье ради тягостного пыла брачного сезона, который надолго свяжет их жизнь с сушей. И тем не менее они приземляются. Сразу после наступления темноты часть взлетно-посадочной полосы буквально кишит крачками. Нас со всех сторон окружают птицы с их нескончаемым гамом. Их чрезмерно громкая болтовня оглушает. Она мучительна. Невозможно долго терпеть этот шум. Сложно представить, как самим птицам удается его выносить.

Пока Марк приступает к приготовлению ужина, Энтони и Карен вызываются сделать для всех легкие закуски. Франц печет хлеб. Наряду с развешенными повсюду кастрюлями и сковородками по-военному скромную кухню украшает большая и яркая настенная роспись, изображающая океан с резвящимися скатами, разноцветными рифовыми рыбками, морскими черепахами, тюленем-монахом, альбатросами, большой тигровой акулой (Galeocerdo cuvier), фрегатами и летучими рыбами. Тысячи лет назад пещерные люди рисовали на каменных сводах окружающую их дикую природу, и, судя по этой узенькой кухне, человеческая натура ничуть не изменилась. Мы до сих пор обращаемся к образам почитаемой нами природы; ни художники, ни гончары, ни скульпторы, ни дизайнеры тканей не создают декоративных изображений сотовых телефонов или компьютеров. Никто не рисует на стенах, как собрание совета директоров голосует за слияние и поглощение. Искусство склонно отражать то, что нам действительно дорого, то, что приносит нам удовольствие или внушает страх. Искусство – непревзойденный знаток человеческой натуры, самый честный брокер на рынке субъективных людских истин. Когда новоиспеченные родители готовятся к рождению ребенка, они украшают его комнату слонами, тиграми, радужными попугаями, веселыми рыбками и другими животными. Это лучше любых слов говорит о нашем желании поприветствовать долгожданных детей в мире, где в изобилии обитают другие существа, и подтверждает, как много значат для нас животные. Из множества причин защищать существование животных одной этой уже, кажется, достаточно. Если мы допустим, чтобы мир окончательно лишился слонов, тигров и попугаев – к чему все, собственно, и идет, – представьте, как мучительно больно будет рисовать их на стенах детской.

Марк приготовил нам отличный вегетарианский ужин. Отвечая на комплименты, он раскрывает секрет:

– Делюсь рецептом: смотрим на срок годности и готовим из того, что нужно срочно съесть.

Солонка и перечница в виде фарфоровых снеговиков нелепо смотрятся на длинном обеденном столе. Керосиновые лампы создают спокойную доверительную обстановку, располагающую к беседе. Мы рассказываем друг другу о проделанной за день работе и делимся новостями о животных. Благодаря тому что птицы выводят потомство в разное время, нам есть что обсудить. Белые крачки и краснохвостые фаэтоны все еще на гнездах, альбатросы уже растят потомство, у красноногих и масковых олуш начинают вылупляться птенцы, среди бурых и черных кланяющихся крачек кто-то уже с малышами, а кто-то пока без, большие фрегаты заняты ухаживаниями, темные крачки вьют гнезда. Черепахи отдыхают на пляже. У берега видели большую акулу.

Специалисты по тюленю-монаху не пришли к ужину. Их рабочий день начинается рано и тянется до самой ночи, так что ужинают они отдельно от остальных и гораздо позже.

Но мы не испытываем недостатка в компании. Во время ужина в открытую дверь влетает бурая кланяющаяся крачка, проносится у нас над головами и вылетает с противоположного конца комнаты. Чуть позже, когда мы убираем со стола, к нам, будто Святой Дух, влетает белая крачка, которая трепещет и порхает. Удивительно, что ее полет ничем не напоминает безумные метания угодившей в ловушку птицы. Энтони выпроваживает ее наружу в ночную мглу.

Я выхожу вместе с ним на веранду и задерживаюсь там, когда он уходит обратно. Кажется, что под действием темноты птичий гомон усилился до многоголосого рева. В ночном воздухе раздаются гортанные хрипы и гогот олуш, крики и пощелкивание клювами, характерное для альбатросов, ворчание кланяющихся крачек и писк темных крачек: «Я не сплю, я не сплю». В воздухе стоит неослабевающее амбре гнездящихся морских птиц. Их колонии источают специфический едкий, удушающий запах. Он приятен мне, потому что будит воспоминания о тех днях, когда я работал на берегах великолепных островов с дорогими сердцу друзьями и коллегами.

Джейсон и Мэри, специалисты по тюленям, присоединяются ко мне. Если у меня аромат гуано вызывает нежные чувства, то Джейсон, наоборот, признается, что не любит птичью вонь. Зато ему нравится, как пахнут тюлени, потому что он изучает их уже не один год и успел привязаться ко всему, что связано с ними. Запах любви не помеха.

Мы задираем свои носы вверх. С приходом ночи на небосводе раскрывается шкатулка с драгоценностями. На мерцающих бриллиантами просторах космоса я отыскиваю Орион, мое любимое созвездие. Где бы я ни находился, в присутствии Ориона, который служит мне ориентиром не только в космосе, но и в жизни, я всегда чувствую себя как дома.

Почему, думая о небесах, мы всегда представляем себе ночь, почему не день? И почему вот так во множественном числе – небеса? Джейсон знает о звездах куда больше моего и рассказывает нам, что мы видим в небе. Это вот Орион. Туманность Ориона. Сириус. Туманность Андромеды, похожая на пятнышко в далеком космосе. Плеяды (на Гавайях их называют Makali'I, или Маленький Глаз; рассказывают, что он сложил всю человеческую пищу в сетку и подвесил ее к небесам, но бог-крыса перегрыз веревки, и еда попадала обратно на Землю). Юпитер, две луны которого видно в бинокль. У спутников этой планеты чудесные имена: Ио, Европа, Ганимед, Каллисто (их еще называют галилеевыми лунами, поскольку именно Галилей обнаружил их в 1610 году и назвал именами мифических возлюбленных бога Юпитера), Амальтея, Леда, Гималия, Лиситея, Элара, Ананке, Карме, Пасифе и Синопе…

Два метеора. И два спутника. Темные крачки не переставая носятся над головой среди бесконечного множества звезд. Весь этот гам, запахи и возня создают впечатление, что объектив живого Тихого океана сфокусирован на этом песчаном пятачке, на нас.

Задолго до рассвета, когда в небе еще светят звезды, в коридор уже падает свет из лаборатории специалистов по гавайскому тюленю-монаху. К рабочему дню здесь порой готовятся по шесть часов. На сегодня в задачи входит непосредственное взаимодействие с находящимися под угрозой исчезновения животными, поэтому все сапоги, костюмы, перчатки, сети и рабочие инструменты должны быть новыми или стерильными. Как правило, исследователи стараются не беспокоить тюленей, потому что годы жестокого обращения стали главной причиной снижения численности их популяции. Но теперь оценки требуют такие скрытые потенциальные угрозы, как токсичные химикаты и новые вирусы, что вынуждает биологов делать тюленям биопсию и брать кровь на анализ. И хотя все только ради самих животных, научные работники предпочли бы обойтись без этого.

Готовясь к предстоящему утру, Митч Крейг завтракает хлопьями на крыльце. Он относит пустую миску на кухню, возвращается с биноклем и сандалиями и идет посмотреть, кто из тюленей на пляже. Хотя уже достаточно светло, чтобы различать цвета, солнце по-прежнему скрыто за горизонтом.

Митч похож на рок-звезду: квадратная челюсть, бледно-голубые глаза, длинные темно-русые вьющиеся и выгоревшие на солнце волосы. Легко представить себе, как он стоит где-нибудь на сцене в ярком свете прожекторов и отжигает соло на гитаре. На самом же деле он очень мягкий, вдумчивый и глубокий человек.

Команда специалистов по тюленям состоит из Митча, Мелиссы Шоу, Мэри Донохью и Джейсона Бейкера. Возглавляет полевые работы Митч. Скоро 15 лет, как он ездит сюда, и за это время через его руки прошли сотни тюленей-монахов. В исследовательском центре на материке Джейсон – начальник Митча, но здесь в полевых условиях он новичок и поэтому подчиняется более опытному товарищу. Джейсон – высокий смуглый красавец с вьющимися волосами и трехдневной щетиной на лице. В новинку такая работа и для обладательницы мелодичного голоса Мэри, биолога с докторской степенью по физиологической экологии. Чтобы волосы не мешали ей во время работы, она собирает их в тугой хвост на затылке. Миниатюрная 30-летняя Мелисса – опытный ветеринар, она трудится здесь уже несколько сезонов. Ее белокурые волосы тоже собраны в хвост, на ней купальник с цветочным орнаментом и бусы из мелкого бисера.

Мэри и Джейсон приехали в тропики впервые, но у них богатый опыт работы с тюленями на Аляске. Их связывают не только профессиональные, но и личные отношения, равно как и Митча с Мелиссой. Джейсон и Мэри познакомились на островах Прибылова на Аляске: он исследовал особенности пищевого поведения тюленей, а она изучала этапы роста детенышей. Мелисса встретила Митча благодаря работе с тюленями-монахами.

Мы грузим оборудование в тележку. В основном оно разложено по ведрам. У нас есть различные шприцы, иглы и пробирки для анализов крови. Есть тампоны и зонды для тестов на бактерии, вирусы и паразитов. Кроме того, есть большие полые иглы для биопсии, которая нужна для исследований на питательные вещества и загрязнители. Все члены команды должны облачиться в одноразовые белые синтетические комбинезоны и простерилизованные сапоги и вооружиться стерильными штангенциркулем и сачком.

– Зачем такие меры предосторожности? – спрашиваю я у Джейсона. – Разве на лежбищах тюлени не могут заразить друг друга?

– Могут, но тюлени-монахи не сбиваются тесными группами в отличие от других видов. Обычно они лежат разрозненно по всей территории пляжа. Нам совсем не хочется случайно стать для них дополнительным источником заразы. Например, когда мы накидываем сачок на голову тюленя, прямо поверх его морды, на ней остается слюна и носовая слизь. Нельзя допустить, чтобы все это попало на другое животное.

Мэри с Мелиссой катят нагруженную доверху тележку по взлетно-посадочной полосе. Митч шагает впереди с круглым (около метра в диаметре) сачком на плече. У Джейсона в одной руке самый большой штангенциркуль из всех, что мне доводилось видеть, – для измерения длины тюленей, вес которых порой достигает двухсот с лишним килограммов, – а в другой ведро и две небольшие емкости. Еще не успев привыкнуть к месту, он смотрит по сторонам на олуш, фрегатов и альбатросов и делится своими мыслями:

– Стоит попасть в такое неземное место, где мы, люди, в меньшинстве, как тебя охватывает странное чувство. Мир словно переворачивается с ног на голову. Когда крачки слетаются сюда, кажется, будто на каждые десять метров этой короткой полосы приходится по тысяче птиц. Не то чтобы я вдруг ощутил себя песчинкой или проникся необъятностью вселенной или чем-нибудь еще в этом роде, но все это изобилие помогает понять, как выглядела наша планета когда-то давно.

Главная задача команды – повторно взять образцы материалов у нескольких внешне здоровых тюленей, чьи тесты на морбилливирусную инфекцию в прошлый раз выявили незначительное присутствие патогена. С такими показателями результат может оказаться недостоверным, поэтому требуется повторить анализ. Ведь последствия заболевания этим типом вируса крайне серьезны. Морбилливирусы повсюду наносят серьезный урон популяциям морских обитателей: они вдвое сократили численность обыкновенного тюленя (Phoca vitulina) в Северном море, погубили тысячи каспийских нерп (Pusa caspica) и огромное количество дельфинов как в Средиземном море, так и в других частях света. Считается, что именно этот род вирусов стал причиной высокой смертности средиземноморского тюленя-монаха (Monachus monachus). У людей они вызывают корь, а у собак – чумку. Завезенные в Антарктику ездовые собаки заразили чумкой тюленя-крабоеда (Lobodon carcinophagus), а в Сибири это же заболевание передалось от лаек байкальской нерпе (Pusa sibirica). В предшествующие годы на Северо-Западных Гавайских островах собаки, принадлежавшие персоналу военных баз, вполне могли стать переносчиками опасных для тюленей заболеваний, но, к счастью, случаев передачи инфекции от собаки тюленю не замечено. Сохраняется вероятность, что зараженные морские млекопитающие из других районов – например, приплывающие сюда из разных мест дельфины – могут стать источником морбилливирусов для местных тюленей-монахов. Отсюда и стойкое желание вновь осмотреть животных и взять у них образцы на анализ, чтобы либо подтвердить присутствие вируса у этих особей, либо окончательно исключить такую возможность.

В некоторых районах смертоносность вирусов усиливается присутствием таких токсичных химических веществ, как полихлорированные дифенилы, или ПХД (на острове Терн, например, их применяли военные). Случаи массовой гибели от морбилливирусной инфекции чаще встречаются в тех популяциях морских млекопитающих, которые находятся под сильным воздействием загрязняющих факторов. Европейские ученые провели эксперимент, во время которого одну группу содержащихся в неволе тюленей кормили сельдью из загрязненных вод Балтийского моря, а другую – из более чистой Атлантики. У тех животных, которых кормили балтийской рыбой, происходило угнетение функций Т-клеток и подавление работы NK-клеток – и те и другие играют важную роль в защите организма от вирусных инфекций. В Европейском регионе у популяций диких тюленей, пострадавших от массовой гибели, уровень содержания ПХД в организме был даже выше, чем опасные для здоровья показатели, зарегистрированные во время лабораторных исследований. В итоге те особи, чьи организмы раньше могли успешно противостоять вирусам, теперь заболевают из-за того, что ПХД и другие химические загрязнители ослабили их иммунную систему.

Мы продолжаем идти по взлетно-посадочной полосе, высматривая тюленей на берегу лагуны. Два крупных животных и одно помельче, скорее всего, годовалое, мирно дремлют на песке на расстоянии друг от друга. Митч прежде всего старается отыскать тех, у кого нужно взять повторный анализ на наличие заболевания, а потом уже обращает внимание на одиночек, к которым легче подобраться, не беспокоя остальных.

Один из них – то, что нам надо. Похоже, это крупный самец. Митч подходит к уступу, оценивает тюленя издалека и возвращается.

– Этого мы уже однажды брали. Просто так он нас к себе не подпустит. Попробуем подкрасться незаметно. Возможно, он и не спит вовсе. Я возьму сачок. Мэри и Джейсон, вы следите за мной. Карл, отойди чуть подальше Мелиссы и говори ей оттуда, какая она молодец. Приготовьтесь делать все быстро, особенно пока не подействует лекарство; если тюлень начнет сопротивляться, мы все сразу отходим назад.

Я спрашиваю у Митча, заметил ли он идентификационную бирку у тюленя на ласте.

– Да, но узнал я его по шрамам. Видишь вон тот рубец справа от крестца? Наверное, заживший след от укуса акулы. Это пожилой самец, он постарел по сравнению с прошлым годом: уже не такой гладкий, крепкий и упитанный.

– Ты каждого из них можешь узнать вот так, по отметинам и шрамам?

– Вообще-то у многих взрослых особей нет ярлыков, потому что они старше нашей программы – им по двадцать лет и больше. В таких случаях я полагаюсь на шрамы. Но могу почти всех узнать по отметинам на теле. Вот этому, например, семь лет.

Мы надеваем белые одноразовые комбинезоны и продезинфицированную обувь. Внутри ботинок носки пропитываются остатками отбеливающего средства, поэтому ступни тоже подвергаются обеззараживанию. На каждом из нас респиратор, а на Митче еще и защитные очки. Все в белых перчатках. Мелисса натягивает медицинские резиновые перчатки и достает из тележки оранжевый ящик с пробирками и хирургическим инструментом.

Мы медленно подходим к краю уступа через занятую птичьими гнездами территорию. Все ждут указаний от Митча. Он дает сигнал «вперед». Шум ветра, плеск волн и птичий гомон помогают скрыть наше приближение. Мимо проносится низко летящий альбатрос.

Митч, Мэри и Джейсон приближаются к источающему резкий запах тюленю и останавливаются в нескольких метрах от него. Животное лежит мордой к лагуне. Они быстро совещаются, и Митч показывает жестами, что Джейсон и Мэри должны преградить тюленю путь к воде, а затем приблизиться к нему. Но прежде, чем они успевают занять свои позиции, животное просыпается, поднимает голову и предостерегающе разевает пасть. Затем тюлень, который сначала отвлекся на Мэри и Джейсона, вдруг понимает, что Митч быстро приближается к нему сзади, и начинает поспешно двигаться в сторону моря.

Когда Митч с сачком в руках подбирается ближе, тюлень задирает вверх голову и издает рев. Он увиливает от преследователя и делает резкий выпад вперед, заставляя того проворно отскочить в сторону. Тюлень продолжает отступление. Митч пускается вдогонку. С неожиданной ловкостью животное поднимает переднюю часть туловища высоко над землей, чуть ли не подпрыгивая в воздух, – при этом двигается оно гораздо быстрее, чем можно было бы предположить. Митч старается набросить на него сачок, но тюлень отражает атаку, закусывая обод. Наконец Митчу кое-как удается набросить сетку на голову животного. Тюлень сопротивляется, переворачивается на спину и делает попытку укусить обидчика. Тот ловко отдергивает руки. Как только зверь перекатывается обратно на живот, чтобы убежать, Митч полностью надевает кольцо сачка ему на голову и затягивает все его тело в сеть. Оказавшись в мешке, тюлень вертится вправо-влево и не оставляет попыток укусить. Джейсон отскакивает от него. Натянув сеть потуже, Митч садится на животное верхом в районе плечевого пояса и крепко сжимает его ногами. Тюлень по прежнему сопротивляется, и Джейсон с Мэри наваливаются ему на спину. Они прижимают его к земле при помощи все той же сетки. Зверь пофыркивает, старается высвободиться и мотает головой из стороны в сторону. Затем покорно затихает.

Мелисса подходит к нему сзади. Она протирает участок вокруг крестца сначала повидон-йодом, затем спиртом, насквозь пропитывая жидкостями густой мех животного. Затем очень аккуратно пальпирует заднюю часть туловища тюленя. Она прощупывает позвоночник, стараясь найти ту область, где нет нервных окончаний, чтобы сделать инъекцию точно в пространство между позвонками, не задев при этом нерв. Выбрав место, втыкает иглу и вводит раствор со словами: «Снотворное введено, вынимаю иглу». Через полминуты животное успокаивается, но при этом не засыпает. Это не совсем наркоз – просто наше присутствие его больше не беспокоит.

Мэри отправляется к берегу за водой. Она окатывает прохладной влагой голову тюленя и его приплюснутую морду. Струи смывают песок с его высокого лба. Он моргает большими темными глазами.

После этого Мелисса достает длинную иглу. Мэри прикрепляет эластичную трубку к шприцу. Мелисса снова расторопно ощупывает нижнюю часть спины животного, выбирает место и втыкает туда иглу до середины. Ей не нравится, как течет кровь, и она сокрушенно качает головой. Выбросив первую иглу, она снова пальпирует нижнюю часть животного при помощи большого и указательного пальцев. Потом делает новую попытку, и на этот раз игла входит удачно. Довольная этим, Мелисса втыкает ее до конца, а затем вытягивает обратно совсем чуть-чуть. Тюлень выгибается влево и издает громкий, похожий на чих рев. Мелисса вставляет иглу в гибкую трубку, соединенную со шприцем. Мэри тянет за поршень, и алая кровь моментально начинает наполнять шприц. Она забирает 30 мл крови на анализ. Мэри делит их на шесть пробирок и два маленьких пузырька для разных лабораторных исследований. Работу выполняют почти молча, лишь изредка комментируя свои действия.

Тем временем лоснящийся тюлень лежит тихо. Он не спит и только изредка поводит головой из стороны в сторону, сохраняя при этом спокойствие. Мы тоже сохраняем спокойствие. Седативное средство подействовало на тюленя, и теперь держать его уже не нужно, но Митч все же стоит начеку. Тюлень дышит ровно. Джейсон вопросительно смотрит на Митча, как бы спрашивая, хорошо ли чувствует себя животное. Митч жестом показывает, что все в порядке.

Мелисса меняет перчатки. Снова обрабатывает руки антисептиком. К этому моменту белые комбинезоны биологов уже покрыты пятнами повидон-йода. Мэри наполняет шприц и подает Мелиссе маленький скальпель. Мелисса пальпирует кожу и мягко произносит: «Режу». Делает короткий надрез. Мэри забирает скальпель и протягивает коллеге инструмент для биопсии, который представляет собой большую полую иглу. Мелисса вонзает ее в животное на несколько сантиметров и прокручивает там, отчего тюлень сжимается. Я вздрагиваю. Митч заводит руки за голову. Мелисса вынимает иглу. Из прокола струится кровь. При помощи пинцета она достает из иглы столбик жира – материал для биопсии и опускает его в пузырек, который подставляет ей Мэри. Для забора второго образца Мелисса делает новый надрез – первая проба предназначалась для анализа жирных кислот, получаемых из пищи, следующая нужна для химико-токсикологического исследования. Она снова буравит тюленя. В ответ на это он опять сгибается в дугу и издает булькающий хрип. Джейсон зажимает ранки от биопсии, и они на удивление быстро перестают кровоточить и затягиваются.

Еще один гладкий, темный от воды тюлень выбирается на берег метрах в двадцати от нас; он напоминает кучу угля на белом коралловом песке. Эти животные не пользуются плавниками на суше, поэтому он ползет по пляжу, точно гусеница. В отличие от выброшенной из воды рыбы он чувствует себя вполне комфортно: опускает голову на песчаный уступ и закрывает глаза в безмятежности. Затем протяжно фырчит, брызгаясь капельками воды, выказывая довольство жизнью. Пока он, сонно щурясь, сохнет на солнышке, его шкура обретает невзрачный желто-коричневый оттенок. Жизнь тюленей в этом бирюзовом храме выглядит неспешной и размеренной, но они честно заслужили такой отдых. Мы видим, как они нежатся на песке, скользят в теплых водах неглубоких лагун, и нам кажется, что их мир полон удовольствий. Но самое главное происходит с тюленем-монахом за пределами рифа в открытом океане, там, где земли нет и в помине. В поисках пищи они часто ныряют на превышающую десятки метров глубину c внешней стороны атолла. Иногда животное охотится в море две или три недели, а потом устраивает себе несколько дней отдыха на берегу. Но случается, что тюлени погружаются под воду на полкилометра, добывая корм в темноте и холоде, под действием повышенного давления, вдалеке от залитых солнцем пляжей. Их сокращающаяся численность свидетельствует о трудностях, их шрамы – об опасностях. Выживание означает большие усилия, смерть – нелегкую судьбу.

Мелисса в очередной раз меняет перчатки. Затем поднимает кряжистый хвост животного и вставляет тупфер в задний проход. Мэри подставляет баночку, чтобы принять тампон с материалом, затем отрезает держатель и плотно закрывает крышку. Весь процесс повторяется еще раз. После этого Мелисса наносит гель на более длинный инструмент с петлей на конце и вводит его тюленю глубоко в задний проход. Проба на паразитов. Она несколько раз прокручивает его там и достает образец. Взяв еще мазки на вирусы, сальмонеллу и гельминтов, они ставят тюленю градусник. Он чихает. Температура тела животного – 37,2 ℃.

Мелисса снова наносит антисептик, на этот раз на левый бок животного, и вводит ему под кожу крошечные метки – микроскопические кусочки стальной проволоки с выбитым на них порядковым номером. Если тюлень потеряет внешний ярлык, его можно будет идентифицировать, всего лишь поднеся специальное считывающее устройство к задней части туши.

Мэри и Мелисса собирают инструменты и отходят шагов на двадцать назад. Подготовившись, Джейсон и Митч стягивают сеть с головы тюленя. Он оборачивается, раздувая ноздри и округлив глаза. Скоро действие успокоительного ослабнет, и животное вернется в естественное дремотное состояние.

Мы отходим в сторону по оккупированной птицами территории. Меняем перчатки и комбинезоны на новые. Ботинки и сачок обрабатываем в большой емкости с отбеливателем. Напряжение ненадолго отпускает нас. Но даже когда все проходит удачно, нас одолевают смешанные чувства, вызванные необходимостью применять силу в работе с животными.

На другом конце пляжа пухлый молодой тюлень гоняет носом пластиковую бутылку от жидкого мыла, которую принесло сюда из какого-нибудь далекого уголка нашего маленького мира. Этот детеныш, которого недавно отлучили от груди, появился на свет в этом году. Метрах в пятидесяти от него лежит еще один тюлень – годовик, если верить Митчу. Я с удивлением отмечаю, что он выглядит маленьким по сравнению с тем, который родился позже. Митч объясняет, что так обычно и бывает.

– Они быстро набирают вес, пока мать кормит их молоком, но за первый год, пытаясь выжить самостоятельно, сильно худеют.

Видя, что мы приближаемся, детеныш разевает пасть и предостерегающе хрипит. Митч уверенно обхватывает его шею и садится на него верхом.

Это самка – драгоценный дар будущему. Наша команда точно так же берет у нее кровь и мазки на анализ, но на этот раз обходится без биопсии. Кроме всего прочего, мы снабжаем ее идентификационными метками. Мелисса берет пробойник для кожи и прокалывает один из задних плавников. Раздается лязгающий звук металла о металл. Животное резко дергается. Ей такое обращение явно не по душе – у тюленей-монахов пирсинг пока еще не в моде. Все это время Митч сидит верхом на животном, держа его за голову. Мелисса прокалывает второй плавник. Мэри берет желтые пластиковые бирки, предназначенные для крупного рогатого скота. На них стоит одинаковый код: YI99. Мелиссе никак не удается приладить вторую бирку в отверстие на плавнике, и животное ревет от боли. Шепотом обсуждают, как справиться с проблемой. Наконец им это удается. Они измеряют длину тюленя при помощи штангенциркуля, обхват груди при помощи рулетки. На этом список дел на утро выполнен. Теперь команда на два тюленя ближе к тем 50 особям, которых им нужно протестировать.

На ярком песке пляжа черненький новорожденный детеныш тюленя активно сосет молоко, впервые получая удовольствие от еды. Его мать, которая тем временем дремлет на боку, полна съестных запасов, словно большая кадка молока с медом.

– Сразу видно, что эта толстушка в хорошей форме, – говорит Митч о матери.

Еще один детеныш лежит без дела неподалеку. Он выглядит вполне здоровым, но рядом с ним нет матери. Митч говорит, что это классический пример детеныша, которого слишком рано отлучили от груди.

– Почему ты думаешь, что его отлучили? – интересуюсь я.

– Матери же нет рядом, – отвечает он.

– Значит ли это, что малыш обречен? – спрашиваю я.

– Возможно, – говорит он, немного подумав. – Существует вероятность, что он пристроится к другой самке, может быть, даже оттолкнет кого-нибудь помладше, чтобы поесть. Но не исключено, что он обречен.

Название тюленей-монахов отчасти происходит от того уединенного образа жизни, который они ведут. В отличие от остальных тюленей и морских птиц, которые выводят потомство в шумных колониях и выработали благодаря этому способность узнавать своих детенышей в толпе, тюлени-монахи не слишком хорошо отличают собственных отпрысков от остальных. Поэтому детеныши частенько оказываются перемешаны. Иногда тех, кто потерялся, «усыновляют».

Но даже такой исход не гарантирует выживания. Жирное материнское молоко дает детенышу время – на то, чтобы учиться. Обычно отлученный детеныш бывает настолько упитанным, что обходится без регулярного питания те два месяца, которые требуются ему, чтобы освоить навыки охоты. Но для этого все должно случиться вовремя. При рождении щенки тюленя весят около 14 килограммов. Как правило, матери кормят их пять или шесть недель. За этот короткий промежуток времени они набирают до 90 килограммов. (Самка теряет тот же вес – а иногда и больше, потому что все это время не ест.) После этого мать оставляет детеныша, тем самым принуждая его к самостоятельности.

У «усыновленных» щенков есть шанс на выживание, но только если не упущен момент. Расчет таков: чтобы малыш не погиб, мать должна кормить его хотя бы до месяца. Ее запасов хватает самое большее на шесть недель. Когда щенку исполняется пять недель, запасов молока у матери остается на неделю. Если она «усыновит» недельного малыша, то он будет находиться на грудном вскармливании всего две недели – неделю с родной матерью и неделю с приемной, – и, значит, он обречен. А в некоторых случаях, «усыновив» сироту, приемная мать рискует потерять собственного отпрыска – снова печальный конец.

На обратном пути Митч замечает, что тело молодого тюленя, который выполз на берег, пока мы работали, опоясано под плавниками кольцом из жесткой упаковочной ленты. Она может стать причиной смерти животного, потому что начнет врезаться в кожу и плоть по мере его роста. Доставая из тележки секатор с полуметровыми ручками, Митч говорит:

– За год нам на глаза попадается по одной-две особи, которые точно так же запутались в упаковочной ленте. Но с этим уже раз случалось подобное несколько лет назад. И это странно. На днях здесь был еще один с петлей из веревки и куском рыболовной сети.

Тюлени-монахи любят подползать ко всему, что лежит на пляже, например к бревнам. Возможно, так они и попадают в неприятности. Взять хотя бы этого: уютно устроился на куче тросов, которые случайно или намеренно сбросили в море с какого-нибудь корабля.

Мы стоим на месте и наблюдаем за происходящим издалека. В бинокль мне удается различить три широкие полоски на боку у тюленя – скорее всего, давно заживший укус тигровой акулы. Покой в мире смертельных опасностей.

Митч крадется к тюленю. Когда он уже близко, животное просыпается и бросается прочь. Одним ловким движением Митч проворно подсовывает секатор под полиэтиленовый обруч, защелкивает его и поворачивает. Пластик лопается. Митч отступает от тюленя. Тот тут же ложится обратно.

Джейсон, который долго работал с шустрыми морскими котиками, с удивлением отмечает:

– Такое впечатление, что тюленей-монахов чем-то накачали. Вы посмотрите только, он уже успел заснуть!

Митч добавляет, что те животные, которые уже имели дело с человеком, сопротивляются меньше.

– Иногда они просто смотрят на тебя с таким видом, будто хотят сказать: «Что ж, давай».

– Несмотря ни на что, сегодня мы принесли пользу хотя бы одному тюленю, – говорит Мелисса.

– Хорошее выдалось утро, если не считать, что мне вовсе не нравится скакать верхом на тюленях. Меня это утомляет. Сначала столько стараешься, чтобы не потревожить их лишний раз. А потом идешь и пугаешь их до чертиков. Другим-то мы велим даже не смотреть в их сторону, а сами ходим вот так, тычем в них иголками и причиняем им всяческое беспокойство.

Митч проводит мыском линию на песке и добавляет:

– Я часто задумываюсь над тем, насколько все это оправданно. Тюленю не важно, где вы работаете, турист вы или ученый, когда вы сидите на нем верхом. Но в итоге я прихожу к следующему заключению: раз уж человеческий фактор влияет на их численность, по-моему, нам нужно продолжать прилагать усилия к сохранению их популяции. Нам известно, что они населяют планету уже пятнадцать миллионов лет. Но за последние пару десятилетий их количество сократилось настолько, что скоро они вполне могут пополнить ряды вымерших животных.

Митч пристально вглядывается в простирающуюся за пляжем лагуну, а затем продолжает:

– Сегодняшняя работа прямо противоположна нашему обычному подходу. Как правило, мы пользуемся другими методами. Мы стараемся не применять силу по отношению к тюленям. На каждого из них мы смотрим как на нечто священное. Единственная причина, по которой нам придется снова поступить так с ними, – морбилливирус. Мы серьезно относимся к этой инфекции из-за того, что она нанесла непоправимый урон популяциям других морских млекопитающих. И все же то, что мы делаем, вызывает у меня смешанные чувства. Я рад, что по завершении этого исследования нам какое-то время не придется беспокоить животных.

Джейсон тоже высказывает свою точку зрения на работу с видами, находящимися под угрозой:

– Делая все это, сомнений не испытываешь. Но потом они все же возникают, и начинаешь думать, достаточно ли мы стараемся, чтобы помочь популяции тюленей-монахов восстановиться. Большинство из того, чем мы занимаемся… кто знает, принесет это результат? Мы надеемся… мы очень надеемся, что во всяком случае не причиним им вреда. Мы надеемся, что, изучив их получше, в конечном счете сумеем помочь этому виду. Но говорить об этом наверняка пока, конечно, рано. На Аляске мы спасли сотни тюленей, у которых вокруг шеи были намотаны обрывки сетей. Когда освобождаешь животное от них или снимаешь куски рыболовных снастей с рифа, знаешь, что помогаешь конкретному животному. Это как раз один из тех немногих случаев, когда можно сказать что-то определенное. Но даже здесь нельзя быть уверенным в том, как это отразится на популяции в целом. Тут нужно проявлять смирение и понимать, что их численность может начать расти не из-за нас, а просто благодаря счастливому стечению обстоятельств.

Использование хирургических костюмов, масок и перчаток и тщательная обработка сачков и обуви при работе с тюленями снижают до минимума возможность того, что мы только усугубим ситуацию. Каждый из нас по-настоящему привержен животным и своей работе. Мне не доводилось пока встречать биолога, который не задумывался бы о том влиянии, что он оказывает на тех, кого изучает. Но точно так же мне не доводилось встречать и специалиста, которому не приходилось бы время от времени корить себя за нечаянно раздавленное яйцо или животное, пострадавшее по его неосторожности. Редко кто из биологов легко относится к таким случайностям. Особенно среди молодых специалистов. «Не существует ли более гуманного способа?» – постоянно спрашивают они. Методы работы продолжают совершенствоваться. Приятно находиться среди таких людей, потому что они искренни в своих переживаниях. В конечном счете их работа сводится к тому, чтобы выяснить, что животные не могут сказать нам о себе сами, – дать голос безгласным и слово бессловесным, чтобы стать ближе к тем, кто до сих пор оставался безмолвным.

Мы возвращаемся по птичьим колониям, и несколько альбатросов привстают в своих гнездах, щелкая на нас клювами.

За первые четыре путешествия с того момента, как вылупился ее птенец, Амелия преодолела расстояния в 814, 320, 1476 и 3843 километра соответственно.

Она еще только разминается.

Похоже, Амелия – настоящий трудоголик. Едва вернувшись домой, преодолев больше 3200 километров за восемь дней, она, похоже, считает, что есть занятия и получше, чем попусту сидеть в гнезде. После короткой передышки – всего несколько минут – она медленно идет к взлетно-посадочной полосе, поворачивается навстречу дующему с юга ветерку и поднимается в воздух. Набрав высоту, совершает разворот и оказывается спиной к ветру. Отличное начало, тем более что на этот раз полет затянется надолго.

За последние две недели Амелия потратила много времени на поиски пищи в скудных тропических водах. Ее самоотверженность оправдывает себя: птенец растет крепким и здоровым. Но пока она с избытком отдает энергию малышу, ее собственный вес неуклонно снижается все то время, что она прочесывает тысячи километров, скользя над поверхностью океана.

Несмотря на то что она голодна, поскольку птенец еще мал, Амелия начинает этот полет с того же, с чего и прошлый: ищет пищу поблизости, стараясь не слишком отдаляться от острова Терн, исследуя прозрачные воды тропиков.

Мерцающее в закатном солнце море простирается во все стороны, будто расшитая золотой нитью скатерть. В какой-то момент голод толкает ее сменить направление и лететь в сторону хорошо знакомых ей северных территорий, богатых пищей. Она берет курс на север, но затем отклоняется на восток и следует в эту сторону всю ночь до зари. Оставив позади 580 километров, Амелия вновь оказывается в концертном зале и высматривает добычу среди гор Музыкантов. Ничуть не сбавляя скорости, она проносится над горой Шопен, совершает вираж над Гайдном и, огибая Генделя, уходит на север. Такт за тактом, метр за метром кружит она в вальсе. Хотя со всех сторон плещется бескрайнее море и на сотни километров вокруг нет ни берегов, ни видимых ориентиров, она путешествует по окрестностям подводных гор так, будто способна волшебным образом угадывать скрытый под водой рельеф морского дна. Она огибает Чайковского, огибает пятидесятикилометровую дугу, словно балерина, танцующая «Лебединое озеро» на мировой сцене, и устремляется обратно к Дебюсси.

Ее изящество и грация потрясают, но она точь-в-точь повторяет свой последний лишь отчасти удачный полет. Тогда у нее получилось добыть еды для птенца. Но справиться с этим так же хорошо, как в тот раз, теперь уже не получится. С тех пор прошла неделя, еще одна неделя вынужденного голодания, потери веса и ослабления организма. Ее самоотверженность уже не безгранична. Химия крови подает мозгу сигнал. Долгий процесс эволюции вмешивается в ход событий и будто бы нашептывает: «Я жутко хочу есть. Какая птенцу польза от того, что его мать умрет от голода?» Стрелка между материнством и голодом качнулась и остановилась на голоде.

Амелия решилась: она летит за едой. Настоящей едой. Большим количеством еды. Она не станет обращать внимание на случайных летучих рыб, на едва слышные подсказки теплого тропического моря, намекающие на скромное угощение, или на попадающуюся то тут, то там икру. Она больше не выискивает корм. Теперь она действительно путешествует. И она отлично знает, куда направляется. Она летит на север. Ровно на север. Точно на север. Прямо, как стрела, – на север.

Олуши, фрегаты и крачки останутся далеко позади. Она направляется к границе холодных вод. Жар-птицей промелькивает над подводной горой Стравинский, в спешке минует Шуберта, будто впереди ее ждут незавершенные дела. Впервые за многие месяцы Амелия раскроет свои возможности во всей полноте. Как олимпийский атлет, ступивший на беговую дорожку, она проявит истинную природу альбатроса – бороздить моря от края до края. Не существует таких океанов, которые не смог бы пересечь альбатрос. Этим птицам каким-то чудом удается преодолеть законы физики, в их волшебном королевстве пространство сворачивается, и одна-единственная птица становится властелином всего океанского бассейна, а движение времени делается цикличным, потому что птицы одержимы странствиями и возвращениями.

Благодаря попутному ветру Амелия за 30 часов преодолевает почти 1000 километров. Большую часть времени она летит в полусонном состоянии. В стихотворении, написанном в 1926 году, южноафриканский поэт Рой Кэмпбелл представляет себя альбатросом:

Температура воды начинает постепенно снижаться. Наконец Амелия достигает южного края широкой фронтальной зоны, где теплые водные массы встречаются с более холодными. В полутора тысячах километров от острова Терн у этой черты Амелия сбавляет скорость. Она исследует широкую линию фронта, которая проходит через всю северную часть Тихого океана неспешным, но очень динамичным потоком, извиваясь из стороны в сторону, как оставленный без присмотра пожарный шланг. Этот источник перемен отделяет гостеприимные просторы центральной части океана от холодной Субарктики. Все, что связано с понятием «тропический», осталось теперь у нее за спиной.

Немного поколебавшись, Амелия отклоняется от маршрута и летит на северо-восток вдоль 150-километрового меандра. Этот фронт обозначает северную границу Северо-Тихоокеанского течения, ширина которого достигает почти 1000 километров. Северный и южный края течения, которые находятся на большом расстоянии друг от друга и петляют в районе 30° и 40° с.ш., известны как субтропическая и субарктическая фронтальные зоны соответственно.

Широкое Северо-Тихоокеанское течение и его фронтальные границы отделяют чрезмерно соленые тропические воды южных широт от прохладных и свежих субарктических вод севера; они изолируют друг от друга две огромные области в северной части Тихого океана, две непохожие экосистемы, населенные совершенно разными обитателями. Со стороны тропиков простирается малонаселенное солнечное царство фрегатов, летучих рыб и тунца. Холодный край, рядом с которым теперь Амелия, – богатое полярное королевство глупышей, сельди и лосося. Два мира.

Северо-Тихоокеанское течение берет начало в западной части океана, зарождаясь там, где теплое течение Куросио (что по-японски означает «темно-синее течение»), идущее вдоль побережья Японии, сталкивается с холодным Курильским течением (по-японски Оясио – «материнское течение»), которое приходит со стороны Берингова моря. После этого перемешанные массы обогащенной воды направляются на восток уже как Северо-Тихоокеанское течение.

Там, где оно разбивается о Северо-Американский континент, одна его часть поворачивает в северном направлении, становясь Аляскинским течением, которое поднимается до берегов Британской Колумбии, а оттуда устремляется на запад вдоль побережья залива Аляска и Алеутских островов. Вторая часть идет на юг и становится Калифорнийским течением – извивающимся потоком воды с водоворотами и прохладными струями. Это благодаря ему прибрежные воды остаются прохладными вплоть до Сан-Франциско. Ближе к экватору водные массы поворачивают на запад и еще раз пересекают Тихий океан. А когда они достигают берегов Азии, та часть, что свернула на север, опять становится Куросио. Все это путешествие занимает около пяти лет.

За шесть дней в открытом море Амелия проделала путь от 23-й до 40-й параллели северной широты. Это все равно что совершить поездку от Нижней Калифорнии в Мексике до границы штата Орегон или от Багам до центральной части Нью-Джерси.

Теперь в поисках добычи она движется вдоль границы субарктической фронтальной зоны. Амелия сосредоточена на охоте и внимательно всматривается в здешние зеленые воды. Почуяв запах косяка рыб, она пролетает около полутора километров, пока он не рассеивается, затем возвращается туда, где он сильнее, и проносится мимо, вновь теряя его след. Тут она снова поворачивает и движется в обратном направлении, очерчивая таким образом периметр интенсивного запаха и определяя, в какую сторону движется рыба. Теперь она усердно ведет поиски в зоне устойчивого запаха, в течение следующей пары часов курсируя из стороны в сторону и выжидая наступления сумерек, когда рыба поднимется к поверхности.

На глаза показывается стайка сайры (Cololabis saira). Амелия садится на воду, и эти рыбы с изысканно-вытянутым телом длиной от 15 до 20 сантиметров бросаются врассыпную. Птица вновь поднимается в воздух и продолжает описывать широкие эллипсы. Она находит умирающую сайру, а потом мертвого осьминога. Проблески рыб в ранних сумерках привлекают кальмаров, и они поднимаются к поверхности под прикрытием сгущающейся тьмы. Амелия, которая видит в темноте почти так же хорошо, как сова, начинает замечать кальмаров повсюду. Тем временем закат над океаном тает, уступая место сиянию звезд.

Но ей по-прежнему приходится добывать корм тяжким трудом и преодолевать по многу километров для того, чтобы чуть подкрепиться. Так до конца и не насытившись, Амелия прекращает поиски. Она вновь поворачивает на север и мчится над высокими волнами, бегущими внизу, как темные гряды холмов, и над белыми шапками пены, взбитыми молодыми ревущими ветрами, которые пришли сюда помериться силами с течением. Амелия удаляется от острова Терн еще на 290 километров. Теперь, больше чем в 1600 километрах от своего птенца, она оказывается у северного края широкой субарктической фронтальной зоны, граничащей с холодными водами.

Альбатрос исследует эту область вдоль и поперек. Погода стоит неважная, но холодный воздух бодрит птицу и заряжает ее энергией. Теперь внизу под ней плещется по-настоящему студеная вода, температура которой не превышает 12 ℃. Планктонные одноклеточные водоросли, которые занимают нижнюю ступень в иерархии морских обитателей, любят холод, и благодаря их присутствию вода здесь более зеленая и мутная. Она утратила тропическую прозрачность. Вместе с теплом и чистотой в тропиках остался и тунец, а значит, здесь больше не встретишь морских птиц, чей рацион зависит от этой рыбы: олуш, фрегатов и некоторых видов крачек. Им гораздо успешнее, чем Амелии, удается добывать пропитание среди чудищ тропических морей, но прокормить себя в этих широтах они не смогут. Главное преимущество альбатросов в том, что они довольствуются скромной добычей, но летают за ней по всему океану. Темноспинные альбатросы чувствуют себя как дома в любой точке своего просторного королевства, поэтому-то их так много.

В начале марта погода в Субарктике совсем не похожа на то солнечное тепло, которое покинула Амелия, улетев из гнезда. Здесь дует порывистый ветер, идет мокрый снег, здесь холодно, темно и страшно. Среди морских обитателей лишь немногие могут одинаково переносить и жаркую, и промозглую погоду. Однако альбатросам такое по силам. Как они справляются с резкой сменой климата? Изучив полученные со спутников данные о перемещениях Амелии, Дэйв Андерсон признается:

– Я не знаю. У меня нет ни малейшего представления, как альбатросам это удается. Большинству животных такого пути не одолеть. За несколько дней эта птица перелетела из тропического климата в арктический. Я не представляю, как они справляются с такой резкой переменой. Никогда не забуду, как впервые увидел, на что они способны.

Альбатросам по вкусу холодные воды, близость фронтов и перепады температур, студеный воздух и ледяные ветра. Здесь Амелия чувствует себя спокойно как дома впервые с тех пор, как много месяцев назад прилетела на остров Терн к началу брачного сезона.

В течение четырех дней она обследует эту зону, иногда двигаясь вдоль линии фронта, потом отдаляясь от нее, чтобы затем вернуться. Амелия ищет места, где концентрируются запахи, где вода резко меняет цвет или присутствуют другие признаки сосредоточения жизни. Она движется на запад вместе с течением и пролетает около 360 километров в первый день и около 400 километров во второй.

Наконец она обнаруживает жизнь, которую искала. И смерть, которая сопутствует жизни.

Здесь четко очерчена граница фронта и резко выражен температурный перепад. Отдельные участки вдоль этой линии буквально кишат кальмарами. Это часть той территории, где в 1980–1990-е годы тайваньские, японские и корейские промысловые суда каждую ночь спускали в воду десятки тысяч километров сетей. Едва тихоокеанские альбатросы, которые сильно пострадали от устроенной на них в начале XX века охоты ради перьев и от присутствия военных в местах их гнездовий в годы Второй мировой и холодной войны, начали восстанавливаться, как дрифтерные сети заполонили районы, куда они прилетали кормиться. Когда по ночам десятки тысяч километров нейлоновой паутины погружались в синие воды океана, голодные альбатросы в достатке находили запутавшуюся в ней мертвую рыбу и кальмаров. Но такой ужин грозил опасностью. До того как в начале 1990-х годов Организация Объединенных Наций окончательно запретила использование дрифтерных сетей (изначально она же продвигала их использование), приблизительно 22 000 гавайских альбатросов получили увечья и утонули в попытках достать оттуда лакомый кусочек. Их численность вновь пошла на убыль. Случалось, экипажи промысловых судов делали серьги из связок лапок альбатросов. В тех же сетях погибало огромное количество других морских птиц. По приблизительным оценкам, в них находило свою смерть по полмиллиона серых буревестников (Ardenna grisea) в год, и так десять лет подряд. Из-за них тонули десятки тысяч дельфинов, китов и тюленей, а десятки миллионов погибших в сетях рыб за ненадобностью выбрасывали за борт. Но эти цифры не включают миллионы миллионов тунцов, марлинов, меч-рыб, лососей и кальмаров Бартрама (Ommastrephes bartramii), которых тащили из океана сетями.

Теперь Амелия вкушает плоды запоздалой мудрости ООН и запрета на присутствие рыболовецких судов. И дело не только в том, что огромное количество альбатросов регулярно становилось жертвами сетей, – сейчас здешние воды рассекает гораздо больше кальмаров на благо Амелии и всего изголодавшегося пернатого племени, чьи кулинарные традиции сформировались задолго до того, как миллионы кораблей принялись бороздить моря.

Охота, которую затевают стаи дельфинов, тоже на пользу Амелии. Время от времени они устраивают хорошо скоординированные атаки на кальмаров, стремительно подплывая под них плотными рядами и тем самым заставляя их выпрыгивать из воды. Повсюду, тут и там, из воды выстреливают стайки кальмаров, появляясь и исчезая, одновременно везде и нигде. Раззадоренная происходящим, знающая, что оно сулит, и оттого предельно сосредоточенная, Амелия кружит над проворными млекопитающими и юркими флотилиями ускользающих кальмаров. Птица то садится на воду, то снова взлетает, стараясь не отставать от стремительных дельфинов. Она с плеском опускается посреди тянущихся за ними пузырящихся дорожек, глубокого бурления и скачущих во все стороны кальмаров, возбужденно и немного неуклюже плавая среди всего этого, стараясь воспользоваться возможностями, которые на миг возникают вокруг нее. В основном ее клюв щелкает впустую, издавая громкий гулкий звук. Но вот наконец Амелия с удовлетворением чувствует, как острый кончик ее клюва вонзается в извивающуюся плоть. Сопротивляясь, кальмар обхватывает ее клюв щупальцами, а она мотает головой из стороны в сторону, пока головоногое не обмякнет. Амелия хладнокровно глотает жертву, и какое-то время та еще тихонько шевелится, нагреваясь. Птице нравится ощущать пищу внутри себя.

Но для Амелии главное в том, что кальмары приплывают сюда нереститься, после чего они умирают. Погибнув, многие из них всплывают на поверхность. И эти прекрасные, свежие, качающиеся на волнах кальмары оправдывают усилия, которых требует путешествие на север. Птица устраивает себе настоящий пир из превосходных ледяных кальмаров. Ей наконец удается немного набрать вес и запастись едой.

В этих богатых холодных краях у Амелии нет недостатка в компании: здесь множество темноспинных альбатросов, попадаются черноногие альбатросы (большая часть которых отправилась на восток, ближе к побережью континента) и порой встречаются редкие белоспинные альбатросы из Японии. Амелия не обращает на них особого внимания, за исключением тех случаев, когда они вместе приближаются к одному и тому же источнику пищи.

В первый раз за много недель наевшись вдоволь, Амелия покидает границы фронтальной зоны и направляется на запад, в область холодных (9 ℃) субарктических вод. Спустя сутки она оказывается в двух с лишним тысячах километров от острова Терн. Стрелка между материнским инстинктом и голодом вновь качнулась, и на этот раз материнство без особых усилий победило. Амелия без труда, будто по волшебству, определяет направление, которое выведет ее прямо к дому, за следующие 32 часа преодолевает еще 900 километров по прямой при сильном боковом ветре и возвращается в воды субтропиков. Ночью, когда льет проливной дождь и дует штормовой, порывистый ветер, ее сносит на 160 километров к юго-западу. Оттуда она вновь мчится к острову Терн, на этот раз заручившись поддержкой попутного ветра, который предупреждает о приближении свежего атмосферного фронта, характеризующегося высоким давлением. По мере того как она вклинивается в тропические воды, во владения крачек, олуш, фрегатов, фаэтонов и тунца, воздух становится солонее и теплее. Тут все по-другому и все так знакомо. Спустя 30 часов непрерывного полета, преодолев без остановки 1175 километров, она вновь пересекает грохочущий риф Френч-Фригат-Шолс и неуклюже приземляется на острове Терн. Уже 14 марта. После 16 дней в море земля под ногами кажется до странности устойчивой. Амелию не покидает ощущение, будто она все еще скользит по ветру и вздымается к небу вместе с волной.

Ее лапы отвыкли поддерживать вес тела, и она вразвалочку подходит к удивительно крупному птенцу и окликает его: «Неужели это ты?» На что он без промедления отвечает: «Это я. Я жив». Амелия давно не виделась со своим избранником, но, судя по тому, как выглядит птенец, все это время его отец преданно исполнял свой долг, трудясь наравне с ней.

Амелия только что вернулась из одиссеи длиной почти в 7000 километров, но разве ее птенцу есть дело до этого? Позволит ли он ей отдохнуть хотя бы минуту? Теперь птенец уже достаточно подрос и вполне способен настаивать на своем, к тому же он не ел почти неделю. Он буквально атакует Амелию, жалобно пища и стуча своим крючковатым клювиком по ее клюву. Это действует на нее как условный сигнал, и она срыгивает пищу. Птенец просовывает похожий на щипчики клювик ей в глотку, чтобы принять от нее дары. Амелия за один раз исторгает из себя целого увесистого кальмара и несколько мясистых кусочков. Все это незамедлительно попадает прямо в горлышко к птенцу, которому требуется время, чтобы проглотить пищу, – длинные вязкие струйки свисают с уголков его клювика. Вкусно…

Большего и требовать нельзя. Но птенец настаивает. Из материнской любви Амелия готова отдать ему все, что у нее есть. На этот раз пища выходит из нее в виде жидкого высококалорийного жира, образовавшегося в процессе переваривания корма, добытого ею в самом начале путешествия. Маслянистая жидкость с силой бьет из нее коричневой струей, как из брандспойта. Птенец проглатывает ее без остатка, всем своим видом выражая удовольствие. Минуту спустя Амелия вновь склоняется над ним. Малыш засовывает свой клювик поглубже ей в глотку, откуда ему навстречу течет новая порция разжиженного жира. Птенец садится, чтобы проглотить все. Амелия вновь выпрямляется. Спешить теперь некуда: птенец, похоже, окончательно насытился. Еще через минуту Амелия вновь нагибается к нему. Когда она делает шаг назад, вязкая струйка растягивается между их с птенцом клювами, а потом рвется. После этого малыш какое-то время чистит клювик о песок. Потом он задремывает, пухлый малыш, здоровый и крепкий, довольный жизнью, как и подобает ребенку.

Как только родительские обязанности исполнены, Амелия уходит. Она осматривает шумный остров: над головой у нее кружат в небе всевозможные птицы, подрастающие альбатросы со свойственным юности рвением отдаются ухаживаниям и танцам (никаких взрослых обязанностей у них нет). Все это Амелия уже видела раньше. Она ответственная мать, и толпа молодежи не вызывает у нее умиления. Для себя она отмечает только, что ее птенец жив и здоров, а это значит одно: ему нужна пища. Через каких-то десять минут она вновь на взлетно-посадочной полосе и готова отбыть.

* * *

Морские птицы – бесспорные чемпионы мира по дальнему воздухоплаванию, но до сих пор неизвестно, как им удается управлять полетом. В отличие от сухопутных птиц, они не собьются с пути даже там, где – по крайней мере для нас – нет никаких ориентиров, а перемещаются они при этом на чрезвычайно большие расстояния. Приглядитесь к одному из очаровательных маленьких родственников Амелии – серому буревестнику. Эти птицы обитают по всей Атлантике, но представители новозеландской популяции поражают своими путешествиями больше других. Несмотря на то что родители покидают птенцов за месяц до того, как те встанут на крыло, молодняк совершает перелет в 24 000 километров – вероятно, самую длинную сезонную миграцию в мире, – и все это едва научившись летать. Молодые буревестники направляются через Тихий океан к берегам Японии, проводят лето на Аляске и в Беринговом море, затем летят вдоль западного побережья Северной Америки. Там, где Тихий океан шире всего, они берут курс на запад, пересекают его и устремляются к Новой Зеландии, на тот же остров, с которого улетели. Это долгое путешествие, которое включает в себя сложные смены направлений и пересечение экватора, они совершают без помощи старших, опытных птиц. Если вы отправляетесь куда-то в сопровождении родителей, то вам вряд ли понадобится навигационная система. Но самостоятельный полет, как у серых буревестников, потребует от вас гораздо большего.

Из экспериментов нам известно, что у перелетных певчих птиц есть два компаса: магнитный и небесный. Вероятно, у морских птиц они тоже имеются, но до сих пор слишком мало изучены, потому что содержать таких птиц в неволе не менее сложно, чем проводить эксперименты в естественной среде. Впрочем, большую часть того, что мы знаем о певчих птицах, вполне можно отнести и к морским. Их небесный и магнитный компасы совсем не то, что вы могли себе представить. Говоря о небесном компасе, мы имеем в виду присущее птицам с рождения свойство наблюдать за вращающимися светлыми точками в ночном небе и при перелете придерживаться направления от центра вращения – от полюса. Другими словами, они впервые совершают миграцию, ориентируясь по точке вращения звездного неба относительно полюсов Земли. Во время первого перелета они знакомятся с созвездиями, а изучив звездную карту, всего по нескольким звездам могут экстраполировать точку вращения, даже если она затянута облаками.

Магнитный компас птиц еще более удивителен. Спустя не один десяток лет изучения мы до сих пор не понимаем механизм, благодаря которому птицы воспринимают магнитные поля и ориентируются по ним. Мы знаем об этом, потому что эксперименты ясно показывают, что смена магнитного поля в условиях лаборатории заставляет диких птиц, выловленных во время миграции, изменить направление движения. Но обнаружить у них орган, отвечающий за это, так и не удалось. В организме многих животных, в том числе и птиц, присутствует магнетит. У некоторых видов рыб этот минерал содержится в носовой полости рядом с нервными окончаниями, в непосредственной близости от мозга, поэтому есть серьезные основания полагать, что эти рыбы перемещаются по компасу, очень похожему на те, какие используются на кораблях и в самолетах. Но у птиц магнетит обычно находят в костях, вдалеке от нервной ткани или мозга, – совсем не там, где ожидаешь обнаружить его, если он задействован в навигации. Кроме того, в организме неперелетных птиц это вещество тоже присутствует, и уж они-то вряд ли используют его для определения направления. Вдобавок птицы ориентируются по магнитному наклонению, а не по полюсам. Следовательно, в районе экватора они не могут определить, где юг, а где север. Способность ориентироваться по магнитному полю всего лишь помогает им понять, летят ли они от полюса или же, наоборот, к нему. Вблизи экватора, где механические компасы работают безотказно, птица утрачивает эту способность: она не чувствует полюсов магнитного поля. (Птицы, маршрут миграции которых пролегает через экватор, судя по всему, переключаются на небесную навигацию, используя для этого солнце и звезды, пока не смогут вновь ориентироваться по магнитному полю.) Если бы они действительно определяли направление при помощи магнетита, то, подобно механическому компасу, ориентировались бы по полюсам, а не по магнитному наклонению. Но зачем же тогда им нужен магнетит? Доктор Хенрик Моурицен, который вместе с Дэйвом Андерсоном изучал навигацию волнистых (или галапагосских) альбатросов, уверен, что магнетит нужен птицам, чтобы избавляться от излишков железа в организме; ничего общего с определением местоположения этот минерал не имеет.

У ученого есть другая гипотеза, которую он проверяет. Однажды вечером в полевом лагере Дэйва на галапагосском острове Эспаньола, когда вернувшийся с запасами провизии альбатрос устроился вместе с птенцом под нашим столом, доктор Моурицен объяснил нам:

– В умении птиц ориентироваться по магнитному полю имеется один любопытный нюанс: они не могут делать это в абсолютной темноте. В бледном свете звездной ночи, когда самих звезд не видно, они летят в нужном направлении, пользуясь лишь подсказками магнитного поля. Теперь самое интересное: если протестировать их в зеленом свете, результат будет тот же. В синем – опять все хорошо. Включите им красный, и они по-прежнему активны – но потеряли направление. Они видят, они продолжают двигаться, однако при этом не могут ориентироваться по магнитному полю в красном свете.

Опираясь на эти данные, доктор Моурицен теоретически обосновал механизм, который позволяет птицам видеть магнитное поле Земли.

– Предложенный мною механизм зрительного восприятия не дает информации о севере и юге, только об экваторе и полюсе – именно те сведения, которые птицы действительно каким-то образом получают.

Если через несколько лет верность его гипотезы подтвердится результатами экспериментов, открытый им механизм, благодаря которому птицы видят магнитное поле, сделает его знаменитым. Пока же тайна остается тайной. Мы знаем, что птицы используют положение солнца и звезд, что у них есть некий магнитный компас и что они полагаются на свое необыкновенное обоняние. Но никто не понимает, каким образом морские птицы совершают великие подвиги воздухоплавательной магии. А они тем временем прекрасно справляются с перелетами через огромные пространства, где глазу не за что зацепиться[16].

Альбатросы совершают дальние путешествия с единственной целью: добраться до источников еды. Но можно посмотреть на это и с другой стороны: им приходится летать на большие расстояния, потому что выводить птенцов неподалеку от районов охоты им негде. Гнездовья альбатросов на тропических островах, вдали от богатых пищей вод, всего лишь случайность, обусловленная особенностями рельефа. Если бы поближе к щедрым фронтальным зонам существовали подходящие участки суши, их непременно украшали бы гнезда альбатросов. Алеутские острова покрыты ледовой броней с поздней осени до ранней весны, как раз тогда, когда птицы откладывают яйца и высиживают своих хрупких птенцов. Не существует таких мест, которые находились бы рядом с запасами пищи и где восемь месяцев в году стояла бы подходящая для птенцов погода. И даже если отбросить климатический фактор, большинство островов Тихого океана, расположенных поближе к богатой кормовой базе, – от Аляски до Британской Колумбии – населены орланами, медведями и выдрами. Оставьте своего откормленного птенца без присмотра в таком месте, и вы вряд ли увидите его снова. Поэтому найти жилье, откуда было бы удобно добираться до работы, вряд ли удастся.

Но, кажется, это не имеет никакого значения. Альбатросы созданы для того, чтобы с легкостью выдерживать дальние путешествия. Низкие энергозатраты при продолжительном динамическом парении, умение запасать переваренную пищу в виде высококалорийного жира для дозаправки и способность их птенцов выдерживать длинные перерывы между кормлениями свидетельствуют о приспособленности к тяжелым условиям экстремальных полетов. Они давно привыкли и к голодным временам, и к долгим путешествиям. Альбатросы защищаются расстояниями от потерь.

Удивительно, как свободно они перемещаются по свету. Светлоспинные альбатросы обычно добывают пищу в полутора тысячах километров от своих гнезд. Однажды странствующий альбатрос оставил птенца в гнезде и отправился в умопомрачительный одиночный полет, проделав между его кормлениями путь почти в 15 000 километров.

Вырастив птенца и освободившись от обязанности кормить его, альбатросы пускаются в нескончаемое странствие. Второго июля 1992 года странствующий альбатрос, потерявший птенца, покинул Южную Георгию (крупный, покрытый ледниками субантарктический остров примерно в 2000 километров к востоку от южной оконечности Южной Америки) и направился к границе континентального шельфа у берегов Аргентины. Потом он двинулся на восток, пересек Атлантику и провел девять дней, добывая себе пищу в морях близ Южной Африки. Оттуда птица вновь отправилась на восток, и к 9 августа, когда батарея передатчика села, она была уже в нескольких днях пути от Австралии. Менее чем за пять недель она улетела от гнезда на 24 000 километров.

Северный королевский, чатемский и буллеров альбатросы из Новой Зеландии пересекают весь Тихий океан в его южной части примерно за неделю и проводят время между периодами размножения, добывая пищу в районе Перуанского течения у берегов Чили и Перу. Некоторые новозеландские птицы, включая северного королевского альбатроса, огибают мыс Горн и направляются через пролив Дрейка дальше в Атлантику, где кормятся на континентальном шельфе у восточного побережья Аргентины. (Однажды птица пролетела около 13 000 километров от Новой Зеландии до Фолклендских островов всего за восемь дней.) Некоторые северные королевские альбатросы продолжают путь на восток и облетают вокруг Южного полюса[17].

Альбатросы, которые знают, что такое кругосветное путешествие, согласились бы со взглядом Альберта Эйнштейна на вселенную: если достаточно долго следовать по прямой, то обязательно вернешься в исходную точку. А может, их вдохновляет Томас Элиот:

Мы не бросим исследований, И предел наших поисков – Достигнуть исходного пункта И узреть то же место впервые[18].

Только взгляните на одометр прожившего полвека альбатроса: эти птицы проводят 95 % жизни в открытом море. Там они до 90 % времени пребывают в воздухе, а минимальный показатель времени в полете за всю историю наблюдений составил 60 %. В среднем они летают со скоростью не ниже 27,5 километра в час. А теперь несколько простых вычислений: 95 % от 365 дней составляют 347 дней; получается 17 350 дней в море за 50 лет. Вычислим 60 % от 24 часов, и получится 14,4 часа; при скорости полета 27,5 километра в час получается 396 километров за сутки. Даже по очень заниженной оценке итог: 6 870 600 километров.

* * *

Ежегодно около 1,8 миллиона пар альбатросов участвуют в размножении. (Общая численность альбатросов подверглась серьезным колебаниям с тех пор, как в их мире появились люди; до середины XIX века их было гораздо больше, а в начале XX века, по всей видимости, намного меньше, чем сейчас.) В настоящее время два вида – темноспинный альбатрос (вид Амелии) и чернобровый альбатрос из Южного полушария – составляют непропорционально большую долю от общего числа: 1,3 миллиона пар.

Популяции большинства видов альбатросов поразительно малы. Из 24 видов альбатросов у четырех ежегодно насчитывается не более 5000 размножающихся пар; у десяти видов – от 5000 до 20 000 пар; у следующих четырех – от 20 000 до 50 000 пар и еще у четырех видов – от 50 000 до 100 000 пар. Ни один из ныне существующих видов не имеет популяции, которая насчитывала бы от 100 000 до 500 000 пар, принимающих участие в размножении. У темноспинного и чернобрового альбатросов в последние годы этот показатель превышает полмиллиона пар.

Количество ежегодно размножающихся пар отражает только часть общей картины, потому что многие взрослые особи не выводят птенцов каждый год, а в морях странствует большое количество молодняка, еще не достигшего половой зрелости. Например, несмотря на то, что число размножающихся пар у темноспинного альбатроса превышает полмиллиона, их общая популяция, включая взрослых особей и молодняк, составляет на сегодня 2,4 миллиона птиц. У соседей Амелии, черноногих альбатросов, ежегодно гнездится около 60 000 пар, но при этом в северной части Тихого океана странствует около 300 000 представителей их вида.

В Южном полушарии альбатросы гнездятся на 22 островах и архипелагах, а в Северной части Тихого океана таких мест только шесть. В период с середины XVIII до начала XX века поселенцы, экипажи тюленебойных и китобойных судов и особенно заготовители пера полностью истребили популяции альбатросов примерно на десятке островов.

Удивительно, но, несмотря на размах морских странствий альбатросов, все виды этих птиц хранят яйца всего в нескольких корзинах. Четырнадцать из 24 видов выводят потомство на одном или двух архипелагах. Десять видов делают это только на новозеландских островах. Еще шесть гнездятся каждый на своем пятачке суши в океане. Все альбатросы в мире размножаются на островных территориях десяти государств: Австралии, Новой Зеландии, США, ЮАР, Мексики, Чили, Эквадора, Японии и на расположенных в Южном полушарии владениях Великобритании и Франции.

В Южном полушарии половину всей популяции составляет чернобровый альбатрос – единственный вид южных альбатросов, который на сегодняшний день насчитывает более миллиона способных к размножению особей (около 700 000 пар плюс путешествующий по морям молодняк). Даже при том, что его колонии встречаются в нескольких местах, в брачный период три четверти популяции сосредоточены всего на двух островах Фолклендского архипелага, где за последнее время их численность снизилась на 17 %. Странствующий альбатрос гнездится всего на шести группах островов, разбросанных по всему Южному полушарию. Почти вся популяция северного королевского альбатроса (8500 пар) выводит птенцов на новозеландском архипелаге Чатем. Почти вся популяция южного королевского альбатроса (8000 пар) выводит птенцов на новозеландском острове Кэмпбелл. Почти все галапагосские (или волнистые) альбатросы размножаются на одном иссохшем, лишенном воды клочке суши – на галапагосском острове Эспаньола.

Две трети от общего числа пар темноспинных альбатросов гнездятся на атолле Мидуэй, который представляет собой самую большую колонию альбатросов в мире. Вместе с островом Лайсан он является домом для 90 % представителей этого вида. Правда, некоторое количество темноспинных альбатросов выводит потомство в других местах: несколько десятков пар на двух сильно отдаленных друг от друга мексиканских островах, еще горстка – на острове Уэйк, совсем немного на архипелаге Бонин, сотни пар на Торисиме и маленькие группы кое-где еще. Но эта крошечная цепь островов – Северо-Западные Гавайи – является местом гнездования 99 % мировой популяции темноспинного альбатроса и 97 % от общей численности черноногого альбатроса. Поэтому можно смело утверждать, что их яйца хранятся всего в нескольких корзинах.

Выживший молодняк острова Терн к марту сильно подрос. Упитанные птенцы торчат из гнезд, будто пушистые темные ананасы. За ними интересно наблюдать, но меня пригласили в поездку на чуть более отдаленную часть архипелага – сказочный остров Лайсан. От таких предложений не отказываются. Ученые Смитсоновского института особо выделяют этот остров за его уникальную флору и фауну. Орнитолог Крейг Гаррисон пишет, что Лайсан представляет собой «один из самых прекрасных сохранившихся уголков дикой природы на Земле». И если вас позвали туда, не стоит тянуть с ответом, притворяясь, будто вам нужно свериться с расписанием. Вы соглашаетесь без раздумий.

На Лайсане нет аэродрома. Добраться туда можно только по морю – неделя пути от Гонолулу, и даже от Френч-Фригат-Шолс плыть придется несколько дней.

Хотя Лайсан – второй по размеру одиночный остров в архипелаге, он все равно невелик: его площадь меньше четырех квадратных километров. Здесь работает совсем небольшая команда специалистов – от трех до шести человек, – которые ведут наблюдения за тюленями, утками, морскими птицами и занимаются восстановлением экосистемы. Теперь пришло время для очередной ротации, которая происходит каждые пять месяцев: надо вывезти «выживших» и доставить сюда новых людей. Поэтому американское исследовательское судно «Таунсенд Кромвель» берет курс на запад, вслед за полуденным солнцем.

Мне отводят место в крошечной каюте без иллюминатора по соседству с Джорджем Григоровичем, крупным мужчиной с телосложением штангиста, бритой головой и свисающими книзу усами. По ночам он дежурит в машинном отделении. Каюта размером три на три метра вся заставлена шкафчиками, ящиками и коробками. Этот тесный темный закуток похож одновременно на кладовку и на тюремную камеру. Другого дома у Григоровича нет.

– Семь лет на этой койке, – сипит он.

По его словам, такая работа ему больше не по душе, он не любит море, но надо зарабатывать на жизнь.

– Я не могу позволить себе жить на суше, – признается он.

Григорович имеет в виду финансовую сторону вопроса, но его слова звучат странно, если учесть, как много людей в мире умудряются жить при весьма скромных доходах. Он явно чего-то недоговаривает.

После долгих часов глубокого сна я просыпаюсь в прохладной темноте каюты; определить, что отведенное на сон время истекло, можно только по наручным часам. Я выхожу на освещенную и согретую солнцем палубу корабля, вокруг которого сомкнулся круг горизонта. И мне вдруг приходит в голову мысль: созерцая любой тип ландшафта, будь то саванна, джунгли или горы, вы вполне допускаете, что доберетесь пешком куда нужно. Но стоит вам оказаться на борту судна или встать на берегу лицом к морю, как вы понимаете, что три четверти земной поверхности не подвластны вашим ногам. Киты и дельфины, потомки четвероногих, приняли облик рыб, тем самым в три раза увеличив свой мир. Их прощание с ногами затянулось на многие тысячелетия, но если вы человек, для перемещения по морю вам необходимо транспортное средство. Поэтому корабли так много значат для нас: это настоящие ковры-самолеты, благодаря которым мы перемещаемся по большей части земной поверхности. Суда несут нас в гости к удивительным неземным существам, в необъятные водные дали, в недоступные места, в край бездонных глубин, куда иначе попасть невозможно. Самолет может перенести нас через океан, но выйти в море мы можем только на кораблях. Они – лучшие друзья искателей.

Ночью к нам на борт запрыгнула крупная летучая рыба и умерла на палубе. Я раскрываю ее большие ажурные целлофановые стрекозьи крылья.

Первый альбатрос – всего лишь пятнышко на горизонте, которое неуклонно движется вперед под действием ветра, – показывается на миг и тут же теряется среди бегущих по морю волн. Через какое-то время альбатросы становятся нашими постоянными попутчиками. Затем к ним присоединяются фрегаты и несколько олуш. Легко представить себе, какое облегчение и восторг испытывали первооткрыватели, видя, что птиц вокруг становится все больше. Это означало, что они вновь в компании себе подобных – океанских странников, которым время от времени нужна земля, – и что на голубом горизонте вот-вот появится остров или материк.

Беспокойный ветерок пустил по поверхности моря седые барашки волн. Корабль слегка покачивает, но сейчас это дарит мне приятное чувство покоя.

Краткое описание ощущения от плавания: даже в тишайшую погоду на борту все качается. Подвешенные предметы превращаются в маятники. Чтобы просто устоять на ногах, требуется немало энергии. Из-за этого вы начинаете есть в два раза больше обычного, нисколько не прибавляя в весе. Попытка стоя надеть штаны требует незаурядной ловкости и грозит падением. Душ приходится принимать, прислонившись к стенке кабинки или повиснув на трубах. Чашки на камбузе превращаются в маленькие метрономы, отстукивающие ритм моря. Чтобы на койке вас не бросало из стороны в сторону, приходится упираться в край коленом, иначе всю ночь будете кататься по ней как бревно, вместо того чтобы сладко спать.

– Глядя, как новички поднимаются на корабль, я сразу понимаю, кто из них столкнется с морской болезнью, – говорит один из членов экипажа. – Скованная походка выдает тех, кого ждут трудности. Если человек шагает легко и пружинисто, то справится лучше.

Чтобы плавание удалось, нужно поймать волну.

Кажется, что на борту время обретает густоту и вязкость. События растягиваются. Из-за постоянной качки всё, от спуска по лестнице до подъема с кровати, происходит уже не так быстро. Идти особо некуда, ваши прогулки ограничиваются какой-то парой сотен метров. Бездействие оказывает сильный снотворный эффект на любого, у кого нет срочной работы. Даже попытки почитать на палубе обычно вызывают дремоту. Большую часть суток теперь занимают еда и сон. Гудение и вибрация двигателя, постоянное покачивание и ограниченное пространство приводят к летаргии.

Биологи, кто-то из членов экипажа и я от нечего делать собираемся на корме и смотрим на плещущие за бортом волны. Новая команда направляющихся на Лайсан биологов состоит из двух специалистов по тюленям-монахам и двух аспирантов, в чьи обязанности входят наблюдения за находящейся на грани исчезновения лайсанской кряквой (Anas laysanensis) и уничтожение интродуцированной травы под названием колючещетинник, которая разрушает гнездовые колонии птиц. Вторая команда направляется дальше, на остров Лисянского.

Важная особенность работы на островах Лайсан и Лисянского заключается в том, что вы остаетесь там на несколько месяцев в сотнях километров от людей, и даже при благоприятных условиях добраться до вас в случае необходимости смогут только через несколько дней. Вертолет сюда просто не долетит. Любую спасательную операцию или эвакуацию придется проводить по морю, и обойдется это как минимум в 80 000 долларов (поэтому вы скорее умрете, чем попросите о помощи).

Не каждый на такое отважится.

Но есть смельчаки, которые возвращаются сюда снова и снова. Петра Бертилссон, блондинка 30 с небольшим лет, сидит, прикрыв ноги от солнца синей рубашкой. Она родом из Швеции, где была журналистом. Она давно интересовалась охраной океана, но, по собственному признанию, с осторожностью относилась к науке. И все же собралась с духом и полностью изменила свою жизнь, покинув Швецию, чтобы учиться в Гавайском университете.

– Чтобы переехать, мне пришлось продать квартиру и расстаться с женихом, а потом посвятить пять лет учебе на бакалавра зоологии. Да, мне многим пришлось пожертвовать. Но я никогда не была так счастлива, как здесь. Тут ничто не отвлекает от главного. Вы живете настоящим. И это приносит огромное удовлетворение.

Бренда Беккер, которая едет на Лайсан в качестве ведущего специалиста по тюленям-монахам, согласна, что не все могут проявить такую самоотверженность. Высокая, стройная, с волнистыми каштановыми волосами, она выросла в Неваде и изучала лесничество и лесное хозяйство в Университете Невады.

– До тех пор, пока не узнала, что под «лесным хозяйством» подразумевалась вырубка деревьев, – говорит она.

Она окончила бакалавриат по программам «Управление пастбищами» и «Дикая природа» и занималась рекультивацией земель после угледобычи, контролем численности гусей, изучением североамериканских оленей, восстановлением редкого вида черепах, реинтродукцией толсторогов и даже работала в команде Конгресса США.

– Я возвращаюсь главным образом потому, – говорит она, – что знаю тюленей и хочу увидеть, что произошло в их жизнях, что изменилось. Это чем-то напоминает мыльную оперу, только здесь все интереснее, чем в телевизоре. К тому же вы на целых пять месяцев становитесь хозяином жилья у моря. В быту я человек непритязательный. Я рада, что здесь нет телефона. Мне нравится, что можно с головой погрузиться в работу. И повсюду дикая природа. Конечно, не все готовы подвергнуть себя таким испытаниям. Здесь важен настрой. И еще это сказывается на ваших отношениях с близкими.

Приятель Бренды Уолтер Мачадо пришел проводить ее на причал утром перед отправлением из Гонолулу. Он с чувством поцеловал ее, зная, что впереди пять месяцев разлуки.

Эмбер Перис, ветеран программы, которая в этом году едет работать на остров Лисянского, добавляет:

– Порой вас раздражают мухи и муравьи, но преимущества с лихвой компенсируют все неудобства. Эти острова просто сказочные. Вы засыпаете под гомон крачек и просыпаетесь в окружении потрясающих пейзажей. Когда вы идете по пляжу, то на песке остаются только ваши следы. Большинству людей никогда не суждено испытать ничего подобного. А тут всего-то несколько муравьев да мух, – она пожимает плечами, – не стоит даже обращать на них внимание.

– Так уж и несколько? – с ноткой сомнения в голосе спрашивает Петра. – Иногда от них спасенья нет. Каждый раз, когда вы собираетесь поесть или выпить чашку кофе, муравьи оказываются повсюду. Если ночь выдалась жаркая и вы потеете у себя в палатке, то, проснувшись, обнаружите прилипших к телу муравьев.

– Сколько? – спрашиваю я. – Двух? Трех? Может, десяток?

– Нет-нет, гораздо больше, – отвечает она.

– Сотни?

– Тысячи. Да, все тело в них. Первое время это производит сильное впечатление. А однажды я проснулась от того, что у меня по шее ползал паук. Я зажгла фонарик и обнаружила у себя в постели целых двадцать штук. Пришлось выносить их из палатки по одному. Не сомневаюсь, что они тут же приползли обратно. Но не стану же я убивать живых существ?

– Так ты вегетарианка?

– В прошлом году я начала есть курицу. Рыбу я тоже люблю, но я против промысловых практик. Если бы я знала, что ее ловят щадящими методами и с возобновлением численности, то, возможно, стала бы ее покупать. Не хочу становиться звеном в цепи массовой добычи, которую ведут крупные промысловые предприятия. Огромные рыбы, свободно рассекающие толщу воды, – прекрасное зрелище. Видели когда-нибудь луну-рыбу? Это было мое любимое блюдо, пока я не увидела ее вживую.

Если не считать меня, то с нами едут два новобранца – Ребекка Вудворт и Алекс Вегман. Ребекка – девушка 24 лет с прямыми русыми волосами и россыпью веснушек. Ей не терпится приступить к работе, но она немного волнуется.

– Надеюсь украсить этим свое резюме, а еще хочу проверить, смогу ли прожить пять месяцев в такой изоляции.

Очень скоро она это узнает.

Алексу 22 года, и он ищет себя. На втором курсе он поехал в Никарагуа, где целый месяц осваивал выращивание кофе в деревне без электричества, водопровода и больницы.

– Когда автомобиль ломается, его там ремонтируют с помощью тех деталей, которые найдутся в курятнике, – рассказывает он.

После этого Алекс провел полгода в Австралии, где изучал социальное устройство и язык аборигенов. Для него стало настоящим потрясением, что даже в XX веке фермеры имели право стрелять по нарушившим границы их владений аборигенам, которые населяли эти земли в течение 40 000 лет.

Я уверен, что поездка на Лайсан многое даст Ребекке и Алексу и подготовит их к будущим испытаниям. Это будет незабываемое время, которое они проведут на никому не известном пятачке земли. Тем, кто приезжает сюда, так или иначе удается ускользнуть от суеты повседневности.

Однако это влечет за собой и некоторые издержки. Иных пребывание здесь превращает в отшельников. Как сказал один мой знакомый, эта работа все равно что оплаченное путешествие, но, случается, она отбрасывает людей назад в профессиональном плане. Посвятить ей больше пары лет вряд ли будет удачным решением, если вы стремитесь к традиционной академической карьере – работать в научном институте и заниматься исследовательской программой. Но традиционный подход не каждому по душе.

Надвигаются тучи, их внушительные тени ложатся на кобальтовую поверхность моря иссиня-черными пятнами. Рэй Болланд присоединяется к нам на корме. Он родился и вырос на Гавайях и называет себя «дитятей этих мест, которому удалось попасть в большую науку». Рэй возглавляет проект по очищению рифов от потерянных или выброшенных сетей, которые представляют постоянную угрозу для морских обитателей. Позже он вернется сюда с большой командой водолазов, чтобы впервые постараться полностью очистить цепь островов от рыболовных сетей. А пока Рэй успел расчистить отдельные участки в районе нескольких островов.

Один из способов обнаружения сетей заключается в том, что корабль тянет за собой на тросе аквалангиста, который осматривает подводные участки рифа.

– Давай-ка, Рэй, расскажи Карлу, как ты плаваешь на веревке в чем мать родила, – говорит капитан корабля доктор Джон Ламкин.

– Больше не плаваю после того происшествия с медузой.

– Помните, как за Терезой гналась тигровая акула, когда мы тащили ее на буксире? – вспоминает Бренда.

– Ни одной акуле во всем Тихом океане не хватит подлости, чтобы напасть на Терезу, – говорит Ламкин.

Но как только речь заходит о находящихся под угрозой аляскинских сивучах, Ламкин оставляет шутливый тон:

– В 1986 году я оказался в международных водах между Аляской и Россией – в той области, которую мы в Америке шутливо называем «дыркой от бублика», – она была до отказа забита рыболовными судами, как какими-то газонокосилками, готовыми за один проход выкосить всю лужайку. Не понимаю, как там вообще могло что-то выжить. Даже в короткие сети нашего исследовательского судна попадалось немало сивучей. Никто не расскажет вам, сколько их выловил коммерческий флот. Рыбаки чаще всего убивали вытащенных на борт животных. Уверен, что сгубили их там немало. Неудивительно, что теперь этот вид под угрозой.

Сивучи, или северные морские львы (Eumetopias jubatus), по-прежнему остаются в опасности, и теперь их положение усугубляется сокращением объемов пищи, которое происходит по невыясненным причинам, связанным то ли с рыболовством, то ли с изменениями климата, то ли с тем и другим одновременно. Но борьба за их будущее продолжается. В 1993 году США, Китай, Южная Корея, Польша и Россия подписали соглашение о прекращении промысла в том районе, где капитан Ламкин видел столпотворение судов. Принятые в 1992 году поправки к Акту о защите морских млекопитающих запрещают американским рыбакам стрелять по морским животным. В восточной части Берингова моря все суда длиной больше 18 метров (а таких большинство) должны иметь на борту государственного наблюдателя. Все меняется, и кое-что даже к лучшему – благодаря усилиям небольшой группы преданных высоким идеалам людей.

Черноногий альбатрос обгоняет корабль на неподвижных крыльях и скрывается за радугой на горизонте. Это добрый знак, если таковые вообще существуют. И птица, и окружающее нас море дарят нам ощущение порядка и умиротворения, единства и вечности. Но мимолетная радуга – более подходящая метафора для быстрых перемен, которым подвержено море. А пока что я с радостью открываю для себя, что каждый день, когда удается выжать метафору из облаков или разглядеть вечность в радуге, прожит не зря.

* * *

Ближе к вечеру птиц становится меньше. Море вновь кажется пустынной стихией. Время замедляется и обретает тягучесть. Матросы на палубе стучат молотками, красят и отчищают ржавчину. Солнце клонится к закату. В бездействии ум норовит вернуться к оставленным дома заботам, но я фиксирую внимание на волнах, чтобы освободиться от мыслей, и тогда мир вокруг начинает производить впечатление фантастического сна.

На закате некоторые из нас поднимаются на капитанский мостик, чтобы насладиться видом растворяющегося в море солнца и полюбоваться последними отблесками дня. Когда в рубке становится темно, команда приглушает свет приборов экранами из прозрачного красного пластика. Стоя у перил, мы смотрим, как мерцают за счет биолюминесценции идущие от корабля волны – этот свет испускают крошечные живые существа. Мы поднимаем взгляд к Венере, Сатурну и Юпитеру, которые выстроились в ряд над горизонтом, окруженные мириадами звезд. Корабль легко покачивается, мы ожидаем хорошую погоду. Окружающее оказывает на нас гипнотический, успокаивающий эффект.

С рассветом вдали показывается Лайсан. Сегодня на острове высадится новая команда биологов, которые останутся здесь на пять месяцев. Но прежняя группа пробудет здесь еще пять дней, вводя новичков в курс дела. Тем временем корабль проследует дальше на остров Лисянского, чтобы доставить туда специалистов на те же пять месяцев. На обратном пути корабль вернется сюда и заберет старую команду, а заодно и меня.

Нам остается плыть еще несколько километров до едва выступающего из воды участка суши. Лайсан имеет очертания низкого песчаного острова, местами покрытого обдуваемой ветром растительностью. По периметру его защищают черные скалистые рифы, о которые бьются волны. Пятую часть территории острова занимает незаметное с моря минеральное озеро, вода в котором намного солоней морской. В небе над Лайсаном кружат бесчисленные стаи птиц. Океан здесь кишит альбатросами. У вас на глазах сотни и даже тысячи птиц слетаются сюда издалека. Возьмите бинокль и пробегитесь взглядом по безмятежным просторам – повсюду пернатые. Около сотни альбатросов покачиваются на волнах одним большим пятном в паре километров от берега, будто бы обмениваясь историями о своих недавних путешествиях. Но никто не знает, чем они заняты на самом деле.

Стоя у перил и глядя в сторону берега, я восклицаю:

– Как здесь красиво!

– Думаю, вам здесь понравится, да еще как! – отвечает мне Петра.

Высадка на берег строго регламентирована, ни с чем подобным я раньше не сталкивался. Вся одежда, абсолютно вся, должна быть новой. Новая обувь, новые носки, новые шнурки. Новое белье. Новые панамы. И все это в течение нескольких дней вымораживают и надевают только перед самым спуском на берег. Когда натягиваешь на себя ледяное белье, возникают любопытные ощущения.

Джерри Лайнеки из Службы охраны рыбных ресурсов и дикой природы США проделал немалую работу, чтобы предоставить убедительное обоснование такому подходу. Он посвятил 15 лет защите и восстановлению этих островов.

– Только не думайте, пожалуйста, что эти правила – какая-то глупость, – просит он меня. – Непросто объяснить людям, зачем им новая обувь или замороженное белье. Но если бы вы вместе со мной отвечали за бюджет, то поняли бы, что интродукция чуждой этому месту растительности может привести к сокращению популяции морских птиц и даже к исчезновению вида, а на то, чтобы вывести с острова траву, семена которой случайно прилипли к чьим-то носкам, уйдут годы труда и миллионы долларов.

Приведенный им пример не просто предположение. Трава, от которой сейчас стараются избавить остров, была завезена на Лайсан в виде семечка кем-то из ученых – возможно, на шнурке или в отвороте брюк. Если предположение, что она случайно попала сюда на одежде ученого, кажется вам маловероятным, вот вам еще один довод: я обратил внимание, что точно такие же растения попадаются на причале в Гонолулу, к которому приписано наше исследовательское судно.

– Иногда достаточно спрятавшегося в коробке муравья, чтобы изменить экологию целого острова, – продолжал Лайнеки. – Интродуцированным на архипелаг муравьям требуется влага, и один из немногих ее источников – только что вылупившееся у птиц потомство. Я был свидетелем того, как муравьи заживо съедали птенцов.

После этих слов понимаешь, что необходимость облачиться в белье из морозилки самое меньшее, чем можно помочь местной природе. Из того, что сказал Джерри, следует один интересный вывод: если вам когда-нибудь, как Петре, случится проснуться и обнаружить, что все тело облепили муравьи, помните, что родина этих насекомых отнюдь не Гавайские острова. Они прибыли сюда вместе с людьми.

Этот архипелаг – одно из тех мест, чей экологический баланс весьма хрупок. Изолированность архипелага привела к тому, что все живое здесь выработало собственный способ сосуществования. Появление новых видов может нарушить долгую и прочную систему взаимоотношений. До прихода на Гавайи человека здесь нельзя было встретить ни муравьев, ни земляных червей. Ни земноводных, ни рептилий. Ни змей, ни лягушек, ни ящериц. Ни единого комара. До полинезийцев на эти берега не ступало ни одно млекопитающее. Самым крупным гавайским сухопутным животным был маленький гусь, почти исчезнувший в наши дни, – гавайская казарка нене (Branta sandvicensis)[19]. С прибытием полинезийцев и европейцев многие представители местной фауны вымерли или оказались на грани вымирания из-за грызунов, насекомых, болезней и растений, которые так и норовят проникнуть к нам в багаж.

Траву-чужестранку под названием ценхрус (Cenchrus longispinus), или колючещетинник, впервые заметили на Лайсане в 1960-е годы. Ее родиной является Центральная Америка, но она распространилась по всему миру благодаря семенам с крючочками, которые цепляются к чему угодно. До 1980-х годов никто не задумывался о последствиях такого переселения, и приезжавшим сюда ученым не приходило в голову проверять, нет ли у них на носках семян.

К началу 1990-х годов ситуация вышла из-под контроля, и треть острова покрыла густая поросль колючещетинника, который постепенно вытеснял всю остальную растительность. Казалось бы, что такого, если вместо одной травы начнет расти другая? Но для экосистемы острова это имеет решающее значение. Родная для этих мест трава нужна птицам, чужая наносит им вред.

Такие птицы, как рождественские буревестники (Puffinus nativitatis), лайсанские кряквы и лайсанские вьюрковые цветочницы (Telespiza cantans), устраивают гнезда в местной кустовой траве, потому что длинные травинки смыкаются наверху, образуя тенистое укрытие, которое дарит необходимую защиту от солнца. Корни местных трав не дают осыпаться норам бонинских тайфунников (Pterodroma hypoleuca), которые гнездятся под землей. И напротив, густая, стелющаяся по поверхности растительность колючещетинника вытесняет птиц с их территории и служит причиной обрушения их нор. В совокупности эти факторы представляют собой серьезную угрозу. Поэтому Служба охраны рыбных ресурсов и дикой природы решила взять под контроль и, если возможно, полностью искоренить злостный сорняк. Проект реализуется успешно, потому что эксплуатирует один из главных талантов человека: умение истреблять живое.

Должность молодых аспирантов называется «специалист по экологической реставрации». За этой эффектной фразой скрывается обязанность вести прополку. Но их работа имеет большое значение для сотен тысяч птиц, которые рискуют потерять гнездовой ареал, а в случае с лайсанской кряквой и лайсанской вьюрковой цветочницей – последний шанс на существование. Их труд важен еще и потому, что на свете осталось совсем немного таких мест. Эти острова, как считает доктор Элизабет Флинт из Службы охраны рыбных ресурсов и дикой природы, «по существу, единственное спокойное место в Тихом океане, где могут гнездиться птицы».

На сегодняшний день так оно и есть. Но долгое время на Лайсан обрушивались беды, источником которых становились те немногие путешественники, что сумели сюда попасть. По иронии судьбы когда-то на Лайсане существовала совершенно иная проблема с растительностью: она полностью исчезла. Завезенные сюда в 1903 году кролики расплодились, тем самым оправдывая справедливость поговорки. Хищников здесь не водилось. А растительность в процессе эволюции ни разу не сталкивалась с травоядными животными. К 1923 году от травы ничего не осталось. В апреле того же года участник экспедиции на корабле «Танаджер», фотограф Дональд Райдер Дики писал: «При самых пессимистических ожиданиях я и представить себе не мог такого тотального уничтожения растительности… Это ослепительная пустыня… при полном отсутствии зеленых пятен намывы кораллового песка практически ослепляют белизной». Он сообщил всего о двух небольших участках ощипанных под корень сорняков, которые «еще поддерживали остатки окаянных полчищ». Команда «Танаджера» привезла с собой отравленную люцерну – лакомство с роковым сюрпризом. Изголодавшиеся лайсанские кролики набросились на приманку и погибли.

Но к тому моменту большинство пернатых уже исчезло или доживало последние дни. Морских птиц, которым необходима тень, – например, фаэтонов – осталось очень мало. Девятого апреля 1923 года Дики записал: «Мы не обнаружили здесь ни погонышей, ни цветочниц, ни камышовок». Однако позже один из исследователей заметил трех цветочниц на кусте табака, который кролики не едят, как бы голодны они ни были. Дики отметил «их прелестные трели при столь незначительных размерах», добавив, что «старость и смерть неизбежно настигнут последних представителей этого исчезающего вида, не оставивших после себя потомства». Двенадцать дней спустя песчаная буря погубила последних лайсанских цветочниц-апапане (Himatione fraithii). А чуть позже участники экспедиции увидели на Лайсане двух последних обреченных погонышей. (Несколько особей лайсанского погоныша (Zapornia palmeri) успели перевезти на Мидуэй, где они неплохо прижились до прибытия туда крыс.) Каким-то чудом выжила вьюрковая цветочница, а вместе с ней и лайсанская кряква, численность которой одно время составляла всего десять особей. Их будущее по-прежнему под вопросом. Часть трудностей, с которыми столкнулась популяция крякв, – например, их хронически низкая рождаемость – вероятно, являются следствием инбридинга, происходившего в то время, когда вид находился на грани вымирания.

Мы бросаем якорь недалеко от берега и следующие несколько часов выгружаем в шлюпки все, что может понадобиться нескольким ученым для жизни и работы, пока планета, двигаясь по орбите вокруг Солнца, не отнесет нас подальше от него и не наступит темнота. Мы переносим сотни канистр с водой и герметично закрытых емкостей с продуктами, одеждой, оборудованием и книгами, перекидывая их через борт корабля в надувные лодки.

Наконец наступает время распаковать хрустящее от мороза белье и отправиться на берег. Грозные волны разбиваются о каменные рифы в том месте, где мы должны пристать к берегу. Между камней есть узкий пролив – через него-то нам и предстоит пройти. Джон Сайкс, наш рулевой, должен все точно рассчитать. Маневрируя, он обгоняет одну из волн и сажает лодку на самый ее гребень, так что какое-то мгновение мы движемся, точно серфингисты. С нами капитан корабля доктор Ламкин, и в эту минуту мы все вопим, как ковбои.

– Вот за такие фокусы ты и получаешь свое жалованье! – кричит Ламкин Сайксу.

Нашу шлюпку с поразительной легкостью выносит на белый песчаный берег, окантованный мерцающим кружевом маленьких волн. Вдоль кромки воды группами толпятся кланяющиеся крачки, будто пригоршни изюма на сахарном песке.

Сайкс признается, что не может представить себе, как проживет здесь пять месяцев. А я могу. Именно столько провел здесь Расс Брэдли, который встречает нас на пляже, – и вид у него соответствующий. Вьющиеся светлые волосы, которые торчат во все стороны, и такая же светлая свалявшаяся борода. Его радость от встречи с нами не знает границ, он болтает без умолку и проявляет чрезмерное дружелюбие.

– Повезло же вам с погодой. Да еще как повезло. Вчера на этом самом месте волны были метра три высотой. Но это еще что – вот на прошлой неделе они поднимались раза в два выше, чем вчера. Умопомрачительное зрелище! Но вы сюда ни за что не попали бы. Исключено. – И вдруг резко обрывает сам себя: – Простите, что-то я сегодня говорю без умолку. Мы тут совсем одни на сотни километров.

Его разговорчивость напомнила мне эпизод из книги «Плач Калахари», где двое героев только что вернулись в мир людей после долгих месяцев, проведенных в африканской саванне, и поняли, насколько неестественной выглядит их словоохотливость.

– Надеюсь, вам не кажется, что я слишком много болтаю, – неожиданно говорит Расс. – Помните, как у Оуэнов в «Плаче Калахари», когда они только что вернулись из саванны и приставали ко всем с разговорами.

Мишель Рейнолдс, биолог, которая занималась здесь находящимися под угрозой кряквами, подходит поприветствовать нас. А тем временем нас ждет немало работы. Первым делом нам предстоит перенести две с половиной сотни запечатанных контейнеров и канистр с водой с берега в палаточный лагерь. В некоторых из них необходимое оборудование. Другие подписаны: «Алекс – плавки, шлепки, панамы», «Петра. Кофе».

Новая команда тоже в сборе: Бренда, Петра, Алекс и Ребекка готовы к долгой вахте. Рэй Болланд ненадолго сошел на берег вместе с ними.

Даже по сравнению с островом Терн Лайсан значительно более изолирован. После отшельнической жизни в палатках здесь на Лайсане Терн с его взлетно-посадочной полосой, бараками, управляющими, лодками, видеофильмами и группами самых разных специалистов покажется вам густонаселенным мегаполисом. И если над Терном жизнь гудит, то над Лайсаном она воет. Птиц здесь несоизмеримо больше – я не мог даже представить себе такого. На Терне обитает сотня тысяч темных крачек – вы понимаете, как это много, когда пытаетесь перекричать их. Но на этом острове их численность близится к миллиону. Тут вы в полной мере ощущаете биение жизни. Такое чувство, будто Лайсан не предназначен для наших глаз, будто остальной мир остался где-то позади. С первых же мгновений это место настолько поражает своей красотой, что я не обращаю внимания на мусор на пляже, принесенный сюда со всего Тихого океана, – пропускаю его мимо глаз.

Далеко на западе небо заволокло пеленой дождя, а на острове вовсю припекает солнце. Я поворачиваюсь и вижу, как на нас надвигается тяжелая темная туча. Едва я успеваю сказать, что вот-вот начнется дождь, как с неба падают первые беспощадные капли ливня, сопровождаемого мощными порывами ветра. Наш большой белый корабль, стоящий на якоре в паре километров от берега, исчезает за непроницаемой завесой дождя. За спиной у нас небо наливается грозной иссиня-черной темнотой. Но на переднем плане все залито удивительно ярким светом. Белые крачки теперь не просто белые – они светятся, будто парящие в небе жемчужины.

Когда дождь стихает, мы поднимаемся повыше, чтобы окинуть Лайсан взглядом. Отсюда мы видим темноспинных альбатросов – они повсюду: на дюнах и в низинах, на всей неровной поверхности острова. Они сидят такими плотными рядами, что от их светлого оперения – темный «плащ» на спине не в счет – песок выглядит еще белее.

Подходим к палаткам. Одна из них совмещает функции кухни и штаба. В остальных спят и хранят вещи. Канистры с водой, бочки с оборудованием, герметично закрытые ведра и исследовательская экипировка окружают палатки, словно бы мы потерпели кораблекрушение. Доверчивые лайсанские вьюрковые цветочницы, для которых этот остров – единственный дом, снуют между ведрами и снаряжением. Скиньте сандалии, зайдите внутрь, и бесстрашная любопытная цветочница тут же приступит к осмотру оставленной вами обуви. Эти птички довольно невзрачны, но после гоготания, завывания, кряканья и резких криков морских птиц их нежные трели служат удивительным напоминанием о материке, о большой земле, о доме.

Будьте аккуратны, покидая палатку. Вы можете нечаянно наступить на молодого альбатроса. Подросший птенец играет у моей палатки упавшим с бельевой веревки носком, мотает им из стороны в сторону, будто щенок.

Вместо туалетной кабины здесь только стульчак над окруженной с трех сторон кустами выгребной ямой, от которой открывается хороший вид на океан. Слово «уборная» тут произносят на гавайский манер, растягивая последние гласные. Одна из крачек часто сидит в шаге от ямы, будто хочет разделить с кем-нибудь свое восхищение открывающимся отсюда пейзажем.

Как прожить здесь несколько месяцев подряд? Мы спрашиваем у Мишель Рейнольдс, чем они питались в последнее время.

– Консервами, – отвечает она. – Какое-то время назад у нас закончился тофу. А потом и лук. Без них пришлось тяжело. Потом мы доели последнюю банку вкуснейшей стручковой фасоли. – Вдруг она резко меняет тему: – Что в мире нового?

Учитывая, откуда я приехал, сказать мне особо нечего. Я пожимаю плечами. А вот Расс, который на острове давно, сегодня выбрался за его пределы и готов поделиться впечатлениями: он сообщает всем, что днем побывал на борту «Кромвеля» и выпил там апельсинового соку. Его слова вызывают у коллег такое восхищение и зависть, что это немного пугает.

– Волей-неволей приходится что-нибудь изобретать, особенно с едой, – объясняет нам Бренда. – Мы не просто открываем консервы, а готовим полноценную еду. Нам разрешают проращивать бобы в банках, и мы печем хлеб. Мы умеем растить молодую зелень, и у нас есть хорошая закваска для йогурта.

– А еще хорошая закваска для теста, которую мы сделали из остатков прокисшей в газовом холодильнике подливки, – добавляет Мишель.

Когда спустя несколько месяцев участники экспедиции возвращаются с Лайсана в цивилизацию и замечают с борта блеск огней Гонолулу, они признаются, насколько это их ошеломляет. Они испытывают вполне искреннее удивление при виде этих огней и зданий. На берегу они часто сетуют на то, что не успевают за темпом разговора. «Извините, что-то я не вникну в суть беседы», – смущенно говорят они.

– Остров заменяет вам весь мир, – объясняет Петра. – И вам совсем не хочется знать, что происходит за его пределами. Каждый день вы с увлечением наблюдаете за изменениями в жизни птиц или проверяете, что на этот раз выбросило на берег. Вам не нужно беспокоиться о коммунальных счетах и расходах на автомобиль. Пожив здесь какое-то время, вы начинаете понимать, что не так уж много вам на самом деле нужно. Ваши представления тоже меняются. Например, вы ждете увидеть эти острова в первозданном виде из-за их изолированности. Но когда видите мусор на берегу, вашему возмущению нет предела. Вы находите его во время первой же прогулки по острову. Тогда вы понимаете, что отдаленных мест не бывает.

Ближе к закату мы с Мишель и Ребеккой спускаемся с пологих травянистых склонов по узкой тропинке, ведущей к соленому озеру. Вдоль берега выстроились тысячи темноспинных альбатросов. Но мы пришли сюда в первую очередь для того, чтобы посмотреть на удачливую крякву. Эти уточки скрытны, незаметны и малы. Они легко помещаются в тени хвоста альбатроса.

Совсем недавно, в середине XIX века, эти кряквы гнездились на соседнем острове Лисянского. Они жили на Мауи, Кауаи, Оаху и на Большом острове Гавайев, пока туда не прибыли полинезийцы, для которых эти птицы стали легкой добычей. Теперь Лайсан – последнее место обитания этих уточек.

В ходе исследования предстоит установить размеры их популяции и перспективы ее развития. В последний раз их официально пересчитывали десять лет назад. С тех пор под влиянием таких факторов, как засуха, голод и паразитарная инвазия, их численность сократилась примерно вдвое. На данный момент осталось всего 350 особей. Задача Ребекки – продолжить изучение крякв, способствуя тем самым сохранению их вида.

Работа ей предстоит большая. Пересчитывать останки птиц, чтобы понять, какое количество умерло. Определять, сколько мух, которыми питаются кряквы, садится на куски светлой ткани, размещенные с интервалом в 20 метров на трансекте. Вычислять количество артемий, которых кряквы тоже едят. Наблюдать за отдельными птицами, отмечая особенности их поведения. Собирать образцы их помета. Устанавливать на них передатчики. После того как вылупятся утята, следить за их выживанием.

В обязанности крякв входит всего лишь выжить, но эта работа на полную ставку. Сегодня вниз спикировал фрегат, чтобы утащить утенка из плавающего на озере выводка. Кряква-мать c такой яростью кинулась защищать свое дитя, что хищный монстр, во много раз превышающий ее размерами, свернул атаку и ретировался.

На какое-то время в птичьих владениях воцаряется покой, и нам удается понаблюдать в бинокль за выводком утят: кряква, а рядом с ней комочки пуха, уплетающие мух-береговушек.

Если над песком у моих ног вьются тучи мух-береговушек, то небо над головой буквально кипит стаями темных крачек. Когда вместе собирается около миллиона птиц, выглядит это именно так. Альфред Хичкок задействовал у себя в фильме всего несколько десятков чаек, но их вполне хватило, чтобы напугать его.

На берегу я натыкаюсь на одну из темных крачек, которая лежит на песке, раскинув крылья в стороны и замерев. Она остается неподвижной, даже когда я наклоняюсь и поднимаю ее с земли. Взгляд у нее ясный, кости целы, но от голода из груди выпирает киль. Все ресурсы ее организма ушли на поддержание жизни, и от мышечной ткани ничего не осталось, она полностью истощена. Я возвращаю ее на место, и она неуклюже ложится спиной к ветру, который легонько треплет ей перья. Я разворачиваю ее головкой к струе воздуха, чтобы ей стало немного легче, и она возмущенно ворчит – возможно, последний раз в своей долгой, полной приключений жизни. Не желая совершать тот единственный поступок, который прекратит страдания этого несчастного существа, я ухожу.

* * *

В 1896 году Гуго Шауинсланд, молодой немецкий зоолог, изучавший отдаленные уголки Земли, три месяца прожил на Лайсане вместе с женой, помогавшей ему в полевых работах. Один из первых исследователей, побывавших на острове (в честь него получил свое латинское название гавайский тюлень-монах (Neomonachus shauinslandi)), он зафиксировал в своем дневнике восторг первооткрывателя:

«Пребывание на острове дарит редкую возможность, которую теперь мало где получишь на Земле, – тщательно изучить его природный мир и особенно характерные повадки местных птиц. В родных местах, где тысячелетиями доминировала человеческая цивилизация, мы больше не можем наблюдать животных в их естественном состоянии, потому что присущее им поведение изменилось ввиду вполне оправданной робости, вызванной нашим присутствием; поэтому мы вынуждены довольствоваться лишь самыми поверхностными впечатлениями. Животные на Лайсане, напротив, ведут себя вполне естественно, без опаски. Они пока не научились считать нас своими врагами, благодаря чему мы получили возможность изучить не только свойственные им повадки, но и их эмоциональную жизнь и душевный настрой. Мы с удивлением обнаружили у этих существ, которых принято считать "низшей" формой жизни, множество сходств с человеком… Нежное чувство связывает особей в паре. Примером тому служат буревестники, которые не только постоянно находятся рядом, но и по многу часов преданно смотрят друг другу в глаза. Время от времени одна из птиц начинает ласково пощипывать другой перья на шее, а та с готовностью подставляет голову, всем своим видом выражая благодарность. Нередко можно наблюдать, как они соприкасаются клювами… что можно сравнить с поцелуем. О нежности свидетельствует и то, что во время ухаживаний они не наносят ран и не причиняют боли друг другу острыми крючками своих клювов. При этом мне доводилось испытывать на себе обратное: одного их щипка порой достаточно, чтобы на моей руке осталась глубокая кровоточащая рана… У темных крачек самец и самка летают на столь близком расстоянии друг от друга, столь слаженно маневрируют в воздухе и столь синхронно машут крыльями, что кажется, будто у них одна душа на двоих и будто ими движет общая воля… И разве не напомнят нам их захватывающие скоординированные виражи, их чарующе головокружительный, яростный и дикий полет о пылком танце влюбленных? Но насколько выразительнее, насколько грациозней он выглядит в исполнении этих небесных созданий!»

Хотя Гуго Шауинсланд был серьезным немецким ученым, склонным к романтике, ничто человеческое не было ему чуждо. «Когда жара становилась нестерпимой, мы с удовольствием тешили себя мыслью о том, как хорошо было бы очутиться теперь в прохладном подвале "Левенбрау" в Мюнхене», – вспоминал он. И все же полученный здесь опыт оказал на него глубокое воздействие:

«То эстетическое впечатление ничем не замутненного великолепия, которое производит этот остров, вероятно, усиливается мыслью об одиночестве и изолированности этой крупицы суши, расположенной в самом центре обширной водной пустыни… Здесь мы вновь научились понимать язык природы, который редко достигает нашего слуха среди шума культуры и цивилизации. Здесь мы почувствовали, что вернулись в свой истинный дом, от которого нас отдаляли перипетии современной жизни. Каждый, кому повезло очутиться на время в таком же уединении… согласится, что навсегда сохранит память о пережитом. Здесь наши мысли обрели серьезность и глубину; исчезла мелочность будней, и сами собой разрешились диссонансы».

Через много лет после поездки на Лайсан Шауинсланд писал: «Во снах мы по-прежнему возвращаемся в те славные времена… Нас вдруг охватывает стремление, жгучее желание вновь оказаться на этом крошечном острове посреди величественного уединения океана».

Бонинские тайфунники, которые целый день прятались под землей, в предзакатных лучах солнца поднимаются в небо и носятся, как летучие мыши. Короткие взмахи и скольжение, взмахи и скольжение. Они мелькают из стороны в сторону, выписывая зигзаги над зарослями травы. Куда ни взглянешь, всюду эти небольшие птички: белая грудка, темная спинка и светлая полоска на ней. Они хорошо видны на ярком фоне темнеющего неба, но ниже линии горизонта теряются в сумраке.

На этом острове гнездится от 50 000 до 75 000 бонинских тайфунников. Гуляя по нему, вы стараетесь идти шаг в шаг за теми, кто впереди вас, чтобы не провалиться случайно в одну из многочисленных песчаных нор. Как им удается найти собственное гнездо среди тысяч ему подобных – да еще под покровом темноты и в густых зарослях растительности, – до сих пор остается загадкой. Как хорошо они, должно быть, знают собственную территорию, раз помнят расположение каждой кочки. А может, они просто ориентируются по запаху. Или сочетают и то и другое: отыскивают взглядом нечто знакомое, а затем подключают к поиску обоняние. Они явно знают, куда летят, – иначе их было бы гораздо меньше. Удивительная способность морских птиц безошибочно находить свои гнезда пока мало изучена. Вероятно, самым потрясающим примером этой ювелирной точности служит крошечный родственник альбатросов – антарктическая китовая птичка: она отыскивает свой дом, даже если земля покрыта слоем снега, сквозь который ей приходится пробираться.

Я узнаю от коллег, что за ночь бонинский тайфунник способен вырыть нору глубиной в полметра, что ему требуется пять дней для ее полного завершения, что внутри он устраивает гнездо из травинок, куда откладывает всего одно яйцо. Но зачем он ее роет? От чего прячется? От палящего солнца? Или от хищных птиц? Исследования показали, что у тех видов буревестников, которые строят гнезда под землей, птенцы выживают чаще и главную роль в этом, похоже, играет тень. Рождественские буревестники не роют нор и встречаются гораздо реже. Не от того ли бонинские тайфунники столь многочисленны, что устраивают гнезда под землей? Но чем тогда объяснить миллионы темных крачек, которые гнездятся на поверхности?

Небо гудит птицами. Тайфунники, крачки, альбатросы, фрегаты, кланяющиеся крачки… Они частенько проносятся со свистом над самой головой. И если в центре острова они кружат плотными облаками, то ближе к его дальней оконечности небо просто кипит ими. Посреди морских просторов шелест крыльев дарит ощущение абсолютной гармонии с миром, согревающей безмятежности от активного и шумного присутствия множества теплокровных компаньонов.

После захода солнца мы возвращаемся к нашей кухне-палатке. Остальные уже беседуют внутри. Расс, который увлекается игрой на саксофоне, включает запись Пола Дезмонда. Его легкую, как перышко, манеру исполнения не спутаешь ни с чем. Звучит следующий трек: на этот раз Дезмонд исполняет композицию на мотив песни Джони Митчелл «Song to a Seagull»[20] – прекрасное завершение вечера.

Устроившись на стуле перед палаткой, я слушаю лучшее в исполнении человека и любуюсь лучшим в исполнении природы. А еще я вдыхаю запахи – океана и готовящегося ужина. Когда по моей щеке пробегает легкое дуновение, меня охватывает вихрь чувств.

В такую ночь хорошо лечь пораньше. Тайфунники приземляются среди палаток, жалобно попискивая и скрипя, как трущиеся друг о друга воздушные шары. Альбатросы мычат и щелкают клювами. Темные крачки создают не меньше шума, чем полный стадион скандирующих фанатов. Но эти непрекращающиеся звуки лишены монотонности. Они пульсируют и вибрируют, набегая с порывами ветра. В голове от усталости пусто, я лежу на топчане, сердцем внимая классической музыке природы. Здесь, будто в сочинении композитора-минималиста, который намеренно ограничил себя определенным набором нот, присутствует всего несколько вариантов звуков: птицы, ветер, волны и изредка храп. Но в отличие от всего остального птицы не смолкают тут никогда. Их голоса могут меняться в зависимости от сезона, различаться интенсивностью и высотой по мере чередования видов и становиться тише в течение дня или года. Но вот уже миллионы лет над этим островом ни днем, ни ночью не смолкает хор птичьих голосов. Ночью их щебет то будит меня, то снова убаюкивает – перенося из сказочных снов в сонную сказку, в мир, полный звуков и жизни.

После глубокого лазурного сна я просыпаюсь в синеватой дымке голубоглазой зари. Это утро прекрасно подходит для ознакомительной прогулки: солнце еще достаточно низко, и воздух не успел раскалиться.

На острове произрастает несколько кустарников, включая аборигенную для этих мест сцеволу шелковистую (Scaevola sericea) с розетками ярко-зеленых листьев, на которой любят устраивать гнезда фрегаты и красноногие олуши. Одна из олуш пытается выхватить у фрегата непомерно большую палку, которую он несет к себе в гнездо. Но тот решительно вцепился в нее, и, занимаясь чем-то вроде перетягивания каната, обе птицы теряют высоту. Врезавшись в куст, фрегат уступает, и олуша плюхается на землю со своим призом. Исход схватки выглядит справедливым, если вспомнить, как часто фрегаты воруют еду у олуш. Получив по заслугам, обворованный фрегат лежит на спине с распростертыми крыльями. Лапы у него мало на что годны, и встать ему будет нелегко, что уж говорить о преследовании противника, который давно скрылся из виду с драгоценной веткой. Чтобы как-то реабилитировать себя, фрегат улетает и вскоре возвращается с отличным завитком лозы для внутреннего убранства гнезда.

Неподалеку от лагеря вдоль берега растет гелиотроп (Heliotropium). Под его похожими на зонтики кронами любят гнездиться фаэтоны. Несмотря на то что он распространен на большей части тихоокеанских островов, сюда его завезли. Озеро окружают густые заросли, напоминающие тыкву или огурец. Это местные виды семейства вьюнковых. Один из них – ипомея двулопастная (Ipomoea pes-caprae), или Pohuehue по-гавайски, – обычно стелется по береговым линиям и песчаным участкам. Второй – ее собрат, который не имеет официального названия, только гавайское Kolai 'Awa. Путешественники привезли сюда различные растения: какие-то случайно, какие-то намеренно; среди последних напоминающий по виду кусты помидора или табака паслен американский (Solanum americanum), который в XIX веке доставили сюда те, кто здесь работал. Встречаются и суккуленты: некоторые из них очень красиво цветут. Один из растущих здесь в изобилии суккулентов редко встретишь где-то еще. Гавайцы называют его Nama. Рабочая инструкция гласит: «Для многих форм жизни этот остров очень важен, они не распространены в других местах… постарайтесь не наступать на них».

Лайсан почти весь покрыт растительностью. О травах и осоке в инструкции говорится следующее: «Обычно искоренить траву довольно сложно, но на Лайсане все наоборот. Одни виды растут повсюду, другие – локально. Иногда не так уж важно уметь определять вид растения, но поскольку на Лайсан вы, скорее всего, приехали, чтобы истребить здесь ценхрус, то должны отличать его от полевички (Eragrostis). Когда речь идет о взрослых растениях, это не сложно, но с молодыми побегами все иначе. Бывает, что среди шести сотен сантиметровых полевичек оказывается всего три точно таких же по размеру ценхруса. Нелишне также знать разницу между ценхрусом и родным для этих мест спороболом виргинским, или каплесеменником (Sporobolus virginicus), чтобы случайно не выполоть его. Кроме того, ростки полевички и ценхруса легко спутать с молодыми побегами фимбристилиса, или бахромчаторыльника (Fimbristylis). Осока рода циперус, Cyperus pennatiformis, – очень редкий эндемик Гавайев – без цветов тоже напоминает полевичку. Отличить ее можно по главной жилке, которой нет у полевички».

Ну как, запомнили? Но кроме всего этого есть еще и завезенный людьми пальчатник (Cynodon dactylon), и местный споробол виргинский, и другие травы, названия которых известны разве что ботаникам. Теперь понятно, почему тех, кто отвечает за прополку, тут называют специалистами по экологической реставрации – для этого нужны знания. Но по иронии судьбы исконной растительности на острове осталось мало, и наглядно показать приезжающему сюда персоналу, как она выглядит, стало проблемой. Не исключено, что скоро она полностью исчезнет с Лайсана.

С побережья доносится надсадный храп тюленей. Избороздив песок своими следами, они безмятежно спят. Когда-то эти пляжи были местом охоты на них, но теперь тюлени вновь могут выбираться из моря, чтобы спокойно отдохнуть.

Песчаный берег буквально испещрен крошечными, похожими на кратеры вулканов ямками – норами крабов. Эти членистоногие – интересный народец. У них миниатюрный серый панцирь с фиолетовым отливом. Их расположенные на стебельках глаза имеют по бокам небольшие выступы в стиле ар-деко, напоминающие оправы очков, популярные в 1950-е годы. Тогда же в моду вошло украшать автомобили хвостовыми плавниками. Способность прятать глаза в специальные углубления на панцире придает крабам сходство с инопланетянами. Они выползают на поверхность по ночам, чтобы расчленить выброшенную на берег падаль или умерших птенцов. Выбирающиеся наружу по ночам жители подземелий, они отлично подходят на роль могильщиков.

На песке сидят две пары рождественских буревестников. Их, похоже, ничуть не прельщает перспектива прогулки. Кажется, что при ходьбе их ноги с трудом выдерживают вес тела. Сделав всего несколько шагов, они садятся и издают протяжный стон.

Через несколько метров передо мной, подобно светящимся ангелам, зависают целых пять белых крачек, которые смотрят мне в лицо своими огромными черными глазами. Их присутствие в воздухе почти неосязаемо. Их громкие, резонирующие крики схожи электронным звучанием с игрой на варгане. Почему белые крачки парят рядом со мной, а кланяющиеся крачки не приближаются? Каким образом в процессе эволюции сформировались индивидуальные особенности видов? Мы так мало знаем о них.

Если темноспинные альбатросы предпочитают селиться в центре Лайсана, образуя там колонию из 120 000 гнезд, то черноногие, которых здесь около 20 000 пар, сосредоточены ближе к береговой линии. Пока я сидел, наблюдая за тем, как одна из взрослых птиц заботливо ухаживает за птенцом, ко мне приблизилась другая. В ее компании мне сразу стало как-то спокойнее. Я протягиваю птице руку. Она колеблется в нерешительности, затем в попытке установить контакт легонько клюет меня. По всей видимости, убедившись в том, что я не причиню ей вреда, и, возможно, поддавшись новым ощущениям (уж ей-то наверняка не довелось повидать столько людей, сколько мне альбатросов), она начинает нежно пощипывать мне пальцы. Ее действия понятны любому, кто хоть что-то смыслит в ухаживаниях.

Птенец альбатроса сидит на мячике для гольфа, будто на яйце. Не думал, что животные тоже умеют играть в дочки-матери. Птенец трется клювиком о пластиковый шарик, а потом накрывает его собой. Он с поразительной точностью повторяет движения взрослых птиц. Разве можно было себе представить, что такая модель поведения хорошо развита у особи, которая начнет приносить потомство только через семь лет? А вот пример подражательного поведения молодняка: два черноногих альбатроса – еще не достигшие взрослого возраста, судя по оперению, – активно заняты ухаживаниями. Один из них суетится вокруг чужого птенца, указывает на него клювом, ласково треплет по головке, имитируя родительскую заботу.

Поведение взрослых птиц по отношению к подрастающему потомству очень разнообразно. Одни проявляют нежность. Другие же без видимых на то причин жестоко атакуют птенцов, нанося им кровавые раны, а иногда и вовсе убивают. Один из темноспинных альбатросов прерывает кормление собственного птенца только затем, чтобы со всей силы клюнуть и схватить за горло уже раненого малыша, который сидит неподалеку. Ему вряд ли выжить. Взрослая птица запрокидывает голову, издает пронзительный вопль и снова обрушивается на детеныша. У крупного альбатроса – по виду самца – клюв запачкан кровью. Попавшему под него птенцу, должно быть, изрядно досталось: удар почти наверняка убил его. Иногда люди жестоко обращаются даже с собственными детьми, но что является причиной такого поведения у птиц? Обычно нападения происходят по следующему сценарию: оставив собственного птенца, взрослая птица подходит к чужому, издает крик и атакует. Возможно, на малышей набрасываются, чтобы запугать и заставить держаться подальше; их будто предупреждают: «Не приближайся к еде». Этим взрослые снижают вероятность по ошибке скормить драгоценную пищу чужому птенцу, ведь когда они возвращаются домой после двух недель отсутствия, их быстро растущий отпрыск выглядит иначе. Но многие птенцы продолжают попрошайничать, и в большинстве случаев альбатросы не трогают их. До сих пор неясно, отчего так происходит. Одно можно сказать точно: от такого зрелища неспокойно на душе.

Большинство птенцов настолько пухлые, что при ходьбе их животик волочится по песку между лапок. Но попадаются и слабые, маленькие, высохшие, тихие – они по-прежнему ждут, что их вот-вот покормят. Непонятно, где их родители, что произошло и какая судьба ждет птенца. Если взрослые птицы немного задерживаются, то птенец, возможно, выживет. Если кто-нибудь из них сильно опоздает, то детеныш скорее всего умрет. Если один из родителей погиб, то их отпрыска ждет неминуемая смерть. Один из птенцов лежит на боку и тяжело дышит, хватая клювиком воздух. Его вздрагивающая головка прочертила на песке чуть заметный след, который обозначил границы его последнего путешествия. Очертания его повернутого к небу животика – целая планета для вьющихся над ним мух. Они жужжат с жадным нетерпением, чутьем угадывая, что птенец умирает. Зрелище невыразимо печальное.

– Когда я нахожу умирающего птенца, то встаю рядом с ним на колени и тихонько, чтобы он не увидел, начинаю почесывать ему затылок, будто это кто-то из его родителей, – признался мне один из аспирантов.

Возможно, кто-нибудь сочтет этот поступок нелепой и бессмысленной сентиментальностью, недостойной профессионала. Но есть и те, кто назовет его высшим проявлением человеческого гения – состраданием. По-моему, как раз этого нам и не хватает. Особенно если учесть, как изменился этот остров под влиянием человека.

В конце XIX – начале XX века Лайсан пережил несколько нашествий предприимчивых эксплуататоров, желавших обогатиться за счет птиц. Сначала собирателей яиц. Потом заготовителей пера. Первые доверху нагружали шахтные вагонетки яйцами альбатросов, чтобы изготавливать на их основе альбумин в индустриальных масштабах. Во второй половине XIX века это вещество широко применялось в фотографии. У альбатросов, которые откладывают по одному яйцу в год, а порой и в несколько лет, их отнимали тысячами.

Но Бренда и Расс рассказывают мне, что собиратели яиц приезжали сюда главным образом из-за гуано. Они говорят, что на рубеже XIX–XX столетий на Лайсане постоянно проживало не менее 40 японских работников, которые добывали здесь гуано. По их словам, тогда отсюда вывезли тысячелетние отложения птичьего помета. Его накопилось столько, что на поверхности острова образовался целый пласт породы.

Мне не совсем понятно, как это выглядело. И стараясь разобраться, я спрашиваю:

– А что это за пласт породы, о котором вы говорите?

– Это плотно слежавшийся слой птичьего помета, твердый и тяжелый, как камень, – объясняет Расс. – Такое тоже бывает.

Бывать-то бывает, да вот только процесс это очень медленный. Должны пройти тысячелетия. Одним днем здесь не обойдешься.

– Видите вон те кучи камней? – показывает Расс. – Это остатки помета, которые не успели ввезти, они так и лежат нетронутыми с начала XX века.

По виду они напоминают гору силикатного кирпича. Добыча гуано, богатого фосфатами удобрения, в свое время приносила огромный доход.

Появление добытчиков гуано положило конец мирной жизни на острове. Они установили здесь короткую сигнальную мачту, и один из очевидцев писал: «Возвращавшийся с моря альбатрос, который до этого не сталкивался ни с чем подобным, врезался в мачту с такой силой, что при столкновении ему, словно ножом, отсекло крыло».

Макс Шлеммер, король гуано, выпустил на волю кроликов, которые уничтожили почти всю растительность. Но и добычу удобрений, и сбор яиц, и прожорливых кроликов можно считать досадным недоразумением по сравнению с тем, что стало происходить дальше на всем севере Тихого океана.

В конце XIX века перья пользовались спросом по всему Северному полушарию: ими набивали одеяла и стеганую одежду, делали из них писчие приборы. Кроме того, перья и птичьи крылья стали безумно модным украшением для женских головных уборов в Америке и Европе. Париж превратился в центр торговли умопомрачительными дамскими шляпками, и увлечение ими подогревало потребность в перьях, которые поставляли сюда со всего мира. В Соединенных Штатах опасность исчезновения различных видов птиц, особенно элегантной белой цапли с ее восхитительным оперением, взволновала людей и привела к созданию Национального Одюбоновского общества. Уже тогда – как и теперь – мировой рынок губительно воздействовал на окружающую среду.

В то время японские предприниматели с безудержной прытью взялись за морских птиц, особенно за альбатросов. Их плотный, теплый пух, который выдавали за лебяжий, шел на мягкие удобные перины. На некоторые виды охотились исключительно из-за крыльев (а в наши дни только ради плавников убивают акул). Случалось, что крылья отрезали живым птицам.

Сборщики перьев убивали не только взрослых особей: живых птенцов они окунали в кипящую воду, а потом ощипывали с них густой пух. (Не далее как в 1990-е годы японцы предлагали «проредить» популяцию пингвинов в Аргентине, пустив их на пух и перчатки. Правительство заинтересовалось идеей, но местное население не желало даже слышать об этом, и предложение отклонили.)

В начале XX века японские «птицеловы» убили миллионы альбатросов на самых труднодоступных островах Тихого океана. Они разорили колонии пернатых на островах Бонин, Идзу, Уэйк, Минамитори и много где еще. Разделавшись с популяцией альбатросов в японских водах и в западной части Тихого океана, они двинулись на восток, подобно стихийному пожару, который повсюду оставляет после себя выжженную пустыню. Наступило время птичьего холокоста.

В 1900 году Гавайи вошли в состав Соединенных Штатов, но браконьеры надеялись, что патрули не станут слишком часто наведываться на эти отдаленные территории. Именно тогда (а быть может, и чуть раньше) японские охотники на птиц ступили на берега Северо-Западных Гавайских островов. В 1902 году путешественник, прибывший на атолл Мидуэй, обнаружил тысячи убитых птиц. Он писал: «На острове Истерн повсюду высились груды мертвых альбатросов. Тысячи и тысячи птиц обоих видов были убиты ударами дубинок, крылья и грудь полностью ощипаны… трупы свалены гнить в кучи… Морские разбойники полностью опустошили остров… У меня нет никаких сомнений… вскоре от колонии альбатросов здесь не останется и следа, как однажды уже случилось на острове Минамитори». К 1903 году, когда браконьеров удалось наконец выдворить с атолла, они уничтожили полмиллиона альбатросов.

В 1904 году японские шхуны высадили 77 человек на острове Лисянского, восточнее атолла Мидуэй. За полгода они убили там 284 000 птиц. В середине июня сюда прибыл американский куттер «Фетида», и нарушителей арестовали; они с радостью покинули проклятый остров, на котором, должно быть, чувствовали себя в заточении.

Государственный секретарь США Джон Хей призвал правительство Японии запретить жителям страны убивать морских птиц на принадлежащих Америке островах. Министр иностранных дел Японии пообещал немедленно издать указ, но предупредил, что «не может гарантировать его исполнение». Непонятно, были ли его слова всего лишь честной оценкой или же обещанием ничего не предпринимать, данным с присущим дипломатам изяществом. Уильям Датчер, председатель нового Национального Одюбоновского общества, призвал Вашингтон остановить устроенную японцами бойню. Его очаровала обходительность японского представителя. Датчер делился своими впечатлениями: «С нескрываемой гордостью я сообщаю руководителям и членам общества, что благодаря тесному сотрудничеству правительств Японии и США крупные, важные и чрезвычайно интересные колонии птиц теперь – я в этом уверен – защищены от губительных набегов охотников». Наступило временное перемирие. Позже Датчер вынужден будет признать, что ошибся.

В 1908 году Шлеммер заметил, что запасы гуано подходят к концу (последнюю партию он вывезет в июле 1910 года). В декабре 1908 года он заключил в Токио контракт, согласно которому каждый месяц получал от японцев по 150 долларов золотом в обмен на право добывать «гуано и иные продукты природы» (читай – перья). Законность этого договора вызывает большие сомнения.

Тем временем непрерывные кампании Одюбоновского общества побудили Теодора Рузвельта 3 февраля 1909 года издать президентский указ, защищающий острова как территорию обитания птиц. Лайсан стал государственным заповедником.

Два месяца спустя на остров высадился десяток японских охотников, и их присутствия там никто не заметил. В августе того же года к ним прибыл корабль, чтобы забрать перья приблизительно 128 000 птиц, после чего работы продолжились.

Наконец до Гонолулу дошли слухи, и куттер «Фетида» вновь отправился на Лайсан. Он прибыл туда в январе 1910 года. Капитан судна по фамилии Якобс писал: «Одна из построек была доверху набита птичьими перьями… другая на две трети заполнена отрезанными крыльями, а еще две – тюками с перьями и крыльями… поверхность острова покрывали сотни циновок… под которыми лежали птичьи крылья разной степени "готовности"… Весь остров от самой воды был усеян огромным количеством убитых птиц, от которых исходил нестерпимый запах».

Кроме того, прибывшие обнаружили клетки, в которые птиц заточали живьем. Сотни альбатросов медленно умирали от голода в пустой цистерне: после того как они теряли слой подкожного жира, разделывать и ощипывать их становилось легче.

Капитан куттера арестовал браконьеров, отнял у них добычу и извлек из тюков 64 000 крыльев и почти полтонны перьев, оставив их тлеть на воздухе. К тому времени от прежней популяции альбатросов на Лайсане уже мало что осталось.

Добравшись до соседнего острова Лисянского, команда «Фетиды» арестовала еще десять охотников из Японии. Корабль вернулся в Гонолулу, везя на борту 200 000 крыльев и две с половиной тонны перьев, общая стоимость которых приближалась к 130 000 долларов – огромной по тем временам сумме.

Японцы предъявили подписанное американцем Максом Шлеммером соглашение, которое якобы разрешало им добывать на этих островах гуано. Конечно, Шлеммер прекрасно знал, чем занимались там японцы, но уличить его в связях с браконьерами было невозможно, и дело против него закрыли. Выдвинутые против японцев обвинения тоже сняли – вместо этого им оплатили обратный рейс домой.

В 1915 году, через шесть лет после того, как Лайсан стал заповедником, команда «Фетиды» сделала здесь очередную остановку и обнаружила, что за пару месяцев до этого на острове побывали браконьеры. «От 150 до 200 тысяч птиц были свалены в кучи, на которые мы натыкались повсюду. Они лежали на спине с ощипанной грудью… Весь остров был покрыт ими».

В конечном счете нарастающая активность американских патрулей – и сократившаяся численность птиц – убедили японцев, что надо держаться от островов подальше. И хотя во многих местах альбатросы по-прежнему страдали от посягательств со стороны японских браконьеров, на Гавайях птицы какое-то время находились в безопасности.

Те потери до сих пор дают о себе знать. Темноспинные альбатросы, колонии которых полностью исчезли с нескольких островов, пострадали тогда больше остальных видов. Раньше альбатросы любили гнездиться на атолле Уэйк, а до 1900 года их было много и на острове Ио. Но если даже охотники каким-то чудом оставили там несколько птиц в живых, ужасы и голод Второй мировой войны довели дело до конца. Наведались заготовители пера и на острова Сенкаку (25° с.ш., 123° в.д.), не пропустив там ни одной птицы. Остров Минамитори, расположенный приблизительно в 800 километрах к юго-востоку от Японии, попал под удар одним из первых. В то время Минамитори, предположительно, служил гнездовым ареалом для сотен тысяч альбатросов, примерно как сегодня Лайсан. К 1902 году от птиц остались только груды костей да свидетельство одного из участников похода о том, что за несколько лет до этого он убивал здесь по 300 альбатросов в день. Теперь на острове нет ни одного гнезда. За прошедшее столетие колонии птиц здесь так и не восстановились, и, хотя причинами тому, скорее всего, служат изолированность острова и привязанность альбатросов к месту своего появления на свет, почему-то кажется, что с тех пор они избегают гнездиться здесь. Чтобы истребить всех альбатросов на Минамитори, потребовалось шесть лет. На Торисиме, где обитали три вида альбатросов, включая белоспинного, их уничтожение заняло несколько больше времени, завершившись только в 1930-е годы.

Набеги на эти отдаленные острова были делом сложным и рискованным. Работа – бойня, брызги крови, вопли птиц, взмахи крыльев – вкупе с жарой и изоляцией, должно быть, действовала угнетающе. Напряжение, вне сомнения, приводило к глубоким переживаниям, отчаянию, решимости, прозрениям, любопытству, жестокости и жадности, которые с незапамятных времен подогревали человеческую предприимчивость. За неуемными стараниями и чрезмерным усердием заготовителей пера стояли вполне обычные мотивы: жажда наживы и безразличие потребителей.

Теперь люди снова приехали сюда, но на этот раз – чтобы помочь и исправить ошибки прошлого. Поэтому для меня нет ничего глупого и бессмысленного в том, что молодой аспирант ласково разговаривает с умирающим от голода птенцом. По-моему, это свидетельствует о желании не иметь ничего общего с теми, кто варил птиц живьем ради пуха. Честь и хвала утешителям птенцов, помощникам тюленей, борцам с сорняками и всем, кто согласен месяцами питаться консервами, только чтобы восстанавливать это прекрасное место, чтобы приносить пользу другим существам, которые пострадали от рук бесчеловечных дельцов. Да здравствует идеализм! Да здравствует сострадание!

* * *

Больше никто не прибывает на Лайсан с дурными намерениями. Но к его берегам регулярно выносит плоды человеческой беспечности. Береговая линия Лайсана – настоящее торжество сброшенного с кораблей хлама, праздник вынесенного на берег мусора. Тут есть все – от досок для серфинга до пивных бутылок. Вдоль моря тянется широкая полоса поплавков, обуви, покрышек, стеклянной тары, кусков пенопласта… На каждом шагу здесь встречаются предметы, не имеющие ничего общего с пляжем. На Френч-Фригат-Шолс тоже попадается мусор, но здесь его гораздо больше. Все побережье укрыто состоящим в основном из пластиковых отходов ярким ковром, которому самое место на постере.

Беглого взгляда достаточно, чтобы заметить повсюду пластиковые бутылки, куски полиэтиленовых труб, всевозможные пустые контейнеры от средств для стирки, детских присыпок или шоколадных сиропов. И разнообразную обувь. И множество стеклянных бутылок. На одном конце острова можно найти бутылку с надписью «Кока-Кола» на английском, а на другом – точно такую же, но уже с японским логотипом.

Птенец, чье толстое брюшко волочится по песку, выкапывает себе небольшую ямку рядом с куском ржавого металла. Вокруг много кокосов и красивых ракушек, как, например, вот эта великолепная крупная спиральная раковина, которая не помещается у меня на ладони. Иногда красноватые осколки оказываются фрагментами раковин, а иногда это кусочки пластмассы. Повсюду пробки от пластиковых бутылок. На глаза попадаются высохшие останки рыбы-единорога: пугающий хребет неподвижен, глазницы пусты, рот навеки застыл в изумлении. Она лежит среди каури, моллюсков, морских уточек – и мусора, будто сраженная наповал таким положением дел.

На берегу три взрослых темноспинных альбатроса сидят рядом со стеклянным шаром, похожим на те, что раньше использовали в качестве поплавков для сетей. По какой-то причине эти сферы из прозрачного стекла, многие из которых не один десяток лет покачивались на тихоокеанских волнах, обладают исключительной эстетической привлекательностью. Мне, как и другим людям, они очень нравятся. Правда, при ближайшем рассмотрении оказывается, что это просто шар для боулинга.

Мусор лежит не где попало. Он собирается на определенных участках. На южном мысе громадное скопление хлама, пластмассовых поплавков и сбившихся в кучи рыболовных сетей растянулось на несколько сот метров. Северо-западная сторона острова наглядно отражает бедственную ситуацию в центральной части Тихого океана. Это полоса препятствий для тюленей-монахов, где им приходится прокладывать путь среди буйков, бутылок и мячей. Черноногие альбатросы гнездятся вплотную друг к другу в психоделическом саду из круглых пластиковых поплавков – от совсем маленьких до довольно крупных, чуть больше баскетбольного мяча. Они окрашены в яркие цвета, чтобы быть заметнее на поверхности воды. Картина, надо сказать, сюрреалистическая: большие темные птицы среди больших разноцветных шаров на фоне белого песчаного пляжа и синей полоски океана – все это скорее похоже на галлюцинацию. Переиначив строки Кольриджа, можно сказать: «Мусор, мусор, только мусор, бездумных действий плод».

Сложно представить себе, что выбрасывать пластик в море запретили еще в начале 1990-х годов. Иногда попадаются совсем уж неожиданные вещи – фонарики, например. Или… коврик. Или пластмассовое колесо от детского трехколесного велосипеда. Большой кофейник и хозяйственная щетка. Половина разделочной доски, далеко не новой. И совсем уж неожиданно: три ручки от зонтиков всего в нескольких метрах друг от друга, словно несколько людей одновременно попали под проливной дождь, которым их смыло далеко в море, и только их зонтикам посчастливилось добраться до этих берегов.

На каждом шагу попадается что-нибудь новенькое: колышек для игры в гольф, флакончик из-под духов, складная пластмассовая расческа, игрушечный ковбой, шпулька от швейной машинки, вакуумная трубка от старого телевизора. Шприц. Дверца от холодильника. Резиновые мячики. Человеческий череп – пластмассовый. Игрушечный грузовик. Солдатик. Пластмассовый динозаврик (Tyrannosaurus rex). Пластмассовый слон. Пластмассовая кошка. На этом берегу попадаются даже пластмассовые рыбы.

Теплое течение Куросио – оно проходит вдоль побережья Японии, а затем вливается в Северо-Тихоокеанское течение – бурлит мусором из Азии. Все лишнее, что так удобно уносят с собой потоки воды, вредит дикой природе океана. (Как вы уже догадываетесь, подобная проблема существует не только в центре Тихого океана. Вот еще один пример: в самом центре южной части Атлантического океана, на необитаемом острове с говорящим названием Неприступный, куда посетители заглядывают нечасто, орнитологи Питер Райан и Колин Молони зарегистрировали «быстрый прирост объемов мусора» – в основном пластика из Южной Америки, до которой три с лишним тысячи километров.)

Самой нелепой находкой на Лайсане стала японская табличка со словами: «БЕРЕГИТЕ РЕКИ И ОКЕАНЫ – НЕ ЗАГРЯЗНЯЙТЕ ИХ». На ту же роль претендует и термос фирмы Kansai Attaché. Надпись на нем гласит: «Сила природы для светлых будней городского жителя». Чудный образчик бессодержательных опусов маркетологов. Почему бы и нам не настроиться на поэтический лад и не сочинить какой-нибудь слоган в жанре хайку?

Мусор горожан Приплыл на берег рая. Новый уж в пути.

Под ногами то и дело хрустят химические светящиеся палочки – их здесь десятки тысяч; рыбаки используют их в огромных количествах, чтобы приманивать к судам меч-рыбу и тунца. Повсюду в изобилии валяются овальные пенопластовые поплавки для неводов. Вполне возможно, когда-то они украшали собой необъятные дрифтерные сети, известные как «занавесы смерти». Мои коллеги говорят, что им доводилось видеть, как альбатросы кормят этими поплавками птенцов. В это трудно поверить! При размерах 15 сантиметров в длину и 5 сантиметров в ширину кусок пенопласта не оставит в желудке птицы места для пищи. Особенно если речь идет о птенце. А ведь есть еще светящиеся палочки – их альбатросы тоже глотают.

Весь этот рыболовный инвентарь наглядно сообщает о существовании скрытых, непредвиденных трудностей, с которыми сталкиваются обитатели Тихого океана. Сначала мы разоряем океан при помощи таких приспособлений, а потом уже он сам гонит их к далеким берегам, неся с собой разрушение. С момента изобретения эти снасти становятся причиной неприятностей везде, где они появляются.

В нашей импровизированной кухне висит несколько крючков. Один из них обычно применяют при ловле палтуса. С другим ходят на акулу. Орнитологи нашли их рядом с птичьими гнездами. Пару дней назад здесь видели птенца альбатроса, который заглотил конец синтетической бечевки. На глаза частенько попадаются птицы со свисающими из клювов обрывками лески.

– Порой вытягиваешь из них длиннющий кусок и вдруг чувствуешь: дальше не идет. Значит, у птицы внутри крючок, и ничего другого не остается, как просто обрезать леску, – говорит Расс.

Несложно догадаться, чем это закончится. В нескольких шагах от меня – скелетик птенца альбатроса с яркими кусочками пластмассы внутри каркаса из ребер. Я почти уверен, что мусор останется лежать здесь даже после того, как кости истлеют и превратятся в невесомую пыль. Чуть дальше я вижу останки еще одного птенца, и снова внутри полно пластика всех оттенков синего, розового, оранжевого – крышечки от бутылок и ноги пластмассового солдатика. И цветная зажигалка – один из самых жутких предметов, которые нередко обнаруживаются внутри мертвых птиц. Умерший недавно птенец буквально кишит личинками мух, отчего пестрые осколки пластмассы выглядят тошнотворно живыми.

На самом деле пресловутые кусочки пластика обнаруживаются в каждом мертвом птенце. Вы легко определите, где в прошлом году умирал молодняк: эти могилки венчают технологичные надгробия из ярких горок пластмассовых изделий, когда-то наполнявших желудки птиц.

Вряд ли на острове найдется хоть один птенец альбатроса, в желудке которого нет пластика. Из всех пернатых обитателей морей темноспинные альбатросы проглатывают больше всего мусора. Результаты исследований свидетельствуют о том, что из 109 идентифицированных пластмассовых предметов, найденных внутри альбатроса, 108 были произведены в Японии. Употребление пластика не сулит птицам ничего, кроме гибели. Оказавшись в желудке птицы, он приводит к ложному чувству насыщения и снижает аппетит. Иногда этого достаточно, чтобы и без того ослабленный птенец умер от голода или полного обезвоживания. К тому же в организм начинают поступать химические и искусственные вещества, содержащиеся в проглоченном мусоре.

Порция пищи, которую один из альбатросов срыгивает для птенца, содержит натуральные и синтетические ингредиенты: десяток-другой клювов кальмаров, несколько гладких камушков пемзы, а в придачу к ним пару пластмассовых крышечек и обрывок жаберной сети с прилипшими к ней икринками. Раньше я не замечал за альбатросами, чтобы они заглатывали фрагменты рыболовных снастей. Такое ощущение, будто они до сих пор находят где-то кусочки, которые оказались в океане – на беду его обитателям – еще до введения запрета, вступившего в силу шесть лет назад. Конечно, дрифтерные сети длиной до 4,5 километра (короткие по сравнению с запрещенными, которые были в шестнадцать раз длиннее) разрешено использовать и в наши дни. Но те, что лежат передо мной на песке, настолько старые, что крошатся от одного прикосновения к ним. Они провели в воде долгие годы. Представьте, что случится, если птица попытается отщипнуть от такой снасти кусочек – она может запросто запутаться в ней клювом или головой. Поиск пищи превратился для альбатросов в рисковое занятие.

Под ногами много пемзы, которую альбатросы проглатывают с пищей, а потом срыгивают. Известно, что в этой части океана икра летучих рыб иногда прилипает к плавающим на поверхности предметам. Возможно, именно поэтому альбатросы и едят твердый пластик – они привыкли употреблять в пищу плавающие на поверхности предметы естественного происхождения, которые привлекают их скоплениями икринок и растущими на них организмами. Альбатросы питались пемзой тысячелетиями и, по-видимому, по этой причине стали глотать все, что плавает на поверхности, в том числе и зажигалки. Пемза выходит из птиц округлыми, гладкими голышами. Но осколки пластмассы часто имеют острые края и могут заблокировать пищевод или желудок птицы и травмировать ее внутренние органы.

Неожиданно я нахожу на берегу диковинную бутылку из черного матового стекла. У нее округлая форма и элегантное тонкое горлышко с необычной пробкой. В ней явно томится какой-нибудь джинн. Злой дух, сеющий разруху по всему Мировому океану, уже давно выпущен на свободу. В мире воцарился настоящий хаос, и конца ему, похоже, не будет.

Рэй Болланд изучает выброшенные на берег сети. Одно известно точно: многие из них начали свой путь далеко отсюда и преодолели огромные расстояния, прежде чем попасть на этот остров. Иногда снасти смывает с палубы во время сильного шторма. Но случается, их намеренно выбрасывают за борт, потому что дешевле и легче выкинуть ненужные сети и тросы в море. В воде они становятся ловушками для рыб, китов, черепах и морских птиц. Сейчас Рэй пытается систематизировать эти находки. Он старается определить страну, промысловое хозяйство и область океана, где они используются. Возможно, информация об источнике поможет предотвратить появление в море новых сетей. Рэй трудится, чтобы вернуть джинна в бутылку.

Мы останавливаемся у очередной кучи, и Рэй достает линейку. Присев на корточки, он замеряет параметры и диктует их мне, чтобы я записывал: «С узелками, монофиламентная нить, восемьдесят один на один». Мы переходим к следующей груде: «Без узелков, полиэтилен, восемьдесят семь на три». Первое число обозначает размер ячейки, а второе – диаметр лески в миллиметрах. «Красная, с узелками, двенадцать на один. Белая, без узелков, полиэтилен, две целые девяносто пять сотых на три. Зеленая, с узелками, полиэтилен, два с половиной на три; а это полиэтиленовая веревка в три нити, крутка правая».

Рэй рассказывает мне, что с удовольствием работал с морскими млекопитающими в самом начале карьеры.

– Но, сказать по правде, заниматься мусором тоже интересно, – признается он. – Надо понять, откуда он, с каких промысловых предприятий, и как долго добирался сюда.

До того как сеть вынесет на мель и прибьет к берегу, она долгое время дрейфует по океану. За те три недели, что команда Рэя занималась уборкой, они каждый день собирали по тонне бесхозных сетей, канатов, веревок и прочего выброшенного рыбаками хлама. Извлечение застрявших под водой снастей – тяжелый и рискованный труд. Ком из сетей нередко весит по несколько сотен килограммов, и можно потратить не один час, пытаясь снять их с кораллов. Обработав всего 5 % площади рифа, команда сняла 25 тонн опасного для природы рыболовного снаряжения.

– По нашим подсчетам, потребуется около десяти лет, чтобы убрать весь мусор с этих островов, – говорит Рэй. – На Френч-Фригат-Шолс мы обнаружили, что самые большие скопления сетей находятся как раз рядом с детенышами тюленей-монахов. Пока мы работали там, щенки тюленей следовали за нами по пятам, будто проверяли, добросовестно ли мы все делаем. Потом мы перебрались на риф Перл-энд-Хермес. Там тоже работы было вдоволь. В сетях мы обнаружили останки тюленей и акул, скелеты морских птиц и дельфинов…

Зацепившись за риф, снасти могут повиснуть, точно занавес, до самого дна и под действием мощных волн отрывать от кораллов крупные куски или же превратиться в западню для черепах, тюленей и других обитателей океана. Рэю доводилось находить в них тюленят – как живых, так и мертвых. В прошлом году до того, как на Лайсан в очередной раз прибыла команда специалистов по тюленям, аспиранты беспомощно наблюдали за запутавшимся в сетях животным. Не имея достаточно опыта, приближаться к огромному напуганному зверю было слишком опасно. Но даже те, кто узнал об этом случае от коллег, восприняли его крайне болезненно.

– Работая с животными, я старался сохранять невозмутимость, – говорит Рэй. – Но было по-настоящему горько, когда мы нашли четырехгодовалого тюленя, который утонул, запутавшись в сетях, и виной всему беспечность людей, живущих где-нибудь на другом конце света.

Тем не менее, добавляет Рэй, ему доставляет радость видеть результаты работы и знать, что он помогает животным.

Несмотря на риск встретиться с тигровой акулой, мы с Рассом заходим в воду, чтобы совершить небольшую подводную прогулку. (Внутренний голос нашептывает мне: у нас гораздо больше шансов попасть под машину по возвращении домой, чем пострадать от акулы; раз уж автомобилей здесь нет, почему бы не испытать судьбу.) Как бы то ни было, я хочу полюбоваться рифом и рыбами, а заодно увидеть своими глазами сети, о которых рассказывал Рэй.

Мы планируем поплавать в свое удовольствие. Лишь бы нас не съели, пока мы знакомимся с подводным миром. Наша цель настолько проста, что успех (или неудача) будет очевиден сразу. Взяв ласты и маски, мы решаем отплыть от берега метров на сто, обогнуть едва поднимающийся над водой вулканический риф и вернуться назад через проем в нем. Вся дистанция от начала до конца составляет не больше километра.

Мы заходим в воду, надеваем ласты и размеренно плывем в сторону моря. Дно медленно ускользает из-под нас. На белом песке – черные вкрапления вулканических пород. То тут, то там растут всевозможные кораллы. В 1896 году Гуго Шауинсланд писал: «Среди кораллов плавают рыбы самых диковинных форм и изумительных расцветок… Особое удовольствие взору дарит их яркая окраска, подобная той, какую встретишь разве что у цветов да бабочек».

Плавающие цветы, подводные бабочки. На глаза попадается большая стая полосатых хирургов (Acanthurus triostegus), беспрепятственно снующих в своих черно-белых арестантских робах, и косяк черных мелихтов (Melichthys niger) с очерченным тонкой бледно-голубой линией силуэтом. Знатоком рифовых рыб меня не назовешь – я в их мире впервые, а вот Расс, который прожил на острове пять месяцев, успел как следует изучить морскую фауну и теперь знает в ней толк. Чтобы мне легче было во всем разобраться, мы то и дело выныриваем и делимся наблюдениями. Для такой недолгой экскурсии список увиденного получается внушительный. Мы встречаем коренного обитателя этих мест – гавайского губана-чистильщика (Labroides dimidiatus), на крошечном тельце которого нашлось место и желтому, и синему, и черному, и фиолетовому. (Этот эндемичный вид водится только в водах архипелага.) Мы замечаем несколько по-рождественски нарядных красно-зеленых губанов (Thalassoma trilobatum) и серого кифоза (Kyphosus bigbbus), которого на Гавайях называют Nenue. Вот крапчатая самка двузубого губана (Anampses cuvier); самкой она будет только в молодости – с возрастом и пол, и окраска изменятся, как это случается у губанов и некоторых других рыб. Вот желтый с угольным пятнышком малек бодиана (Bodianus albotaeniatus) и полосатый корис (Coris flavovittata), или Hilu по-гавайски. Местная легенда рассказывает о двух богах, родных братьях, которые превратились в корисов. Когда рыбаки поймали одного из них и стали жарить его на костре, второй принял человеческий облик, чтобы спасти брата, и выпустил его обратно в море, но на боках у рыбки остались темные следы ожогов; теперь они – отличительная черта всего вида. Гавайское слово hilu означает «послушный» – беременные женщины ели эту рыбу, чтобы родить спокойного, тихого ребенка. Мы останавливаемся, чтобы полюбоваться небольшой стайкой лазоревых клюворылов (Gomphosus varius), получивших такое название из-за смешного, похожего на птичий клюв рыла. То и дело на глаза попадаются новые представители семейства губановых: здесь и бирюзовая пурпурная талассома (Thalassoma purpureum) с узором из розовых продольных линий на боках, и множество гавайских талассом (Thalassoma duperrey), и cтетоюлисы (Stetojulius balteata) с четкой оранжевой полоской на боку, и чернохвостый губан (Thalassoma ballieui) – последние три вида обитают исключительно в районе Гавайских островов. Мы наблюдаем за каролинскими рыбами-попугаями (Calatomus carolinus), и, судя по крупным размерам и красным лучикам вокруг глаз, это самцы. В большинстве своем рыбы семейства попугаевых с возрастом превращаются из самок в самцов, при этом их окраска меняется кардинально – с нежных юношеских на неброские оттенки женских особей, а потом на эффектные цвета самцов; некоторые виды и вовсе появляются на свет двуполыми. Рядом кружат рыбы-попугаи всевозможных расцветок – оранжево-бирюзовые (разноцветная рыба-попугай, Chlorurus sordidus), охристо-синеватые (очковая рыба-попугай, Chlorurus perspicillatus) и коричневато-зеленые (обыкновенная рыба-попугай, Scarus psittakus), – у всех зубы срощены в пластинку, будто птичий клюв. В былые времена по поведению рыб-попугаев моряки судили о верности оставленных дома жен: если рыбки резвятся, значит, супруга ведет себя легкомысленно, ну а если вдруг прижались носами друг к другу, сомнений нет – флиртует. Встречаем рогатых занклов (Zanclus cornutus), которых легко узнать по широким желтым и черным полосам и изысканному струящемуся спинному плавнику. А вдобавок к ним – желтых зебрасом (Zebrasoma flavescens), желтоглазых ктенохетов (Ctenochaetus strigosus), оливковых хирургов (Acanthurus olivaceus) и других хирургов с белой полоской вдоль жаберной крышки (белогрудая рыба-хирург, Acanthurus leucopareius). Эти мирные рыбки с плавными очертаниями питаются растительной пищей, но каждая из них прячет у основания хвоста пару острых скальпелей. Мимо проплывают однорогая рыба-носорог (Naso unicornis) и оранжевошипый носач (Naso lituratus): первая щеголяет своим мифическим рогом, а второго украшают грациозные ниточки хвостового плавника и ярко-оранжевые сигнальные пятнышки в тех местах, где расположены четыре острые иглы. Замечаю притаившегося в расселине белопятнистого кантерина (Cantherhines dumerilli) и несколько длинных серебристых обыкновенных аргал (Playtybelone argalus), которые держатся близко к рябому, волнистому дну. Повсюду носятся многочисленные стайки причудливо окрашенных рыб-бабочек: в ярко-оранжевую полоску (разукрашенная рыба-бабочка, Chaetodon ornatissimus), с геометрическим орнаментом (клинополосая рыба-бабочка, Chaetodon auriga), с черным каплевидным пятнышком на боку (однопятнистая рыба-бабочка, Chaetodon unimaculatus), с нежно-голубыми линиями (синеполосая рыба-бабочка, Chaetodon fremblii) и в мелкий черный горошек (крапчатая рыба-бабочка, Chaetodon miliaris); два последних вида – эндемики Гавайев. Под нами пятнистобокая (Parapeneus pleurostigma) и многополосые (Parapeneus multifasciatus) барабульки изучают дно своими необычными, похожими на пальцы бородками.

Бок о бок со мной плывет синеперый каранкс (Caranx melampygus), чье гавайское название звучит как Omilu. Спинка этой красивой рыбы отливает зеленым, глаза янтарные, брюшко серебристое, а дополняют все это плавники: металлически-голубые у основания, к краям они постепенно приобретают глубокий оттенок индиго. От боков к хвостовой ножке идет выпуклая золотисто-зеленая боковая линия. В россыпи покрывающих все тело мелких, похожих на веснушки пятнышек сверху чаще встречаются синие, а внизу – черные. Грудные плавники оканчиваются длинным, повторяющим форму тела лучом. Синий волан плавника пробегает по всей поверхности спинки, от головы до хвоста, а потом по брюшку обратно к голове. Вот оно – самое обыкновенное чудо.

Этого захватывающего подводного представления вполне достаточно, чтобы вы и думать забыли о тигровых акулах. Но их близкие родственницы притаились неподалеку. На глубине примерно пяти метров, в мягком сумраке образованной лавой пещеры мирно дремлют несколько рифовых акул (Triaenodon obesus). Обычно эти сухопарые рыбы с веретенообразным телом довольно пугливы, но те, что встретились нам, выглядят вполне упитанными и гладкими – и раздраженными. Мы ныряем, чтобы получше рассмотреть их, а они поднимаются нам навстречу, точно хотят продемонстрировать, как досаждает им наше присутствие. В полосах света их кожа сияет, будто нейлоновая, и мы отплываем, вняв предупреждению.

Увидев акул, мы моментально забываем о настоящих опасностях рифа – брошенных снастях, из-за которых и затеяли экскурсию. Команда Рэя проделала здесь хорошую работу, но следы того, с чем им пришлось столкнуться, сохранились до сих пор. Через каждые 50 метров натыкаешься на остатки очередной сети, которую они удалили отсюда. Теперь о них напоминают лежащие на дне обрезки веревок, куски лески, торчащие из разросшихся кораллов, и мотки синтетических сетей, которые настолько крепко сидят в песке, что сдвинуть их с места невозможно. Я даже не пытаюсь вытянуть какой-нибудь канат или веревку. Не очень-то хочется схватиться за снасть со скрывающимся на ней крючком, когда ныряешь без акваланга и ножа.

Однако, несмотря на всю нашу осторожность, мы совершили серьезную ошибку, потому что не учли скорость течения в проеме между рифами, через который планируем вернуться. Длинная спокойная отмель осталась позади, и теперь мы плывем обратно. По мере нашего приближения к этому участку пути встречный поток набирает силу, и вот уже Рассу едва удается двигаться вперед, а мне – просто оставаться на месте. Набегающие с океана волны разбиваются о близлежащий риф, пресекая любые попытки проплыть над расположенными близко к поверхности камнями – мы разобьемся о них. У нас вряд ли хватит сил вернуться тем же путем, каким мы попали сюда. У меня начинается одышка – опасный признак. Каждый раз втягивая воздух через трубку, я отчетливо слышу, как быстро колотится сердце. Вдруг одна за другой накатывают две необычайно высокие волны, и мы стараемся воспользоваться их нарастающей силой, что есть мочи молотя по воде руками и ногами, чтобы преодолеть встречный поток. Это срабатывает: нас проталкивает в узкий проем, и мы наконец-то добираемся до острова.

На берегу невдалеке от нас щенок тюленя неуклюже ползет навстречу матери. Они касаются друг друга носами. Мать скребет себе бок ластом и плюхается на песок рядом с детенышем. Кажется, такое общение приносит им обоим умиротворение.

Я тоже испытываю умиротворение от того, что у животных, когда-то сильно пострадавших от человеческой алчности, теперь есть безопасная гавань. Сейчас на этой территории отношения между людьми и тюленями восстанавливаются. Перипетии и неурядицы прошлого столетия опустошили и изменили Лайсан. Под влиянием собирателей яиц, сеющих смерть заготовителей пера, добытчиков гуано с их кроликами, вредоносной травы и бесхозных рыболовных снастей экосистема острова, несмотря на его изолированность, полностью изменилась. Последствия этого по-прежнему дают о себе знать, но ситуация заметно налаживается.

Восстановление. Реабилитация. Возрождение. Покой. Смена ракурса восприятия – с исследования на реставрацию, с корысти на заботу – прекрасна по своей значимости и глубине и говорит о лучшем, что есть в человеке. Я чувствую, как мне повезло оказаться там, где прилагают усилия к восстановлению порядка вещей, и горд за нашу эпоху, за то, что мы способны – в своих лучших проявлениях – обнадеживать и исцелять.

На долю альбатросов с острова Терн выпало немало испытаний. В этом году погода беспощадна к ним. Для этих птиц она – один из немногих естественных врагов. Если взрослым особям не страшны даже самые суровые бури на Земле, то гнезда и птенцы беззащитны перед стихией. Ураганный ветер легко сдувает яйца с гнезд. Альбатросы, которые преданно, будто бы в трансе, высиживают птенцов и не желают сниматься с места, оказываются погребены под песчаными наносами. Порой дрейфующий песок заживо хоронит птенцов или же так плотно набивается в их густой пух, что едва вылупившиеся малыши не могут как следует подняться на ноги, чтобы попросить еды у родителей. Встав на крыло, альбатросы способны жить в море среди бушующих волн и каскадов вздымаемых ветром брызг, но для крошечных созданий, не защищенных влагонепроницаемым оперением, достаточно и холодного дождя, чтобы замерзнуть и умереть.

Последствия прошедших недавно ливней необратимы для нынешнего сезона размножения. Но в этом году одними осадками неприятности не ограничились. Газета The Honolulu Advertiser разместила на первой полосе статью под заголовком «Альбатросы покидают гнезда рекордными темпами». Так оно и есть.

Мы находимся в зоне самого жаркого, самого интенсивного Эль-Ниньо за всю историю наблюдений. Но нестерпимое пекло последних месяцев всего лишь очередная веха в давно наметившейся тенденции. До 1970-х годов это явление отмечалось раз в пять лет. Но с того времени характер погоды в районе Тихого океана сильно изменился, и теперь целых пять из семи лет регион находится во власти Эль-Ниньо. С нарушением цикличности тропические воды оказались под влиянием частых и интенсивных колебаний и уже не могут быстро восстанавливать температурный и солевой баланс.

После смены времен года Эль-Ниньо – самая значительная климатическая переменная на нашей планете. Этим именем окрестили проникновение нетипично теплых вод в восточную область Тихого океана. Явление, известное нам как Эль-Ниньо, метеорологи обозначают термином «фаза Южной осцилляции». Говоря простым языком, над восточной частью Тихого океана обычно держится высокое давление воздуха, а над западной – низкое, но иногда эти показатели меняются местами, или, другими словами, совершают колебания. При обычных погодных условиях – с высоким давлением воздуха над восточной частью океана – ветра дуют с востока на запад. Потоки воздуха с побережья Америки отгоняют теплые поверхностные воды от материка, освобождая место для более холодных водных масс. Представьте, что дуете на чашку горячего кофе. Движение глубинных остывших слоев воды к поверхности называется «апвеллинг». Как мы уже знаем, поднимающаяся со дна вода насыщена питательными веществами, которые стимулируют размножение планктона в верхних слоях океана; увеличение продуктивности мелких организмов активизирует целую пищевую цепочку, которая включает в себя и кальмаров, и рыбу, и китов, и тюленей, и птиц, и нашу рыболовную отрасль. Но раз в несколько лет область высокого атмосферного давления смещается, и ветер теряет силу. Теплая вода быстро возвращается назад, меняя температурный баланс всего океана. Это и есть Эль-Ниньо.

Как только прогретые водные массы с плеском приливают назад, апвеллинг прекращается. Поскольку потоки воздуха ослабевают, тепло начинает проникать все глубже и глубже, и ветер уже не способен прорваться сквозь этот широкий пласт и поднять в прогретую солнцем поверхностную зону прохладную и богатую питательными веществами воду, которая необходима для жизни планктонных водорослей. При таком дефиците пищи в верхнем слое продуктивность океана резко снижается. Огромное число его жителей начинает голодать. Подтвердить это может следующий пример: по приблизительным подсчетам, за один из таких периодов на побережье Перу погибло около 20 миллионов перуанских бакланов (Phalacrocorax bougainvilli).

Мир Амелии чутко реагирует на приток теплых вод, из-за которого сокращается количество пищевых ресурсов в восточной части океана. Но человек тоже испытывает на себе последствия Эль-Ниньо, зачастую не осознавая причины их возникновения. Этот природный катаклизм приносит наводнения в одни регионы и засуху – в другие; он оказывает воздействие на миллиарды животных, затрагивает необъятные площади сельскохозяйственных угодий по всему миру, усиливает ураганы и делает зимы мягче там, где в это время года обычно трещат морозы. Эти теплые воды создали условия для размножения вибриона холеры в колониях океанского планктона, что позже привело к возникновению эпидемии в густонаселенных прибрежных районах. Некоторые исследователи приписывают Эль-Ниньо возникновение погодных условий, приводящих к неурожаю, вспышки гриппа, оспы и малярии, засуху, голод в Ирландии, случившийся в середине XIX века из-за массового заражения картофельных посевов, и даже бушевавшую в XIV веке черную смерть – пандемию чумы. И что совсем неожиданно, интенсивность этого природного явления в 1997–1998 годах принесла теплую зиму на северо-восток США, что, в свою очередь, вызвало повышенную потребительскую активность в Чикаго с рекордными показателями продаж в январе, феврале и марте.

Во время Эль-Ниньо 1997–1998 годов количество осадков на полуострове Сомали в 40 раз превысило норму: дороги были размыты, деревни оказались отрезаны от мира, а десятки тысяч людей заразились холерой. В ноябре 1998 года ураган «Митч», зародившийся в подогретом Карибском море, унес жизни 11 000 людей, стал виновником 30 000 случаев холеры, вызвал вспышки малярии и лихорадки денге, а ущерб от него составил более 5 миллиардов долларов. Отслеживая температуру на поверхности океана, ученые спрогнозировали эти события за пять месяцев до их начала. В 1990-е годы по всему миру резко вырос экономический урон от природных катаклизмов. За один только 1998 год потери (90 миллиардов долларов) превысили общий показатель 1980-х годов (55 миллиардов долларов за десятилетие).

Участившиеся случаи возникновения Эль-Ниньо – одно из звеньев в цепи ускорившихся за последние десятилетия климатических изменений. Пока неясно, связано ли это с глобальным потеплением, но некоторые ученые не исключают такой возможности. И все же, вне зависимости от обстоятельств, при которых возникает Эль-Ниньо, его действие демонстрирует нам, что произойдет с Мировым океаном, если на планете станет теплее.

Даже незначительные изменения температуры могут привести к серьезным последствиям. По сравнению с 1980 годом температура воды в восточной части Тихого океана и в заливе Аляска повысилась на каких-то 2 ℃, но и этого было достаточно, чтобы количество зоопланктона сократилось на 80 %. Каждая рыба, птица, черепаха и млекопитающее в регионе почувствовали перемену, потому что она влияет на всю пищевую цепочку. Многие птицы, населявшие восток Тихого океана, либо погибли от голода, либо покинули эти места. За последние годы численность серых буревестников у берегов Калифорнии снизилась на 90 %. Среди пострадавших также любители планктона алеутские конюги (Ptychoramphus aleuticus), чья популяция сократилась вдвое, и питающиеся рыбой тонкоклювые кайры (Uria aalge), которые тысячами умирают от недоедания на западном побережье Северной Америки. В последнее время даже лосось в водах Аляски несет невосполнимые потери.

Печальные результаты такой перемены особенно заметны вдоль восточной границы океана, у берегов Калифорнии, Орегона, Вашингтона, Британской Колумбии и Аляски, где расположены главные кормовые территории черноногих альбатросов. За последнее десятилетие число размножающихся пар на северо-западных островах сократилось примерно на 10 %. Количество гнездящихся темноспинных альбатросов снизилось еще сильнее – с 600 000 до 400 000 пар. Вероятно, Эль-Ниньо спровоцировал недостаток пищи для взрослых особей, но это вовсе не означает, что птицы погибли. Большинство орнитологов сходятся во мнении, что альбатросы, которым не удалось накопить столь необходимые для сезона размножения запасы жира, просто пропустили год. Теперь им все чаще приходится полагаться на способность летать в отдаленные области океана, где еды хватает на то, чтобы обеспечить их жизненной энергией. Но даже если допустить, что все птицы живы, такого большого потомства, как раньше, они уже не дадут.

Альбатросы не единственные, кто покидает эти края под действием непривычных температур. Марлины, обитающие в водах Южной Калифорнии, отважились перебраться на север, к берегам штата Вашингтон. Многочисленные обитатели океана, морские птицы и даже обитающие на материке бабочки расширяют свой ареал обитания на север. У них есть такая возможность, а вот медленно передвигающимся животным сделать это намного сложнее. Хуже всего придется деревьям, пусть даже их болезни и вредители более активны по сравнению с ними. А в море самое большое испытание выпадет на долю коралловых рифов, которые не имеют возможности тронуться с места.

Рекордные показатели температуры поверхности воды фиксируются по всему миру, а не только в восточной части Тихого океана, где эти изменения можно отнести на счет Эль-Ниньо. За последние годы ртутные столбики в водах тропиков не раз поднимались до самых высоких отметок за всю историю наблюдений, и этот фактор становится причиной массового вымирания кораллов на всем земном шаре. Объемы 16 % рифов на планете сокращаются чрезвычайно быстрыми темпами. В отдельных районах Индийского океана почти все кораллы – а некоторым из них не одна сотня лет – гибнут или выцветают добела, что обычно предвещает их скорую смерть. Лабораторные исследования показали, что при повышении температуры на 5 ℃ размножение кораллов сокращалось на 60 %, а два дополнительных градуса полностью гасили их репродуктивную функцию. Государственный департамент США заявляет: «Географический охват и возросшая частота массового обесцвечивания кораллов, вероятнее всего, являются следствием устойчивого повышения морских температур, вызванного происходящим по вине человека глобальным потеплением».

Перенести свои гнездовые территории поближе к прохладе альбатросы не могут, и, чтобы остаться в живых, им приходится отказываться от выведения очередного потомства. И даже если все это временно, такое снижение воспроизводства не преминет сказаться на будущем популяции.

В XX столетии температуры в Новой Зеландии повысились на 1 ℃. Даже такая, казалось бы, ничтожная перемена привела к гибели альбатросов. Палящий зной и полное отсутствие ветра погубили взрослых птиц, гнездившихся на мысе Таиароа. При низкой влажности мембрана в треснувшем яйце пересыхает, и птенцы уже не могут быстро выбраться из скорлупы. Кроме того, тепло создает благоприятные условия для размножения мясной мухи – паразита, который нередко убивает едва вылупившихся птенцов. Поскольку земля закаменела, птицам теперь труднее строить гнезда. Такие вот на первый взгляд неуловимые и притом весьма печальные последствия небольших климатических перемен.

Бывший научный обозреватель газеты The New York Times Уильям Стивенс написал: «Ничто так бесспорно не свидетельствует о глобальном потеплении, как подъем уровня моря». Он называет такой рост «измерительным стержнем климатических перемен». На острове Терн, как и во множестве других мест по всему миру, считаные метры отделяют сушу от моря. Это стало ясно после того, как в 1969 году под покровом ночи громадные океанские волны накрыли Френч-Фригат-Шолс, полностью перехлестнув остров Терн, основательно повредив станцию и находившееся на ней электронное оборудование и загнав напуганных до смерти военных на крышу, откуда позже их вместе с тремя собаками снял вертолет, присланный с новозеландского корабля. По самым пессимистическим прогнозам, за следующие 100 лет уровень моря поднимется на полметра; его минимальный прирост оценивают в 15 сантиметров. Если эти ожидания сбудутся, то обитатели примерно трех десятков маленьких островов однажды обнаружат, что большую часть их территории поглотил прожорливый океан. Многим миллионам людей, проживающим на низменностях и островах, придется спасаться бегством. Возможно, они переселятся в другие страны. Но птицы – что делать им? Все высокие острова будут плотно заселены беженцами с затопленных земель и станут еще менее пригодны для гнездования морских птиц, чем сейчас. Куда же они отправятся? Не найдя подходящего места, альбатросы, вероятно, поступят как обычно – не станут выводить птенцов. Но на сей раз в массовом порядке. А что ждет их популяцию в будущем, после долгих лет отсутствия потомства? Великолепные колонии морских птиц на Гавайях с их грандиозными скоплениями альбатросов бесследно рассеются по просторам морей.

Серьезно пострадают даже те альбатросы, что обитают на высоких островах и в самых безлюдных областях планеты. Антарктический криль составляет основу питания китов, пингвинов и чернобровых альбатросов, населяющих Южный океан. Личинки криля пасутся в подледной зоне, питаясь растущим там фитопланктоном; без этого они начинают голодать, и их жизненный цикл прерывается. Но лед, который им так необходим, тает с катастрофической скоростью. Есть и еще одно неожиданное обстоятельство: как стало известно, с приходом Эль-Ниньо над бескрайними далями океана не только устанавливается жара, но и ослабевают потоки воздуха. Изменение розы ветров – один из непредвиденных сюрпризов глобального потепления. В ближайшие годы ветра стихнут там, где раньше дули постоянно, а в относительно спокойные районы, наоборот, придут ураганы. Пять главных специалистов по альбатросам сошлись во мнении, что, «используя потоки воздуха для передвижения, эти птицы выработали исключительную стратегию полета, которая могла развиться только в самых ветреных регионах планеты. Преобразование ветрового режима, которое, судя по прогнозам, произойдет в будущем наряду с другими климатическими изменениями, неизбежно скажется на биологических видах, чья способность добывать пищу сильно зависит от предсказуемости воздушных потоков». Более двух веков назад Сэмюэл Кольридж уловил, насколько тесно альбатросы связаны с ветром, и объяснил произошедшую на заштилевшем море катастрофу убийством птицы, «что ветер принесла». Но теперь, может статься, мы гасим ветер, что носит птицу. В согретом парниковыми газами мире будущее ветра стоит под вопросом, а вместе с ним и будущее альбатросов.

Глобальное потепление, которое мы сейчас наблюдаем, вызвано главным образом использованием углеводородного топлива. Каждый из нас вносит свою лепту в создание тех трудностей, с которыми вынуждены сталкиваться альбатросы, кораллы и прочие обитатели морей, – страсть к огню заставляет нас жечь ресурсы ради собственного выживания, нужд производства и развлечений. И, конечно, чем нас больше, тем больше мы сжигаем. В мире уже более 6 миллиардов человек, и, если верить оценкам, наша численность продолжит расти, пока не достигнет 10–11 миллиардов. Каждый год нас становится на 90 миллионов больше. Все равно, как если бы за одно десятилетие на планете появилось 100 новых Нью-Йорков.

Уже сейчас на Земле заканчиваются необходимые для поддержания жизни запасы пахотных угодий, рыбы, воды, истощаются ресурсы атмосферы – и это не считая тех бед, что происходят с дикой природой. Каким образом мы собираемся удовлетворять потребности – да и прихоти – всех тех людей, которые вскоре присоединятся к нам за обеденным столом и которые тоже будут претендовать на достойные стандарты жизни? Объемы культивируемой человеком почвы столь велики, а занятые им площади столь огромны, что сельское хозяйство и урбанизация ежегодно поглощают 35–40 % всего растительного потенциала планеты. Что же ждет дикую природу, у которой мы постепенно отнимаем и территорию, и средства к существованию?

Самым серьезным воздействием, которое может оказать на окружающую среду каждый из нас, является рождение ребенка. Особенно если вы американец, потому что именно США в переизбытке потребляют и энергию, и природные ресурсы. Но и в других странах, богатых и бедных, рождаются миллиарды детей, и все они должны что-то есть и пить, а потом где-то строить свои дома и чем-то заправлять автомобили. У них тоже появятся мечты и стремления. Лучшее, что можно сделать из сострадания к собственным детям, – показать, что их ценят и любят, что о них заботятся и что их численность позволит им благополучно сосуществовать в унаследованном от родителей мире и поддерживать его гармонию. Но даже такое благое начинание, как сознательное планирование семьи, оказалось не так уж просто реализовать: бедные регионы не могут осуществлять его из-за отсутствия доступной информации и образовательных программ, политические и религиозные идеологи превращают его в поле боя, поборники гендерного равенства искажают его смысл, а многие вообще относятся к нему как к скрытой попытке классового геноцида. Это большая трагедия и огромная моральная ошибка, потому что перенаселение Земли оказывается причиной буквально каждой проблемы, с которой сталкивается человечество, от болезней до войн. Мы еще только начинаем расплачиваться за отсутствие прозорливости, но ближайшие поколения людей и других обитателей нашей планеты в полной мере ощутят на себе все издержки такого подхода.

К концу сезона только половина птенцов черноногих альбатросов и десятая часть темноспинных останутся живы и встанут на крыло. Природные условия столь беспощадны к птицам, что естественный отбор идет полным ходом. Но правильно ли списывать все только на погоду, когда речь идет о происходящем по вине человека глобальном потеплении?

В такой ситуации возраст и опыт имеют большое значение. К счастью, у Амелии и того и другого в достатке. Она знает эту часть Тихого океана так же хорошо, как кончики своих перепончатых лап. Не каждый альбатрос накопил столько же опыта для выживания. Ее птенец сидит у крыльца в окружении брошенных птицами гнезд, в которых выгорают на солнце остывшие яйца.

Но то, что кто-то из птенцов выжил, уже само по себе чудо. Эти счастливчики даже не представляют, как им повезло. Им ведом только голод, и они ждут, что вдруг из ниоткуда появится определенная взрослая птица и накормит их, но о ее теперешнем местонахождении они вряд ли догадываются.

Впрочем, не догадываемся о нем и мы. Но у нас есть спутники.

Последний полет Амелии – самый протяженный и самый богатый на улов с момента появления на свет птенца – помог ей остановить потерю веса и придал сил. В следующий раз она отправляется в море всего на два дня и не удаляется от Терна больше чем на пару сотен километров.

Такого ритма она станет придерживаться в течение всех последующих месяцев кормления птенца: сначала довольно продолжительное путешествие, чтобы позаботиться о себе самой, а потом короткое для птенца, во время которого сама она теряет в весе. Для альбатросов, воспитывающих потомство, чередование коротких и длинных полетов – вполне обычная практика. Когда птенцы еще совсем маленькие и не могут запасать пищу впрок, их необходимо часто кормить, иначе они умрут от голода. Поэтому родители отлучаются из гнезда ненадолго. Затем они вдруг – часто совсем неожиданно – начинают улетать далеко. Короткие путешествия хороши для птенцов. А их родителям выгоднее продолжительные странствия, во время которых они отправляются туда, где пища водится в избытке и где они могут набрать вес.

Кроме того, данные со спутника раскрывают, вероятно, главную причину, по которой популяция темноспинных альбатросов в десять раз превышает численность черноногих: они по-разному «пользуются» океаном, и темноспинные берут от него гораздо больше, облетая в поисках пищи значительную часть его территорий. Как и сама Амелия, ее сородичи чаще всего летают на север и на запад от своих гавайских гнездовий. Похоже, они знают, как извлечь пользу из протяженных фронтальных зон, стыков океанских течений и глубоководных горных систем, затерявшихся в самом центре океана, там, где суши нет и в помине. Таким образом, в распоряжении этих птиц находятся обширные кормовые территории, охватывающие умеренный и субарктический пояс Тихого океана. У черноногих альбатросов ареал обитания более ограничен – в основном они летают кормиться на северо-восток к побережью Северной Америки и предпочитают перемещаться над узким континентальным шельфом, прочесывая в поисках добычи залив Аляска, побережье Британской Колумбии и воды вблизи Вашингтона, Орегона и Калифорнии. Отсюда различимы очертания далеких берегов и поросших лесом гор. Людям там, на суше, океан кажется необъятной водной стихией, уходящей далеко за горизонт. И лишь немногие из них ощущают незримое присутствие альбатросов где-то поблизости.

Что удивительно, один из черноногих альбатросов, на которого мы установили передатчик, долетел до моста Золотые Ворота и теперь кружит где-то над Сан-Франциско. Это известие ошарашило Дэйва Андерсона.

– Когда я увидел, где находится птица, до меня наконец-то дошло, как тесно связаны между собой альбатросы с далеких островов и урбанизированная Америка, – признается Дэйв. – Это был момент истины для меня – узнать то, о чем никто не знал, чего никто и представить не мог.

16 марта Амелия вновь отправляется в путь. Сначала она берет курс на север, потом быстро поворачивает на северо-восток от острова. Непохоже, чтобы на этот раз полет затянулся надолго. Но Амелия просто собирается с силами – или с духом. С чем бы там ни собирались альбатросы, она вдруг наполняется решимостью и совершает головокружительный бросок на север: без остановки преодолевает почти две тысячи километров по прямой и оказывается в районе субарктического фронта. На этот раз она решила не тратить впустую и без того скудные запасы времени, кружа в окрестностях острова и над подводными горами. Координаты ее местоположения – 42° с.ш., 166° з.д. В это время года здесь довольно неуютно и зябко. Не стихающие почти ни на секунду ветра катят по морю грозные серо-зеленые водяные валы. Изогнутые, точно древко лука, крылья птицы легко подрагивают под сокрушительными шквальными порывами. Когда ветер дует с севера, воздух остывает настолько, что кажется тверже. Амелии по душе и непогода, и бури. Они напоминают ей о том, что именно здесь, а не в знойных тропиках она по-настоящему дома.

В поисках добычи она проводит весь день и полночи, облетая холодный край фронтальной зоны. Целую неделю Амелия движется вверх по течению, петляя и кружа в западном направлении, приближаясь к линии перемены дат, пересекая ее и по пути питаясь кальмарами.

Насытившись, она делает передышку и отправляется на юг, в более спокойные воды Североэкваториального течения, пока вновь разыгравшийся аппетит не заставляет ее вернуться в гостеприимную житницу фронтальной зоны. Замысловатый маршрут Амелии говорит о том, что ей вновь повезло очутиться среди кальмаров и теперь она наслаждается ими. Такой рацион поможет ей набраться сил и прибавить в весе.

Амелия углубилась в открытый океан, оставив остров Терн далеко позади – она почти в 3500 километрах от гнезда. Но, вспомнив об оставленном там птенце, альбатрос покидает фронтальную зону и пускается на восток, навстречу утренней заре. Через пять дней, достигнув точки, расположенной точно на север от Терна, она поворачивает направо и совершает трехдневный рывок к дому, преодолевая оставшиеся две с лишним тысячи километров. Ее обратный путь почти точь-в-точь повторяет тот, которым она добиралась сюда, – можно подумать, что она сверялась с картой.

В целом Амелия провела в открытом море 29 дней и пролетела больше 12 000 километров. 14 апреля она наконец обменивается приветственным возгласами со своим сильно подросшим птенцом и обильно кормит его сытным обедом под палящими лучами тропического солнца. Птенец, который две недели ничего не ел и не пил, кроме скудных капель дождевой воды, сильно ослаб и балансирует на грани выживания. Он поглощает все, что дает ему Амелия, и, почувствовав, что силы возвращаются, требует еще. Как бы то ни было, состояние птенца тревожит Амелию. Последний полет помог ей восстановиться. Теперь надо позаботиться о ребенке.

Амелия покидает остров в тот же день, что вернулась из своего грандиозного путешествия по студеным северным морям. На этот раз ее короткий полет ничем не примечателен: 77 километров на северо-запад за угощением для малыша и тут же назад – на все про все один день.

Птенец Амелии, должно быть, недоумевает, отчего мама то оставляет его на месяц, то прилетает обратно в тот же день. Он не имеет ни малейшего представления о причинах такого поведения родителей. Сначала они исчезают куда-то, а потом вдруг появляются и приносят с собой еду. Вряд ли птенцы догадываются, что происходит там, в огромном океане, который когда-нибудь станет миром для выживших везунчиков. Но что бы ни думал птенец Амелии, сейчас он знает одно: он сыт. Ни голода. Ни жажды. Блаженство.

Позаботившись и о здоровье птенца, и о своем собственном, Амелия устраивает передышку, она мирно дремлет на солнце, убаюканная монотонным гулом тысяч птичьих голосов.

В какой-то момент после полуночи Амелия исчезает – словно бы нескольких часов отдыха ей хватило с лихвой. Сегодня 15 апреля – последний день уплаты налогов в США. Амелия соблюдает нормы профессиональной этики. Она вновь оказывается в главной океанской кладовой, вновь летит вдоль линии фронта, а затем все больше и больше забирает на север, гораздо дальше, чем в прошлый раз, пока не достигает континентального шельфа к югу от Алеутских островов. Приблизительно 3400 километров отделяют ее сейчас от птенца – и это путь только в одну сторону.

Теперь и холод, и штормы, и порывистый ветер компенсируются тем, что световой день стремительно прибывает. Сейчас здесь светло по 14 часов в сутки, и ртутный столбик больше не опускается до самых нижних отметок, хотя время от времени еще случаются снежные шквалы. На Аляску приходит весна, и первые рыболовецкие суда возвращаются к своему опасному промыслу, извлекая угольную рыбу (Anoplopoma fimbria) из ее глубоководных обиталищ. Желание заработать, поставляя продукцию на ненасытные рынки Японии, служит для рыбаков главным стимулом, но, впрочем, они не одни такие.

В конце концов Амелия проникает вглубь северных морей, где держится близ ярусоловов. Ссориться с глупышами да чайками из-за голов и потрохов – занятие по большей части унизительное. Но добыча бывает хороша, а значит, стоит попытаться прорваться сквозь гомонящую толпу.

Правда, дармовщинкой такой улов вряд ли назовешь. Благотворительных обедов здесь не подают. В тонко отлаженном мире дикой природы доставшаяся даром еда, как известно, грозит неприятностями. Иногда альбатросы и другие морские птицы слишком увлекаются преследованием кораблей, сулящих бесплатные угощения, после чего им требуется больше времени на обратный путь, а это грозит птенцам недоеданием. Но такая легкая добыча имеет и положительные стороны; в отдельных популяциях альбатросы стали обзаводиться потомством в более молодом возрасте, и значительный прирост численности молодняка говорит о той пользе, которую птицы извлекают из доступной благодаря рыболовным судам пищи. Например, странствующие альбатросы с острова Южная Георгия теперь выводят птенцов на год раньше, и по сравнению с 1970 годом их количество увеличилось на 15 %. Но в то же время общая численность размножающихся пар упала на 25 % и до сих пор продолжает медленно снижаться. А все потому, что те самые промысловые суда, которые приносят пользу альбатросам, часто становятся причиной их гибели, зацепляя их расположенными на ярусах крючками.

Поэтому есть во всем этом и плюсы, и минусы, и компромиссные решения. Несомненно одно: прежде чем человек стал бороздить моря, альбатросы во множестве плодились по всему миру. С тех пор колонии этих птиц стали резко сокращаться, причем в некоторых из них этот процесс продолжается и поныне, другие же начинают восстанавливаться после причиненного им ущерба. Но ни один из видов, судя по всему, не получил чистой выгоды от знакомства с нами. Такая строка в резюме нас совсем не красит.

В прошлом, когда Амелия преследовала промысловое судно где-нибудь в водах Аляски или в другом месте, она неизбежно оказывалась в плотном скоплении птиц, которые с азартом слетались к кораблю, как только тот начинал опускать в море ярус с насаженной на крючки наживкой. В этом году, чтобы уменьшить вероятность того, что находящийся на грани исчезновения белоспинный альбатрос станет жертвой этих крючков, аляскинские рыбаки, когда опускают в море ярус с наживкой, обязаны использовать отпугивающие птиц стримерные линии. Взрослых, более опытных альбатросов такое нововведение приводит в замешательство и заставляет держаться подальше.

Амелии уже доводилось хватать наживку с ярусов. Ей знакома твердость крючка в мягкой приманке, она успела почувствовать, как он проскреб ей по клюву. Но, несмотря на весь ее опыт, ей неведомо, что значит попасть на крючок, когда леска натянулась, рвет шею, затягивает под воду; никогда не чувствовала она, что кусает твердое металлическое кольцо, сопротивляется растопыренными лапами, не может взмахнуть крыльями под натиском нахлынувшей воды, пока упругий ярус медленно уходит на глубину; давление удваивается с каждой секундой, вода сжимает все внутренние полости, болят уши, болят полые кости; нужно срочно вдохнуть, но воздух впервые не идет в легкие; тускнеет свет; дрожит и подергивается голова, сердце колотится, организм быстро сжигает остатки кислорода, зрение отключается, а после того как она теряет сознание, дыхательные мышцы начинают автоматически сокращаться, грудная клетка расширяется, впуская в легкие холодную воду, и все замирает, только вот путь на дно займет еще немало времени.

Амелия видела, как другие альбатросы, барахтаясь, исчезают под водой. Поэтому она улавливает смутное присутствие опасности и ведет себя настороженно, но не понимает, чем грозит ей такой обед. Раньше ничто вокруг не могло одновременно наполнять жизненной энергией и отнимать ее. Теперь же ее мир, как и наш, стал куда сложнее, и разобраться в нем порой непросто.

Когда разбушевавшийся шторм гонит рыболовецкие суда прочь из промысловой акватории, Амелия сдается на милость воющих ветров и устремляется на юго-восток со скоростью выпущенного из рогатки снаряда, потом сворачивает точно на юг и, сделав крюк, летит к дому.

29 апреля она возвращается. Позади у нее очередная дистанция в 9000 километров.

На этот раз она отсутствовала всего две недели, а кроме того, птенца недавно кормил отец. Пережив все капризы непогоды и испытания голодом, малыш выглядит здоровым и пухлым. Но он, похоже, отчаянно хочет есть и яростно клюет и пощипывает клюв Амелии. Она водит головой из стороны в сторону, стараясь отмахнуться от собственного птенца, и уговорам не поддается. Наконец докучливое поведение малыша напоминает ей, зачем она прилетела, и она срыгивает пищу, чтобы накормить его. Но даже после нескольких порций еды птенец ведет себя как оголодавший, попрошайничая, умоляя, требуя: еще, еще, еще. В течение последующих шести с половиной минут Амелия снова вливает пищу в ненасытный зев птенца. Вот это настоящий пир, 15 % веса Амелии – представьте себе, что женщина весом 50 килограммов принесла из магазина восемь килограммов продуктов, а ее сын-подросток тут же все проглотил.

После этого Амелия проводит у гнезда ровно одну минуту и двадцать секунд. Потом, несмотря на непрекращающийся писк ненасытного птенца, разворачивается навстречу ветру, расправляет крылья и, разбежавшись, поднимается в воздух. Всего через полминуты прибрежные рифы остаются у нее позади, и она летит на север в открытый океан, а спустя еще пару минут ее крошечный силуэт растворяется в воздухе. Она не нуждается в отдыхе даже после столь длительного путешествия. Расторопность увеличивает шансы на выживание.

Птенец разочарованно озирается по сторонам, будто его все еще мучает голод. Он, кажется, расстроен тем, что его так быстро оставили. Но ему следует ценить материнскую торопливость, его ровесники умирают, так и не дождавшись родителей. По соседству лежит мертвый птенец черноногого альбатроса, который еще сегодня утром был жив. На его истощенной грудке почти не осталось мышц. Он растратил все ресурсы организма в ожидании кого-нибудь из родителей, но к нему так никто и не прилетел.

Неподалеку еще один альбатрос заканчивает кормить своего птенца. Вслед за этим родитель уходит подальше от гнезд на баскетбольную площадку. Решив воспользоваться ее бетонным покрытием как взлетной полосой, он расправляет крылья и разбегается, чтобы оторваться от земли. Но задевает кончиком крыла шест. После чего падает на землю, где перед ним вырастает препятствие в виде невысокого, в полметра, ограждения, которое поставили когда-то, чтобы защищать площадку от тюленей-монахов. Следующие пять минут альбатрос мечется туда-сюда вдоль забора. Ни окружающий его мир, ни опыт прошлых поколений не подсказывают ему, что нужно просто вернуться на исходную позицию и повторить попытку. Альбатросу никогда не пришло бы в голову пойти обратно. Для птицы, прекрасно приспособленной к необъятному миру, которая собственными силами преодолевает тысячи километров над океанскими волнами, низенький заборчик становится непреодолимым препятствием.

На решение этой нелегкой задачи птица тратит больше времени, чем на кормление птенца, ради которого она преодолела тысячи километров пути. Все это выглядит настолько противоестественно и жестоко, что я с трудом сдерживаю желание вмешаться. Но в то же время я с любопытством наблюдаю, как птица пытается справиться с ситуацией самостоятельно. Спустя десять минут она наконец совершает героический прыжок, яростно хлопая крыльями при этом. Она поднимается в воздух и перелетает через ограждение, скользнув по нему грудью. И сразу же поворачивает на север – все говорит о том, что она планирует отправиться в большое путешествие.

* * *

К началу мая альбатросы, у которых на Гавайях остались выжившие птенцы, вынуждены как заведенные летать к кормовым территориям на северо-западе Тихого океана близ побережья Калифорнии, Британской Колумбии и южной части Аляски и возвращаться к гнезду. Прямо сейчас в районе Алеутских островов находятся несколько соседей Амелии, которых мы тоже снабдили передатчиками.

Я приехал в Сьюард на Аляску, где даже в мае метет метель, чтобы с борта принадлежащего Марку Ландстену рыболовного судна «Масоник» посмотреть, чем занимаются здесь альбатросы. В студеных сумерках я замечаю сидящего на дереве орла, который сжался под натиском гонимого ветром снега. Мне с трудом верится, что птицы с раскаленных солнцем Гавайев могут находиться здесь, в совершенно противоположных погодных условиях.

Десятки миллионов лет альбатросы добывали себе пищу в неподвластных человеку морях. За последние десятилетия они привыкли к присутствию промысловых судов на своих богатых кормовых территориях и, случается, извлекают пользу из такого соседства, рискуя при этом жизнью.

Марк Ландстен не понаслышке знает, что значит рисковать жизнью. Он содержит себя и свою семью, занимаясь крайне рисковым делом: добычей угольной рыбы и тихоокеанского белокорого палтуса (Hippoglossus stenolepis). Ландстен необычайно рассудителен и проводит немало времени, думая о том, как избежать трех главных опасностей, которые могут омрачить ему жизнь: непогоды, несчастных случаев и причинения вреда белоспинному альбатросу.

Белоспинный альбатрос – один из трех представителей семейства, населяющий север Тихого океана. Даже среди альбатросов он считается крупной птицей. Его имя не совсем соответствует действительности: белая у этих птиц не только спина. Иногда их называют альбатросами Стеллера, в честь Георга Вильгельма Стеллера (1709–1746), чье имя также увековечено в названиях стеллеровой сойки (Cyanocitta stelleri), стеллеровой гаги (Polysticta stelleri), стеллерова, или очкового, баклана (Phalacrocorax perspicillatus) и стеллеровой коровы (Hydrodamalis gigas). Два из пяти перечисленных видов находятся под угрозой исчезновения, еще два давно вымерли – неопровержимое свидетельство присутствия на Земле человека.

Стеллер был немецким натуралистом, служившим в Российской Императорской Академии наук, он принял участие во Второй Камчатской экспедиции Витуса Беринга (1741–1742) на пакетботах «Святой Павел» и «Святой Петр». На обратном пути, следуя вдоль Алеутской гряды, «Святой Петр» и его команда оказались во власти ураганных ветров, которые гнали судно по ледяному морю. Потрепанный, давший течь корабль выбросило на берег одного из неизвестных географам необитаемых островов, что, по сути, означало для экипажа верную смерть. Беринг умер, оставив ослабленных цингой спутников безрадостно доживать свои дни в этом унылом месте[21].

Вскоре они обнаружили огромное, медлительное, доселе неизвестное животное, обитавшее на мелководье. Размеры этого громадного, похожего на ламантина существа поражали воображение: под десять метров в длину и шесть в обхвате. Животные неторопливо плавали в густых зарослях ламинарии, пощипывали слоевища этих бурых водорослей, точно коровы, и фыркали, как кони, никого не боясь и ничего не подозревая.

Голодные люди приладили крюки к канатам. А потом напали на одну из мирно пасущихся морских коров. Раненое животное сопротивлялось крайне вяло и то лишь из-за боли, но его обычно неторопливые приятели кинулись на помощь. «Одни пытались перевернуть шлюпку, тараня ее снизу, другие наваливались на канат, стараясь разорвать его», – писал Стеллер.

Тридцать человек с берега тащили этого гиганта из воды. Предполагаемый вес – восемь тонн. Морская корова была создана для того, чтобы пастись на подводных лугах, но у нее нашелся один существенный недостаток: ее вкус понравился открывшим ее людям. Они с восторгом отмечали, что мясо взрослых животных действительно напоминает говядину, молодняк на вкус может сравниться с отменной телятиной, а жир похож на масло сладкого миндаля.

Казалось, само Провидение послало им это никому не известное животное, чтобы выходить больных, потерпевших кораблекрушение людей и вернуть им здоровье. Эти исполины были столь безобидны, что Стеллеру, по его собственному признанию, иной раз удавалось погладить их. Позже он писал: «Весной они предаются плотским утехам, будто люди». После «долгой любовной прелюдии» самка, «за которой неотрывно следует самец, не спеша плавает из стороны в сторону, а когда не в силах больше терпеть, поворачивается на спину… и тогда они сливаются в объятиях».

Под руководством штурмана Вакселя и Стеллера восстановивший силы экипаж построил небольшое судно из обломков пакетбота и завершил экспедицию. Выжившие с упоением рассказывали о богатстве природных ресурсов Берингова моря и Аляски и о необъятных и кротких морских коровах, чье сочное мясо было очень питательно. Следующие два десятилетия многочисленные рыбаки и охотники – в целом более 100 человек – оставались зимовать на острове Беринга. А многие суда, путешествовавшие из России на Аляску, заходили сюда, чтобы запастись мясом морских коров.

В 1755 году русский геолог по фамилии Яковлев, который занимался разведкой месторождения медной руды, понял, что убивать морских коров больше нельзя. Но его петиция осталась без ответа. Стеллер описал внутренние органы животного, взвесил его 16-килограммовое сердце. Однако бессердечность человека привела к полному исчезновению морской коровы спустя 27 лет после первой встречи с европейцами. К 1768 году от стеллеровой коровы остались одни воспоминания.

Как, впрочем, и от самого Стеллера. Во время затянувшейся сухопутной части маршрута 37-летний ученый заболел горячкой и умер. Годом позже в Санкт-Петербург доставили его архив и собранную им коллекцию природных экспонатов, среди которых были «большие чайки», и натуралисты определили, что это неизвестный науке вид альбатросов.

Но задолго до Стеллера эти большие птицы были хорошо знакомы коренным народам Америки, населявшим прибрежные районы. Благодаря тому, что этот вид альбатросов чаще других держится близко к суше, люди встречали их у побережья, на островах, в бухточках и в дельтах рек. В проливах между островами алеуты при помощи копий охотились на этих внушительных птиц. А в северных областях Берингова моря охотники ловили их у кромки образовавшегося на поверхности воды льда. Их кости, в изобилии найденные в местах стоянок алеутов и индейцев от берегов Аляски до юга Калифорнии, указывают на то, что альбатросов нередко употребляли в пищу. А в рационе жителей Алеутских островов эти птицы преобладали над другими. Алеуты охотились на альбатросов вплоть до XIX века, когда добыча перьев смела их гнездовые колонии с лица Земли.

Профессор Аляскинского университета Рик Стайнер красноречиво охарактеризовал белоспинного альбатроса как «пожалуй, самого сногсшибательно красивого из всех альбатросов». И даже если согласиться с утверждением Оскара Уайльда, что красота чаще всего бывает в глазах самого смотрящего, у белоспинного альбатроса в дополнение к этому много превосходных качеств. Он самая крупная птица на севере Тихого океана. Когда-то его будущее вызывало самые серьезные опасения, несколько лет его даже считали вымершим. Взрослые особи, как изысканно описывает их Стайнер, облачены «в великолепный набор цветов, который складывается из характерной позолоченной головки, сверкающего розового клюва с бирюзовым кончиком и черной обводки вокруг его основания, коричневого, черного и белого оперения на крыльях и розовато-серых лап. Их перья – всего примерно пятнадцать тысяч – поигрывают на ветру, будто густой мех». Как и у странствующих альбатросов, их наряд светлеет с годами.

Давным-давно белоспинные альбатросы встречались по всей северной части Тихого океана, от Тайваня до берегов Японии, Кореи и России и от Аляски на юг, до Нижней Калифорнии. В начале XIX века китобои время от времени привозили белоспинных альбатросов в Эдо, где их мясо часто продавали под названием okino-tsuru (от яп. «морской журавль»).

В те годы белоспинные альбатросы во множестве гнездились примерно на десятке островов к юго-востоку от Японии и вокруг Тайваня. Среди них были принадлежащий Японии остров Торисима, расположенный приблизительно в 650 километрах от Токио; остров Китаносима на севере архипелага Бонин; острова Китадайто, Минамидайто и Окидайто в составе островов Дайто (или Бородино); острова Минамикодзима, Коби и Уоцури, входящие в состав архипелага Сенкаку в Восточно-Китайском море, и, вероятно, остров Ио в архипелаге Кадзан. Их колонии были и на Пескадорских островах в Тайваньском проливе. В 1894 году путешественник, посетивший Пескадорские острова, писал, что небо над кораблем «буквально кишело» белоспинными альбатросами.

Но самая большая колония белоспинных альбатросов находилась на Торисиме, чье название переводится как Птичий остров.

В 1887 году люди основали на Торисиме первое поселение: 40 мужчин и женщин прибыли сюда только для того, чтобы убивать альбатросов ради перьев. Они c прилежанием и беспощадностью выполняли свою работу с мая по октябрь, в сезон гнездования альбатросов, а в перерывах между этим кое-как поддерживали свой скудный быт непритязательным земледелием и рыбалкой. За 1890-е годы деревушка разрослась, и к началу XX века уже около сотни жителей острова зарабатывали себе на жизнь истреблением птиц. Они построили узкоколейку, чтобы отвозить птиц на переработку. Пернатых ощипывали, из их тушек вываривали жир, а оставшиеся кости перемалывали на удобрение. Ничто не пропадало даром, кроме самих альбатросов.

В 1889 году, когда заготовка пера вновь шла полным ходом, на Торисиму приехал человек по имени Тору Хаттори и провел здесь три месяца. Он застал здесь обильные скопления белоспинных альбатросов и описал, как обращаются с ними люди: «Скрывающихся в тростнике птиц приходится брать в кольцо, но те из них, что сидят на гнездах, легко подпускают к себе. Их убивают ударами дубинки по голове, и за день один работник легко справляется с парой сотен птиц». Далее он пишет: «При приближении человека птицы только сердито щелкают клювами, но гнезд не оставляют. Мы не смогли заставить их бросить гнезда, даже запалив траву вокруг них; они оставались на месте и после того, как огонь перекидывался на их оперение».

Хаттори, должно быть, испытывал смешанные чувства, потому что птицы его явно тронули. «Издалека альбатросов легко спутать с кружащими в воздухе снежинками. Когда они парят в вышине, то плывут, точно белые барашки волн, – зрелище поистине завораживающее». Итог своей поездки он выразил следующими словами: «Погостив на этом уникальном острове в окружении моих друзей-альбатросов, я испытал чувство глубокой привязанности к ним, с которым и писал этот рассказ».

Каждый альбатрос приносил по сто с небольшим граммов перьев. В тот год, когда Хаттори написал о своих друзьях-альбатросах, с острова вывезли 39,2 тонны перьев – 300 000 особей в пересчете на птиц.

Охота еще только начиналась.

Поселение на Торисиме, экономика которого всецело строилась на истреблении альбатросов, постепенно увеличилось до 300 человек. И в отдельные годы поставки пера, по некоторым данным, достигали 350 тонн. Это соответствовало 2 800 000 птиц. В то время альбатросов притесняли по всему Тихому океану, и белоспинные альбатросы подверглись жесточайшим атакам во всех своих колониях. По оценкам выдающегося японского орнитолога Ёсимаро Ямасины, с 1887 по 1902 год охотники за перьями убили около 5 миллионов альбатросов.

Как говорит Рик Стайнер, согласно буддийскому мировоззрению, за ними образовался «огромный кармический долг». В августе 1902 года они расплатились сполна. По окончании сезона гнездования, когда все птицы улетели в море, произошло извержение вулкана, и все жители острова погибли, не успев даже проснуться. Это событие стало известно под названием «Месть альбатроса».

Не усвоив урока и – что удивительно и прискорбно одновременно – не веря предрассудкам, которые в свете случившегося «реванша» могли бы отпугнуть не столь рациональные умы, новые поселенцы и рыбаки и дальше продолжали бывать здесь наездами. И хотя популяция альбатросов изрядно сократилась, по возвращении люди принялись убивать птиц с новой силой.

К этому моменту все остальные колонии белоспинного альбатроса были уничтожены.

Ёсимаро прибыл на Торисиму в 1929 году. Он застал здесь около 2000 взрослых особей белоспинного альбатроса и меньше сотни птенцов, после чего заключил, что люди забирают яйца из гнезд. Он писал: «Я стал свидетелем жуткой бойни, вид которой был невыносим. То, что там происходило, называется именно бойня». Вспомнил он и о гнездовьях темноспинных альбатросов, разграбленных все теми же «флегматичными и хладнокровными японскими работниками», и добавил, что «надеется положить конец подобным удручающим инцидентам в Японии».

Ёсимаро Ямасина происходил из знатного рода и был влиятельным человеком. Он сдержал слово и по прибытии в Токио добился запрещения охоты на Торисиме сроком на десять лет, начиная с января 1933 года. Но ровно за месяц до начала действия ограничений все птицы неожиданно пропали. Обитатели острова списывали их исчезновение на непогоду. Но некий мистер Фудзисава, учитель местной школы, сообщил, что в декабре 1932 года поселенцы, которые знали о том, что остров скоро станет птичьим заповедником, убили более 3000 альбатросов.

И все-таки несколько птиц оставались в живых, когда защищающий их закон вступил в силу. Новый порядок пришелся не по вкусу охотникам. Весной того же года последние в мире взрослые особи белоспинных альбатросов увидели, что к острову подплывают люди, и вскоре его склоны опустели.

В 1939 году произошло новое мощное извержение вулкана. И хотя на этот раз погибло всего два жителя острова, потоки лавы заполнили единственную бухту, на месте которой с тех пор возвышается грозный зазубренный вал из черных вулканических глыб. Остров стал неприступен и необитаем.

Последнюю слабую надежду связывали с тем, что птенцы, вылупившиеся за несколько лет до окончательной бойни, встали на крыло и выжили в бескрайних морских просторах. Этот выводок должен был вернуться обратно не раньше 1940-х годов. Если это случилось, то, вместо того чтобы застать здесь сотни тысяч исполняющих брачные танцы и галдящих сородичей, они обнаружили только продуваемые ветрами безмолвные скалы да ритмичный рокот волн у их подножья.

Во время Второй мировой войны вплоть до 1945 года на Торисиме базировался гарнизон японского флота, состоявший из 300 военнослужащих. В то время здесь был замечен единственный альбатрос. Был ли он последним?

В 1946 году Япония построила на далекой Торисиме метеостанцию. Ее сотрудники не обнаружили на острове альбатросов. Зато они обратили внимание на сизых качурок (Oceanodroma furcata), которые ночами прилетали на остров в огромных количествах – их привлекал яркий свет огней – и из которых без особого труда получался вкусный ужин, стоило только разжечь костер после захода солнца и дождаться, когда птицы залетят в него.

В 1949 году Оливер Остин-мл., американский орнитолог, живущий в Японии, тщетно пытался найти хоть какие-то признаки существования белоспинных альбатросов. Не обнаружив ни одного из них, он заключил, что вид вымер. Он писал: «Вероятность, что кто-то из этих прекрасных птиц до сих пор остался в живых, ничтожно мала. …И все же остается надежда, что где-нибудь в неизвестном нам уголке мы вновь обнаружим этот вид. …Вполне может оказаться, что альбатрос Стеллера стал очередной жертвой человеческого легкомыслия и алчности».

Шестого января 1951 года у директора метеостанции Сёдзи Ямамото был выходной, утро выдалось чудесным, и он решил еще раз обойти остров. Осматривая усыпанные пеплом склоны Торисимы, он с удивлением обнаружил десять крупных призрачно-белых птиц. Ямамото опрометью бросился на станцию, чтобы свериться со справочником. Да, это были белоспинные альбатросы – они воскресли из мертвых.

В 1954 году сфотографировали уже 13 белоспинных альбатросов. Когда они вернулись вновь, их было около 40, включая оставшийся в море молодняк. Сорок. Если изначально их насчитывалось 5 миллионов, то выжила только одна птица из каждых 125 000. И даже если допустить, что численность белоспинных альбатросов составляла миллион особей, 40 – это меньше половины сотой доли процента, что статистически равно нулю. Но с биологической точки зрения разница между нулем и сорока – это разница между забвеньем и надеждой, между прошлым и будущим.

Когда в 1954 году вернувшиеся буквально из небытия белоспинные альбатросы отложили целых семь яиц, это случилось, по всей видимости, впервые за прошедшие 20 лет. В 1958 году Япония объявила белоспинного альбатроса «памятником природы». Персонал метеостанции относился к альбатросам с благожелательностью дворецкого вплоть до самого закрытия станции в 1965 году, к которому привели частые землетрясения и угроза нового извержения вулкана.

В 1976 году Торисиму впервые посетил доктор Хироси Хасегава. Вместо печального зрелища, которое он ожидал здесь увидеть, ученый обнаружил несколько десятков альбатросов, полных жизненных сил и энергии. С тех пор их благополучие стало для него делом жизни. Можно сказать, что, подобно альбатросам, прилетающим на родные острова после долгих лет странствий по морям, он ощутил вдруг родство с этим местом.

Хироси Хасегава был воспитан в буддистской традиции. Он считает Торисиму священным островом, чем-то вроде храма; да и может ли быть иначе, когда от этого места зависит существование целого вида живых существ? Поскольку Хироси осознает святость этой земли, он видит в ней перспективы. «Моя обязанность – сберечь этот вид», – сказал он однажды. На самом деле это обязанность каждого из нас, просто Хироси отчетливей, чем кто-либо в Японии, да и во всем мире, услышал зов и начал действовать.

Численность белоспинных альбатросов была так невелика, что с 1940 по 1991 год по всему океану от берегов Японии до Калифорнии их наблюдали всего один раз в год. И только одного белоспинного альбатроса обнаружили в период с 1975 по 1992 год во время полномасштабных обследований территории площадью 15 000 квадратных километров у берегов Аляски – там, где коренные жители по традиции охотились на птиц с каяков.

Хироси помогал птицам и поддерживал их. По словам Рика Стайнера, он в прямом смысле слова стал автором «одного из самых удивительных воскрешений в истории птиц». Поскольку крутые склоны вулкана покрывал мягкий слой пепла, по которому яйца скатывались вниз, Хироси пересадил на них кустики местной травы и построил десятки ровных насыпей, где птицы могли бы устраивать свои гнезда. Он спроектировал систему канавок и дамб, по которым потоки дождевой воды во время ливней и оползней обходили бы гнездовья, не смывая гнезд и не убивая птенцов. Он расставил макеты альбатросов и включал запись характерных для периода ухаживаний звуков на не заселенных птицами участках острова, где поверхность и растительность лучше подходили для безопасного гнездования. До того как в середине 1970-х годов Хасегава посвятил себя этой работе, потомство выводили всего 75 альбатросов. К концу столетия уже 400 взрослых особей (200 пар) высиживали по 75 птенцов ежегодно. Их общая численность вместе с молодняком превысила 1500 птиц и продолжает увеличиваться на 7 % в год. Честь и хвала вам, Хироси!

В 1987 году, ровно через 100 лет после того, как заготовители пера высадились на берег в самую гущу птичьего базара, Хироси взобрался на склоны островного вулкана, чтобы совершить небольшой обряд, который Рик Стайнер охарактеризовал как «нечто среднее между извинением и молитвой». Собрав немного костей альбатросов, которые были разбросаны повсюду на земле, он аккуратно сложил их на большом валуне рядом с двумя пирамидками из камней, зажег свечи и благовония и преклонил колени. В качестве подношений душам миллионов умерших альбатросов он налил на камень соленой воды и разложил сушеных кальмаров и летучую рыбу.

Согласно буддистской философии, каждое действие влечет за собой последствия, и не только для тех, на кого оно направлено, но и для самого исполнителя. Если мы относимся к окружающему миру без почтения и уважения, то и в ответ получим то же самое. Как однажды сказал Стайнеру Хироси, «наша обязанность – создать новый мир». По-моему, отличная мысль.

Для белоспинных альбатросов надежды на будущее почти полностью связаны с Торисимой; правда, в начале 1970-х несколько птиц вернулись на острова Сенкаку недалеко от Тайваня, и теперь там тоже есть небольшая колония. Тем не менее факторы риска до сих пор слишком высоки. Несмотря на чудесное воскресение из кажущегося небытия, белоспинные альбатросы по-прежнему крайне уязвимы. Торисима остается действующим вулканом, в котором теплится лава, и извержение, вероятно, случится вновь. Но, может статься, после длившихся полвека тяжких испытаний вулкан смилостивится над Хироси и альбатросами и не станет пока нарушать их покой.

Хасегава с надеждой пишет о том, что «эта внушительная птица когда-нибудь вновь будет с завидной регулярностью попадаться на глаза в прибрежных районах своего обширного морского ареала», включая «прекрасные длинные гирлянды островов, простирающиеся вдоль западного края Тихого океана». Полное восстановление популяции займет около двух столетий. Хироси Хасегава уже не увидит этого. Но я загадал желание: пусть, завершив очередной жизненный цикл, он переродится и вернется в мир, чтобы посмотреть на шумные колонии альбатросов. И подобно тому как множится птичье племя, пусть процветает и родственная им душа Хироси Хасегавы, пусть ради нашего общего блага появляется больше таких людей, и тогда общими усилиями мы и правда построим новый мир.

С 1981 года белоспинные альбатросы время от времени наведываются на Северо-Западные Гавайские острова. Одна из птиц даже высиживала потомство на атолле Мидуэй, а двух других заметили за исполнением брачных танцев, что подарило нам отрадную надежду на возникновение новой колонии.

И тем не менее белоспинный альбатрос все еще в опасности, поэтому в Службе охраны рыбных ресурсов и дикой природы постановили, что если от уполномоченных наблюдателей поступают сообщения о гибели двух и более птиц в рыболовных снастях аляскинских промысловиков, то они закрывают сезон для всей флотилии. Коммерческое рыболовство наносит немалый ущерб дикой природе, но по иронии судьбы ничто так не довлеет над промысловой флотилией, как проблемы этих птиц, возникшие в результате погони за их перьями. В субантарктическом поясе Южного океана, где популяции альбатросов неуклонно сокращаются как раз из-за ярусного рыболовства, эффективного контроля над промыслом нет.

Марк Ландстен все это понимает, но здесь, в гавани Сьюарда, на палубе своего судна «Масоник» он говорит мне, что «перестал бороться и научился любить белоспинного альбатроса».

В лице Ландстена белоспинный альбатрос обрел еще одного сторонника и ревнителя своих интересов. На Аляске Марк был в числе первых, кто ратовал не только за разработку методов ярусного лова, но и за принятие регламента, направленного на снижение смертности морских птиц. Я благодарен ему за усилия, потому что, во-первых, это сильно облегчает жизнь белоспинным, темноспинным и черноногим альбатросам; во-вторых, аляскинская флотилия стала единственным в мире сообществом промысловиков, которое инициировало принятие мер по предотвращению случайной гибели птиц; и, наконец, он остановил войну с природоохранными организациями. Из-за гибели птиц флотилия, в состав которой входит судно Ландстена, оказалась между молотом и наковальней. Все шло к тому, что ограничения наложат извне. Поэтому Марк помогал искать решения, которые будут одинаково выгодны и птицам, и рыболовам. Теперь же он хочет показать всем, что ярусный лов отнюдь не всегда представляет угрозу для птиц. В качестве подтверждения он предлагает любому желающему лично удостовериться в действенности его усилий по решению проблемы и отправиться с ним в рейс, чтобы своими глазами увидеть, как все устроено. И я здесь именно для этого.

Промысловые суда используют два вида ярусов: поверхностные и донные. Оба они представляют собой многокилометровые шнуры, к которым крепятся сотни поводцов с крючками и наживкой. Длина поверхностных ярусов может составлять от 50 до 130 километров; на борту они хранятся намотанными на огромную катушку. Такие ярусы дрейфуют вслед за судном. Ими ловят меч-рыбу и тунца. Их использование основательно истощило по всему миру популяции меч-рыбы и марлинов, а вместе с ними и многих видов акул. Кроме того, их случайными жертвами зачастую становятся мелкая рыба, редкие виды черепах и морские птицы.

Марк использует донные ярусы, которые обычно намного короче поверхностных и крепятся ко дну якорями. Побочный улов таких ярусов ниже, и, в отличие от донных тралов, которые разрушают дно, соскабливая с него все живое, они относительно безопасны для экосистемы моря, если, конечно, на дне не растут ветвистые кораллы. При их использовании птицы гибнут в основном из-за того, что пытаются ухватить наживку перед тем, как ярус уйдет под воду.

В северной части Тихого океана под флагом США работают две флотилии ярусников: гавайские суда ловят меч-рыбу и тунца, а аляскинские промысловики вроде Марка добывают донные породы рыб, среди которых угольная рыба, белокорый палтус и тихоокеанская треска (Gadus macrocephalus). Трудно себе представить, но на Аляске за борт ежегодно закидывают около 170 миллионов крючков. Гавайская флотилия, которая в 1990-е годы обходилась 15 миллионами крючков в год, сильно отстает от аляскинской, но соотношение погибших альбатросов к количеству крючков там в 25 раз выше.

Различия в показателях объясняются тем, что поверхностные ярусы легче по весу и погружаются под воду достаточно медленно. До недавнего времени, когда гавайским ярусникам не требовалось предпринимать что-либо, чтобы избегать гибели птиц, они убивали примерно 1800 черноногих и 1400 темноспинных альбатросов в год. В начале нового тысячелетия природоохранные группы обратились в суд с требованием защитить альбатросов и находящихся под угрозой исчезновения морских черепах; разбирательство закончилось ограничениями на использование рыболовных снастей и закрытием для промысловой флотилии значительной части акватории (в дополнение к введенному ранее запрету, связанному с защитой тюленя-монаха). После этого некоторые владельцы ярусников решили покинуть Гавайи и направились в гавани Калифорнии, унося с собой неприятности.

На крючки аляскинских судов попадается приблизительно 600 черноногих, 700 темноспинных – по некоторым оценкам, эти данные занижены – и один белоспинный альбатрос в год. И это только то, что известно; контролирующие организации до сих пор не удосужились наладить сбор информации по птицам с судов, специализирующихся на палтусе, а они между тем забрасывают в океан по 30 миллионов крючков в год, что составляет 18 % от общего объема промысла. В придачу к альбатросам аляскинские рыболовы утопили 13 000 чаек и глупышей. (Гавайским сделать этого не удалось только потому, что такие птицы не водятся в теплых водах близ экватора.)

Американские суда работают среди плотных скоплений альбатросов. Но они не одни в океане. Кроме них здесь встречаются японские, тайваньские, канадские, российские, китайские и корейские ярусоловы. В международных водах Соединенные Штаты представляет около 125 судов, ведущих лов поверхностными ярусами. Примерно столько же их у Китая, у Кореи этих кораблей 150, а такие страны, как Япония и Тайвань, имеют в своем распоряжении по 1600 ярусоловов каждая. Никто не знает, сколько птиц они губят ежегодно. В лучшем случае – и по самым грубым оценкам – их примерно 30 000. Если эти цифры близки к истине и особенно если большая часть погибших птиц – альбатросы, то это значимый показатель. Недавние подсчеты показали, что для черноногих альбатросов потеря более 10 000 особей в год – большое испытание: их численность тут же идет на спад. Но даже из имеющейся у ученых неполной информации ясно, что при добыче тунца и меч-рыбы гибнет куда больше птиц – и это не считая жертв донных ярусов, которыми ловят палтуса и треску, и пернатых, умерших от естественных причин. Для морских обитателей ярусы все равно что минные поля посреди богатых пастбищ.

* * *

Когда-то странствия по морям спасли альбатросов от полного истребления. Сегодня самым безопасным местом для многих из них стала суша, на которой они проводят всего 5 % времени. В прошлом, в годы охоты и убийств на суше, печальная участь еще могла миновать отдельные острова, гнезда и птиц. Но в наши дни каждый из альбатросов, где бы ни было расположено его гнездо, имеет все шансы погибнуть на рыболовном крючке. Если это случится в то время, когда в гнезде его ждет птенец, малыш умрет от голода.

С годами бороздящих океан ярусников становится все больше, будто морщин на стареющем лице. Многие из существующих на сегодняшний день ярусных флотилий были основаны после окончания Второй мировой войны, но есть и те, что появились только в 1990-е годы. Теперь они забрасывают в Южный океан 160 миллионов крючков. На севере Тихого океана только с японских кораблей в воду погружается по 130 миллионов крючков в год. Мы с вами уже знаем, что близ Аляски и западного побережья Канады дно моря ощетинилось 200 миллионами крючков. Мировой показатель звучит впечатляюще: порядка 1 100 000 000 крючков в год.

Общая численность всех видов альбатросов, включая молодняк, составляет приблизительно 10 миллионов особей. Арифметика проста. Только галапагосские альбатросы, которых, похоже, не особо привлекают корабли, не подвержены негативному влиянию ярусного рыболовства. Для всех остальных оно стало настоящим бедствием. И если мы не предпримем простых шагов к решению этой проблемы, настанет день, когда на крючке окажется последний альбатрос.

Те самые свойства, что помогают альбатросам выживать в дикой природе, делают их уязвимыми в мире людей. Исключительно долгая жизнь, чрезвычайно низкая смертность среди взрослых особей и довольно позднее наступление половой зрелости имеют неожиданные последствия: если смертность взрослых птиц увеличится на 3 %, то в течение следующих 20 лет популяция сократится вдвое. Возможно, вы считаете, что альбатросы могут компенсировать избыточную гибель, начав откладывать больше яиц или тщательнее ухаживая за птенцами. Но это не так. У них не хватит на это ни времени, ни пищи.

Ежегодно на ярусах погибает до 100 000 альбатросов и множество тайфунников. Исследование новозеландского орнитолога доктора Сэнди Бартла и его коллег свидетельствует о том, что за последнее время отдельные колонии альбатросов сократились вдвое, а некоторые и в пять раз.

Коммерческое рыболовство, которое приносит альбатросам столько бед, является источником и двух других проблем. Первая состоит в том, что рыбный промысел нанес тяжелый урон популяциям южноавстралийского голубого (синеперого) тунца (Thunnus maccoyii). Вкусы японцев и их готовность платить космические суммы за гигантских голубых тунцов превратили эту рыбу в весьма ценный объект торговли – и недооцененный биологический вид. В середине 1990-х годов южноавстралийского голубого тунца весом 325 килограммов продали на аукционе за 83 500 долларов – это почти 257 долларов за килограмм. Но мы с вами живем в новом, еще более великом тысячелетии, поэтому 5 января 2001 года пойманный у берегов Японии южноавстралийский синеперый тунец массой 201 килограмм был продан за 137 000 долларов. Одна штука. 860 долларов за килограмм. Оптом. Кто же не захочет повторить такой успех! Ежегодно в тех местах, где ареалы обитания южноавстралийского голубого тунца и альбатросов совпадают, рыболовы забрасывают в воду по 100 миллионов крючков. Эта рыба так высоко ценится на рынках Японии, что ее усиленно истребляют везде, где она обитает: в Тихом, Атлантическом, Индийском и Южном океанах, а также в Средиземном море. Исследование, проведенное в середине 1990-х годов австралийским ученым доктором Розмари Гейлс, показало, что вылов одного только южноавстралийского голубого тунца стал причиной сокращения мировой популяции альбатросов примерно в два раза.

Вы когда-нибудь слышали модное название «чилийский сибас», которое вошло в обиход в середине 1990-х годов? Самое интересное, что такой рыбы на самом деле не существует. Под видом чилийского сибаса продают два вида рыбы: патагонского (Dissostichus eleginoides) и антарктического (D. mawsoni) клыкачей, которые живут в глубинах холодных субантарктических вод. И добывают их не только у берегов Чили, но и по всему Южному океану – именно там, где расположены гнездовые колонии большинства альбатросов. Многие суда ведут промысел незаконно, не имея на то лицензии, браконьерствуя в охраняемых водах или же намного превышая выделенную им квоту. В Антарктике браконьеры вылавливают в два раза больше рыбы, чем рыболовы, действующие на законных основаниях. Из-за них смертность морских птиц здесь выше, чем где бы то ни было еще. Возлагая вину за недавнее резкое сокращение фолклендской колонии чернобровых альбатросов на присутствие ярусных флотилий близ берегов Патагонии, глава группы мониторинга популяции доктор Ник Хейн сказал: «Во всем мире незаконный и нерегулируемый промысел пагубно сказывается на этих птицах». Каждый раз, когда мы покупаем такой улов, браконьеры получают от нас финансовую поддержку.

Пиратские суда, которые нередко ходят под флагами нуждающихся в финансовой помощи стран, где на исполнение регламентов смотрят сквозь пальцы, никак не назовешь лайнерами класса люкс. На большинстве из них слыхом не слыхивали о правах рабочих. Команды, чаще всего многонациональные, состоят из угрюмых, нуждающихся в деньгах мужчин, которые находятся вдалеке от дома и близких. Бригадиром на рыбозаготовке может быть кореец, а экипаж – состоять из вьетнамцев, тайваньцев и индонезийцев. Иногда члены экипажа проводят на борту по два года, и все это время им запрещено спускаться на берег в портах. Мыться обычно приходится холодной водой, а одежду стирать, буксируя ее на веревке за кораблем. Случается, бригадиры бьют и унижают подчиненных, они вполне могут приструнить того, кто, по их мнению, работает спустя рукава, отвесив ему оплеуху.

Когда австралийский патруль наткнулся в своих водах на зарегистрированное в Того испанское судно, команда которого состояла из 44 человек, им пришлось преследовать пиратов целых десять дней, преодолев при этом 4000 километров. С помощью трех южноафриканских военных кораблей браконьеров наконец-то удалось поймать недалеко от Кейптауна; на борту было 100 тонн незаконно выловленного клыкача стоимостью в полмиллиона долларов. Позже в районе архипелага Кергелен команда Greenpeace обнаружила еще один испанский корабль – на сей раз под флагом Белиза, – который ранее уже арестовывали за нелегальный промысел в водах Австралии; поймать браконьеров удалось только после 16 дней погони, преодолев 5500 километров. Когда судно зашло в порт Маврикия, местные власти обнаружили на борту незаконно пойманного клыкача и отказали в разгрузке. Тогда владельцы просто переименовали корабль и отправили его в новый рейс.

С каждым днем растет число международных соглашений, направленных на борьбу с нелегальным рыболовством, существуют разрешительные документы на добычу рыбы, без которых невозможно реализовать улов на рынке. Но вопрос по-прежнему стоит довольно остро, и на нелегальные, нелицензированные и незарегистрированные промысловые суда приходится четверть объемов мирового рыбного промысла.

Мириады крючков, варварские набеги на океан, нелегальное и бесконтрольное рыболовство привели к тому, что среди пернатых именно семейству альбатросов грозит самая большая опасность. По оценкам Международного союза охраны природы и природных ресурсов, под угрозой находится 83 % видов альбатросов, в то время как в целом у птиц этот показатель не превышает 11 %. С середины 1960-х годов мировая популяция альбатросов сократилась примерно на 40 %. Выдающийся британский орнитолог Джон Кроксолл, который посвятил свою жизнь исследованиям и сохранению морских птиц, выразил обеспокоенность их судьбой: «Тяжело об этом говорить, но есть все основания полагать, что на сегодняшний день половина популяций альбатросов идет на убыль, а те из них, что показывают рост или стабильность, всего лишь восстанавливаются после предшествующих потерь». Розмари Гейлс, специалист по альбатросам из Австралии, заключила: «Будущее альбатросов весьма туманно».

Позволю себе не согласиться с ними.

И на то есть причина. Благодаря серьезным усилиям в наши дни многое меняется. Если раньше на островах велась безжалостная охота на птиц, то теперь находиться там для них безопасно. Сейчас главная угроза исходит от ярусного рыболовства, но в тех районах, где количество судов сокращается, численность альбатросов начинает постепенно расти. Например, колонии странствующего альбатроса на островах Крозе и Кергелен в Индийском океане, которые в период между 1960-ми и 1990-ми годами уменьшились наполовину, начали восстанавливаться после того, как рыболовные суда покинули основные кормовые территории этих птиц (предварительно истребив здесь южноавстралийского голубого тунца). За тот же период на островах Антиподов численность альбатросов увеличилась с 800 до 5000 пар – до сих пор ни один вид этих птиц не знал столь быстрого прироста популяции. Количество белоспинных альбатросов стабильно увеличивается на 7 % в год. На полное восстановление каждого из видов может уйти немало времени, а другие до сих пор находятся в опасности, но не стоит забывать, что еще недавно дела у этих птиц были в плачевном состоянии, а теперь все изменилось к лучшему. Стоит только нескольким хорошим людям приложить усилия, как за ними потянутся остальные, и тогда многие проблемы начнут решаться, что в итоге приведет к успеху.

Проходившая в 1996 году всемирная конференция Международного союза охраны природы и природных ресурсов, в которой приняли участие около 3000 человек из 144 стран, стала крупнейшим экологическим мероприятием Саммита Земли в Рио-де-Жанейро. Принятие простой резолюции, призывающей страны к активным действиям по снижению смертности морских птиц в процессе ярусного лова, стало первым скоординированным шагом мирового сообщества, направленным на их спасение от случайной гибели. Северо-Тихоокеанская ассоциация предприятий ярусного промысла, членом которой является Марк Ландстен, заявила, что поддерживает резолюцию, готова модифицировать методику лова для защиты морских птиц и будет добиваться принятия законов, обязывающих суда использовать приспособления для отпугивания пернатых. И они сдержали свое обещание после конференции. Там также присутствовали официальные представители 75 государств, и большинство из них проголосовали за принятие резолюции по птицам – исключение, как и следовало ожидать, составили Япония и Панама. (Япония регулярно подрывает деятельность международных природоохранных институтов: вступает в них как полноправный участник, а после, пользуясь экономическими рычагами, принуждает другие страны – в основном небольшие островные государства – проголосовать против предложений по усиленной защите дикой природы, особенно когда речь заходит об океане. Явно заметны попытки японцев добиться отмены запрета, который был введен Международной комиссией по промыслу китов, на вылов этих млекопитающих. Невзирая на него, Япония давно убивает сотни малых полосатиков (Balaenoptera acutorostrata) в год, а недавно принялась еще и за полосатика Брайда (B. edeni) и кашалота (Physeter macrocephalus). Объясняя убийства китов научными целями, японцы тем не менее продают их мясо. В 2001 году журнал Time процитировал представителя японского Департамента рыбного хозяйства Масеюку Комацу, который заявил: «Я убежден, что для океана малый полосатик всего-навсего таракан».)

Резолюция по альбатросам стала итогом длившихся долгие три года предварительных переговоров и международных встреч, прошедших по инициативе некоммерческих природоохранных организаций и фондов, среди которых были базирующаяся в США организация «Защитники природы» (Defenders of Wildlife), Международная организация по защите птиц Birdlife International, Фонд защиты окружающей среды (Environmental Defense Fund), Американское общество защиты птиц (American Bird Conservancy), проект «Антарктика» (Antarctica Project), Национальное Одюбоновское общество, Greenpeace и некоторые другие. Активную позицию занимали также правительства Новой Зеландии и Австралии. Над проектом резолюции работало всего несколько людей, и еще примерно 25 человек активно занимались ее продвижением, доказав тем самым верность данного когда-то Маргарет Мид наставления: «Никогда не сомневайтесь в том, что горстка людей способна изменить мир; на самом деле именно так всегда и происходит». Вслед за резолюцией Международного союза охраны природы были приняты новые договоренности, среди которых План действий ООН по сокращению случайного вылова морских птиц и Международное соглашение по сохранению альбатросов и буревестников. Ученые, природоохранные организации и представители нескольких государств сформировали рабочую группу по спасению северотихоокеанских альбатросов, цель которой – способствовать исследованиям и созданию нормативной базы для снижения смертности птиц при ярусном промысле во всех уголках владений Амелии. В Южном океане государства – члены Комиссии по сохранению морских живых ресурсов Антарктики (АНТКОМ), в чьи задачи входит регулирование промысловой деятельности, сократили случайную гибель птиц на 96 %, всего лишь отсрочив начало рыболовного сезона до тех пор, пока большинство из них не завершит выкармливание птенцов, а также применяя стримерные линии и другие средства отпугивания пернатых. И хотя положительные перемены коснулись только флотилий, принадлежащих государствам – членам АНТКОМ и действующих на законных основаниях, хотя план действий ООН носит рекомендательный характер и большинство стран отреагировали на него довольно вяло, хотя спасение птиц требует вовлеченности экипажей кораблей, находящихся далеко от берега, многое свидетельствует о том, что движение потихоньку набирает обороты и что в конце тоннеля наконец-то забрезжил свет.

Как объясняет мне Марк, с главной угрозой для альбатросов – рыболовными ярусами – теперь легко можно справиться по всему миру. Для этого требуется только готовность капитана – я здесь именно для того, чтобы воочию убедиться в этом. Скоро я все увижу своими глазами.

Из-за плохой погоды выход в море откладывается на пару дней, и экипаж во главе с Марком наслаждается роскошью, недоступной во время плавания. Еще несколько лет назад в короткий сезон промысла суда соревновались друг с другом за скромный улов и вынуждены были работать в любую погоду. Теперь же в рулевой рубке «Масоник» капитан Ландстен рассуждает о стихах Эмили Дикинсон и Сильвии Плат. Вынужденный два десятилетия выживать в суровейших и опасных условиях, Марк стал чуток к поэтическому слову.

На прошлой неделе он был в тысячах километров отсюда, в Массачусетсе, зашел там в книжный магазин и купил несколько сборников стихов. В Бостон он приехал по приглашению Национального научно-исследовательского совета, чтобы принять участие в обсуждении методов управления рыбным хозяйством.

– В Новой Англии никак не могут взять в толк, отчего у нас на Аляске еще не перевелась вся рыба, – говорит Марк. – Мы им объясняем: мы строго придерживаемся квоты, чтобы на следующий год тоже что-нибудь осталось. Они ведут себя так, будто не понимают, к чему все это. И вот полюбуйтесь теперь, что у них там творится.

Марк считает, что промысел угольной рыбы (которую еще называют черной треской) и тихоокеанского палтуса налаживается. А вот атлантическая треска (Gadus morhua) и атлантический белокорый палтус (Hippoglossus hippoglossus) стали жертвами жутких гонок на выживание, которые им устроили рыболовы из Новой Англии. Популяции обоих видов, истощенные десятилетиями чрезмерного лова, терпят настоящее бедствие по всей территории Атлантики, достигнув самых низких показателей численности у побережья Новой Англии, в Приморских провинциях Канады и на севере Европы. Впрочем, люди тоже поплатились за это: рыбацкие поселки пришли в упадок, тысячи когда-то довольных жизнью семей потеряли единственный источник дохода, а значительные территории океана теперь закрыты для промысла, и остается только надеяться, что однажды численность рыбы восстановится.

Марк – один из главных сторонников нового подхода к управлению рыбным хозяйством, который заключается в выделении индивидуальных квот на вылов рыбы. В некоторых странах промысел по-прежнему носит нерегулируемый характер: он доступен всем желающим и ограничен лишь количеством пойманного. Результаты, как и следовало ожидать, удручающие: рыба исчезает, а рыбаки нарушают границы запретных зон. В наши дни рыболовецкие предприятия и флотилии все чаще работают по регламенту. Обычно в коммерческом рыболовстве устанавливается ограничительная квота. Когда все суда совместно достигают обозначенного предела, промысловый сезон закрывается для всех участников. Поэтому каждый экипаж старается выловить как можно больше рыбы до того, как общая квота будет исчерпана и работа остановится. Возникающее в результате такой гонки напряженное состязание принято называть дерби. Поскольку суда соревнуются напрямую друг с другом, лоббисты от рыболовной промышленности убеждают политиков не закрывать сезон сразу или увеличить квоту, что приводит к избыточному вылову рыбы и истощению ее популяций.

В Новой Англии и Приморских провинциях Канады (как, впрочем, и во многих других местах) рыбный промысел сильно пострадал от ненасытности самих рыболовов. Чем активнее развивалась отрасль, тем сильнее политическое давление мешало контролирующим организациям прислушаться к отчаянным призывам ученых: запасы рыбы конечны. Увеличивалось количество судов, росли уловы – и вдруг ни с того ни с сего начался спад. И теперь уже сами суда и предприятия всплыли кверху брюхом. На Аляске же, несмотря на постоянный прирост флотилии, руководство отрасли четко следило за соблюдением ограничений по вылову рыбы – что было вполне разумно с их стороны, – но для этого им пришлось сократить сезон до нескольких дней. В крайних случаях ловлю палтуса открывали всего на 24 часа дважды в год. Поскольку местное руководство всегда понимало, что отрасль зависит от сохранения популяций рыбы, главным промысловым породам на Аляске ничто не угрожает. А сейчас благодаря новой системе индивидуальных квот бешеная конкуренция и абсурдно короткие сезоны остались в прошлом.

При этой системе каждому судну достается доля от общей квоты, размер которой определяют ученые. Более того, любой владелец судна может купить и продать доли целиком или по частям. И владельцы кораблей, и их капитаны, и члены экипажа могут продавать и покупать доли. Во многих районах убыточные или не приносящие достаточного дохода суда вынуждены вести добычу непрерывно, чтобы выплачивать долги, тем самым оправдывая избыточные квоты, которых добиваются лоббисты. Индивидуальные квоты позволяют рыбакам при желании продать свое участие в сезоне либо, наоборот, аккумулировать доли у себя. Для тех, кто остается в деле, консолидация означает низкую конкуренцию, обилие рыбы и высокий доход. Теперь они без всякой спешки и суеты решают, как быстро справятся с выделенной долей; гонки на выживание и состязания за улов остались лишь в воспоминаниях о давно минувших непростых временах.

Но далеко не везде рыбное хозяйство ведется подобным образом, и предложение по более широкому применению такого подхода встретило серьезное сопротивление. Его критикуют отдельные природоохранные группы и многие независимые владельцы судов. Они опасаются, что доли станут оседать у ограниченного числа игроков, корпорации начнут расти, а мелкие предприятия лишатся работы. Приводя в пример лесозаготовительные компании, которые на вверенной им территории вырубили весь лес подчистую, уничтожив его ради древесины и денег, они говорят, что передача в собственность по сути не означает хорошего управления. Тут они правы; нечто подобное вполне возможно.

Но Марк опровергает аргументы своих противников:

– Они настаивают на том, что индивидуальные квоты с правом передачи приведут к доминированию крупных корпораций, вертикальной интеграции и вытеснению частных судов. Я живое доказательство того, что этого не произойдет и что стратегия вполне жизнеспособна.

Марк рассказывает, что у них в регионе установлен лимит долей на одного участника, который гарантирует безопасность частным рыболовам. Эта мера обеспечила постоянство и профессионализм членов экипажей, придавая им уверенность в будущем. Кроме того, она помогла сохранить рыбу. В Новой Англии, где Марк встретился с сопротивлением, команды меняются чуть ли не каждый раз (порой кандидатов находят в местных барах прямо перед самым отправлением), за работу там особо не держатся, потому что борьба за улов и оскудение рыбных ресурсов сделали отрасль низкодоходной. Но от старых привычек быстро не избавишься.

– Я им с пеной у рта доказываю, насколько успешен наш подход, а они и слушать не желают, – раздраженно говорит Марк.

Существующая на Аляске система индивидуальных квот помогла сделать промысел безопасным для судов и рыболовов. Коллеги Марка часто вспоминают, что в дни дерби, когда обстановка накалялась до предела, выделенную на полгода квоту флотилия вылавливала за сутки. Конкуренция вынуждала суда выходить в море в любую погоду, что порой приводило к печальным последствиям. Сегодня многие, кто, как и Марк, пережил то время, содрогаются при малейшем воспоминании о нем. Происходившее в те дни рыбаки обычно описывают словом «кошмар». А частые упоминания, похоже, служат терапевтическим целям, как будто участникам все еще нужно как следует выговориться.

* * *

У Марка, которому вот-вот исполнится 50, звучный голос радиоведущего. Шатен с чистым, немного грустным взглядом серо-голубых глаз, он носит клетчатые рубашки и куртки на флисовой подкладке. Он крепок и полон сил, что позволяет ему зарабатывать на жизнь там, где величайший из океанов соприкасается с большой землей.

Марк вырос в Колорадо и получил там степень бакалавра по английской литературе.

– После университета я планировал отправиться куда-нибудь на Западное побережье. Моя девушка, Теру, мечтала жить рядом с океаном. Так в моей жизни появилось море. И жена. Я поступил в магистратуру заочно и устроился работать на верфь в Сиэтле. Но мне не удавалось справляться с академическими требованиями, и времени на то, чтобы сидеть и читать целыми днями, у меня не было. Нет, я не бросил учебу, просто так и не появился на занятиях во втором полугодии. Физическая работа на верфи мне нравилась. Это была хорошая подготовка к покупке собственного судна. У тех, кто ловил палтуса, была репутация настоящих профессионалов: эти люди ходили на Аляску и вели там настоящий промысел. Как-то раз, занимаясь ремонтом одного из таких кораблей, я попросил капитана взять меня к себе в команду – и вышло так, что в семидесятые я шесть лет проработал с ним бок о бок. В те годы кораблей в море было – не протолкнуться. Ну просто конец света! В сезон нам всем приходилось несладко, и я четыре раза собирался уходить. Даже небольшую речь для босса отрепетировал. Но я рад, что не сделал этого. К тому времени, когда я купил собственное судно, я хорошо представлял, что делаю. Но каким бы опытом вы ни обладали, переместиться с палубы в рулевую рубку всегда испытание. К счастью, корабль появился у меня как раз в тот момент, когда японских рыболовов вышвырнули из территориальных вод. Мы одними из первых начали добывать угольную рыбу, и с уходом японцев рынок взлетел, – при этих словах Марк резко поднимает вверх руки, – и одновременно с этим рыбы стало гораздо больше. Но остальные увидели, как хорошо у нас идут дела, и через год-два на угольную рыбу переключились все вокруг. Борьба за улов была колоссальной. Ужас, что тогда творилось!

Марк возглавил борьбу за введение государственной системы распределения индивидуальных квот на вылов угольной рыбы и тихоокеанского палтуса и добился в ней успеха. Это положило конец печальной ситуации в отрасли.

Он отмечает улучшения во всех аспектах рыбного хозяйства. В дни дерби на палтуса выходило в два раза больше судов, чем сейчас.

– При такой конкуренции суда всем скопом забрасывали снасти в одном и том же районе. В первый день улов был отличный. На второй вытаскивали уже в три раза меньше, а на третий – в шесть. Случалось, что ярусы забрасывали внахлест, они цеплялись друг за друга, рвались. Полный бардак! Мы теряли дорогостоящее оборудование. Больно вспоминать об этом, но пойманная на крючок рыба нередко оставалась на дне. Сейчас, – продолжает Марк, – мы действуем по алгоритму, и получается намного эффективнее. Теперь наша рыба достается только нам. Мы единственные, кто ведет здесь промысел, и у нас стабильно высокие показатели улова. И, что главное, с середины апреля по середину августа мы проводим в море пятьдесят дней. Стало намного лучше.

Для многих деньги имеют решающее значение. За последний год дерби рыболовы заработали от 25 000 до 40 000 долларов. Вот уж точно, быстрые деньги за короткое время – очень короткое, если вы вдруг пошли ко дну, потому что работать приходилось даже в плохую погоду, – но с ростом конкуренции заработки сокращались. В наши дни полная доля (плата, которую получает член команды, проработавший пару сезонов на ярусном судне флотилии) составляет от 80 000 до 100 000 долларов. Эти люди пользуются преимуществами одного из лучших и самых бережных подходов к управлению рыбным хозяйством в мире. Система, конечно, не идеальна, но она намного превосходит большинство существующих.

Гавань Сьюарда на Аляске окаймляют покрытые снегом крутые склоны гор. На сваях и мачтах судов сидят орлы. С крыш доносятся крики воронов. Обыкновенные моевки (Rissa tridactyla) и другие чайки зависли на распростертых крыльях в набрякшем влагой воздухе. Парочка плывущих тюленей, кайры и калан (Enhydra lutris) чертят зигзаги на подернутой дымкой поверхности бухты. У причалов спит сотня-другая лодок, среди которых маломерные коммерческие суда, яхты жителей Анкориджа и туристические катерки. Пасмурная, туманная погода мешает нам это разглядеть, но мы недалеко от национального парка Кенай-Фьордс с его мерцающими ледниками. За последнее десятилетие это место превратилось из обыкновенного рыбацкого городка в крупный туристический центр, где ледники, дикая природа и горы означают приток денег.

Мы с командой направляемся в ресторан, из окон которого открывается отличный вид на гавань с парящими над ней орлами. Его стены обильно украшены чучелами огромных рыб, одна из которых – трехметровый тихоокеанский палтус, при жизни весивший больше 160 килограммов. Размеры обрамленного в рамку монстра далеко не предел для тихоокеанского палтуса, который по сути является гигантской хищной камбалой. Правда, атлантический палтус превосходит его в размерах, достигая веса в 320 килограммов.

Одна половина посетителей ресторана – туристы, другая – рыбаки. Первые в основном сидят за столиками, а вторые – у стойки. Мы, хоть и рыбаки, занимаем места вокруг стола.

Официантка сообщает нам, что сегодня блюдо дня – лосось.

– Так-так, наверное, первая весенняя чавыча из Якутата, – говорит Марк. – Они там около пятнадцати тонн выловили.

У Марка в команде пять человек: Тим Хенкель, Келлахан Маквэй, Джим Фицджеральд, Шон Бэйли и Дэвид Макартур.

В свои 44 года Тим Хенкель – старший член экипажа, который работает с Марком уже 12 лет, и, если тому придется пропустить рейс, он с легкостью возьмет на себя роль шкипера. У него фигура атлета, короткие редеющие волосы, темная бородка, а на носу очки в тонкой оправе.

Детство Тима прошло в студенческом районе Сиэтла. В конце 1960-х годов и сам город, и весь остальной мир жили немного иначе. Старбек был просто героем романа Германа Мелвилла «Моби Дик», понятия micro и soft еще не ассоциировались с гнусностью, властью и наживой, а термин «высокотехнологичный» сочетался исключительно со словом «оружие». В те годы Университетский округ был местом скопления хиппи, где шумели бунты, сборища сторонников свободной любви и протесты против войны во Вьетнаме.

– Бурное было времечко, – говорит Тим.

При всем том хорошим его вряд ли назовешь. Вьетнам стал тяжким моральным испытанием, а призыв на воинскую службу – отсроченным смертным приговором для многих молодых американцев и вьетнамцев. Столкнувшись с перспективой стать пушечным мясом в подлой войне, многие из них находили способ бегства от суровой реальности в наркотиках и алкоголе.

– К двадцати годам я был уже законченным алкоголиком и наркоманом, – признается Тим.

Школу он закончил с самыми посредственными оценками, но главное – закончил, единственный из всей семьи. Поступил в профессиональную школу, чтобы изучать судостроение, и там проникся уважением к ремеслу рыболовов. Скоро Тим и сам стал одним из них. Он провел шесть летних сезонов на промысле лосося. Зимой работал в суровейших условиях Баренцева моря, добывая там синего краба и краба-стригуна.

– На суда-краболовы идут работать самые отчаянные парни, – рассказывает Тим. – И некоторые из них, включая шкиперов, особым умом не блещут. Этот промысел, наверное, самый опасный и беспощадный из всех.

– На палубе краболова в Беринговом море почти не встретишь тех, кому за тридцать, – вступает в разговор Джим.

В конце концов Тим нашел друга, который помог ему устроиться на ярусное судно в Сиэтле, с тех пор он здесь и работает.

– Через пять дней будет пятнадцать лет, как я завязал с кокаином. Многие из моих приятелей так и не смогли сделать этого и давно уже умерли.

Тим говорит, что из-за наркотиков потерял десять лет жизни и до сих пор пытается наверстать их. Работа дарит ему много радостных моментов.

– Сейчас промысел стал серьезнее и безопаснее, теперь здесь не место наркоманам и алкоголикам. Мне нравится видеть результаты своего труда. Я люблю возвращаться в порт с большим уловом. Для меня рыболовство – целая культура. Образ жизни. Я ценю свободу. У одних людей много свободного времени, но нет денег; у других полно денег, но нет времени. У меня благодаря промыслу есть и то и другое. У нас во флотилии даже те, кто работает на палубе, могут позволить себе содержать семью – для этого не обязательно сидеть в рулевой рубке. К тому же мы одни из немногих, кто до сих пор делает что-то своими руками.

Тим интересуется у меня, бывал ли я раньше на Аляске. Услышав, что я здесь впервые, он радушно подбадривает меня:

– Это пустяки, вы и глазом не успеете моргнуть, как станете настоящим морским волком.

Я искренне надеюсь, что он окажется прав.

На Келлахане – все зовут его просто Кел – футболка с надписью «Берегите пиво». Он вырос недалеко от Сиэтла, на острове Уидби в заливах Пьюджет-Саунд. Его мать вышла замуж за местного рыбака, поэтому в свои 23 года Кел начинает сезон в десятый раз – и в пятый раз с Марком. Он не только трудится наравне со всеми, но и выполняет обязанности кока.

Джим Фицджеральд – самый молчаливый член команды. Он родом из Северной Дакоты и когда-то изучал в колледже химию, но бросил учебу на последнем курсе после того, как прочитал статью о производстве рыбных консервов, которая побудила его продать все имущество и переехать на Аляску. Джим живет здесь уже 12 лет, и сейчас ему 34 года. Он признается, что ему было нелегко привыкнуть к этому месту и зацепиться.

– Да, на первых порах и правда тяжело, – подтверждает 26-летний Шон Бэйли, который около десяти лет проработал на ярусниках, из них три – на «Масоник». Но он уверяет меня, что доволен профессией. Шон из неблагополучной семьи, в которой были проблемы с алкоголем, и он с ранних лет пристрастился к выпивке. Работа дала ему шанс все исправить. Как-то раз Марк не взял его в рейс после того, как тот появился пьяным на борту. Теперь среди членов команды он чувствует себя самым счастливым. А в предстоящей поездке ему, как никому другому, улыбнется удача.

Маку 37 лет, из которых 17 он занимается промыслом, причем последние шесть – на «Масоник». В свое время он решил проверить, сможет ли овладеть всеми навыками профессии, а в результате стал рыбаком.

– С возрастом я все чаще возвращаюсь к своим детским занятиям, мне нравится находиться в окружении воды, – говорит Мак. – У меня хорошо развито зрительное восприятие, поэтому я люблю смотреть на океан, любоваться его изменчивым пейзажем.

Почти все молодые члены команды рассказывают о других занятиях и навыках, которые они осваивают в свободное время. Кел занимается стеклодувным делом; остальные хотят научиться работать с деревом. Где-то в глубине у них сидит страх. Страх несчастных случаев, которые в их деле отнюдь не редкость, страх стихийных бедствий, страх перед мрачной перспективой до самой старости проработать палубным матросом на Аляске. Мак говорит, что его мучают угрызения совести из-за того, что он не работает в межсезонье (судя по всему, не слишком сильные), и он старается держать себя в тонусе, занимаясь домом в Спрингфилде, в штате Орегон. Но он готов в любой момент переехать на Аляску и признается, что жизнь в Орегоне кажется ему довольно пресной. У Мака, похоже, есть далеко идущие планы. Извинившись, он покидает нас, чтобы разместить заказ на две сотни акций нефтедобывающей компании.

Капитана Марка больше волнуют дела насущные. Он целое утро обзванивал покупателей в Сиэтле, Хомере, Сьюарде и Кадьяке и на основе цен планировал, как будет вести промысел. Здесь ходит легенда об одном судне, которое потратило две недели на путь до Сиэтла, чтобы продать там рыбу подороже, а в итоге им заплатили за каждый килограмм на десять центов меньше, чем они получили бы на Аляске. Погода и цена на рыбу заботят Марка и его команду больше всего.

– Наш улов зависит от цен.

На прошлой неделе погода переменилась, канадские суда выловили много палтуса, и цена на него тут же упала. В такой ситуации отличная альтернатива для промысловиков – угольная рыба. Вот и на этот раз Марк нацеливается именно на нее, а это значит, что мы поплывем в определенные места и снасти будем закидывать поглубже.

В ресторане коллеги Марка тоже обсуждают цены, погоду, рыбные места – а еще как избежать гибели птиц и не допустить преждевременного закрытия сезона.

– По-моему, очень важно вести рыбное хозяйство рационально, бережно относясь ко всей экосистеме: рыбам, птицам и каждой ее составляющей, – говорит Марк. – Это главная причина, по которой я стараюсь не причинять вреда альбатросам и другим птицам. Мне очень хочется верить, что мы и впредь будем поступать таким образом. Я никогда раньше не говорил об этом напрямую, но, на мой взгляд, здесь все и так очевидно.

Марк рассказывает мне, как привязан к делу, которым занимается. Он признается, что уважает рыболовов гораздо больше академического сообщества, в которое некогда был вхож. По его словам, рыбаки не просто сообразительные, но думающие люди.

– Они ведут такую жизнь, при которой приходится нести прямую ответственность за свои поступки.

Один из рыбаков подходит к нам, чтобы рассказать про свои ночные наблюдения во время последнего рейса.

– Такое с вами случается от силы пару раз в жизни. На море штиль, светит полная луна, а в сотне метров от вас, сбившись в круг, посапывает стая кашалотов. Чудо! – с благоговением описывает он. – Загляденье!

Услышав это, другой рыбак, который только что подсел к нам, машет в знак протеста руками и жалуется на кашалотов. Он говорит, что они воруют рыбу с крючков, и признается, что ничего не имеет против охоты на них.

Марк намекает, что если кто-то из местной флотилии начнет причинять вред китам, то они и глазом не успеют моргнуть, как рыболовам объявят общественный бойкот.

– Да не все ли равно с такими-то ценами? – отвечает рыбак.

Очевидно, не все из этих ребят читают в рубке стихи или испытывают душевную потребность быть не только потребителем, но и хранителем здоровой, полноценной экосистемы.

А тем временем Тим сообщает мне, что по сравнению с косатками кашалоты почти не создают проблем.

– Не знаю как, но косатки чуют, когда мы находим рыбу в районе Алеутских островов, – говорит Марк. – У них будто локатор срабатывает. Только вы начинаете доставать со дна угольную рыбу – а на Алеутах ее еще надо суметь найти, – только начинаете радоваться при виде появляющегося из воды улова, как вдруг поднимаете взгляд к горизонту, – он старается как можно правдоподобней изобразить человека, который вмиг утратил всякую надежду на успех, – и видите вдалеке белые клубы брызг – и это вовсе не фонтанчики китов, а косатки, которые разрезают гребни волн, направляясь к вам со скоростью семьдесят километров в час. Крупные самцы обычно плывут впереди, рассекая своими высокими спинными плавниками поверхность воды. Вот они подбираются вплотную к борту, разворачиваются, и лебедчик беспомощно смотрит, как они хватают, хватают, хватают; они съедают всю рыбу со снасти, будто ягодки с куста. Хоть бы что-нибудь оставили, так нет же, они забирают все подчистую. При виде этого вас охватывает благоговейный ужас, а в голове вертится: «Вот же зараза!»

Марк считает, что исправить положение могли бы специальные ловушки для рыбы, и тогда при подъеме на борт косатки уже не смогут сорвать ее с крючков. При этом и ловушки, и сам ярус должны быть достаточно прочными. Джим рассказывает, что в Беринговом море косатки порой пытаются столкнуть тюленей с плавучих льдин. Он говорит, что, спасаясь от них, тюлени иногда заскакивают на кормовую аппарель траулеров.

Марк в красках описывает, как тяжело вести промысел в районе Алеутских островов из-за очень сильного течения, жестких погодных условий, проблем с обледенением, опасности того, что судно обрастет ледяной коркой быстрее, чем команде удастся сбить ее бейсбольными битами, и тогда обмерзший корабль потеряет устойчивость и перевернется из-за норовистых и коварных порывов шквалистого ветра, которые вздымают фонтаны воды. Именно поэтому промысел у Алеутских островов – суровое испытание, и воспоминания о нем заставляют содрогнуться даже бывалых моряков.

Двадцатиметровое судно «Масоник», построенное лет 70 назад, стало одной из последних парусных шхун, предназначенных для промысла палтуса, гибридом старых шхун наподобие «Глочестера» и норвежских рыболовных судов. Марк купил «Масоник» примерно 15 лет назад. Он знает имена всех прежних владельцев судна и говорит, что его корабль сделан из «настоящего дерева», которое росло веками. Сейчас построить нечто подобное уже невозможно, потому что 95 % реликтовых лесов Северной Америки давно вырубили.

В наши дни на «Масоник» по-прежнему есть мачты, но в движение ее приводят отнюдь не паруса, а дизельный двигатель мощностью 365 лошадиных сил. У нее на борту 12 тонн топлива, которых хватит на 20 дней пути.

– Мы стараемся не идти на полном ходу. Используем мощности только на две трети, чтобы запасов дизеля хватило надолго, – говорит Марк.

На передней палубе судна лежат ряды свернутых кольцами веревок с поплавками и якорями, ими ярусы крепятся ко дну. Всю остальную палубу занимают многочисленные мотки рыболовных снастей с тысячами, тысячами, тысячами крючков.

Посередине корабля возвышается рулевая рубка. Рядом с картами, радио и навигационными приборами – радарами, сонарами и GPS-приемниками – в ней находится спальное место капитана. На корме установлена наживочная машина, над которой на случай непогоды возвышается защитный навес. На перилах кормы есть небольшая металлическая направляющая для спуска яруса с наживкой за борт. Здесь же на задней палубе располагается туалет, или гальюн. Из покачивающейся на волнах уборной открывается уникальный вид на бескрайние просторы, необъятный океан и скользящих по воздуху величественных морских птиц.

Камбуз занимает всю носовую часть трюма. Чтобы попасть туда, нужно спуститься по уходящим вертикально вниз ступенькам, напоминающим скорее приставную лестницу. Скромное убранство камбуза состоит из дизельной плиты (для приготовления пищи и обогрева помещения), раковины и обеденного стола, который точно повторяет по форме очертания носовой части трюма. В нишах вокруг него прячутся шкафчики и пять крошечных коек, таких узких, что на них едва помещается взрослый мужчина. Над каждой из коек есть лампочка и забитая до отказа полка. Вот почему камбуз здесь – это не только кухня, но и столовая, гостиная, спальня, а благодаря телевизору и видеоплееру еще и кают-компания.

И если места на всех кое-как хватает, то о личном пространстве можно забыть. Все проявляют чрезмерную учтивость, передвигаясь по тесному, битком набитому вещами камбузу, забираясь на свои спальные места и слезая с них. Нередко приходится слышать истории о серьезных конфликтах между членами экипажа, которые порой заканчиваются трагически. На Аляске был случай, когда один из рыбаков нанес своему коллеге 20 ножевых ранений только потому, что его раздражало, как тот пережевывает свой завтрак.

Если не считать соленых брызг и дождя, на борту негде принять душ. Свежей футболки хватает на неделю, к концу которой она затвердевает от соли и пота. После шести дней путешествия на «Масоник» мои волосы не расчешет ни одна расческа. А еще я быстро избавлюсь от привычки смотреть на себя в зеркало. Скоро я стану настоящим морским волком.

Выход в море откладывается на пару дней из-за устойчивого сильного ветра, который обещает нам прогноз погоды. Эта вынужденная отсрочка заставляет экипаж немного понервничать, поскольку проведенное в ожидании время означает, что они дольше не увидят своих родных и любимых. В дни дерби еще большее беспокойство доставляла необходимость заниматься промыслом в опасных погодных условиях. Тогда время означало деньги. Но теперь благодаря индивидуальным квотам время – это время, а деньги – это деньги. Команда заплатила за свою долю улова, и весь вопрос только в том, как скоро им удастся ее добыть. А это уже сильно зависит от погоды.

Завтра мы, судя по всему, отплываем, поэтому сегодня нам придется попотеть, загружая в трюмы наживку и лед. В легкой дымке из смеси дождя со снегом кран переносит на борт почти четыре с половиной тонны сельди и кальмара, замороженных при температуре –30 ℃. Мы перемещаемся к другому причалу, где нам загружают 10 тонн измельченного в крошку льда.

Меньше всего места на борту занимает, возможно, самый востребованный у команды груз – сигареты, одна пачка. Все курильщики обязаны завязать с вредной привычкой на время плавания. Так бывает почти каждый раз. Мак c грустью говорит о «демоне табака».

Что ж, осталось только вручную нацепить наживку на 13 000 крючков. На это уходит целый день. А после перерыва на ужин – и большая часть вечера.

– Там, куда мы сейчас отправляемся, первым делом обращаешь внимание на величие природы, – говорит Марк Ландстен, запуская двигатель «Масоник». – Но, хотя это величие и прекрасно, оно поглотит любого, кто не знает, как себя вести.

Майский снежок на причалах и палубах кораблей тает, превращаясь в жидкую кашицу. На гавань опускается полуденный туман. А морось вдруг сменяется неожиданно крупными хлопьями снега, которые кружат в воздухе, будто кто-то там, наверху, разорвал перину, и выбеливают весь залив Воскресения. Но прогноз стал значительно лучше, поэтому мы отдаем швартовы, отчаливаем от пирса, и Марк направляет корабль в сторону невидимого нам выхода из гавани.

От холода вода становится плотнее, а снежная жижа на ее поверхности превращается в островки льда, которые гасят зыбь. Стекло рубки обмерзло. Мы прокладываем путь по приборам. Марк не спускает глаз с экрана радара, на котором высвечиваются невидимые нам фьорды, и с GPS-навигатора, который отслеживает положение судна по спутниковым сигналам и сообщает Марку, в каком направлении двигаться.

Мы почти ничего не видим, кроме самой шхуны. Надев перчатки, Мак украдкой лепит снежок. Марк выглядывает в приоткрытое окно, чтобы проверить, нет ли у нас на пути помех вроде бревен. После громкого возгласа на палубе начинается полномасштабное снежное сражение. Наблюдая за ним из теплой рубки, Марк замечает:

– Главное в нашей работе – оставаться в душе подростком, – и тут же признает: – Я в этом смысле не исключение.

Как только снегопад немного стихает и видимость становится лучше, нам открываются береговые скалы залива, подножья которых выглядывают из-под завесы тумана. Карты сообщают нам, что они уходят ввысь на 800 метров. А мне остается только дорисовывать в воображении то, что скрыто за непроницаемой пеленой.

Мы смотрим на легко скользящих по воздуху полярных крачек (Sterna paradisaea) (благодаря ежегодным миграциям из Арктики в Антарктику этим птицам достается больше дневного света, чем любому другому существу на Земле), коренастых серебристых чаек (Larus smitsonianus), высматривающих добычу серокрылых (L. glaucescens) и сизых (L. canus) чаек.

Команда устанавливает на палубе оборудование для сортировки рыбы, а затем вновь принимается насаживать на крючки наживку, что требует времени.

На умеренной скорости в девять с половиной узлов мы проходим мимо острова Раггед, каменистого холма с припорошенной снегом седловиной, щебенчатые вершины которого поросли деревьями. Здесь в защищенных прибрежных водах начинается переходная зона, где открытый океан, все еще достаточно далекий, впервые дает о себе знать – желудок реагирует сразу. Богатая пищей граница двух водных масс привлекает разнообразных птиц: здесь и сизые качурки, и внушительные стаи толстоклювых (Uria lomvia) и тонкоклювых кайр, похожих на летающих пингвинов, и множество миниатюрных стáриков (Synthliboramphus antiquus) с их темным оперением, и очаровательные моевки, неподалеку от которых то и дело мелькнет черная спина кита, и первые глупыши из тех тысяч, что будут сопровождать нас во время путешествия. Глупыши (Fulmarus glacialis) напоминают по виду небольших, компактных и неуклюжих альбатросов. Неподалеку на скалах рыжевато-коричневыми пятнами распластались находящиеся под угрозой вымирания сивучи – крупнейшие представители семейства ушастых тюленей. Критическое уменьшение их численности стало следствием целого ряда факторов: гибели в рыболовных сетях и сокращения запасов пищевых ресурсов вследствие избыточного промысла и потепления океана.

Шкиперы и члены экипажей в большинстве своем не понаслышке знакомы с морской болезнью. Многие испытывают ее регулярно. Приятно знать, что я в хорошей компании. Едва остров Раггед остается позади, мы начинаем отчетливо чувствовать ритм бегущих по морю волн, которые держали нас в порту целых два дня. Очень скоро решимость и хорошее самочувствие покидают меня. При всем желании майское море на Аляске спокойным не назовешь. Я принимаю таблетку от морской болезни. Но уже слишком поздно. Она – как и мой обед – не задерживается в желудке надолго. Пока меня рвет на корме, налетает огромная холодная волна, которая накрывает меня, чем лишь усугубляет мои недолгие страдания, но мне хотя бы не приходится убирать за собой.

О, волны синие бушующего моря, Когда ж вы стихнете вокруг меня?[22]

Спустя мгновенье море вновь атакует, и потоки воды заливают всю палубу «Масоник», но лишь для того, чтобы нехотя покинуть ее через шпигаты. Вода струится прочь, огибая мои ноги, отчего возникает ощущение, будто я перехожу реку вброд, хотя скорее это напоминает потопление.

Серый свет, снегопад, холод, плохая видимость и самочувствие под стать – все это навевает тоскливые предчувствия. В десятом часу вечера при медленно затухающем свете дня в пенном зеленом кильватере шхуны появляется темноспинный альбатрос.

И напоследок Альбатрос К нам прилетел из тьмы…[23]

В неверном свете аляскинских сумерек на миг возникает ощущение, что мы с альбатросом парим где-то на границе наших миров.

А тем временем птенец Амелии страдает от жары под палящим солнцем тропиков. Верится с трудом. Ослепительные пляжи и сверкающие лагуны Френч-Фригат-Шолс здесь кажутся давно забытым сном. Интересно, испытывает ли нечто подобное Амелия? Прямо сейчас она путешествует на восток вдоль верхнего края Северо-Тихоокеанского течения, почти в трех с лишним тысячах километров от острова Терн. Своим волнообразным полетом она будто сшивает вместе два этих мира, тем самым давая мне интуитивно осознать, как тесно на самом деле сообщаются между собой обширные просторы нашей планеты. Мои возвышенные размышления прерывает новый приступ морской болезни. К тому времени, когда я вновь поднимаю голову, альбатрос уже исчез из виду в морозных, снежных сумерках.

И встретил нас туман и снег И злые холода…[24]

Марк слушает у себя в рубке оперу Вивальди. Вода и музыка хорошо дополняют друг друга, потому что обе обладают текучестью. Музыка – искусство весьма абстрактное, и рыбный промысел тоже. Волны всего лишь задают ритм, все остальное – оркестровка. Подобно композитору, рыбак живет в реальном мире, но трудится в воображаемой вселенной, которая навсегда скрыта от глаз. В музыке успех партитуры кроется в ее способности воздействовать на ваши чувства. Шкипер достигает цели, когда рыба из другого измерения оказывается на палубе перед вами.

Я решаю составить Марку компанию, к тому же отсюда до палубы можно добраться быстрее, чем с камбуза. Поскольку желудок у меня ничего не принимает, я обхожусь всего несколькими глотками подслащенной воды, и от того, что к еде меня теперь совсем не тянет, чувствую себя не в своей тарелке.

Сказать по правде, я удивлен, что меня так сильно укачивает. Море сейчас отнюдь не такое бурное.

– Мы называем такие внезапные продолжительные приступы морской болезни корабельным шоком, – говорит Марк. – Здесь такое часто случается.

Отлично. Мне в голову приходит мысль, что отслужившие свое мачты на старой шхуне теперь выполняют роль рычагов, которые раскачивают «Масоник», усиливая колебания волн вместо того, чтобы гасить их. Надеюсь, что это верное объяснение. Думать, что дело в моей слабости, мне совсем не хочется.

Команда продолжает наживлять ярусы. В основном работают молча. Они давным-давно рассказали друг другу все байки. Крючок и наживка. Крючок и наживка. Крючок и наживка. И так 2700 раз, после чего – при условии что все в команде работали одинаково хорошо – вы на день готовы к промыслу.

Наш путь лежит мимо острова Кадьяк. На нем взмывают ввысь массивные утесы, одетые густой зеленью деревьев. Граница леса видна даже отсюда. Здесь обитают самые крупные на свете бурые медведи – кадьяки (Ursus arctos middendorffi), они скрываются в зарослях. Зона тундры на склонах выше границы леса пестреет оттенками весенней зелени. Острые гребни гор украшает снежное кружево. Вдоль берега несколько катерков ловят при помощи сетей сельдь. Мы проплываем мимо вырубленных участков – даже эта земля носит шрамы, оставленные войной американцев с лесами. На южной оконечности Кадьяка не растет ни одного дерева, не торчит ни единого пня. Она полностью открыта морю, каскадам соленых брызг и беспощадным зимним ветрам.

Несколько белокрылых морских свиней (Phocoenoides dalli), резвясь, подплывают к судну. В отличие от ладных дельфинов они выглядят на удивление упитанными и тяжеловесными – кряжистые, напоминающие по форме сардельки животные с контрастной бело-черной окраской. Они быстро теряют к нам интерес.

На исходе длинного дня на фоне закатного неба вырисовывается беспорядочная стая серых буревестников. Петляя из стороны в сторону, они будто бы выписывают восхитительные и живописные очертания самой жизни.

Мы продолжаем наш путь, пока мир медленно отворачивается своей округлой спиной от солнца. Когда планета, совершив полный оборот, встречает новый день, мы по-прежнему плывем. Мы встречаем второй закат и вновь оказываемся под покровом ночи. После 36 часов непрерывной работы двигателя все берега, все скалы и островки остаются далеко за темным горизонтом. Поскольку морская болезнь нарушила привычный для меня цикл сна и бодрствования, я утратил всякое чувство времени и плохо понимаю, что мне теперь делать.

Марк положил мне на полку сборник стихов Филипа Левина. Поэзия Левина посвящена рабочему классу, обитателям индустриальных городов, но здесь его голос звучит на удивление кстати. Когда вы много дней подряд плывете по морю под чьим-то началом, то больше всего вас сбивает с толку невозможность контролировать происходящее, неспособность понять, где именно вы находитесь. Сейчас, когда я на время утратил контроль над собственной жизнью и, невзирая на неведомые опасности, доверился Марку и устремился с ним неведомо куда, я читаю стихи о рабочих и слышу в них предостережение: «Куда он направляется и кто он – он не спрашивает себя об этом. Он не знает и не знает, что это имеет значение». Слишком поздно; я знаю, что теперь это не имеет никакого значения.

В окружении водной стихии, которая готова в любой момент отнять жизнь и из которой эти люди черпают средства к существованию, мой сон стал беспокойным и прерывистым. Марк говорит, что в море плохой сон – дело обычное. Тревожно лежать на тесной койке, зная, что несмолкающий плеск волн всего в нескольких сантиметрах от вас за состарившимися досками, к которым прижата подушка, – это голос прожорливого, бесстрастного океана, готового поглотить вас при первой же удобной возможности. В мой томительный, муторный сон просачиваются строки из стихотворения Левина «Моя могила»:

…Ты поднимаешься ночью и тихо босыми ногами Уходишь от меня, и мой слух улавливает, Как ты вдруг возвращаешься, и во рту у тебя вкус Холодной воды…

За ночь мы пересекли область, которая называется отмелью Альбатросов. До появления сонаров птицы служили главным ориентиром резкого перепада глубины с 55 метров до километра. Они безошибочно находят эту границу по запаху скоплений планктона, который поднимается из глубин на относительное мелководье. Просто так с борта не разглядишь, зато наши навигационные приборы отлично фиксируют и выводят на мерцающие в темноте рубки экраны отчетливое изображение впадины, где на протяжении трех километров дно опускается с 440 до 730 метров. Суммируя знания из трех разных областей, Марк как ни в чем не бывало сообщает:

– Здесь, в низине, течение слабое, и поэтому рыба тут водится в изобилии, ее никуда не сносит.

Марк научился чувствовать море, для меня же кругом просто вода.

На той глубине, где мы ищем рыбу, давление настолько сильно, холод невыносим, а мгла непроницаема, что без батискафа человеку там не выжить. Не каждая подводная лодка может погружаться в такие бездны. Ни один человек не видел своими глазами тех мест, где будут лежать в засаде наши крючки. Кроме внушающих трепет характеристик, мы почти ничего не знаем об этой экосистеме – о жизни ее обитателей и о тех чудесах адаптации, которые позволяют им комфортно чувствовать себя в такой среде.

Но как проникнуть в столь чуждый нам мир, экипаж судна знает. В два часа ночи наш двигатель впервые за полтора дня сбавляет обороты. Кел ставит противень с едой в духовку. Раздается сигнал к установке яруса. Вести добычу мы будем прямо здесь. Шхуна замедляет ход. Нас делегировали сюда как доверенных лиц, представляющих неуемные аппетиты человечества.

Пришло время поближе познакомиться с работой рыболовов. Ярусы изготавливаются из нейлоновых шнуров толщиной девять миллиметров. Короткие секции яруса, которые называются «хребтины», хранят в свернутом виде. Каждый моток кладут на отдельный кусок брезента, чтобы удобно было перетаскивать или переносить его с места на место. При промысле угольной рыбы используют хребтины длиной 182 метра, на которых с интервалом в один метр закреплены короткие поводцы с крючками – по 180 крючков на каждую хребтину. В зависимости от обстоятельств до 25 таких секций могут соединяться вместе, образуя ярусный порядок. Команда Марка обычно выметывает и достает по три ярусных порядка в день. При хорошей погоде они вручную наживляют около 75 хребтин в сутки. Это означает, что наживку необходимо нацепить на 13 500 крючков. На то, чтобы нарезать наживку, насадить ее на крючки, поставить и выбрать ярус, а потом еще разделать рыбу, уходит 18 из 24 часов.

Мак говорит, что они используют снасти, которые применялись еще в XVI веке.

– Они уже давно свое отжили, и ни о каких высоких технологиях речи не идет, но зато они по-прежнему очень эффективны.

Он, конечно, преувеличивает ради красного словца. В XVI веке не было ни двигателей, ни электричества, ни ярусоподъемников, ни синтетических шнуров, ни другого современного оборудования, а уж о радарах, сонарах и GPS-навигаторах и говорить нечего. Но длиннющий ярус с крючками, который якорями крепят ко дну, – главная рыболовная снасть – почти такой же, каким ловили атлантическую треску сотни лет назад.

Посреди ночи экипаж выходит на палубу в резиновых сапогах, оранжевых рыбацких комбинезонах и непромокаемых нарукавниках. Перед тем как надеть резиновые перчатки оранжевого цвета, на руки наносят бальзам Bag Balm, жирную антисептическую мазь, которая защищает пальцы от холода и которая на самом деле предназначена для снятия раздражения с вымени дойных коров.

Марк у себя в рубке, его освещает свет приборов. Он всматривается в экран сонара и потирает сонное лицо.

Над нами в прорехах облаков мерцает холодным мутноватым светом серебряный диск полной луны. А глубоко под нами в ледяной темноте плавает угольная рыба. Мы посылаем за ней свои смертоносные снасти.

В наживочной машине на задней палубе корабля команда соединяет друг с другом отдельные секции заранее подготовленного яруса. Работают при резком свете висящих под потолком ламп накаливания, заключенных в проволочные каркасы. У искусственного освещения есть одна удивительная особенность: на открытом воздухе разглядеть, что находится за пределами его радиуса, невозможно. Зато нам удается рассмотреть приближающихся к нам птиц, которые надолго станут нашими спутниками. В основном это глупыши. Они то и дело промелькивают в скромном круге нашего гало, которое выхватывает из темноты кусочек поверхности океана с беспокойно бьющими о борт волнами. Кел выносит на палубу теплые маффины и кофе, которые мы быстро поглощаем между делом.

Двое рыбаков подготавливают к установке буи, соединенные при помощи специальных тросов – буйрепов – с якорями, которыми снасти крепятся ко дну. Буйрепы должны быть достаточно длинными, чтобы оранжевый буй, оснащенный флажком и радиолокационным отражателем, оставался на поверхности для дальнейшей выборки. Буи с якорями крепятся к обоим концам наживленного ярусного порядка.

Тим перебрасывает за борт якорь, присоединенный к бую крепким тросом. Шхуна медленно движется вперед. Первая наживленная хребтина яруса прикреплена одним концом к тонущему якорю. Крючки и наживка со свистом несутся за борт, щелкая о края направляющей. Удивительно, как при той скорости, с которой снасть проходит металлический желобок, наживка остается на крючках. На корме ждут своей очереди три следующие хребтины, связанные в один ряд. Когда последняя из трех начинает разматываться и скользить по направляющей в воду, один из членов экипажа наклоняется, чтобы привязать к ней конец следующих трех секций. При виде этого становится страшно. Помочь тому, кто запутается или зацепится за крючок, вряд ли удастся, он неизбежно получит серьезные травмы.

Угольная рыба обитает в основном на склонах континентального шельфа, примерно в 600 метрах от поверхности океана. Это довольно глубоко. Пройдет от 30 до 45 минут, прежде чем снасти, погружающиеся со скоростью около 0,3 метра в секунду, окажутся на дне. В течение часа, пока «Масоник» медленно движется вперед, тысячи крючков со свистом уносятся за борт, постукивая о край кормы, будто кроссовки в барабане сушильной машины.

В четыре часа утра Кел приносит нам большой противень риса с курицей и салат. Это скорее напоминает ужин, чем завтрак, хотя на рассвете, конечно же, принято завтракать. Очень скоро от еды ничего не остается. Я с осторожностью заталкиваю в себя пару ложек. А Мак тем временем преспокойно поглощает сразу несколько огромных порций риса.

Второй ярус команда устанавливает при бледном свете утренней зари. И теперь уже птицы, подобно рыбакам, которых влечет в эти смертоносные воды жажда богатого улова, готовы рисковать жизнью, только чтобы ухватить с крючка наживку. У нас в кильватере маячит приблизительно сотня глупышей и около десятка альбатросов – среди них только пара черноногих, а остальные темноспинные. У глупышей, некрупных – примерно с ворону – родственников альбатросов, оперение преимущественно серое; в верхней части их желтоватого клюва хорошо видны сросшиеся трубочки ноздрей. Им недостает присущей альбатросам легкости, и они усиленно машут крыльями, будто полет для них – это работа. Похоже, жизнь их не особо балует. Если бы морские птицы вдруг стали героями книг Чарльза Диккенса, то глупыши заняли бы в них место неотесанных трудяг из низших слоев общества. Альбатросам же удается сохранять невозмутимую элегантность и скользить по воздуху без видимых усилий, даже когда они выжидают момент, чтобы схватить кусок наживки или рыбьи потроха.

Крючок без наживки или с утонувшей на нем птицей не принесет улова. А значит, есть все основания утверждать, что и рыбаки, и птицы могут доставить друг другу немало проблем. А это еще один стимул для того, чтобы оградить птиц от крючков. Такое решение будет выигрышным для обеих сторон.

Тим и Марк привязывают к рее над наживочной машиной две длинные стримерные линии и забрасывают их в море – веревочная бахрома свисает до самой воды. Раскачивающиеся из стороны в сторону резиновые шнуры напоминают шевелящийся занавес из бусин, который становится для птиц непреодолимой преградой. Стримеры растягиваются за кормой примерно на 45 метров. На таком расстоянии ярус погружается достаточно глубоко, и птицы уже не могут схватить наживку. В этом вся суть. Туда же за борт отправляют два больших буя, привязанных к движущемуся судну канатами. Они c шумом скачут по воде. Отпугивающие птиц шнуры змеятся и извиваются в воздухе, будто сам океан заряжает их своим движением. От буев во все стороны летят брызги, приводящие птиц в смятение.

Сущая безделица, но птицам она явно не по душе. Их пугает плеск, и они, по всей видимости, боятся задеть за стримерные линии. Но они по-прежнему сопровождают нас, время от времени садятся на взбаламученную судном воду и жадно смотрят на тонущие крючки с наживкой. Несколько глупышей заплывают под стримеры. Они быстро выбираются оттуда, так и не сделав ни одной попытки ухватить наживку. Альбатросы летят за шхуной на безопасном расстоянии, стараясь держаться подальше от наших приспособлений. Надо сказать, что в этом году команда «Масоник» добьется нулевого показателя смертности птиц: в течение всего сезона ни один глупыш, альбатрос или чайка не утонет на сброшенном с этого борта крючке.

Система Марка отнюдь не уникальна, но его желание добиться ее эффективного применения во всей отрасли заслуживает особого внимания. Как известно, многое зависит именно от отношения. Схожие средства предписано применять, например, в водах Новой Зеландии. В этой стране действует постановление правительства об обязательном использовании стримерных линий, но, по словам официального представителя Департамента охраны природного и культурного наследия Новой Зеландии, большинство судов нарушают правила. «Постановления не более чем кипа бесполезных бумаг. Нужны еще образование, контроль и желание самих рыбаков». У коллег Марка по флотилии есть несколько причин соблюдать правила: это и страх запрета на добычу из-за гибели белоспинного альбатроса, и стремление восстановить подпорченную в прошлом репутацию, и искреннее желание вести улов щадящими методами без ущерба для птиц. Их мотивация – вот что главное.

Тим говорит, что пять лет назад у них во флотилии многие пренебрегали приспособлениями, отпугивающими птиц.

– Предписания и жесткий контроль все изменили, – говорит Марк.

– Как всегда, – вставляет Тим.

– Как ни крути, а без наблюдательных групп тут не обойтись, – добродушно продолжает Марк, которому в свое время природоохранные организации порядком потрепали нервы.

– Да, птицы еще не скоро восстановятся, – добавляет Тим.

Простая система, которую применяют на «Масоник», столь эффективна, что с ней ярусный промысел становится совершенно безопасным для альбатросов. Нечасто удается найти такое легкое и доступное решение сложных проблем.

Зная все это, особенно грустно думать о том вопиющем факте, что в большинстве стран мира ярусный промысел по-прежнему ничем не ограничен, а птицы тем временем все так же тонут и все так же сокращается популяция альбатросов.

Марк доказал: даже небольших усилий достаточно, чтобы защитить птиц от случайной гибели при ярусном лове. Эти методы работают.

– Все и правда довольно просто, но дело не только в стримерах, – объясняет Марк. – Не менее важно правильно распределить нагрузку по ярусу. Если вы закрепите на конце снасти одно большое грузило, то оно потянет за собой трос с такой силой, что при движении судна вперед ярус вытянется над поверхностью, словно накрытый для фуршета стол, и станет погружаться под воду лишь по мере удаления корабля. Но если вы распределите мелкие грузила по всей длине шнура, он затонет, как только попадет за борт. Главная трудность – сделать это так, чтобы снасть сохранила свои рабочие свойства. Мы закрепили стограммовые грузила с интервалом в двадцать метров, и, кажется, все работает.

Марк говорит, что приспособления для отпугивания птиц менее эффективны при промысле меч-рыбы, потому что ее добывают поверхностными ярусами – на глубине 20 метров, а не на дне, до которого гораздо больше, – такие снасти держатся на плаву благодаря легкому весу. C ярусным ловом тунца проблем меньше, потому что снасти обычно устанавливают глубже.

Но трудности есть даже здесь, на Аляске: хотя парные стримеры и грузила – если правильно ими пользоваться – снижают смертность морских птиц на 90 %, их применяет только каждый пятый капитан. Действующий на Аляске регламент предписывает рыбакам отпугивать птиц одним из следующих способов: вывешивать стримерные линии, буксировать на веревке буй или кусок древесины, выметывать ярусы под водой (для этого требуется дорогое и сложное оборудование) или же расставлять их по ночам. Проще всего бросить буй на веревке за борт, и требование соблюдено. Восемьдесят процентов шкиперов именно так и поступают. И вот результат: тогда как у Марка показатель смертности птиц упал до нуля, в целом он ничуть не снизился (и даже наоборот, немного вырос с тех пор, как регламент вступил в силу). В водах Австралии, где с середины 1990-х годов все рыболовные суда в обязательном порядке используют стримерные линии, гибель альбатросов сократилась на 99 %. Так почему же на Аляске рыбакам разрешено пользоваться неэффективными средствами и почему от них не требуют применять действенные способы, когда это так просто и во флотилии уже есть успешные примеры? Хороший вопрос. А все потому, что в Национальной службе морского рыболовства США не слишком часто получают жалобы от нас с вами, а на таких, как Марк, не особо обращают внимание. (К счастью, все это скоро изменится. Поскольку со стороны общества и самих промысловиков растет обеспокоенность происходящим, метод Марка со временем станет законом на Аляске, который затем распространится и на Британскую Колумбию в Канаде.)

К тому времени, когда мы заканчиваем установку третьего порядка, первый уже пять часов лежит в кромешной тьме глубин. Мы отправляемся на его выборку и держим курс на радиолокационный отражатель и оранжевый буй. Тим заправляет конец шнура в установленный на палубе ярусоподъемник, колесо которого долгие минуты крутится без остановки, выбрасывая ярус на палубу, где экипаж тут же принимается сматывать его метр за метром. Много времени спустя появляются первые крючки – они пусты.

Будто паучок, поднимающийся вверх по собственной паутине, наша шхуна медленно движется вперед, вытягивая из воды ярус, который бежит через борт на палубу. Для птиц наше судно как магнит. Все новые и новые полчища пернатых падальщиков без конца прибывают к нам. Вокруг нас уже собралась сотня-другая глупышей и еще столько же бургомистров (Larus hyperboreus) и серокрылых чаек. В жгучем нетерпении они приближаются к борту вплотную. Поодаль от них горделиво и как бы равнодушно плавают примерно полсотни темноспинных и четыре черноногих альбатроса. Марк говорит, что если отправиться на восток, то черноногие альбатросы станут встречаться чаще, а в районе Британской Колумбии темноспинных уже почти не встретишь.

Я насквозь продрог и стараюсь увернуться от летящих с бака мелких брызг, вновь удивляясь тому, как комфортно чувствуют себя в холодной воде птицы. Плотное оперение обеспечивает им превосходную изоляцию. Перепончатые лапы, погруженные в ледяную воду, могли бы стать причиной переохлаждения, если бы не особенности строения капиллярной системы птиц: теплая кровь, идущая к лапам, согревает поднимающуюся от них холодную кровь. Холодные лапы, горячее сердце. Многие из голышей спят, уютно засунув головку под крыло. На какое-то время корабль превратится для птиц в настоящую полевую кухню, и многие из них будут нашими постоянными спутниками. Вдали от знойной гавайской духоты альбатросы чувствуют себя ничуть не хуже. Некоторые из них покачиваются на волнах, но большинство летает кругами в небе над шхуной, будто это им в радость. По существу, нет никакой разницы, сидят они, спят или парят в воздухе, поскольку полет почти не отнимает у них сил. Перед тем как совершить посадку на воду, они выставляют вперед лапы, раздвигают перепонки между пальцев, скользят по бурной поверхности, как на водных лыжах, и только потом опускают на нее свое массивное тело. Пара покачивающихся на волнах темноспинных альбатросов занята ухаживаниями: как и положено, они пощелкивают клювами, мотают из стороны в сторону головами и кланяются друг другу. Неужели они никогда не остановятся? Может быть, они прилетели сюда вместе. Их задор передается двум парам по соседству. Скажем прямо, и на суше, и в море танцы – любимое занятие этих птиц.

Мы с нетерпением ждем первой рыбы. Птицы стараются проявлять достойную падальщиков выдержку. Но им хорошо известно, что пустые крючки – это сигнал. Глупыши жмутся к корме, тесня соперников. Небо плотно затянуто облаками, лишь далеко у горизонта синеет тонкая полоска. Шон снимает с крючков несколько нетронутых кусков разбухшей от влаги наживки и швыряет их сборищу пернатых, которые тут же набрасываются на нее. Шумная возня длится считаные секунды, после чего от угощения не остается и следа.

Здесь всеми правит голод: рыбами, птицами, рыбаками. Всеми, но не мной. Кел быстро смывает с палубы мой завтрак. Я сконфуженно прошу у него прощения и уверяю, что мне очень нравится, как он готовит.

– Пустяки! Здесь такое часто случается, – великодушно говорит Кел. – В первую ночь после выхода из порта вообще мало кто ест.

Джим открывает банку пива, делает большой глоток и тут же сплевывает выпитое.

За кормой показывается первый улов: несколько покачивающихся на ярусе угольных рыб. Они более гладкие и изящные, чем можно было бы ожидать от тех существ, что живут в холодной глубине. Их тело полностью окрашено в темно-серый цвет с зеленоватым отливом, сверху они чуть темнее, а снизу светлее. У особей помельче спинку украшает крапчатый узор. Те, которых мы только что достали, весят примерно восемь килограммов, но чаще всего их вес находится в диапазоне от двух до шести кило. Сужающееся к раздвоенному хвосту тело выдает в них умелых и быстрых пловцов. Сомневаюсь, что кому-нибудь из людей посчастливилось видеть, как они плавают в природной среде. Иногда рыбы свисают с крючков друг за другом, и становится понятно, что наши снасти преградили путь небольшому косяку. Случается, что после пяти, а порой и пятнадцати пустых крючков идет сразу несколько с добычей.

Мы достаем все больше и больше угольной рыбы. Лебедка выбирает ярус, и, пока улов скользит на тросе к борту, Шон снимает с него багром особо крупных особей, которые могут сорваться под собственным весом с крючка и упасть обратно в воду. Время от времени нам попадается рыба, чей рот обезображен старым шрамом от крючка – двумя рваными ранами. Теперь у Шона работы невпроворот, он снимает улов с крючка и сбрасывает его в специальный отсек на палубе. Поднимающийся на борт судна ярус проходит через два барабана, которые напоминают по форме обыкновенные скалки. К этим барабанам подтягивает всю рыбу, которую Шон не снял с крючка, и всю нетронутую наживку. Когда голова рыбы ударяется о них, крючок высвобождается из челюстей. Улов соскальзывает в стоящую на палубе корзину. Один из членов экипажа виток за витком укладывает выходящие из ярусоприемника хребтины.

Другой матрос отрезает рыбам головы и выпускает внутренности, после чего рыба отправляется в следующую корзину. Оттуда ее берут, чтобы выскоблить из полости ее тела расположенные у самого хребта почки, а потом укладывают на подушку измельченного в крошку льда в трюме судна.

– Работает как часы, рыба перемещается из пункта А в пункт Б, и так далее, – комментирует Марк.

В отсек на палубе продолжает прибывать улов: у некоторых рыб видны рваные раны на голове, у других на теле оставил следы багор. Если они в агонии, то нам повезло, что она проходит беззвучно. Несмотря на сильный шок и раны, они пытаются делать то, что так хорошо умеют, – плыть, но потом просто задыхаются в нашей атмосфере. Мы слышим, как они бьются в корзине, и быстро привыкаем к этому звуку – к звуку, который означает, что мы справились с поставленной задачей. К тому времени, когда рыба показывается на поверхности, она выглядит именно так, как мы и ожидали: на крючке, вырванная из родной для нее среды и потому лишенная возможности привычно двигаться, теперь она – просто мертвое мясо. Разве была у нас возможность познакомиться с ними поближе, узнать, как они растут, чем кормятся, где мечут икру и куда мигрируют? Нам так и не посчастливилось увидеть занятную и загадочную жизнь этих диких созданий в естественной для них среде. В рыболовном промысле много увлекательного. Что-то доставляет мне удовольствие. Но есть и то, что вызывает душевные терзания, даже если я охотно принимаю в этом участие.

Вместе с угольной рыбой мы достаем со дна и много ее сородичей. Десятая часть нашего улова состоит из других видов рыбы: безобидных скатов, плоских псеттодов, похожих на саблю долгохвостов и несколько разных видов фундулюсов, которые живут долго, выводят потомство поздно и оттого довольно чувствительны к активному промыслу. Из последних нам чаще всего попадаются северный клюворылый окунь (Sebastes borealis) и аляскинский шипощек (Sebastolobus alascanus) (интересно, кто дал им такие названия?). У этих рыб поразительно яркая оранжевая окраска, тон в тон с костюмами, в которых команда работает в скверную погоду. Огромные глаза помогают им ориентироваться в их темном мире. Обитатели глубоководья часто бывают красными или оранжевыми, даже притом что с погружением на глубину цвет первым утрачивает свои свойства. В 20 метрах от поверхности все красное и оранжевое превращается в серое. А с погружением на дно свет становится еще тусклее, и красный уже выглядит черным. Многие из глубоководных рыб окрашены в яркие красные или оранжевые тона, чтобы в зависимости от количества проникающего к ним света казаться черными или серыми – пассивный, саморегулирующийся камуфляж.

Скатов, псеттодов и долгохвостов мы отбраковываем. Фундулюсов, немногочисленных палтусов и, конечно же, угольную рыбу оставляем. Повсюду, где ведется промысел, помимо основного улова на крючок попадают и другие морские обитатели, и такие случайные жертвы составляют четвертую часть от общемировой добычи – по самым грубым подсчетам, это около 27 миллионов тонн биоресурсов в год. Некоторые виды снастей обеспечивают особенно большой прилов. В отдельных частях океана при добыче креветки в сетях оказывается в восемь раз больше рыбной молоди и другой морской живности, чем основного улова. При добыче угольной рыбы и палтуса на Аляске прилов, по сравнению с другими видами промысла, относительно невелик.

Экипаж «Масоник» устанавливает ярусы на подводном склоне, что позволяет им охватить больший диапазон глубин. Палтус чаще всего попадается на верхнем конце многокилометрового яруса. И пусть рыба здесь не самая крупная, размеры ее все равно внушительны – это особи весом около 25 килограммов, которые с трудом помещаются на столе. Они проводят всю жизнь в засаде, припав ко дну и высматривая себе плавучую жертву в этом скудном раю. Они выметывают свободно плавающие в воде икринки, и, поскольку они вынуждены провести всю жизнь, лежа на одном боку, как и их ближайшие родственники из семейств камбалообразных и солеевых, оба глаза у них расположены на одной стороне головы. Выглядит это вовсе не так странно, как звучит, потому что природа наделяет всех своих чад привлекательностью. Большие глаза помогают палтусу хорошо изучить мир темных глубин. Благодаря этим глазам и округлым губам палтус выглядит чудаковатым симпатягой.

И угольная рыба, и палтус поднимаются на поверхность живыми. Те немногие, что срываются с крючка, сразу уплывают. А все потому, что у них нет воздушного пузыря, который помогает рыбам держаться на плаву. Но зато он есть у фундулюсов, скатов и долгохвостов. Поскольку на глубине давление гораздо сильнее, чем на поверхности, внутренние воздушные пузыри у фундулюсов при подъеме расширяются настолько, что выталкивают желудок через рот, словно надутый шарик жевательной резинки. Такое ощущение, что глаза у них вот-вот выпрыгнут из орбит. Скаты выглядят ошарашенными подъемом наверх. Больше других достается никому не нужным долгохвостам, которых достают из воды уже мертвыми и сильно потрепанными – очевидно, это очень нежные создания.

Выброшенную за борт рыбу тут же атакуют глупыши, которые рвут ее на части. Они с неистовством клюют и щиплют тушки, не давая им утонуть. Точно так же пищей для птиц становятся внутренности угольной рыбы.

Глупыши все прибывают и прибывают, и теперь вокруг судна буйствуют целые тучи пернатых – их уже около тысячи. Такое ощущение, что к нам слетелись все птицы в радиусе нескольких километров. Поверхность воды за бортом полностью скрылась под ними, и теперь корабль словно бы тащит за собой длинный, украшенный перьями шлейф. В воздухе стоит неумолчный галдеж враждебных, предостерегающих воплей, криков, посвистываний и пощелкиваний. От горделивой осанки и внешнего спокойствия птиц не осталось и следа. Всей плотной массой они взбивают воду в пышную пену, стараясь дотянуться до брошенной им рыбы, голов, кишок, они кричат, скандалят друг с другом, рвут на куски плоть и с жадностью заглатывают потроха. По их внешнему виду и поведению можно подумать, что они в любой момент готовы протянуть с голоду свои перепончатые лапы. Едва рыбья голова или новая порция требухи касается воды, как к ней уже спешат десятки глупышей: толкаются, клюются, пихаются и грозно шипят друг на друга. И хотя они ожесточенно борются, руководит ими отнюдь не злость, а голод. Они не тратят сил на пустую вражду. Просто пытаются добыть пищу, чего бы им это ни стоило.

Занятые склоками стайки отстают от судна по мере того, как оно медленно ползет вдоль снасти, а потом догоняют нас маленькими группками, с жадностью вступая в драку за свежий кусок.

– Когда в апреле-мае птицы еще только появляются в этих водах, они ведут себя очень агрессивно, точно взбесились от голода, – рассказывает Марк. – К июлю альбатросов становится заметно меньше, а те, что остались, держатся куда спокойнее. Но глупыши сопровождают нас в течение всего сезона и ведут себя очень напористо. Вы только посмотрите, как они враждуют друг с другом, так и норовят ущипнуть за шею… просто невероятно. Когда глупыши окружают корабль плотными рядами, никто не может прорваться сквозь них, кроме других глупышей. Такой ярости не может противостоять ни одна другая птица.

Глупыши с такой ненасытностью впиваются клювами в рыбью плоть, что это немного пугает. Плавающие на поверхности головы быстро лишаются глаз.

– У них там все по законам джунглей, – говорю я.

Марк смеется.

– Так и есть, – соглашается он. – Эти птицы представляют главную угрозу для любого, кто очутился в воде. Как только вы потеряете сознание, они тут же примутся за вас.

Я с удивлением смотрю на него.

– Да-да, они тут же примутся за вас. Несколько лет назад, когда мы плавали к Алеутским островам, «Мажестик», шхуна, очень похожая на нашу, попала в небольшую переделку. Команда загрузила ее под завязку, после чего она потеряла устойчивость. Ветер дул не особо сильный, но судно все равно перевернулось. Я получил по радио сигнал бедствия, и оказалось, что мы находимся к ним ближе всего. Учитывая силу ветра и течения, я отправился в тот район, куда их должно было снести. Когда мы были почти на месте, появился вертолет береговой охраны. Я и не ожидал, что на меня произведет такое впечатление то, как их доставали из океана. Целых восемь часов экипаж находился в воде в спасательных костюмах, и они рассказывали, что, как только начинали отключаться или засыпать, глупыши тут же окружали их, готовые в любой момент выклевать им глаза.

Если глупыши ведут себя отталкивающе, то альбатросы держатся величественно, даже когда пируют на празднике смерти. В основном они плавают поодаль от судна и от шумной возни глупышей.

– Альбатросы, по-моему, никогда не дерутся. Они не нападают друг на друга, – говорит Марк.

* * *

Под пасмурным небом океан с бегущими по нему барашками волн излучает холодное неприветливое спокойствие. Но для многих живых существ он является домом. В бинокль хорошо видно, как вдалеке, насколько хватает глаз, четкие силуэты морских птиц плывут на фоне свинцового моря и низких облаков. В километре от нас большая стая альбатросов собралась полакомиться чем-то – отсюда не разглядеть. Нам видно, как около сотни птиц кружат и вьются в небе, а потом садятся на воду. Интересно, что они там нашли? Может, внизу под ними лосось атакует косяк сельди. Приятно наблюдать, как они сами добывают себе пищу, а не преследуют корабль, словно попрошайки.

Вдруг Шон, который орудует гарпуном у самой кормы – размахнулся, вонзил, размахнулся, вонзил, – замечает белоспинного альбатроса. Он существенно больше, чем его гавайские родственники. Шон старательно убеждает меня в том, что я и так хорошо знаю: мне очень повезло.

– От этих белоспинных альбатросов меня аж в дрожь бросает, – говорит кто-то рядом. – Боюсь даже представить, что они могут сделать с нами. Хорошо, когда они где-то далеко, и надо сделать все возможное, чтобы с ними ничего не случилось.

– Как-то раз в прошлом году к нам пристроились целых четыре белоспинных альбатроса, – рассказывает Шон, не отрывая глаз от поднимающихся из воды крючков (размахнулся, вонзил). – И, поверьте мне на слово, мы тащили на буксире кучу всякого барахла, только чтобы никто из них не приблизился к снастям.

Я спрашиваю Марка, как он стал идейным вдохновителем и гуру движения по защите морских птиц от случайной гибели. Он смеется, а потом, подумав, отвечает:

– Мы никогда не ловили много птиц, но потом, пару лет назад, их стало столько, что каждый день к нам на крючок попадалось по несколько темноспинных альбатросов. Раньше такого не случалось. Время от времени мы вытаскивали глупышей, но, когда нам стали попадаться альбатросы, мы по-настоящему расстроились. Я чувствовал себя преступником. Я очень люблю темноспинных альбатросов. Они так завораживающе красивы в полете; да и все остальные альбатросы тоже. Не знаю, как объяснить… В общем, я чувствовал, что тем самым навлекаю на себя гнев природы. Порчу себе карму. Когда я еще матросом ходил за палтусом на шхуне «Грант», мы буксировали привязанные на веревке буи, если птиц вокруг становилось много. Мы делали это не для того, чтобы оградить их от опасности; нам просто не хотелось, чтобы крючки уходили на дно без наживки. И это вполне объяснимо. Поэтому когда мы оказывались на одном пятачке с птицами, то пробовали разные способы отогнать их. Сначала просто тянули за собой на веревке всякую всячину. А спустя несколько дней нашли сочетание, которое дало отличный результат. С тех пор мы испробовали много разных средств, но вариант со стримерными линиями – изобретением японцев, – которые мы спускаем в воду с навеса над наживочной машиной, работает лучше всего. Наши эксперименты по отпугиванию птиц совпали с обеспокоенностью защитников окружающей среды тем, какую опасность ярусный лов представляет для редких белоспинных альбатросов. У нас здесь тоже регистрировали пару случаев гибели этих птиц, поэтому надо было что-то делать. К тому же другие виды альбатросов сталкиваются с той же проблемой… Поэтому мы нашли подходящее для нас решение, и я опубликовал статью в Alaska Fisherman's Journal.

– С первого яруса чуть больше тонны, да еще двести килограммов палтуса в придачу, – неожиданно объявляет Тим, а потом специально для меня поясняет: – Неплохо, но бывает и лучше.

Весь процесс повторяется снова.

И снова.

Достав из воды многокилометровый ярус, мы наживляем тысячи крючков и отправляем его обратно на дно, а потом тут же принимаемся за следующий.

Случается, что рыба идет к нам одна за другой, а бывает, что долгая череда крючков возвращается пустой. На палубе то и дело раздаются комментарии, что лов идет неоднородно, что до нас тут, должно быть, поработало другое судно. Кажется невероятным, что в огромном океане, где порой неделями не встретишь никого на своем пути, действия одного-единственного корабля могут быть так заметны. Но рыба сосредоточена в определенных местах. Она не обитает повсеместно. Именно поэтому мы потратили 36 часов, чтобы попасть сюда. На просторах океана не так много рыбы и рыбных мест, как может показаться поначалу.

В течение запланированных двух недель в море мы будем работать по 18 часов в сутки без всяких выходных. Короткой шестичасовой ночью мы все спим – в океане настолько безлюдно, что нет смысла оставлять кого-нибудь на вахте, – но плавное покачивание волн и звук движущейся всего в нескольких сантиметрах от нас воды непрерывны. Днем и ночью океан напоминает нам, что мы здесь всего лишь гости. Случается, когда качка усиливается, мы падаем с коек. О комфорте можно только мечтать. Ничем не защищенные, мы скользим сквозь черную подвижную тьму, тянем за собой шлейф морских птиц и смотрим прерывистые сны.

Пока мы стоически сносим все сновидения, там в глубине совершает самоубийство угольная рыба.

В светлое время суток мы либо выметываем, либо выбираем ярус. Обязанности между собой не делим, работу выполняют все, в том числе и капитан. Орудуем багром, снимаем с крючка улов, следим за лебедкой, поднимающимся из воды ярусом и крючками, которые позвякивают о валики подъемника, отрезаем головы, бросаем их в воду, потрошим рыбу, отправляем требуху вслед за головами, сматываем хребтины, наживляем, наживляем, наживляем, снова сматываем, укладываем пойманную рыбу на лед, еще раз наживляем – и так без конца, и через какое-то время чувство новизны уходит. Корабль поднимается и оседает на длинных быстрых волнах. И хотя все действия совершаются методично, в них столько повторений и однообразия, что границы событий размываются и все вокруг начинает восприниматься как одно нескончаемое событие. Дни сливаются воедино.

Вечереет. Идет выборка яруса. Шон Бэйли в очередной раз дежурит у лебедки. Размахнулся, вонзил. Из воды показывается довольно крупная рыба, которая срывается с крючка прежде, чем Шон успевает подцепить ее багром. В воду плюхается товар, который стоит больших денег. Шон делает попытку дотянуться до нее длинным древком багра.

– Хватай ее, Бэйли, – подбадривает Шона Кел.

Шон изо всех сил тянется к ускользающей от него рыбе. Он перегибается через ограждение, нога соскальзывает с палубы, в тот же миг на судно обрушивается волна, и Шон в ботинках и тяжелом костюме оказывается за бортом, в ледяных водах Аляски.

Глупыши осторожничают. Кел перепрыгивает через корзину с рыбой и наклоняется за борт, стараясь дотянуться до Шона.

– Хватайся за меня, Бэйли! – кричит он.

В глазах Шона читается полное понимание того, что это его последний шанс на спасение, и он стискивает руку Кела. Но судно продолжает медленно скользить вперед, в промокшей насквозь одежде Шон слишком тяжел, и их руки размыкаются. Шона начинает сносить к корме: через мгновенье он поравняется с крытой глухим навесом наживочной палубой, и возможности протянуть ему руку не будет до тех пор, пока шхуна не проплывет мимо, а к тому времени тяжелая одежда скорее всего утянет его под воду. Схватившись за самый край ограждения, Марк протягивает ему спасательный круг. Шон цепляется за него согнутой в локте рукой. Объединив усилия, Марк с Келом тащат его обратно на борт. Как только Бэйли оказывается на палубе, он издает гортанный стон, причиной которому сильный испуг и нарушенное дыхание. Дрожа от холода, он судорожно хватает ртом воздух.

Когда все мы немного приходим в себя после случившегося, Шон отправляется на камбуз греться и переодеваться в сухую одежду. Ему нужно какое-то время побыть в тепле. На палубе стоит непривычная тишина. Марк говорит, что за все 12 лет никто еще не падал за борт.

Когда же Шон, цел и невредим, возвращается на палубу с робкой улыбкой на губах, над ним начинают подшучивать:

– Надо же, как ты предан своему делу…

– Готов вплавь ринуться за уловом…

– Вот это рыбина тебе попалась!

– Давай, Бэйли, сейчас все еще твоя очередь стоять у подъемника. Хватит отлынивать.

– Ты, Бэйли, что-то рано собрался на берег, мы еще не причалили.

Бэйли занимает свое место, а Кел возвращается к разделке.

– Ох и выпучил же ты глаза, – говорит Кел. – Последний раз я такое выражение лица видел у того, кто висит на крючке.

Шон возвращается к работе. Размахнулся, подцепил.

– Я чувствовал, что одежда так и тянет меня ко дну. Чувствовал, что через пару минут уже не смогу шевелить руками.

В воду падает рыба, Шон начинает тянуться к ней, но вдруг разворачивается к нам с широкой ухмылкой.

– Ну же, Бэйли, хватай ее, – говорит Мак.

С улыбкой на лице Шон ждет следующего крючка.

Тем временем экипаж судна не переставая наживляет одни ярусы, поднимает со дна другие, сматывает их – и все это под нестихающий аккомпанемент птичьих голосов. Вокруг нас уже тысячи и тысячи глупышей. Палуба густо усыпана выскальзывающими из рук кусками сельди и кальмара, но, что удивительно, никто до сих пор не поскользнулся и не упал. Я узнаю от ребят новое слово: gak. Оно означает склизкое месиво. Растоптанные куски кальмара и размазанная по палубе сельдь – вот что такое gak. Я говорю, что слово «гадость» тоже отлично подходит. Они охотно соглашаются. После того как мы снимаем с яруса очередную тонну рыбы, команда принимается потрошить ее вручную, и птицы, которые терпеливо ждали этого момента, слетаются к нам, чтобы вновь начать сражение за лакомый кусок. В ожидании новой поживы некоторые их них коротают время, купаясь и чистя перья.

Попадая в барабаны, поводцы то и дело обламываются, и рыба с оставшимся в ней крючком падает в корзину. Потом эти головы с крючками отправляются за борт. И случается, альбатросы заглатывают те, что помельче, целиком. Поэтому назвать нашу деятельность абсолютно безопасной для птиц нельзя. Над судном кружит бургомистр с продетым в ноздри крючком. Похоже, «украшение» не причиняет ему больших неудобств, хоть и выглядит несколько массивней, чем кольцо в носу у студента. И можно лишь догадываться о том, к чему это приведет зимой, когда станет невыносимо холодно. Скорее всего, птица обречена на гибель. Марк рассказывает, что в восточной части залива Аляска киты часто подплывают к судам, чтобы вместе с птицами полакомиться рыбьими головами. Звучит не очень обнадеживающе.

Из-за необычной конструкции такого крючка судьба проглотившего его животного неясна. Здесь применяют особые крючки со скругленным ушком и загнутым к цевью жалом. Такую форму издавна использовали в этих местах, благодаря ей крючок легко войдет в рыбью челюсть и накрепко застрянет там, поймав рыбу, даже если она несильно надавит на острие. Эти крючки имеют более скругленную форму по сравнению с традиционными в форме латинской буквы J. Вполне возможно, что птица срыгнет его или что он пройдет через кишечник кита насквозь и нигде не зацепится. Но в том, что животные заглатывают крючки, нет ничего хорошего. В некоторых колониях странствующих альбатросов в Южном полушарии примерно у пятой части птенцов внутри есть крючок, который попал туда вместе с принесенной родителями пищей; иногда крючки застревают в органах взрослых особей, которые потом умирают от внутренних ран прямо в гнездах.

Я делюсь с Марком своими соображениями, и мы договариваемся, что по окончании сезона постараемся добиться включения в регламент по защите морских птиц требования внимательно проверять рыбьи головы на наличие крючков, прежде чем отправить их за борт. Но я замечаю, что члены экипажа в спешке или по привычке забывают об этом.

Работа продолжается – крючок за крючком, пока весь ярус не выбран из воды. Затем на борт поднимают большие буи с флажками и маячками и в последнюю очередь – якорь на длинном тросе.

Весь день на судне только и разговоров, что о неравной схватке Шона со стихией, грозившей ему смертельной опасностью. К вечеру Марк получает ответное сообщение от отчима Шона: он пишет в укор пасынку, что когда матрос по имени Спенс упал за борт «Репаблик», то хотя бы поймал рыбу, из-за которой это произошло.

Вопреки подобным упрекам и моим ожиданиям, мужчины, которые занимаются этим суровым и опасным промыслом, – по крайней мере те, кого я встретил на «Масоник», – вовсе не похожи на мачо. Они привыкли к тяжелому труду, но не загрубели. И важничают они куда меньше, чем иные рыболовы-любители, с которыми мне довелось пообщаться. Тут важную роль играет сама атмосфера работы в команде. Им не надо никого из себя изображать. Поскольку работа сопряжена с большим риском, задавак отсеивают сразу же.

– Выскочкам здесь не место, – уверяет Марк. – Нам нужны командные игроки.

Взаимодействие и товарищество. Вкалывая под холодным дождем, они делятся друг с другом мечтами о зимнем отдыхе на берегу Карибского моря или в Белизе. О спортивной рыбалке в Мексике. Марк рассказывает о мероприятиях, которые они с женой и дочерями запланировали посетить. Кто-то поедет с невестой любоваться китами. А вернувшись из открытого моря, они отправятся в гущу древних лесов, чтобы побродить меж вековых кедров («Того, что от них осталось», – уточняет Тим). Будут и горячие источники, и горячие ванны.

Кел объявляет обеденный перерыв: сегодня у нас запеченный палтус. Хотя Марк как-то раз сказал мне в шутку, что рацион рыболова состоит из четырех групп продуктов – алкоголя, холестерина, кофеина и никотина, у нас на борту вкусной еды всегда вдоволь. Кел не только добросовестно трудится на палубе, но и без особых усилий готовит на всех превосходные блюда. Мак заглатывает несколько больших порций риса, а потом интересуется у Кела, будет ли он готовить рис на ужин. У нас слишком мало времени, чтобы в полной мере насладиться его стряпней. Но у Марка на этот счет другое мнение.

– В дни дерби вместо двадцатиминутного перерыва на обед повар делал десятка три бутербродов с арахисовым маслом и джемом и выставлял их на палубу. Все, кто хотел есть, подходили и брали себе бутерброд.

А есть здесь хочется всегда. Понаблюдайте несколько часов за тем, как трудится команда, и значение еды сразу станет очевидным. На палубе все пьют много сока и воды, перекусывают шоколадом и батончиками. Жидкость и калории необходимы, чтобы восполнять силы. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-нибудь столько работал.

Усилия могут завершиться для них как победой, так и поражением. Рыбный промысел на Аляске – одно из самых опасных занятий в мире. Чтобы преуспеть в этом деле, надо с готовностью идти на риск и выкладываться, не жалея себя.

Джим признается, что лучше всего помнит свой первый рейс за угольной рыбой.

– За шесть дней мы выловили сорок тонн рыбы. У меня все тело ныло от боли.

Для Марка самым запоминающимся стало первое плавание по Берингову морю близ Алеутских островов. Было самое начало апреля.

– Примерно на пятый день пути, – рассказывает он, – мы попали в чудовищный шторм. Волна полностью перехлестнула судно. Она выбила все окна в капитанской рубке. Поскольку до этого я ни разу не был в море, то не особо испугался, просто подумал, что так, наверное, и должно быть. Я не сомневался: капитан знает, что делает. – Марк смеется. – Теперь я боюсь таких ситуаций гораздо больше, чем тогда. В то время я еще не понимал, но теперь знаю на собственном опыте – у капитана руки тряслись от страха.

Марку не раз доводилось получать по рации сигналы бедствия и видеть потрепанные бурей корабли.

– Но, конечно, чаще всего в памяти остаются удачные рейсы, – признается он. – Как тот раз, когда мы за два дня заполнили трюмы под завязку.

Тим согласно кивает. Он никогда не забудет тот день, когда за ним закрепили собственную долю улова – счастью не было предела.

Мак вспоминает один из своих рейсов на палтуса: все четыре дня, что длилось плавание, он спал по два часа в сутки.

– Еще чуть-чуть, и у меня начались бы галлюцинации. Как-то раз я разделывал лосося к обеду, держал в руке огромный нож и вдруг понял, что самой руки не вижу; в голове мелькнуло: «Дело дрянь», я положил тесак, взял нож поменьше и очень аккуратно продолжил готовить рыбу. Это стало для меня своего рода поворотным моментом: я понял тогда, что при правильном подходе можно справиться с чем угодно. В пределах разумного. Но мне не хотелось бы вновь очутиться в таком положении.

Для Мака самым незабываемым стал рейс, когда из-за сильного шторма в море почти не осталось кораблей, ветер дул со скоростью 100 километров в час, вокруг них вздымались шестиметровые волны и они всю неделю рыбачили в таких условиях, пока остальная флотилия отсиживалась в порту.

– Ребята в экипаже подобрались боевые. Мы отлично ладили и понимали друг друга с полуслова. Но сейчас я уже на такое не решусь. Ни за что. Слишком уж тяжело и опасно, но в то время выбирать нам было не из чего – понимаете, о чем я?

Я иронично замечаю, что такие условия закаляют характер.

– А мы и так все были с характером, – говорит он. – Это теперь я стал жутким занудой.

Келу запомнилось первое плавание на «Масоник», потому что тогда он познакомился с командой профессионалов, которые хорошо делают свое дело.

– Да, что ни говори, а рейс нам удался! – добавляет Марк и поясняет специально для меня: – Мы чуть ли не во льды забрались.

– А потом в порту к нам на борт поднялась очаровательная леди из береговой охраны.

– О, она была великолепна, – говорит Тим. – Не помните, как ее звали?

– Мы только вернулись из недельного плавания, все чумазые с головы до ног, – рассказывает Кел. – И тут в рубку вплывает она, снимает с головы шлем и… из-под него рассыпаются каскады роскошных светло-русых локонов, а воздух вокруг наполняется ароматом шампуня. Мы замерли от восхищения!

– Точно-точно, и готовы были бесконечно заполнять всякие бумажки, лишь бы она подольше не уходила, – говорит Тим.

Мы дружно смеемся.

Шон рассказывает, как однажды январской ночью их судно настигла страшная буря, ветер дул со скоростью 160 километров в час и волны поднимались метров на десять. За штурвалом «Масоник» в тот момент находился отчим Шона, Карл Ведо.

– Карл едва успел разбудить нас, чтобы мы закрепили все вещи на судне. Он десять часов кряду простоял у штурвала, пытаясь найти подходящий остров, чтобы укрыться за ним от ветра. Я предложил ему принести снизу чего-нибудь перекусить. В камбузе плескалась вода; резиновые коврики на палубе забились в шпигаты и закупорили их, мешая оттоку воды. Но я все равно притащил ему бутерброд, а он даже откусить не успел, кричит мне: «Держись покрепче!» – и отключает двигатель. Нас подхватило огромной волной и подняло на самый гребень. А как только мы начали спускаться с нее, нас накрыло новой – бам! Судно легло на бок. Рубка ударилась о поверхность океана, стекла разбились вдребезги, вода хлынула внутрь, и повсюду завыли сирены. Ничего страшнее этого со мной не случалось.

Он мотает головой, будто отгоняя от себя воспоминания, и продолжает:

– Через несколько секунд, которые показались мне вечностью, судно медленно вернулось в вертикальное положение. Единственное, что можно сделать в такой ситуации, – это держать нос корабля против волны. Карл стоял у штурвала, не давая ему изменить направление, пока не стих шторм. Нам еще повезло, что суша осталась далеко позади: несмотря на то что Карл целые сутки не выходил из рубки, стараясь вести судно вперед, ветром и волнами нас отбросило назад почти на тридцать километров. Ох, натерпелись мы тогда страху. Наш радар приказал долго жить. Так что возвращаться в Датч-Харбор пришлось уже без него. Пройти этот участок ночью довольно сложно. Поэтому Карл выставил нас всех дозорными на носу. Такой вот радар из людей, – смеется он, – как в старые добрые времена.

– В каком году это было? – спрашивает Тим.

– В последний год дерби.

В последний год дерби люди выходили в море, даже когда велика была вероятность утонуть. Выжившие заработали примерно половину того, что получают рыбаки в наши дни.

В половине одиннадцатого вечера еще не совсем стемнело. Но команда завершает работу, потому что торопиться им некуда.

– Во времена дерби мы спешили куда больше, а спали меньше, – говорит мне Кел. – Мы, что называется, крутились как белки в колесе. Теперь улов ведется очень расслабленно.

Подъем до зари, физический труд и смены по 18 часов – далеко не каждый назовет такой режим расслабленным, но все относительно. Мы снимаем склизкие рабочие костюмы и пахучей толпой втискиваемся в пространство камбуза. После нескольких дней пути и моя одежда, и я сам источаем смесь характерных запахов, заглушить которую может разве что груз нарезанной сельди и кальмаров и не менее вонючие спутники. К счастью, здесь нет недостатка ни в том ни в другом. Марк заявляет, что, как только доберется до порта, тут же примет душ, даже если он ему будет не нужен. Призвав на помощь историю, Тим напоминает, что Римская империя пришла в упадок из-за теплых ванн, и добавляет, что принимать душ – удел мягкотелых неженок.

Количество грязной, сырой, пахучей одежды, которая гроздьями свисает с натянутых между коек веревок, растет с каждым днем. На прищепках у плиты сохнут перчатки. Такое ощущение, что земное притяжение действует на камбузе с удвоенной силой. На пол валятся тарелки и бутылки, Кел собирает с пола раскатившийся из миски картофель, который мы недавно начистили, и заново моет его в раковине. Передвигаться по битком набитому вещами пространству и найти в такой тесноте место за столом становится все сложнее.

Но сегодня вечером наши усилия будут вознаграждены, потому что Кел превзошел сам себя и приготовил великолепный ужин из ягненка и угольной рыбы, отличным дополнением к которому служит мятное желе и бутилированная минеральная вода. На этот раз я тоже смогу насладиться вкусом еды – моя пищеварительная система вновь функционирует. Когда морская болезнь окончательно отступает, бурные воды залива Аляска преподносят вам свои роскошные дары. Кел безупречно готовит на дизельной плите, которая ходит ходуном, но эта угольная рыба просто чудо. Недаром японцы без остатка скупают все, что ловят местные рыбаки; это самая нежная, маслянистая рыба, которую мне доводилось пробовать. Большинство американцев не знает о ее существовании. Как только эта рыба попадает в порт – а иногда даже раньше, – ее продают по баснословной цене на экспорт.

– В Японии эта рыба имеет особый статус, – объясняет Марк. – Она красивая, и люди готовы платить за это.

Дни дерби ушли в прошлое, и после ужина мы вполне можем позволить себе отдохнуть и немного расслабиться – сегодня наш досуг скрасит документальный фильм National Geographic Channel «В поисках гигантского кальмара».

На экране мелькают первые кадры фильма.

– Они очень вкусные, – бросает Джим.

Рассказчик эффектно начинает повествование: «Некоторые считают их пришельцами из космоса. Они веками держали в страхе мореплавателей и рыболовов. И еще никому не удавалось увидеть гигантских кальмаров живыми».

– Неправда, я видел одного такого, – говорит Джим. – Их иногда достают вместе с треской.

– Я тоже парочку видел, – говорит Тим.

Во время сцены из старого фильма «Двадцать тысяч лье под водой», в которой гигантский кальмар нападает на корабль, Мак кричит капитану Немо: «Жги редуктор!»

– Он пытается отхватить щупальце на ужин, – говорит Джим.

– Скорее уж для наживки! – возражает Мак.

– Вот это оргия! – восклицает Кел при виде групп спаривающихся калифорнийских кальмаров лолиго (Loligo opalescens).

– Чем-то напоминает прибытие в Датч-Харбор.

А рассказчик тем временем продолжает: «Известны случаи, когда перуанско-чилийские гигантские кальмары убивали упавших за борт людей».

Увидев ученого, который отважно ныряет в море среди опасных гигантских кальмаров, Джим говорит:

– Надеюсь, он не забыл боксерские перчатки.

Раздается дружный смех.

Ведущий завершает свой рассказ словами Джона Стейнбека: «Без своих безымянных монстров океан был бы похож на сон без сновидений».

Тим кивает с понимающим видом – он полностью поддерживает эту мысль.

Фильм заканчивается. Пришло время смотреть сны о морских монстрах.

Наступает ясное и наконец-то солнечное утро. Мои спутники говорят, что яркое солнце – к плохой погоде.

Они, конечно, правы. Плохая погода значит, что она уже здесь, а солнце – что она скоро наступит. Хорошей погоды в заливе Аляска не сулит ничто.

Приближающийся холодный фронт несет с собой ветра. Раздаются тревожные позывные Службы береговой охраны, которая пытается выйти на связь с судном, чей аварийный радиобуй послал сигнал бедствия. Аварийный радиобуй – это прибор, который размещают в специальном контейнере на рулевой рубке. Если он попадает в воду, то начинает посылать береговой охране спутниковый сигнал с точными координатами судна. Обычно это происходит уже после того, как судно полностью уйдет под воду.

Несмотря на то что ветер крепчает, волнение на море усиливается, а воздух остывает, члены экипажа не теряют темпа работы и оптимизма и все так же подтрунивают друг над другом. Даже когда день набирает силу, погода ничуть не смягчает своего грозного нрава. Непрекращающийся сильный ветер взбивает на поверхности океана тугие шапки волн. Серое бушующее море выглядит всклокоченным и неопрятным, будто незаправленная постель.

Во второй половине дня приходит факс с прогнозом погоды, который сообщает о надвигающейся на нас области высокого давления. К нам приближается ураганный ветер. Марк вдумчиво оценивает все возможные варианты: остаться и как ни в чем не бывало продолжать добычу, прекратить работу на время шторма и переждать его в море или же постараться добраться до порта и пересидеть непогоду там. Прогноз обещает нам шторм. До ближайшей гавани плыть всего восемь часов.

– Даже если нам удастся продолжить промысел, это отнимет у команды слишком много сил. Вещи катаются по палубе из угла в угол. Снасти изнашиваются быстрее. Возрастает риск несчастных случаев. Скорее всего мы потратим время впустую, – рассуждает Марк.

Он решает, что до четырех часов дня мы продолжаем усиленно трудиться, а если к тому времени прогноз не изменится, мы выберем все ярусы и к двум часам ночи направимся в порт.

Ближе к вечеру промысел становится заметно лучше. Точнее, заметно лучше становится наш улов, а промысел, наоборот, сложнее из-за сильных порывов ветра и качки. Но рыбы нам теперь попадается больше, она крупнее, и среди нее уже не так много мертвых мечехвостов (Xiphosurida), которых нам приходится выкидывать. После 12-часовой смены экипаж в полном составе голосует за то, чтобы остаться на месте и продолжить добычу.

После очередной выборки мы вновь выметываем ярусы. Вода за бортом бушует и вздымается, но не слишком высоко. Все снасти в море, в работе, а Марк тем временем поднимается в рубку, чтобы проверить очередную сводку погоды.

По радио он получает сообщение о том, что аварийный радиобуй, сигнал которого получила Служба береговой охраны, сработал случайно. Но ложная тревога изрядно разволновала всех нас. Марк озабоченно слушает свежий прогноз. Безликий механический голос правительственных служб сухо оповещает нас: «…штормовое предупреждение. Ветер юго-восточный порывами до тридцати метров в секунду. Высота волн до шести метров…»

Марк сокрушенно качает головой и жалуется, что терпеть не может ненастную погоду.

– К ней невозможно привыкнуть: чем старше становишься, тем больше ее ненавидишь. Исполинские волны, убийственный ветер и клочья пены в воздухе…

– Будто в другой мир попадаешь, – добавляет Кел, который принес Марку бутерброд.

Он называет всего два преимущества плохой погоды: во-первых, можно с головы до ног упаковаться в непромокаемый костюм и, во-вторых, если шхуна утонет, ее не надо чистить.

– Работа рыболова сродни тюремному сроку с той лишь разницей, что здесь можно утонуть, – добавляет он.

В мире немало рисковых занятий. Водить автомобиль, например, довольно опасное дело. Но сравните: машина разбивается в считаные секунды, а попавшее в шторм судно тонет после долгих часов отчаянных усилий и ужаса, который подобен дикому зверю, загнанному в клетку ваших ребер.

Вид у Марка усталый, он щелкает выключателем радиоприемника и решительно произносит: «Пора возвращаться». Высунувшись из окна рубки, капитан объявляет, что мы направимся в порт, как только выберем все ярусы. После этого он по электронной почте сообщает своему покупателю на острове Кадьяк, что мы планируем быть в порту завтра днем.

Нам предстоит собрать все снасти. Это означает, что рабочий день, который начался в четыре часа утра, закончится далеко за полночь. Но никто не ропщет. Указания здесь воспринимают без лишних сантиментов. Столкнувшись с необходимостью провести почти сутки на ногах, да еще в тяжелых погодных условиях, Тим бросает:

– Ну и к черту! Мы такое уже не раз проделывали. Справимся.

Теперь очередь Марка работать багром у подъемника – размахнулся, ударил. Время от времени он снимает с крючка нетронутую наживку и швыряет ее терпеливо выжидающим птицам. Одного из глупышей подхватывает сильным порывом ветра и сносит прямо к судну, он зависает в воздухе так близко от Марка, что тот отгоняет птицу багром. Пока мы поднимаем на борт очередной ярус, я наблюдаю за глупышами, которые расхаживают по крыше рубки, и не устаю восхищаться тем, какое влияние голод и суровые условия имеют на все вокруг и как, проверяя жизнь на прочность, они в то же время рождают красоту. Птицы летают, потому что спасаются от хищников и добывают еду. Деревья тянутся к небу, потому что яростно соревнуются друг с другом за свет. Всему живому нужен стимул, чтобы двигаться вперед. Нам всем необходимы испытания, которые закаляют и формируют нас. В блаженной невесомости космоса мышцы космонавтов быстро слабеют, и это еще раз доказывает: без опоры под ногами, без умения подчинять себе те силы, что удерживают нас, мы не сможем расти и развиваться. Рай без тягот и боли, каким мы его себе представляем, – там все дается легко, там нет необходимости за что-то бороться, там не грозит никакая опасность или горечь утраты и наши усилия ничего не меняют, – в таком раю мы никогда не познали бы красоты птицы, стремительного движения дельфина, любви ребенка, свойственных человеку сострадания, ума и изобретательности. Мы едва смогли бы существовать в такой благодати. Наш разум потихоньку слабел бы, а мы сами чахли и увядали бы от ничегонеделания, пока и вовсе не исчезли бы. Да будут благословенны наши враги и противники. Вот он, великий парадокс человеческой природы: нам не выжить без того, что нас убивает. Если бы ничто не угрожало нашему существованию, нас, возможно, и вовсе не было бы.

Угольная рыба, гладкая и блестящая, продолжает поступать к нам на борт, как и много тысяч крючков назад. Самый большой улов мы сняли с предпоследнего яруса. На этот раз рыба попалась крупная. Марк, а вместе с ним и весь экипаж расстроены тем, что из-за погоды не смогут еще раз выметать снасть в этом же месте. Направив шхуну к последнему ярусу, Марк слушает у себя в рубке «Токкату и фугу ре минор» Баха, а завывающие снаружи ветра тем временем дирижируют оркестром окружающего мира.

Быстро бегут часы. Пролетает день. Вечер окутывает нас серыми сумерками, тускнеет и гаснет небо. Но работа не прекращается ни на минуту. Примерно в десять часов вечера, перед самым закатом, мы начинаем выбирать последний ярус. От сильной усталости чувство реальности притупляется. Рыбаки глотают большие дозы жаропонижающих таблеток, игнорируя сигналы собственного тела о том, что они превышают границы своих физических возможностей.

Мне сложно представить, как можно выдержать такую работу. У меня не хватило бы ни сил, ни усердия трудиться в таких условиях. Многие с готовностью ухватятся за возможность заработать 100 000 долларов за четыре месяца. Многие проклянут эту затею на следующий же день или сломаются через неделю. Все это напоминает восхождение на Эверест: вас манят романтика, слава и мечта, а на поверку оказывается, что это самое настоящее испытание на прочность.

– Даже не верится, что раньше мы так и работали, – говорит Кел, которому нет еще и 20.

– Двадцать часов на палубе, потом четыре – на сон, и снова за работу. Не знаю, как мне это удавалось, – признается Шон.

– Ну и ну! По-моему, мы все тут стареем, – смеется Кел.

– Молодым такую работу выполнять особенно тяжело, – говорит мне Тим, старожил судна. – С возрастом, конечно, легче не становится. Но с годами хотя бы учишься не тратить силы впустую.

Эта работа требует самоотдачи. Тим рассказывает, что месяцами не видится с семьей и близкими. Пропускает дни рождения и праздники. На такое не каждый согласится. Его брат, который последние восемь лет плавает на российском краболове, чуть было не опоздал к рождению собственного ребенка.

Команда напоминает вечный двигатель. На палубе со свойственной производственному процессу монотонностью идет нескончаемая работа. Только вот находимся мы не в заводском цеху, а посреди залива Аляска, где все наши действия наполняются неподдельным величием и мощью. Нас подстерегает опасность, ведь все истинное сопряжено с настоящим риском.

Почему этот тяжелый, опасный и однообразный промысел кажется столь романтичным? И есть ли в нем та чистота, которой мы ждем? Если вы не привыкли видеть смерть, то быстро измучаетесь. Но даже если привыкли, шансов погибнуть у вас не меньше. Нас привлекает не столько чистота, сколько неподдельность происходящего. Эта работа предельно понятна. Еще недавно все вокруг было настоящим. Теперь же настоящее кажется нам слишком грубым, потому что поддельное вытеснило из нашей жизни реальные переживания. Оттого-то нас и влечет к себе все естественное, мы высоко ценим его за подлинность, за некий налет романтики. Но все наши переживания опосредованы, потому что мы не готовы взять на себя риски и приложить усилия, чтобы полностью погрузиться в процесс.

Ветер все громче свистит в корабельной оснастке, шхуна сильнее раскачивается на волнах. Марку случалось выходить в море в десятибалльный шторм. Он говорит, что птицы едва ли испытывают неудобства в такую погоду.

– Они спокойно садятся на воду и гребут навстречу приближающейся волне. А когда большая волна грозит обрушиться на них, они перелетают пенный гребень и плюхаются обратно на воду.

Услышав наш разговор о попавших в шторм кораблях, Кел вспоминает о «Финбеке». Когда мы с ним отправляемся на камбуз готовить ужин, он рассказывает историю о том, как его двоюродный брат с приятелями снарядил судно, чтобы отправиться рыбачить из Гонолулу на Аляску. Была середина марта. Примерно две трети пути от Гавайев до Алеутских островов они проделали в тяжелейших погодных условиях: то с одной, то с другой стороны налетали сильные ветры.

«Как-то раз посреди ночи на корабль – примерно такой же, как наш, – с силой обрушилась огромная волна. В щепки разнесла шельтердек. Выбила все стекла в рубке, оборвала все спасательные плоты, поломала антенны – раскромсала все на куски. Криса, моего брата, швырнуло с койки в дальний конец каюты, а сверху на него в кромешной темноте свалился еще кто-то. Тот второй не двигался, и Крис даже не знал, кто это. Сверху на них лилась холодная морская вода. Их стало бить током от электрических приборов. Наконец потоп обесточил судно. Плавающие в машинном отделении доски пережали топливопровод. Без двигателя управлять судном стало невозможно. В непроглядной мгле налетавшие волны и ветер гнали их в неизвестном направлении.

Во внутренних помещениях корабля завывал ветер, плескалась вода. Из всего оборудования на судне работала только трюмная помпа. В темном, заполненном по грудь водой машинном отделении они пытались запустить ее. Наконец она заработала, и вся команда сгрудилась вокруг, распыляя пусковую жидкость на ее мотор, чтобы тот не отказал. Им удалось откачать большую часть воды, а к рассвету они восстановили основной источник питания и запустили двигатель. Канаты и тросы свисали с кормы в опасной близости от гребного винта и при движении могли намотаться на него и заклинить управление. Поэтому на рассвете перед тем, как тронуться в путь, экипаж вышел на палубу и обрубил все концы, чтобы освободить винт.

Когда аварийный радиобуй смыло за борт, он начал посылать сигнал. В Службу береговой охраны поступило сообщение о происшествии. А судно тем временем спокойно уплыло с места. Когда спасателям не удалось ничего обнаружить на месте катастрофы, они свернули поиски и сообщили о случившемся семьям моряков. Они сказали моим дяде и тете, что их сын пропал в море. А несколько дней спустя парни объявились в Гонолулу. Они потратили месяц на то, чтобы восстановить судно, а потом вновь отправились на Аляску и на пять недель опоздали к открытию рыболовного сезона».

В полночь мы с Келом выходим на раскачивающуюся под ногами палубу «Масоник». Волны неутомимо омывают судно, они врываются через шпигаты, прокатываются по дощатому настилу палубы и возвращаются в ночь с противоположной стороны. Во мраке воет ветер. От всего этого становится не по себе.

В свете палубных фонарей мы несем горячие буррито, сэндвичи, свежий яблочный пирог с мороженым, термосы с горячим чаем и кофе и шоколадные батончики. Команда уплетает за обе щеки. Бурное море и холодок благоговейного страха умеряют мой аппетит. Кроме Кела, который спускался вниз приготовить ужин, Мак – единственный из экипажа, кто за последние 24 часа покидал палубу, и то лишь для того, чтобы переодеться в сухое. Ничего похожего на перерыв не было. Около двух часов утра последний крючок звякает о барабан подъемника.

За бортом грозно вздымаются чернильные волны, и мне вдруг кажется, что это гигантская рыба, которая поймала нас. Чайки и глупыши, как и раньше, следуют за нами в ореоле судовых огней, окликая нас время от времени. Но альбатросы отступили в воющую, раскачивающую корабль ночь.

Марк сверяется с таблицами приливов и отливов, изучает по сводкам направление ветра и высоту волн, которые будут сопровождать нас при заходе в бухту. У него есть два варианта: медленно, лагом к волне, обогнуть остров Тугидак с запада или же встать кормой на волну и, миновав остров Ситкинак, войти в пролив. Но если обещанные прогнозом сильные ветра доберутся до пролива раньше срока, плавание получится жутковатым. Если же шторм немного задержится, то последний маршрут выйдет гораздо короче и комфортнее. В обоих случаях мы попадем в залив Алитак на южной оконечности острова Кадьяк. В конечном счете Марк выбирает длинный, менее удобный, но более безопасный в ненастье путь.

Нам осталось пройти до островов около 50 километров, а потом еще столько же до самой бухты. Но при таких погодных условиях судно движется медленно: мы делаем по семь узлов в час, ползем как улитка.

Все члены экипажа, включая Марка, будут каждые два часа сменять друг друга за штурвалом. Тянут жребий; Маку выпадает дежурить первым. Он рад этому, хоть и работал последние 20 часов без перерыва, потому что после отправится прямиком спать.

Забираясь в постель, Шон декламирует: «О, койка моя, ты мой друг. Да. Моя койка – мне друг». Работа работой, а отдыхать тоже надо.

Нос судна с монотонным звуком рассекает вздымающиеся волны. Часами лежа без сна, я чувствую, как по ходу нашего движения меняется море: сначала оно стучит нам в левый борт, потом преследует нас за кормой. Наконец я ненадолго погружаюсь в глубокий сон.

В восемь часов утра я открываю глаза и первым делом вижу Тима, который стоит посреди камбуза. На соседней койке беспокойно ворочается Шон, он мечется и стонет во сне, перекатывается с боку на бок и ерзает на спине. На мгновенье открыв глаза, он ворчит что-то про судороги в ноге.

Пока все остальные спят, Тим шепотом обращается ко мне. Он снова жалуется на то, как скучает по близким, с которыми месяцами находится в разлуке.

Я делаю шаг навстречу утру. Море здесь гораздо спокойнее. Небо подернуто жемчужной пеленой облаков с голубыми просветами, сквозь которые на воду падают серебристые лучи. Мы проскользнули вперед атмосферного фронта, обогнав сильнейший шторм.

На востоке справа от нас тянется низкий берег – суровая, голая земля. За бортом то и дело проплывают мясистые слоевища нереоцистиса Лютке (Nereocystis luetkeana), которые вырвало с корнем на прибрежных территориях и теперь несет куда-то в океан. Изредка попадаются дрейфующие бревна, встречаться с которыми нам довольно опасно. Тим знает историю о том, как такое бревно пробило дыру в корпусе корабля.

На смену у штурвала Шон заступает под звуки песни «Роллинг Стоунз», из динамика несется: «Боль любви так сложно пережить». Он кивает в такт музыке, всем видом показывая, как сильно любит свою работу.

Альбатросы и почти все глупыши остались далеко позади. Теперь нас окружают другие птицы: беринговы бакланы (Phalaсrocorax pelagicus), топорки (Fratercula cirrhata), несколько плавунчиков (Phalaropus), стремительные и юркие серые буревестники, бороздящие горизонт. Они беззвучно появляются и исчезают. И вновь на память приходят строки Филипа Левина: «Никто не смог постичь их чудной красоты раньше, чем их иссушили солнце и ветер».

Мы бежим по волнам в обход острова Тугидак к заливу Алитак. Я любуюсь пейзажем – уже успел отвыкнуть от суши – и вслушиваюсь в загадочную музыку диковинных названий.

Уступив место за штурвалом Марку, Шон уютно устраивается здесь же с чашкой чая. Он рад, что мы добрались до порта в целости и сохранности.

– Как хорошо, что мы уже близко, – признается Марк. – В последний год дерби дул ураганный ветер. Из-за плохой погоды мы по шестнадцать часов в сутки не могли ничего делать. В хорошие дни нам часто приходилось торчать в порту, а потом выходить в море, несмотря на штормовое предупреждение. Это сводило всех с ума.

Сложно представить, как в те годы экипаж выглядел по возвращении в порт. Прямо сейчас вид у Марка ровно такой же, как и у остальных. Лицо не брито, волосы не чесаны, одежда грязная, а глаза красные от усталости.

Впереди все отчетливей виден берег и портовые строения. Сквозь утреннюю дымку проступает коричневый кряж Кадьяка. Его знаменитые могучие медведи-кадьяки вполне соответствуют своим обликом образу самой этой земли – суровому и независимому. Пусть по календарю сейчас уже вторая половина мая, однотонные буроватые склоны только-только начинают сбрасывать с себя оковы зимы и одеваются в чуть заметную весеннюю зелень.

Вдоль серой береговой линии Кадьяка установлены крабовые ловушки, отмеченные буями. У входа в широкий залив на поверхности воды покачиваются тысячи и тысячи серых буревестников, разные виды кайр и стáриков. Но как только мы оказываемся внутри бухты, птицы вдруг куда-то исчезают. Впервые за долгое время я не вижу никого из них. Вместо этого мне удается разглядеть в бинокль два рыболовных судна, дикий берег с завалами вынесенных морем бревен, поросшие травой высокие склоны и над ними – снежные шапки вершин, окутанные текучими облаками. Здесь, на границе обжитых человеком пространств, в полной мере ощущаешь величие природы. Непокоренная земля. Место, где даже в наши дни чувствуешь ее неизменность и мощь.

Рыбоперерабатывающий завод, он же логистический центр, расположился в уютном углублении залива Алитак, которое носит название Ленивая бухта. Он строился для консервирования лосося, и по сути это аванпост цивилизации далеко за ее пределами. Я говорю так не для пущего эффекта. Территории, которые простираются на север насколько хватает глаз, необитаемы. От прибрежного поселка не отходит ни одна дорога. Персонал не приезжает сюда из близлежащего городка. На свете вряд ли найдется много мест, которые столь же отрезаны от внешнего мира, как этот завод. Куда бы ни лежал ваш путь, добраться туда будет непросто.

Шон рассказывает, что завод давным-давно построили сами рыбаки. Он говорит, что в те времена промыслом занимались по-настоящему крепкие люди.

– Полная изоляция, рейсы по двадцать пять дней – я бы не выдержал, кишка тонка.

Над бухтой парят чайки (одна из которых с ярусным крючком в носу), на сваях сидят орланы. Я у наживочной машины, которая стоит на корме под глухим навесом, и, хотя он загораживает от меня половину неба, мне легко удается насчитать в воздухе девять белоголовых орланов. Я стою на палубе в куртке, шерстяной шапке и перчатках, а Кел тем временем швартует шхуну, даже рубашки не накинув. Кроме нас, у причала стоит всего одно судно, на окне рулевой рубки которого красуется наклейка с надписью: «Вот бы сейчас порыбачить – пусть даже это занятие мне не по душе».

Близ берега вода изобилует мальками сельди, их косяки проносятся из стороны в сторону, подплывают к поверхности и снова погружаются вглубь. Поблескивая серебристыми боками, проплывают одинокие рыбы. Сваи украшают гирлянды актиний на длинных ножках. Они растут ниже границы отлива. А над ними, в литоральной зоне, плотно сгрудились съедобные мидии (Mytilus edulis). В приливы уровень воды здесь поднимается на четыре с половиной метра.

В трюмах «Масоник» десять с половиной тонн угольной рыбы – примерно 5000 тушек. В целом шхуна может вместить около 40 тонн улова, но Марк говорит, что для трех дней и это уже вполне хорошо. К тому же мы везем полтонны потрошеного тихоокеанского палтуса.

Четыре человека поднимаются на борт, чтобы разгрузить судно при помощи ковша и подъемного крана. Обветренными, загрубевшими лицами они напоминают местных жителей Аляски – алеутов, но на самом деле эти парни прибыли сюда из Мексики или с Филиппин. Рыба уложена слой за слоем и пересыпана колотым льдом, поэтому грузчикам приходится аккуратно выкапывать ее лопатами, будто они участники археологической экспедиции в ледниковый период.

– Разгружать трюм намного легче, чем загружать, – говорит Тим, наблюдая за тем, как идет работа.

Потом экипаж «Масоник» будет несколько часов драить корабль, отчищая все возможные поверхности, пока забрызганные кровью, пахнущие сельдью и кальмаром палубы не заблагоухают лимонной свежестью.

На примыкающем к заводу склоне холма кто-то установил две фигурки розовых фламинго. Они напоминают мне о точно таких же пластмассовых фигурках на острове Терн, где в это время года люди мажутся солнцезащитным кремом и работают в купальниках и шортах, а несчастные птицы томятся от зноя.

Я поднимаюсь на холм за зданием завода. Отсюда открывается ни с чем не сравнимая по своим масштабам панорама. К северу тянется огромный массив земли, и ничто не выдает присутствия на нем человека. Расположенный внизу завод является единственным рукотворным объектом на всем обозримом пространстве. Ни одной фотографии не под силу отобразить этот пейзаж, поскольку постичь увиденное можно, лишь пропустив его через себя. Меня вдруг охватывает странное чувство одиночества. Я слышу, как с другой стороны хребта бьются о берег волны, но когда достигаю его вершины, чтобы посмотреть на океан, то с удивлением обнаруживаю, что обманулся, приняв завывание порывов ветра над уходящей вдаль горной грядой за шум моря. Как гласит народная мудрость, за горами гор еще больше. Я думаю обо всех, с кем приехал сюда, о тех местах, откуда мы родом, о расставании с близкими и о доме. Способность переноситься в мыслях в иные места является частью человеческой природы, она одновременно позволяет нам представлять себе будущее и мешает наслаждаться настоящим.

Начинает моросить дождь, я отказываю себе в человеческих слабостях и сосредоточиваю все внимание на настоящем, учусь у пичужек, которые поют свои нежные песенки на грустном празднике жизни. Короткой весной и непродолжительным летом они воплощают собой всю надежду и безнадежность вселенских попыток выжить. Они гонят прочь мою печаль и составляют мне хорошую компанию. Саванная овсянка (Passerculus sandwichensis), пестрогрудая овсянка (Passerella iliaca), чернобровая овсянка-зонотрихия (Zonotrichia atricapilla) и горный вьюрок (Leucosticte tephrocotis). (Последних двух я вижу впервые.) У воробьиных, как и у людей, тот, кто добивается успеха, доживает до самой старости, а не погибает, так и не успев закончить что-то важное. Пчелы с гудением петляют над самой поверхностью земли, выискивая редкие цветочки. На склоне холма я нахожу комочек совиной отрыжки с шерстинками и косточками лемминга.

Когда смотришь вниз на одинокие корпуса консервного завода и причал, которые чем-то напоминают растущие в расщелинах скал кустики, кажется невероятным, что кто-то добрался сюда и построил поселок. Трудно себе представить, чего стоило доставить сюда строительные материалы и технику. Трудно представить, как можно работать в таких условиях. Это поистине сильные духом люди. Над ближайшим склоном проносится сорока.

Спустившись с холма, я рассказываю Келу об увиденном, о том, каким пустынным выглядит это место, но прежде, чем я успеваю поведать ему о своем общении с овсянками, он поправляет меня:

– Оно отрезано от мира, но не пустынно.

Именно это я и хотел сказать.

Метрах в ста от берега на водах залива покачивается зеленая парусная лодка. Молодые мужчина и женщина на удивление проворно ловят крючком тихоокеанскую треску. Треска ценится гораздо ниже, чем угольная рыба, которую мы ловили с борта «Масоник». Но она тоже чего-то стоит, и, чтобы поймать ее, не нужно уплывать далеко от берега на большом судне. Предприимчивая парочка легко управляется с тремя ярусами. Каждый раз, когда они выбирают снасти из воды, на крючке бьются две-три рыбины. Эти молодые люди ловят тихоокеанскую треску тем же способом, каким жители Новой Англии ловили атлантическую треску 300 лет тому назад. В те времена считалось, что невозможно выловить ее всю. Даже когда от рыбы почти ничего не осталось, они продолжали отрицать, что это как-то связано с промыслом, и, хотя за все 500 лет истории рыбной ловли в Новой Англии никогда не было такого дефицита рыбы, как в 1980-х и 1990-х годах, они продолжали винить во всем «природные циклы». Но здесь, похоже, всем хорошо известно, что запасы рыбы не бесконечны. Плохой улов местные рыбаки обычно объясняют тем, что их опередило какое-то другое судно. Их здравый прагматизм и консервативный подход – главные причины, по которым на Аляске все еще много рыбы. Реализм – ключ к благоденствию.

Джон Йоргерсон, управляющий предприятия, проводит для нас экскурсию. Консервный завод «Алитак» был основан в самом начале XX века, пару раз он менял владельцев и вырос настолько, что теперь в пик летнего сезона добычи лосося на нем работает до 200 человек. В морозильной камере при температуре –38 ℃ хранится около 900 тонн рыбы. На заводе установлено автоматическое оборудование для разделки лосося, удаления голов, внутренностей и плавников, а также молок, в которых содержится икра. В кабинете Йоргерсона красуется наклейка со слоганом «Друзья, не позволяйте друзьям есть выращенного на ферме лосося». Но ответить на вопрос, кто что будет есть, не так уж просто, потому что вся поставляемая на завод нерка отправится отсюда прямиком в Японию, равно как и вся угольная рыба. Вся до единой.

– Ну, как вам экскурсия в сопровождении самого президента консервного завода «Алитак»? – с серьезным видом спрашивает Кел, когда мы возвращаемся на корабль.

На электронную почту Марку приходит письмо от Карла Ведо, отчима Шона. Карл мужественно противостоит натиску ураганного ветра, стараясь дотянуть до безопасного места еще примерно 40 километров. Здесь в гавани ветер тоже крепчает, гонит по воздуху снежинки, вздымает белые барашки пены на заливе. Вдруг он налетает с такой силой, что «Масоник» начинает с ритмичным стуком биться о пирс. В открытом море, должно быть, бушует настоящая буря.

А здесь, в надежном оплоте цивилизации, Марк спрашивает у Кела, не отнести ли его вещи в прачечную. Как только Марк покидает камбуз, Кел говорит, обращаясь ко мне: «Вот это начальник!» Он несколько ошарашен тем, что капитан только что понес его одежду в стирку.

Хотя я всегда был убежден, что лучший способ спастись от холода и сырости – это погрузиться в теплую воду, за несколько часов на острове я так и не потрудился найти горячий душ. Похоже, я и вправду стал морским волком. Марк останавливается рядом с вереницей фанерных телефонных будок, примостившихся у выхода на пирс, чтобы позвонить жене и дочерям. Я тоже решаю сделать пару звонков, в том числе маме, потому что в День матери ловил рыбу далеко в море. Я не единственный, кому в голову пришла такая мысль. Матрос с другого судна так громко разговаривает в соседней будке, что я жду, когда он закончит разговор, прежде чем набрать номер. Через тонкую перегородку отчетливо слышно, как он говорит: «Раньше я не понимал, как много времени трачу на женщин, и ни к чему хорошему это, как видишь, не привело… Я звоню, собственно, звоню поздравить тебя с Днем матери… Да, мам… Да-да, я познакомился с девушкой из Джорджии… Нет, у нас с ней пока до этого не дошло… Нет… Боже, мама. Нет, просто поцеловались… Да, я действительно скучаю по женскому вниманию, но… Да, но все же здорово оказаться в непривычной для себя обстановке. Начинаешь по-новому смотреть на многие вещи. С Днем матери тебя еще раз. Я тебя люблю».

Гудок приглашает рыбаков и работников завода на ужин в общую столовую, где к столу подают цыпленка, картофель, рис, стручковую фасоль, мангольд, хлеб, печенье, лимонад и воду. Работники лишь изредка перекидываются друг с другом парой фраз, отчего в зале стоит непривычная тишина – только звякают о посуду приборы. И хотя сигнал к обеду раздался в пять часов и все могут есть без ограничений, уже в 5:20 в столовой остаемся только мы. Остальные возвращаются к работе. Мак поглощает третью порцию риса.

Ночью под яростным натиском штормового ветра судно со скрежетом трется о сваи пирса, не давая нам как следует выспаться даже в порту. Около полуночи Марк получает сообщение от отчима Шона о том, что тот благополучно добрался до безопасного места.

Мы проводим первый день стоянки, загружая в трюмы лед и наживку. Марк надеялся выйти в море уже завтра, но новое штормовое предупреждение не позволит «Масоник» так скоро покинуть гавань. Неизменно плохой прогноз погоды означает, что мы дольше не увидимся с родными и близкими. Команда потихоньку впадает в уныние, а «табачный демон» тем временем празднует рекорды продаж – Марк снова дымит без остановки.

Пока Кел готовит ужин, мы слышим, как к пирсу причаливает судно. Пит Шонберг прорвался на своем «Эквиноксе» сквозь бурю. Он хотел опередить тот самый шторм, от которого бежали и мы, но был в 320 километрах к юго-западу от нас, и, хотя двинулся в сторону порта раньше, непогода настигла его.

На закате он присоединяется к нам за ужином на борту «Масоник», но к еде так и не притрагивается. Он рассказывает, что несколько дней назад далеко отсюда наблюдал удивительную картину: 27 белоспинных альбатросов кружили над «Эквиноксом» – 2 % от мировой популяции собрались в одном месте. И это еще не все.

– К нам в огромных количествах слетелись и другие виды альбатросов. Одних только темноспинных было около двух сотен. Они были такими голодными, что не подпускали ни одного глупыша к головам.

Ненасытные альбатросы распихивали глупышей, несмотря на их количественное превосходство, лишив их права голоса. Они доказывали свое превосходство, давили авторитетом, перестраивали сложившийся порядок.

– Я в жизни не видел, чтобы птицы себя так вели, – продолжает Шонберг. – Их даже птичьи буи не пугали. И действовали они при этом сообща: пока одни приподнимали снасть над водой, другие обдирали с крючков все подчистую. Эти птицы живут долго, – говорит он, – и они всему научились. Они не заглатывали крючок, а пытались сорвать с него наживку. Но трое все-таки зацепились, и мы их погубили. Я так расстроился, – говорит он, всплескивая руками. – Ведь убить альбатроса у моряков всегда считалось плохим знаком. А если учесть, сколько вокруг нас было белоспинных… После случившегося мы стали куда осторожнее. Дежурили на палубе по очереди, чтобы отгонять их. Ничего подобного я раньше не видел. Такое впечатление, что они не ели с тех самых пор, как покинули Гавайи. Невероятная прожорливость. А шуму от них сколько… Говорю же вам: они ничего не боятся. Потом мы решили, что будем выметывать ярусы по ночам. Сейчас это единственный способ не поймать на крючок альбатроса.

Дальше речь заходит о потребительской уверенности в Японии, устойчивости японской экономики и курсе доллара по отношению к йене.

– Хорошая погода сильно сказывается на стоимости палтуса, – говорит Шонберг. – Мы хорошо заработали за предыдущий рейс только потому, что вышли в шторм и других поставщиков, кроме нас, не было. По-моему, надо просить у неба плохой погоды.

– Ну уж нет! – смеется Марк. – Я о плохой погоде просить не стану. Мне больше по душе хорошая.

– Что ж, – говорит Шонберг, собираясь уходить, – я пришел предупредить вас. Когда окажетесь у Алеутских островов, ставьте ярусы по ночам. И что бы вы ни делали, постарайтесь не навредить белоспинным альбатросам. Мы все от этого пострадаем.

Джим уснул еще в самом начале ужина. В полночь Марк наконец встает из-за стола и говорит:

– Ладно, пойду включу холодильник и спать.

Не сразу поняв, о чем он говорит, я переспрашиваю.

– Пойду включу холодильную установку, – повторяет он, и я понимаю, что от усталости с трудом разбираю слова.

Самолет-амфибия касается поплавковыми шасси зыбкой поверхности залива, и пилот выруливает на усыпанный обкатанной черной галькой берег. Марк помогает мне донести сумки. Летчик разворачивает самолет к воде. Я смотрю в иллюминатор на Марка, на Кела в желтом непромокаемом плаще на фоне черных камней, на Тима, который стоит на пирсе в туго завязанной под подбородком шапке и с кружкой чая в руке. Мы все машем, машем, машем. Самолет тяжело, будто переевший альбатрос, отрывается от поверхности воды, вздымая вокруг себя фонтаны брызг, которые стекают по стеклам. Мы оставляем позади соленую бухту с бегущими по ней шапками волн и поднимаемся над пейзажем, над великолепными просторами мерцающей озерами тундры, над крутыми, одетыми снегами склонами внушительных гор, которые неожиданно вырастают перед нами, как только мы оставляем внизу прибрежные холмы.

Амелия, стремительная и легкая, вновь теряет в весе. Все, что она добыла за последние две недели, предназначается птенцу. На этот раз путешествие получилось коротким – всего-то 1800 километров от гнезда к южной границе субарктической фронтальной зоны. Она следует единственной разумной стратегии: умеренные усилия за умеренное вознаграждение, которое в основном пойдет на то, чтобы обеспечить потребности быстро растущего птенца. Оставаясь вблизи острова, Амелия не сможет добыть нужного количества пищи, а ее требуется все больше и больше, потому что птенец заметно подрос – зато вполне может подождать ее на пару дней дольше. Если бы она стала отлучаться каждый раз на месяц, это пошло бы ей на пользу, но навредило бы птенцу, которому пришлось бы как-то справляться с ее долгим отсутствием, полагаясь только на отца. Поэтому траектория ее последнего путешествия представляла собой огромную, грубо выписанную окружность, по которой она двигалась против часовой стрелки: сначала на северо-запад до фронтальной зоны, потом несколько сотен километров вдоль нее на восток, а после домой. Время от времени ей удавалось кое-что найти, но этого было недостаточно, и она продолжала путь. Подобно родителю, который работает в две смены, чтобы оплачивать учебу ребенка в колледже, Амелия не сильно задумывается о том, как нелегко ей это дается, – она просто выполняет свой долг. Неугомонность Амелии настолько заразительна, что передается и мне. На сей раз мой путь лежит к самым окраинам Гавайского архипелага.

27 мая Амелия возвращается из двухнедельного полета, за время которого она преодолела около 4300 километров. По продолжительности, расстоянию и маршруту это путешествие точь-в-точь копирует предыдущее. За весь год это единственный случай, когда ее путь повторяется. Сначала она помчалась напрямую к южному краю субарктической зоны и за каких-то пару дней добралась до нее. Здесь резко сбросила скорость и продолжала полет уже в четыре раза медленнее. Она добывала пищу в смешанных водах на границе течения, медленно продвигаясь вдоль струящихся вод на восток, часто останавливаясь, петляя и задерживаясь у богатых кормом участков, как следует наедаясь, из-за чего за пять дней пролетела всего примерно 1000 километров. После этого она пустилась в долгий обратный путь, выписывая дугу над океаном.

Ее большой уже птенец словно обезумел от голода. У него начался последний решающий этап роста. Его кости крепнут. И ему необходимы питательные вещества, чтобы отрастить себе тысячи и тысячи крепких водонепроницаемых перьев, достаточно прочных, чтобы в течение последующих двух лет защищать его от воздействия солнца, соли, ветра и воды.

Птенец с такой агрессией молотит по клюву Амелии, что она решает было уйти. Но его гнев стимулирует ее к срыгиванию пищи. Птенец подставляет раскрытый клювик, дрожа от нетерпения. Наружу выходит обычное меню: кальмар, летучая рыба и в завершение струя жира – на этом запасы Амелии исчерпаны.

Несколько часов она отдыхает. В этот момент жизнь улыбается ей. Для птенца Амелии самый тревожный период давно позади. Если он переживет следующие несколько недель – а судя по всему, так и будет, – то встанет на крыло. Выпускной уже близко.

Но Амелии на нем не будет. Она будет далеко за горизонтом. Родители вынуждены делать выбор. Птенец растет за счет родителей, и рано или поздно они должны компенсировать свои расходы. К середине мая жирненькие птенцы уже весили как самцы в ноябре, когда еще только прилетели сюда гнездиться. В конце мая дети на четверть тяжелее собственных истомленных отцов. Их измотанные родители израсходовали ресурсы своих организмов. Они вложили в своих отпрысков все, и это дает о себе знать. К этому времени они растратили около 25 % веса по сравнению с тем, какими прилетели сюда в начале сезона. Их запасы почти на исходе, еще чуть-чуть, и они навсегда покинут своих детей. Пришла пора позаботиться о себе.

Очень скоро Амелия снова начнет набирать вес, пока не восстановит тот, с которым прилетела сюда откладывать яйцо. Завтра, 28 мая, она улетит с острова до следующего сезона. Она убеждена, что полностью исполнила свой родительский долг. В заботах о птенце Амелия пролетела за последние несколько месяцев около 40 000 километров – расстояние, равное длине экватора.

У птенца Амелии впереди всего одна встреча с отцом. А дальше, что бы ни случилось, он будет вынужден справляться со всем самостоятельно. С тех пор как он вылупился, его вес увеличивался более или менее равномерно, и сейчас он на пике формы. Калорийный жир из кальмаров и рыбы заполняет его, как высокооктановое топливо. Оно будет обеспечивать птенца энергией до тех пор, пока он не встанет на крыло.

После того как родители окончательно покидают остров, чтобы восстановить истощившиеся запасы собственных сил, вес птенца начнет неуклонно снижаться. Через острые приступы голода он познает суровую истину: бесплатных обедов в жизни не бывает. Это жестокий урок, за которым последует еще более жестокая реальность.

Даже по здоровым птенцам видно, как нестерпимо они голодны. Один из них пытается раздобыть себе поесть, резкими рывками дергая за перья трупик бонинского тайфунника. Но, кажется, он не обладает ни навыками, ни даже пониманием того, как разорвать плоть и добраться до скудных запасов мяса или как прижать тельце лапой, отщипывая от него куски загнутым, как у стервятника, клювом. И все же эта неумелая попытка говорит о готовности есть что угодно. Я замечаю, как один из птенцов щиплет за лапку своего умершего ровесника.

Птенец Амелии подолгу сидит в неподвижности, аккумулирует энергию и жидкость, растет на месте, словно дыня, сквозь кожу пробиваются зачатки новых перьев. Через пару недель, когда он по-настоящему начнет разрабатывать крылья, вес должен быть в норме – не слишком большой, но и не слишком низкий. Потеря веса для него – точно рассчитанное свободное падение.

Амелия пролетает около 1600 километров на север и к первым числам июня возвращается к субарктическому фронту. Поскольку теперь наш чемпион по дальним перелетам не торопится скорее накормить птенца – свою точную копию, которая одиноко сидит в гнезде, – она целую неделю кружит в радиусе 100 километров от выбранного места и думает только о еде и о себе. Для альбатроса это настоящее праздношатание. Для Амелии же это всего лишь вполне заслуженная и совершенно необходимая передышка. Ей нравится есть и чувствовать, что она набирает вес.

В сотнях километров от Амелии ее птенец покрывается красивым оперением. В надежде услышать голоса родителей он окликает каждого взрослого альбатроса, приземляющегося поблизости от его гнезда. Но в ответ получает разве что клевки.

Через несколько дней Амелия покидает банкет и углубляется на 2200 километров в западную часть Тихого океана, потом резко поворачивает на север, проносится вдоль субарктического фронта и оказывается в зоне Курильского течения. Она попадает в северные пределы Тихого океана, на территорию белых ночей, как первый цветок едва начавшейся весны, следуя за наступающим теплом на самый край мира.

* * *

В середине июня, пока Амелия, как и положено альбатросу, странствует, я возвращаюсь на остров Терн, чтобы досмотреть до конца обыкновенное чудо. Все сильно изменилось. На закате вы замечаете, что по сравнению с январем солнце отклонилось далеко на север. Когда оно гаснет в море, устремляясь куда-то к полюсу, на его фоне вырисовываются силуэты направляющихся в северные воды птиц. Вы чувствуете, что Земля не только вертится вокруг своей оси, но и вращается вокруг Солнца. Кажется, один только океан способен подарить нам это вселенское ощущение пространства. Как и положено, птицы напрочь лишают это место статичности. И все же оно полно той благодати, которая рождается из чувства времени, помноженного на красоту.

Повсюду различия, повсюду контрасты. Многообразие и переизбыток, спокойствие и грядущий ужас. Сильно подросшие птенцы масковых олуш стали такими белыми и пушистыми, что напоминают скорее кучки снега посреди тропиков или большие шары сахарной ваты – сейчас они выглядят куда крупнее своих родителей. Теперь начался сезон размножения у четырех видов буревестников и тайфунников. Повсюду – в, под, рядом и между – сидят на гнездах темные крачки. Некоторые из них еще только собираются делать кладку, но птенцов уже вылупилось так много, что гнездовье вмещает целые ватаги малышей разного возраста, от тех, что только появились на свет, до тех, что едва полетели. Некоторые птенцы, оставленные без присмотра, сидят прямо, но есть и те, что лежат на боку, подвернув головы, как маленькие спящие динозавры.

Один из альбатросов выходит из гнезда в такую плотную толпу темных крачек, что, кажется, он вряд ли сможет поставить на землю свою перепончатую лапу, ни на кого не наступив. Нам это тоже дается с большим трудом. Крачки отстаивают свои позиции с таким мужеством, которому позавидовал бы даже лев, клюют отвороты брюк, насмехаясь над вашими несущими смерть подошвами. Или же взлетают и с писком хлопают крыльями у вас над макушкой, сбивая набок панаму.

Сейчас на острове не наберется и десятка взрослых альбатросов. Они рассеялись по просторам северной части Тихого океана и теперь отдыхают. Их выживших птенцов тоже наберется немного по сравнению с количеством гнезд полгода назад. Но эти «малыши» размером с откормленного гуся по-прежнему приковывают к себе внимание. Еще неделю назад они едва удерживали равновесие. С тех пор их лапы окрепли, закалились и не подводят их. Они выглядят почти взрослыми; постепенно, день за днем их густой пух сменяется гладким оперением.

Люди на острове тоже сменились. Новая команда орнитологов состоит из двух женщин – Шивей Ванг и Кэтрин Тредик – и широкоплечего, кудрявого Брендона Кортота. Брендон здесь уже несколько месяцев, у Шивей есть опыт работы в полевых условиях, а Кэтрин можно было бы счесть за новичка, если бы не отменный загар. Поскольку у черепах начался сезон размножения, на остров прибыли изучающие их специалисты. Но днем никого из них не встретишь: поскольку черепахи откладывают яйца по ночам, биологи появляются только после заката, будто загадочные ночные создания, крабы-привидения, которые навещают пляжи под покровом темноты.

Через несколько дней к нам приедут два специалиста по акулам. Грег Маршалл, кинопродюсер из National Geographic Channel, со своей командой ждет их, чтобы начать работу. А прямо сейчас я сижу на берегу и наблюдаю за одним из самых выдающихся фотографов-натуралистов, японцем Мицуаки Иваго, и его ассистентами. Иваго, о котором весь мир узнал после выхода его книги «Серенгети», с таким самообладанием ждет появления тюленя-монаха, что на голове у него устроилась темная крачка. Присутствие на острове Иваго и команды National Geographic Channel подчеркивает неоспоримое значение этого пятачка суши для гораздо большей аудитории людей и тот факт, что охрана его обитателей – дело не отдельных энтузиастов, а всего общества.

Мы должны дарить надежду, и главный способ продемонстрировать оптимизм – наша работа. Это место во многом напоминает обитель посреди океана. И те животные, которые выводят здесь потомство, демонстрируют свою приверженность будущему. А люди, в свою очередь, стараются столь же самоотверженными усилиями гарантировать их выживание в грядущие годы.

Погода не желает соответствовать нашему почтительному, почти молитвенному настрою. Она вдруг начинает меняться с маниакальным постоянством. Горизонт затянут завесой дождя, а июньское солнце тем временем пробило дыру в облаках. Но оно не просто сияет, оно палит. Причем нещадно. Вчера я прогулялся от края до края острова, каких-то полтора километра, и моя шея обгорела – да еще как – с той стороны, откуда светило солнце. На ногах у меня отпечатались контуры ремешков сандалий. У Кэтрин забинтованы руки, потому что после первого же дня на местном солнцепеке они покрылись волдырями, которые затем полопались.

Сегодня утром ветер дул со скоростью больше 15 метров в секунду. Двухметровые волны в лагуне бешено вздымают к небу пенные шапки. Снаружи рифа, там, где еще вчера можно было спокойно плавать на каноэ, беспорядочно бьются о щербатую линию прибоя волны. Их изогнутые верхушки то и дело сносит ветер, после чего в воздухе повисает дымка мельчайших брызг. По грозному небу торопливо плывут мрачные тучи, и дождь шипит, будто рассерженный кот.

Налетают новые порывы ветра, и птенцы альбатросов принимаются энергично махать крыльями и подпрыгивать. На взлетно-посадочной полосе собирается около двух десятков молодых птиц, которые разворачиваются навстречу ветру и хлопают крыльями, словно ждут от диспетчера разрешения на вылет. Крупному птенцу черноногого альбатроса – он уже такой взрослый, что из-под новых глянцевитых перьев проглядывает всего несколько пучков пуха, – такая погода нравится. Он стоит, распростерши крылья навстречу неистовым порывам ветра. Теперь эти крылья достаточно длинны, чтобы сопротивляться потокам воздуха. Всего несколько шагов, и одна лапа отрывается от поверхности. Вот-вот свершится чудо – первый полет! Однако неведомое доселе чувство расставания с землей словно ледяным холодом проникает в его жаждущую приключений душу, и он сворачивает крылья и возвращается к своему бдению, точно смирившись с мыслью, что навсегда прикован к земле. Другой его сверстник вполне профессионально и по-взрослому разбегается с раскрытыми крыльями. Но при попытке подняться в воздух плюхается на живот. Неожиданно налетевший порыв подхватывает еще одного из них и разворачивает в сторону. Птенец, похоже, удивлен невидимым своенравием мира. Но он храбро продолжает бегать и подпрыгивать, позволяя ветру крутить собой то в одну, то в другую сторону, и выруливает на взлетно-посадочную полосу, вихляя то вправо, то влево, как самолет с пьяным пилотом.

Птенец черноногого альбатроса в воротничке из остатков пуха подскакивает навстречу ветру – всего на какой-то миг поток воздуха впервые подхватывает его под крылья, и лапы отрываются от земли на пару сантиметров. Непривычное усилие быстро утомляет его, но птенец, кажется, доволен: новизна ощущений, должно быть, привела его в восторг.

Функционирующие в полной мере крылья завершают развитие птицы, но для этого требуется как можно больше упражняться: тренировать сухожилия и грудные мышцы до тех пор, пока они не окрепнут достаточно, чтобы махать крыльями или твердо держать их на ветру час за часом, без устали преодолевая сотни и тысячи километров. Чтобы добиться этого, потребуется немало стараний. И тем не менее переход этого Рубикона всего лишь вопрос времени, и главная сила юных альбатросов – в терпении.

Видимость снижается до нескольких десятков метров, и на нас мгновенно обрушивается ливень. Капли бьют по коже так больно, словно с неба сыпется ледяной горох. Альбатросы поднимают клювы навстречу дождю, щелкают ими в воздухе, хватают капли, глотают драгоценную освежающую влагу, которую они теряли столько недель подряд. Иваго со своей командой прячется от дождя почти одновременно со мной. Уже под крышей он садится завтракать рисом и солнечной глазуньей и, кивнув в сторону открытой двери, одобрительно говорит:

– Лучший свет. Выразительный. Очень контрастно.

Вдруг оказывается, что старые казармы насквозь прохудились. Под окнами и в спальнях на полу образуются лужицы воды. В кабинете, где стоят компьютеры, – самом надежно защищенном из всех – потек потолок.

Днем, когда буря не дает нам покинуть казармы, американцы играют во «Взрыв» и «Тривиал Персьют», в перерывах между раундами подтирая пол. Японцы – в «Монополию», «Дженгу» и шахматы.

– Брендон, не хочешь поиграть с нами в «Тривиал Персьют»? – зовет коллегу Шивей. – Мы тебе быстренько нос утрем.

Брендон, заядлый спортсмен, откладывает скакалку в сторону и готовится вступить в состязание.

– А я только что выяснила, кто такие «перипатетики», – сообщает Шивей. – Это ученики Аристотеля, которые странствовали вместе с ним и не имели собственного дома. Вот и мы с вами перипатетики.

На игру уходит два с половиной часа, упаковка чипсов и баночка соуса сальса.

Тем временем за окном царит полный хаос. Волны в лагуне ежесекундно взрываются белыми фонтанами брызг, ударяясь о бетонный берег. Неожиданно под их натиском обрушивается часть лодочного причала. Его разбивает вдребезги и уносит в море так быстро, что мы не успеваем и глазом моргнуть. Перехлестывая через дамбу, потоки воды обрушиваются на очковых крачек (Onychoprion lunatus), которые гнездятся на земле недалеко от причала. Птиц вместе с гнездами смывает с места. Яйца малых кланяющихся крачек (Anous tenuirostris) выдувает из плоских гнезд прямо на землю. Нескольких птенцов красноногих олуш тоже сносит из гнезд. Их ждет голодная смерть. Дождь продолжается до самого вечера и не стихает даже ночью.

На следующее утро небо по-прежнему затянуто тучами и воздух густо напоен влагой. Но ветер стих до пяти метров в секунду. Атмосферный фронт завис прямо над нами. Птицы насквозь промокли. Впрочем, как и наш менеджер Брайан. Его спальню затопило, и остаток ночи ему пришлось спать в гостиной.

Вновь начинает лить дождь. Смешиваясь с теплой дождевой водой, птичий помет превращается в жидкую кашу, отчего резкая вонь птичьей колонии усиливается. Несмотря на ливень, Брайан и Митч берутся соорудить временный причал.

Самые младшие птенцы темных крачек – те, что смогли забраться под родителей и переждать так непогоду, – пережили дождь. Самые старшие выглядят вполне здоровыми, и даже те, что сильно промокли, довольно активны. Но есть еще середнячки – те пушистые комочки, которые слишком велики, чтобы укрыться под мамой, но слишком малы, чтобы не промокнуть. И сегодня для них наступил настоящий кошмар.

Я предчувствую, что мы увидим много мертвых птиц, и мои предчувствия сбываются. Мертвые или дрожащие в ознобе птенчики темных крачек всюду, куда ни посмотри. Уж кто-кто, а фрегаты не спускают с них глаз. Рядом с упитанным сухим выводком, который надежно укрыли от дождя (или который укрылся сам), пошатываются промокшие, замерзшие, покинутые родителями птенцы, и чем быстрее они умрут, тем меньше страданий испытают за свою коротенькую жизнь. Один насквозь сырой птенец упал вниз головой и теперь пытается встать на ноги. Едва поднявшись, он вновь опрокидывается, крошечные лапки царапают воздух, зачатки крылышек трепещут. Крапчатый камуфляж защищает коричневатых птенцов крачек от фрегатов, но беспощадный дождь вносит в жизнь птиц суматоху и увеличивает шансы охотящихся хищников.

Большие фрегаты патрулируют колонию с воздуха, то и дело хватая кого-нибудь из малышей, обрывая их коротенькие, несчастные жизни последним молниеносным кошмаром. Для темных крачек фрегаты подобны каре небесной. Но для голодных фрегатов крачки все равно что подарок судьбы.

Фрегат сбрасывает скорость и зависает над краем куста. Взрослая крачка протестует и возбужденно машет крыльями. Опустив голову, фрегат подхватывает птенца, будто упавшую на землю сливу. Малыш целиком исчезает в клюве довольного хищника. Всего один глоток, и родители-крачки остаются в этом году без потомства. Представьте, что у вас над головой парит монстр с десятиметровым размахом крыльев, который отбрасывает вас в сторону, пока вы понапрасну стараетесь спасти свое дитя.

Из небольшой, всего метров тридцать, колонии крачек, за которой я наблюдаю, фрегаты каждые три-четыре минуты поднимают кого-нибудь из птенцов в небесную юдоль печали. По всему острову выводок темных крачек сокращается с пугающей быстротой.

Длинный, узкий, почти что веретенообразный силуэт темных крыльев фрегата, экстравагантный вырез его хвоста вилочкой будто специально созданы для того, чтобы вселять страх своим видом, как пиратский флаг, который вдруг взмывает на мачте быстро приближающегося к вам судна.

Отбросив притворную учтивость профессионалов, фрегаты начинают воровать друг у друга. Когда один из них поднимается в небо с крупным птенцом, которого не получилось быстро заглотить, к нему тут же слетается шайка воришек. Два фрегата вцепляются в птенца и пытаются разорвать его на части прямо в воздухе. Одному из них удается вырвать жертву целиком, но в него тут же врезается другой налетчик. Тот, что с птенцом, не ослабляет хватки, но, зацепившись за противника крылом, падает на землю. Птенец чуть больше, чем на один укус, и фрегат старательно поглощает его на глазах у своих собратьев, которые кружат в небе. Победитель возвращается в строй. В следующем воздушном бою птенец, за которого идет борьба, падает за насыпь в море, третий фрегат замечает это, подлетает, резко пикирует и ловит его.

Еще один хищник хватает птенца, который сопротивляется так яростно, что вырывается и падает с десятиметровой высоты. Он остается цел. Но теперь вдалеке от гнезда этот маленький комочек безвозвратно потерян и обречен на голодную смерть – в лучшем случае он проживет еще несколько дней. Другой фрегат, который видел, как птенец упал, и теперь несется, чтобы схватить его, совершает сейчас акт не столько хищнический, сколько милосердный, спасая малыша от более жестокой участи. Приблизившись, он наклоняет голову, подхватывает птенца и забрасывает себе в глотку. В этом стремительном движении ужас и благодать.

В природе добро и зло часто являются сторонами одной медали. Но кто захочет сравнивать себя с фрегатом, а не с птенцом крачки? Говорят, победителей везде любят, но болеем-то мы всегда за неудачников. А еще мне кажется странным, что мы с готовностью сочувствуем слабым, но при этом готовы высмеивать сильных за их слабости.

Кругом парадоксы. Стоит только птенцам крачек приблизиться к чужим родителям, как на них незамедлительно обрушиваются острые клювы, но одна из птиц внимательно присматривается к растерянному птенчику, потом вытягивает шею и нежно прикасается клювом к его затылку. Под высоким кустом стоит ничем не защищенный выводок, а чуть выше на ветках отдыхают несколько фрегатов, не проявляя к ним ни малейшего интереса. Один из птенцов забрел на середину взлетно-посадочной полосы. Здесь негде укрыться, он на виду нескольких сотен бездельничающих фрегатов. Но его никто не трогает.

Возможно, они слишком сыты и решают пока воздержаться. Несмотря на то что налеты фрегатов производят сильное впечатление, всего небольшая их часть – примерно с десяток птиц из многих сотен – активно охотится на птенцов крачек. И хотя фрегатов здесь столько, что они вполне могли бы съесть всех птенцов, в действительности они уничтожают очень маленькое их количество.

Гораздо больше птенцов погибает от дождя. Погода – более могущественный убийца. Я натыкаюсь на заполненное водой треснувшее яйцо, клювик мертвого птенца виден в дырочку, которою он сам же и проклюнул и через которую внутрь попала погубившая его вода. Жизнь трудна, спасение часто зависит от удачи. Птенцы темных крачек, которые вылупятся сразу после того, как стихнет дождь, едва ли обрадуются своей судьбе.

Вы вновь недоумеваете, как что-то живое вообще может уцелеть посреди этих бесконечных страданий, этой повсеместной враждебности. И в то же самое время понимаете, что грация, утонченность, изысканный облик этих созданий рождаются в беспощадной борьбе.

Ближе к вечеру выходит солнце, и впервые за два дня на землю ложатся тени. Но это продолжается недолго, и очень скоро дождь начинает барабанить вновь. Будто сырое одеяло, на нас опускается ночная мгла.

Оглушительные крики встревоженных чем-то буревестников пробуждают меня посреди ночи от сна, в котором я очутился перед стоящей посреди леса церквушкой, столь любимой мной в детстве и давно уже разрушенной. Но на острове Терн посреди природного изобилия я вновь обрел духовную родину – на этот раз не разрушенную, а оберегаемую и защищаемую. В моем понимании святость места, его связь с чем-то значимым и вечным определяются его способностью в изобилии рождать жизнь. Это вовсе не Эдем. Среди переизбытка жизни переизбыток смерти всегда на виду. Гнезда разваливаются. Птенцы голодают. Взрослые особи исчезают. Конкуренция растет. Повсюду таится жестокость. Все животные охотятся, иногда друг на друга. Хищничество – распространенное ремесло, а птенцы – законная добыча. Каждый раз с восходом солнца начинается борьба за выживание. Но кроме нее – и это главное – тут присутствуют равновесие и условия для развития, которые обеспечивают биологические виды достаточными ресурсами для процветания в течение миллионов лет, даже если в процессе сурового, безжалостного естественного отбора они постоянно оказываются между молотом и наковальней. Конечным результатом, финальным вердиктом, неопровержимым доказательством является торжество жизни, ошеломляющее ее изобилие. Если и есть в мире истина, то она тут, среди бурного скопления живого, выдерживающего испытание временем.

Дождь снова льет целый день. Полевые работы отменяются. На доске объявлений всего одно слово: «Уборка!»

Все берутся за дело. Кухня становится чище и опрятней, чем когда бы то ни было. Гостиную и обеденную зону крест-накрест пересекают бельевые веревки, которых становится все больше по мере того, как мы развешиваем все новые и новые партии давно накопившейся стирки. Скоро уже почти невозможно пройти от кухонной стойки к обеденному столу, не задев головой свисающие отовсюду простыни и нижнее белье.

За окном ни малейшего дуновения. Вообще-то ветер стих еще два дня назад, через сутки после начала дождей. Мы все еще в зоне циклона.

Взрослые альбатросы, которые раньше всегда спешили поскорее улететь, сегодня никуда не торопятся. В какой-то момент я насчитываю шесть черноногих и одного темноспинного альбатроса в радиусе 30 метров – больше, чем их было на всем острове, когда я только вернулся. Они скорее предпочтут дождаться, когда непогода отступит, чем отправятся в полет под проливным дождем и при полном отсутствии ветра. Темноспинный альбатрос, похоже, никак не определится, лететь ему или остаться. Покормив птенца, он еще 17 минут неподвижно стоит у гнезда, а потом направляется к берегу. Несколько раз медленно расправляет и складывает крылья, будто в нерешительности, потом, раскрыв их, делает несколько шагов и снова сворачивает. Подходит к другой взрослой птице, садится и позволяет ей почистить себе перышки на шее. Но быстро теряет терпение и направляется к краю дамбы. Среди темных крачек, через колонию которых он проходит, поднимается гвалт. Будто досадуя на слишком шумные протесты и толчею неприятно перенаселенного чужаками района, альбатрос разбегается с раскрытыми крыльями и после нескольких быстрых взмахов берет курс на север. Он провел на берегу 23 минуты. Через несколько минут его силуэт скрывается за плотной завесой приближающегося к нам дождя.

Я весь съеживаюсь, оттого что футболка на мне промокла насквозь, и звонко шлепаю по лужам. Хотя птенцы альбатросов тоже вымокли, они уже достаточно взрослые, чтобы пережить такое. Они то и дело чистятся клювиками. Дождевая вода стекает по их спинам и крыльям, но нелепо свалявшийся пух на головах и шеях сочится, точно слежавшийся мох.

В казарме биологи покончили со стиркой и уборкой и теперь строчат бесконечные письма домой.

– У меня такое чувство, что я написала всем близким и знакомым без исключения, – признается Шивей после полудня.

Остается только подстричься. Перед ужином продюсер National Geographic Channel Грег Маршалл берется за создание прически своему звукорежиссеру (и жене) Бриджит Бульер.

– Сделай покороче, – просит она.

Она немного ошарашена, когда видит, насколько точно Грег последовал ее указаниям. У Бриджит были длинные, до середины спины волосы. Теперь они едва прикрывают ей уши. Брендона стригут настолько радикально, что теперь в знак приветствия коллеги потирают ему голову.

Музыкальное сопровождение за обедом нам обеспечивают «Джипси Кингз», следом за которыми идет Джими Хендрикс со своей "Manic Depression". Потом альбом Gentle Side Джона Колтрейна с песней "My One and Only Love " в исполнении Джонни Хартмана, бесспорно одной из самых проникновенных за всю историю музыки. Пока я вслушиваюсь в мелодию Колтрейна, Митч и Мелисса готовят «нешуточную пицца-оргию», как назвал ее Грег. Вечер должен выдаться славный. Из щелочки в стене над правым ухом Грега выползает геккончик. Еще парочка таких ящерок ползают по стенам кухни в течение всего ужина.

Бурая кланяющаяся крачка влетает в окно и не находит ничего лучше, чем приземлиться отдохнуть на кухонном столе. Ее живой интерес к процессу приготовления пищи остается почти незамеченным, здесь давно привыкли к птицам. Поведение этой крачки свидетельствует об индивидуальности каждого животного. Думаю, что они не видят, чем один человек отличается от другого, точно так же, как мы не замечаем отличий между дикими животными. «Все эти люди на одно лицо», – должно быть, думают они.

После ужина по небу разливается лазурная синева. Вечер одаривает нас самым спокойным морем и самым красивым закатом за всю поездку. Опускаясь за горизонт, солнце окрашивает воздух в яркие цвета. Кучевые облака высятся в небе, которое постепенно набирает тон от бледно-голубого на уровне глаз до глубокого ультрамарина в зените. Подошвы облаков вновь отражают зелень лагуны, а их шапки сияют розоватыми, персиковыми и золотистыми оттенками заходящего солнца. Добавьте сюда нежно-розового фаэтона в качестве акцента. Все цвета плавно изменяются под действием заходящего солнца. Зрелище настолько завораживает, красота настолько окрыляет, что вы с удовольствием оторвались бы от земли и пролетели пару тысяч километров.

Взлетно-посадочная полоса сплошь покрыта лужами, в которых отражается небо, впитавшее из рассеявшихся облаков зеленоватые отблески лагуны, а тем временем в вышине загорается первая вечерняя звезда. Кэтрин выходит на крыльцо, широко раскидывает забинтованные, обгоревшие на солнце руки и выдыхает:

– Какое великолепие!

* * *

Утро. Штормовое предупреждение. Мы просыпаемся под шум дождя. Заря лишает нас надежды на прекрасный день, который вечер обещал нам проблеском синевы. Ветер переменил направление и пригнал вереницу туч назад. После вчерашней уборки дел почти не осталось, поэтому мы коротаем время за разговорами и поближе знакомимся друг с другом в дремотном спокойствии дня.

Кэтрин, которая окончила колледж всего две недели назад, говорит:

– Когда я отсылала свое резюме, то и представить не могла, что это так далеко. В голове крутилась одна только мысль: «Гавайи!» Уже перед самым отъездом я загрузила картинки из сети. Приятели моих родителей и те из моих друзей, кто далек от биологии, сказали: «О боже! Что ты делаешь? Ты с ума сошла!» И я подумала: «О боже! Что я делаю? Я с ума сошла!» Но как только самолет приземлился, я поняла, что все будет отлично.

Шивей Ванг, длинные черные волосы которой заплетены в две тугие китайские косы, говорит:

– Мама постоянно внушала мне всякие страхи: бывало, грозит вот так пальцем и говорит, например: «Разве ты знаешь, с кем окажешься под одной крышей? А что, если у них криминальное прошлое?»

Она хохочет чуть ли не до слез. Шивей получила степень бакалавра по химической инженерии, но быстро поняла, что не хочет целыми днями сидеть за компьютером. Она вспомнила о своем детском увлечении океаном, когда работала на кафедре химической океанографии в Вашингтонском университете.

– Я вдруг поняла, что любовь к океану вполне может перерасти в профессию. И тут же подумала: «Значит, у меня будет не только счастливая жизнь, но еще и карьера!»

После острова Терн Шивей отправится на Аляску для участия в другом проекте по изучению морских птиц. А сегодня по спутниковому телефону ей сообщили, что будущей зимой ее возьмут работать с пингвинами в Антарктике.

После нее телефон заняла Кэтрин, которая разговаривает теперь с мамой:

– Здесь так красиво! Я видела тюленей и черепах. Моя обязанность – наблюдать за птичьими гнездами. Прием.

– Замечательно! Я так за тебя рада! Тебе прислать что-нибудь? Прием.

– Разве что простенький фотоаппарат. Прием.

– Хорошо. Я сделаю. Люблю тебя. Прием.

– И я тебя тоже. Конец связи.

Тем временем Грег рассказывает нам, как случилось, что он стал снимать документальные фильмы для Национального географического общества, и говорит, что с детства увлекался подводным миром.

– Но годы учебы в колледже выбили меня из колеи, – продолжает он. – Я был убежден, что никогда не стану морским биологом. «Ни работы, ни будущего, ни денег», – пугал меня отец. Он хотел, чтобы я пошел в юристы. И я поступил на подготовительную программу по юриспруденции. Но спустя пару лет понял: к черту все! Я хочу быть морским биологом.

Поэтому Грег получил степень магистра по этой специальности. Его главным изобретением для исследования животных стала специальная камера с присоской, которой она крепится к морскому обитателю.

– Однажды я увидел, как мимо меня проплывает акула с рыбой-прилипало на боку, и меня вдруг осенило: если я спроектирую корпус камеры с присоской, как у этой рыбы, которая путешествует автостопом на боку хищницы, то мы получим доступ к неизведанному подводному миру.

Это устройство позволяет морским обитателям самостоятельно снимать фильмы о себе и дарить нам беспрецедентные кадры из их подводной жизни. Грег рассказывает, что благодаря камере они, например, с удивлением обнаружили, что местные тюлени-монахи не устраивают погоню за рыбой, а вместо этого переворачивают лежащие на дне камни и достают из песка множество угрей и осьминогов, которыми и питаются.

С тюленями-монахами и акулами связан еще один любопытный факт. В этих морях водится небольшая акула, которая ведет своеобразный паразитический образ жизни. Она нападает на крупных животных вроде тюленей, дельфинов или китов и вырывает у них сферический кусок мяса размером с ладонь, оставляя на теле круглый шрам. Эти хищницы носят название «светящиеся акулы» (Isistius). Они почти не кусают тюленей-монахов, пока те не достигнут двухлетнего возраста. Предположительно, молодые животные не заплывают так глубоко, как живут эти монстры. Тюленям требуется немало времени, чтобы развить объем легких и навыки, необходимые для погружения на глубину от 60 до 150 метров.

Тюлени-монахи чаще всего охотятся по ночам – вот для чего им такие большие глаза, – ведь именно тогда лангусты и осьминоги выбираются из своих укрытий. У них, пожалуй, самая богатая диета среди морских млекопитающих: приблизительно четыре десятка различных организмов от пелагических кальмаров до рыбы, крабов и уже упомянутых лангустов и осьминогов.

– Неожиданно мы обнаружили, что эти тюлени кормятся отнюдь не на мелководье, которое раньше считалось важнейшей для них средой обитания. Они погружаются на глубину, туда, где ведут промысел люди, – заключает Грег.

Еще до восхода я понимаю, что ливни наконец-то закончились. Для морских птиц они стали настоящим испытанием. Избежавший гибели молодняк, похоже, свыкся с такими условиями. Несмотря на мародерство фрегатов, птенцов у темных крачек выжило так много, что они перекати-полем носятся между кустами, бросаясь врассыпную, как только заметят мое приближение. В тусклом свете вся восточная половина взлетно-посадочной полосы скрылась под ковром из взрослых темных крачек – их здесь около 50 000. Еще в сумерках птицы начинают покидать остров, вырисовываясь на фоне утреннего неба. Когда первые лучи солнца озаряют небосвод, крачки продолжают взлетать в беспорядочном мелькании крыльев и оглушительном гомоне, пока не начинает казаться, что остров дымится.

Поздним утром шум крачек по-прежнему так силен, что я не слышу приближения самолета. Взбудораженная стая издает пронзительный гул. Из самолета выходят Билл Миллз, оператор National Geographic Channel, и специалисты по акулам Крис Лоу и Брэд Уэзерби. Они будут вместе работать над фильмом о тигровых акулах.

Крису Лоу 35 лет, и последние семь из них он занимается изучением гавайских акул. Худощавый и гибкий, в очках, он носит усы и эспаньолку, говорит тихо, обходителен. Крис вырос на острове Мартас-Винъярд, в семье потомственных рыбаков, чья история насчитывает около двух столетий. Дядя Криса ходил в море на последней парусной шхуне в Новой Англии. У его деда – профессионального рыболова, который не умел плавать, – и сын, и брат утонули во время промысла.

– Когда мой дед был молодым, он зарабатывал на жизнь, ловя рыбу донкой, сетями он не пользовался. Бывало, придешь с ним на пляж, он ткнет пальцем куда-нибудь и скажет: «Видишь вот тот буй? Раньше мы ловили там большущую треску». Всего в десяти километрах от берега они ловили гарпуном меч-рыбу. Сейчас все это давно в прошлом.

Выбор Криса в пользу ихтиологии стал логичным продолжением семейной традиции.

– На Мартас-Винъярд рыбалка была для детей чуть ли не единственным доступным развлечением. Потом я полюбил читать, и все это привело к тому, что я занялся наукой.

Криса заинтересовали акулы и их родственники скаты. Будучи аспирантом, он изучал электрических скатов на юге Калифорнии.

– Это потрясающие создания! Представьте себе рыбу, способную генерировать разряды напряжением пятьдесят вольт, под действием которых жертва изгибается с такой силой, что ломает себе позвоночник, – при этом сам скат остается неуязвимым для воздействия тока. Я изучал их и скажу вам: никто так до сих пор и не понял, как им это удается.

Крис добавляет, что каждый удар током недешево обходится их организму. (Скаты тоже получают большие счета за электричество.) Поэтому они рационально расходуют свои силы. Для защиты они используют слабые импульсы, чтобы отпугнуть потенциального противника. Зато, добывая пищу, отдают все свои запасы.

– И вот что еще меня удивляет, – говорит Крис, – во многих отношениях акулы и скаты похожи на других животных: они едят, спариваются и размножаются. Но в то же время они совершенно уникальны. У них есть сенсорные способности, которых нет больше ни у кого в природе. Они легко обнаруживают спрятавшихся в песке животных, распознавая слабые электрические поля, которые вырабатывают эти существа. Вероятно, некоторые акулы мигрируют, ориентируясь по слабым электрическим полям, которые возникают при трении водных масс.

Брэду Уэзерби, коллеге Криса, 39 лет. Крепкий, с коротко стриженными темными волосами, Брэд чисто выбрит. На Гавайях он работает уже десятый год и за это время получил за свое исследование докторскую степень в Гавайском университете.

– В юности, как это часто случается, акулы привлекали меня тем, что они опасны. Но с возрастом я понял, как мало они изучены по сравнению с большинством рыб. Если вы ученый, беритесь за эту тему – и быстро раздобудете огромное количество сведений, о которых до вас никто не знал. У акул прекрасно адаптированная к среде репродуктивная система, внутренняя осморегуляция и хорошо развитое сенсорное восприятие. Многие считают их примитивными, но на самом деле они достойны восхищения.

Для своей диссертации Брэд исследовал механизмы адаптации глубоководных акул, которые иногда обитают в полутора километрах от поверхности.

– Их глаза, как и многие другие органы, адаптируются к специфической глубине и давлению. Я не перестаю восхищаться ими. Мелководные акулы плавают, чтобы не пойти ко дну. Но у жителей глубин нет достаточного количества пищи, чтобы быть в постоянном движении. Поэтому они нашли другой способ держаться на плаву. Дело в том, что внизу вода имеет большую плотность. Поэтому и тело акулы, которая живет глубоко, более плотное, чем у той, что обитает ближе к поверхности. Кроме того, я выяснил, что у всех глубоководных акул нейтральная плавучесть независимо от глубины и давления воды – они не тонут и не всплывают. Акулы достигают этого по-разному. Какие-то из них накапливают в печени большие запасы жира, другие наполняют тем же жиром мышцы, а некоторые буквально впитывают в себя воду. Молодые хищницы достигают нейтральной плавучести не так, как взрослые, а самки делают это иначе, чем самцы. У некоторых видов мужские особи живут глубже, чем женские, а у других глубина зависит от возраста. Их физиология неразрывно связана со средой обитания. И процесс ее формирования удивительно динамичен и сложен.

Вечером перед самым закатом я выхожу на взлетно-посадочную полосу, чтобы немного прогуляться в компании Шивей и Джулии Рочо, специалиста по черепахам. Джулия только что проснулась: она спала весь день, чтобы потом работать всю ночь. На ней неофициальная форма острова Терн: свободная футболка и шорты поверх купальника, а еще серьги в виде объекта ее исследований.

Вновь прибывающие клинохвостые буревестники собираются в две эскадрильи на взлетно-посадочной полосе. Присев, я насчитываю в первой из них 92 птицы. Интересно, откуда сюда прилетели эти маленькие темные странники, символизирующие собой неохватные океанские просторы? Я знаю только, что они провели большую часть года у побережья Центральной Америки, а после отправились вслед за экваториальным течением на запад к островам, чтобы приступить к размножению.

Новички слетаются, уверенно скользя по воздуху со свойственной буревестникам грацией. Несмотря на плавность их полета, они резко останавливаются, едва коснувшись полосы. Кажется, их лапы прилипают к земле сразу после посадки, мгновенно прерывая движение вперед. После этого они немного неестественно, скорее механически, устремляются вперед, наклонив голову и делая по два шажка за раз. Похоже, они испытывают огромное облегчение, когда несколько минут спустя садятся, поджав под себя розовые лапки.

И хотя походка у них скованная и неуклюжая, ухажеры они весьма пылкие. Притом что большинство из них подолгу сидит неподвижно, главные занятия здесь – нежное обоюдное пощипывание перышек и плотские утехи. Неловкость в передвижении вполне компенсируется у них ловкостью в спаривании. Они и передвигаются по земле в основном для того, чтобы добраться друг до друга для совместных ласк или более тесного и энергичного контакта. Клинохвостые буревестники охотно предаются любви с теми, кто рядом. Присмотритесь к этой парочке. После нескольких минут активного «клоакального поцелуя» (пристойный термин, которым ученые обозначают соприкосновение гениталий, что само по себе звучит вполне пристойно), за которым следует пощипывание перышек, их интерес друг к другу ослабевает. Страстный пыл охватывает их лишь ненадолго, и они теряют друг друга из виду, как только вливаются в стаю. Часто к соитию двух птиц присоединяется третья. Только наблюдая за буревестниками неделями и различая отдельных особей по меточным кольцам, можно понять их сложную социальную динамику. Но со стороны может показаться, что они готовы предложить свои ухаживания и ласки всему, что движется. Мы видим, как самцы подлетают к другим птицам, которые, судя по тому, что они пытаются забраться сверху, тоже оказываются самцами. Продвижение по социальной лестнице с подвохом. Мы замечаем, что один из клинохвостых буревестников пощипывает головку рождественскому буревестнику. Это вряд ли свидетельствует о крепких семейных ценностях, но отсутствие в них нетерпимости к чужакам вызывает восхищение. В перерыве между ухаживаниями они подолгу сидят неподвижно, и ветер разносит их низкие, протяжные, меланхоличные стоны. Когда я присаживаюсь и имитирую эти звуки, ко мне короткими перебежками приближаются четыре буревестника. Один из них начинает пощипывать подошву моей сандалии.

Джулия – тот редкий человек, с лица которого не сходит улыбка, – весело замечает:

– Люди часто болезненно реагируют на отказ. Но этих птичек не так уж просто обескуражить. У них есть чему поучиться.

– А я думаю, что у всех трубконосых – тайфунников, буревестников и альбатросов – мускусный запах и что каждый вид пахнет по-своему, – вставляет неожиданное замечание Шивей и тут же продолжает: – Тайфунники Бульвера пахнут особенно сильно, меня их запах успокаивает. Как только я вдыхаю его, у меня поднимается настроение.

Она хихикает немного смущенно.

– Ты что, нюхаешь птенцов? – спрашиваю я.

– Когда мы выходим по ночам окольцовывать молодых альбатросов, я иногда вдыхаю их запах, – отвечает она.

Она не только не стыдится своей привычки нюхать птиц, но и рассказывает о ней с большим воодушевлением.

– У пепельных качурок – малюсеньких птичек, с которыми я работала в Калифорнии, – гораздо более сильный маслянистый запах. Мне очень нравится, как они пахнут, – продолжает она.

Я киваю.

– Не то чтобы я только тем и занималась, что нюхала птиц, – добавляет она.

Нет, нет, ничего подобного.

– Мне нравится нюхать животики пепельных качурок, а у альбатросов лучше всего пахнет голова, – продолжает она. – Но тайфунники Бульвера… я никогда еще не встречала такого аромата. Никогда.

Я стараюсь понять, что стоит за ее словами, но тут Шивей говорит простую вещь, от которой все сказанное обретает ясный смысл:

– Для меня другие птицы пахнут уже не так отчетливо, как трубконосые.

И тут я все понимаю. Для многих млекопитающих запах играет особую роль при образовании пар и является сугубо индивидуальной чертой, да и в отношениях между людьми он не менее важен. Но трубконосые – одни из немногих пернатых, у которых хорошо развито обоняние. При помощи него птицы добывают пищу, ищут свои норы и, возможно, узнают друг друга. Отчетливые запахи, к которым оказалась так чувствительна Шивей, позволяют им находить нужное гнездо, узнавать своих партнеров и птенцов и быть узнанными ими. Интересно, что, по словам Шивей, у альбатросов лучше всего пахнет голова. Должно быть, сами птицы полностью с этим согласны: не зря же они проводят столько времени, пощипывая перья на голове у соседа. Некоторые ученые высказывают предположения, что альбатросы любят зарываться клювом в оперение головы и шеи партнера, потому что так они быстрее запоминают его индивидуальный запах. Урок усвоен: если чьи-то слова вдруг кажутся вам бессмысленными, прислушайтесь повнимательнее и постарайтесь понять, нет ли в них рационального зерна.

Все ночи напролет я прямо из спальни слышу низкое гудение клинохвостых буревестников, которые исполняют басовую линию к неистовому бибопу темных крачек. Временами их хор становится таким громогласным, что будит меня. Геккон сообщает о своем присутствии в комнате периодическим пощелкиванием, похожим на звук пожарной сигнализации, в которой садится батарейка. Он может сводить с ума, а может доставлять удовольствие. Пусть лучше доставляет удовольствие, пусть он смешается с гулом птиц за окном. Мне не хочется засыпать слишком крепко. Лучше буду лежать и смаковать умиротворяющие звуки неугомонной переклички. Но я неминуемо погружаюсь в глубокий приятный сон, полный сновидений о животных.

Амелия перелетает через океан. И если раньше ее со всех сторон окружала вода, то теперь повсюду заснеженные вершины вулканов, которые насколько хватает глаз пронзают небо над лесистыми просторами Камчатки. Она проносится над пустынным побережьем отдаленных рубежей России, минует Командорские острова, где когда-то паслись стеллеровы морские коровы, и в самый длинный день года достигает Берингова моря. Она больше не вспоминает о птенце, которого оставила в 4000 километров отсюда.

А птенец Амелии по-прежнему сидит здесь, недалеко от порога казармы, и с каждым днем становится все старше и красивее. Он превратился в ладного молодого альбатроса с небольшим жабо из пуха на шее. Когда он энергично тренируется махать крыльями, видно, что они вполне смогут выдержать его. Такое впечатление, что ему осталось преодолеть только психологический барьер и понять: он может летать. С каждым днем он все ближе и ближе к тому, чтобы раскрыть секрет полета. Однажды утром он, как обычно, начинает хлопать крыльями и подпрыгивать, затем берет небольшой разбег. И вдруг без видимых усилий отрывается от земли и медленно летит, делая едва заметные взмахи крыльями, полагаясь в основном на ветер. Метров через 20 он спокойно приземляется, будто ничего особенного не произошло. Я никогда раньше не видел, как молодой альбатрос совершает свой первый осознанный полет. Уже сейчас он выглядит грациозно и естественно. Птенец повторяет попытку. На этот раз обходится без прыжков. Он сразу разбегается навстречу ветру и проносится вперед все те же 20 метров. Другие альбатросы продолжают подпрыгивать на месте и падать. Есть определенный секрет в том, как удержаться на лету, под каким углом наклонить крыло, чтобы оно врезалось в воздух. Из всех птенцов, за которыми я наблюдаю, он пока что единственный, кто понял принцип полета. Это все равно что впервые встать на коньки: вы просто шаркаете лезвиями по льду, пока не научитесь как следует отталкиваться.

Птенец Амелии еще нескоро покинет остров. Чувство голода, с одной стороны, побуждает его к действию, а с другой – напоминает, что у него не хватит сил улететь далеко. Мы тоже на некоторое время оказались отрезаны от остального мира на Френч-Фригат-Шолс. Но нас это нисколько не тревожит, потому что даже по меркам небольшого атолла нас ждет очень интересный день. Сегодня у нас в планах отправиться к острову Ист, чтобы попытаться установить передатчик на тигровую акулу и заснять весь процесс на камеру для документального фильма National Geographic Channel, над которым работает Грег Маршалл.

Грег, Бриджит, оператор Билл Миллз, специалисты по акулам Крис и Брэд, а с ними и я доверху загрузим оборудованием две небольшие лодки с погружными моторами и переплывем на остров Ист. Орнитолог Энтони Виджиано и специалисты по тюленям Митч и Мелисса помогают нам собраться в поездку.

Нам требуется немало времени, чтобы загрузить лодки. Оборудование по большей части дорогое и хрупкое. Билл снимает камерой, которая стоит 90 000 долларов. У него есть мягкий водонепроницаемый чехол стоимостью 4000 долларов для работы на глубине не более трех метров. Для глубоководных съемок у него есть жесткий алюминиевый футляр стоимостью 50 000 долларов. Между делом все обсуждают акул.

– Насколько мне известно, это довольно осмотрительные животные, – говорит Энтони, пересчитывая спасательные жилеты. – Они очень острожные и замечают все вокруг. Если вы, например, встанете в лодке, они тут же это заметят. Не думаю, что стоит относиться к ним как к бездумным прожорливым машинам. Мы частенько плаваем здесь с аквалангом, и я ни разу не видел поблизости тигровой акулы; зато каждый раз, когда мы стоим на якоре, они подплывают и кружат рядом с нами. Поэтому мы знаем, что они здесь водятся. Но они держатся на расстоянии.

– С тюленятами они так не робеют, – говорит Митч. – Недавно три галапагосские акулы устроили охоту у острова Триг – огромные, полтора-два метра в длину, плавники торчат, хвосты молотят по воде. Зрелище было жуткое и захватывающее одновременно. Мы внимательно следили за матерью, которая звала детеныша с берега. Она прекрасно знала, что происходит, но ничего не могла поделать. Она прыгнула в воду и укусила одну из акул, та отплыла в сторонку, но сразу вернулась. А потом на берег выплыл тюлененок, он лежал не шевелясь, на теле зияла огромная рана, из которой на песок стекала алая струйка крови. Акулы готовы были выбросится на берег, лишь бы затащить его обратно в воду. Наконец одной из них удалось это сделать. Другая вырвала у него кишки и поплыла прочь. Они быстро разделались с тюлененком, оставив от него только облачко крови да большое пятно жира на поверхности. А мать тем временем все звала. И голос ее звучал так жалобно.

– А я однажды видела, как к берегу подплыли две акулы и, когда мать сделала выпад в сторону одной из них, вторая моментально попыталась схватить тюлененка, – добавляет Мелисса.

Мне тут же вспоминается случай, когда у меня на глазах два шакала отняли у газели ее новорожденного детеныша: пока один имитировал нападение, чтобы отвлечь мать, второй бросился к малышу и схватил его. Совместная и групповая охота обычно считается уделом некоторых млекопитающих и птиц, но определенные виды рыб тоже пользуются этими приемами. Марлины, например, сигнализируют друг другу о начале атаки, поблескивая разноцветными полосками на боках, а тихоокеанские голубые тунцы иногда идут в наступление, выстроившись параболической дугой, которая представляет собой самый организованный групповой порядок среди рыб. Примечательно, что акулы тоже, бывает, охотятся сообща.

К концу погрузки в лодках царит обычная для экспедиции неразбериха из громоздких термоконтейнеров, ящиков, гидрокостюмов, кислородных баллонов, дождевиков, канистр с бензином и научного оборудования. Тучи над головой говорят о том, что съемкам вполне может помешать дождь. Как бы то ни было, мы рассаживаемся по лодкам, в последний момент берем с собой Митча, но, как только отходим от причала, начинает моросить. Мы пробираемся сквозь бреши в окружающих Терн рифах, маневрируя по полосе препятствий из черных вулканических образований к открытой бирюзовой лагуне. В бинокль мне удается разглядеть причину белых всполохов над спокойной поверхностью океана за границами рифа – это весело взмывают в воздух длиннорылые продельфины (Stenella longirostris). Переплыв широкую лагуну, мы оказываемся на зеленоватой отмели у острова Ист.

Знающие люди говорят, что акулы чаще всего встречаются в этих местах на рассвете. Но после всех сборов мы добираемся до острова только к 11 часам. Правда, и без акул тут есть на что посмотреть. Добрая половина обитающих на Гавайях морских черепах приплывает откладывать яйца именно сюда, они и сейчас здесь. Их темные округлые силуэты покачиваются и скользят на мелководье. Гнездящиеся черепахи изрыли и утрамбовали всю береговую линию. Они нередко выползают из воды прямиком на высокий пляж, там на белом песке их высохшие на солнце панцири напоминают терракотовые скульптуры. В основном они спят, склонив головы и застыв в неподвижности. Едва появившись на суше, мокрые и блестящие черепахи с лучиками бежевых, охристых и темно-коричневых линий на панцире выглядят великолепно. Такое впечатление, что по острову нанесли артиллерийский удар – повсюду воронки глубиной в половину человеческого роста, которые выкопали черепахи. Они, должно быть, сеют панику среди гнездящихся под землей птиц, когда рушат их колонии по ночам. На одном конце острова мы застаем удивительное зрелище: целое скопление спящих черепах – 26 штук на коротком отрезке в 50 метров. Некоторые из них уходят обратно в море, а другие только выбираются из воды.

Есть что-то невыразимо грустное в том, как морские черепахи передвигаются по суше. Простые на первый взгляд действия требуют от них невыносимого напряжения и бесконечных героических усилий. Толчок и остановка, рывок и пауза, они плывут по морю, они плывут по суше. Они плывут, плывут, плывут по своей длинной, невероятной и очень древней жизни.

Остров Ист выше Тернa, поэтому в февральскую бурю его не затопило, и сейчас здесь довольно много птенцов альбатросов. Молодые альбатросы – теперь они выросли, оперились и вот-вот встанут на крыло – выстроились в ряд на пригорке. (Почти у всех птиц молодняк к моменту первого полета не отличить от взрослых особей, их скелет полностью сформирован.) Даже издалека видно, что многие из них машут крыльями. И хотя порой им трудно устоять под натиском ветра, они наслаждаются новыми ощущениями и упорно продолжают подпрыгивать и хлопать крыльями.

Тюлени тоже облюбовали это место. Мать и детеныш мирно дремлют на песке. Одинокий бархатисто-черный тюлененок застыл навеки, превратившись в пиршество для мух. Еще одна мама-тюлень плавает с малышом у берега – опасное место. Она то и дело опускает голову под воду и смотрит по сторонам, нет ли поблизости акул. На берегу лежит крупный тюлень с кровоточащей раной у хвоста, которую он, вероятно, получил при столкновении с акулой или в драке с другим самцом. А прошлой ночью на пляже появился недавно отлученный от груди тюлененок со страшной зияющей дырой в боку – на сей раз точно укус акулы. Ее зубы оставили широкую лунку – примерно в треть длины туловища, – вырвав кусок кожи, жира и серьезно повредив мышцы. Сложно понять, как бедняга до сих пор не умер, и тем не менее он все еще жив. При такой травме конец неотвратим. Единственная надежда на то, что у тюлененка разовьется шоковое состояние, которое смягчит его страдания, пока смерть не сжалится над ним. Эволюция рождает радости и невзгоды в равной пропорции и зачастую в непосредственной близости друг от друга.

Митч говорит, что этого тюлененка слишком рано оставила мать. Утрата родительской опеки, низкий вес, неопытность и маленький размер заведомо снизили шансы малыша на выживание и подвергли угрозе истощения. Отсюда сам собой возникает вопрос: только ли акулы виноваты в смерти этого тюлененка, или же они напали, когда тот уже был обречен на страдания ранним отлучением от матери?

На Френч-Фригат-Шолс нападения акул происходят чаще, чем, скажем, десять лет назад. Так, значит, все дело в акулах? Здесь мнения расходятся. Билл Джилмартин, гавайский биолог, который на протяжении последних 20 лет изучает тюленей-монахов, говорит:

– На мой взгляд, начать надо с того, что тюленям не хватает пищи, они теряют вес и становятся уязвимыми.

Со дня на день птенцы начнут совершать свои первые полеты и садиться на воду, и тогда тигровые акулы сосредоточат все свое внимание на едва оперившихся альбатросах, покачивающихся на поверхности лагуны. Точь-в-точь охотящаяся на мух форель, только в гораздо более крупном масштабе. А между тем рыбаки знают: чем естественнее выглядит приманка, тем лучше лов; вот и мы последуем их примеру и будем привлекать акул останками альбатросов. Мы направляемся к острову, чтобы поискать там мертвых птиц.

Оставив лодку недалеко от берега, мы переходим лазурное мелководье вброд, бдительно отслеживая малейшее движение в воде. Мягкий коралловый песок в сухом виде похож на пудру, а намокнув, становится липким. В нем часто попадаются частицы розовых и фиолетовых кораллов и ракушек. Стараясь не потревожить тюленей и черепах, мы подбираем несколько недавно умерших птенцов, они уже совсем большие. Синяя пластмассовая корзина для белья, которую прибило к берегу, становится миниатюрным птичьим моргом.

Мы отплываем от острова примерно метров на сто. Якоря устремляются в глубину, на самое дно прозрачной зеленовато-голубой лагуны. Отсюда открывается широкий вид на берег и омывающие его воды. С одной стороны острова в море выступает скалистый риф. Сразу за бьющимися о его черную глыбу волнами лагуна атолла становится заметно глубже и резко меняет цвет на синий. Одинокая скала вдали напоминает о пейзажах из «Затерянного мира». Два ската-орляка (Myliobatis) подплывают к поверхности, резвясь и плескаясь. У них тоже начался брачный сезон. Мы связываем лодки, чтобы их не относило далеко друг от друга.

Едва наши лодки встают на якорь, как рядом с нами откуда ни возьмись появляется большая тигровая акула, ее темное тело ловко и умело скользит по дуге. Неожиданное зрелище тут же вызывает всеобщее волнение. Хищница исчезает, но после столь быстрого столкновения с ней мы чувствуем, что впереди нас ждет много интересного. Когда мы приходим в себя, Брэд привязывает корзину с птицами к палубному кнехту и выбрасывает ее за борт, чтобы привлечь тем самым акул. Мертвые птицы пребывают в разных стадиях разложения, от недавно умерших до уже подгнивших. Вокруг лодки моментально образуется пахучая пленка, но о течении даже речи нет. Мой опыт взаимодействия с акулами подсказывает, что быстрое движение воды необходимо. Если пятно застоится вокруг лодки, вместо того чтобы перемещаться и распространять запах, это снизит наши шансы встретиться с акулами. При этом свежая приманка намного эффективнее подпортившейся. Но нам остается только ждать. Теперь мы точно знаем, что одна из акул-монстров затаилась где-то неподалеку.

Чтобы случайно не травмировать животное при поимке, специалисты планируют, что акула проглотит передатчик, спрятанный в останках птицы. Потом по прошествии нескольких дней она срыгнет устройство. Грег делится со мной своим беспокойством по поводу использования мертвых птиц в качестве приманки. Он считает, что это может показаться неуважением по отношению к ним. Я говорю ему, что при всех эстетических недостатках никакой этической проблемы в этом нет: птицы – естественная пища акул, они уже были мертвы, и теперь биологи используют их в научных целях.

Пока Грег готовится к съемке первого эпизода, Бриджит закрепляет микрофоны на одежде Брэда и Криса. Затем надевает наушники, ставит перед собой микрофон и проверяет работу звукового оборудования. В первой сцене Крис и Брэд должны будут спрятать передатчик в одной из мертвых птиц, опустить ее на веревке за борт и протестировать сигнал. Крис погружает гидрофон в воду. Это небольшой клиновидный металлический прибор размером с ладонь. Когда ультразвуковой сигнал передатчика достигает его поверхности, набор пьезокерамических элементов регистрирует частоту звуковых колебаний. Этот сигнал поступает по проводу в приемник, где переводится в диапазон слухового восприятия человека и усиливается. Провод, соединяющий передатчик с чувствительным элементом, проложен внутри полой ручки, которая крепится к борту лодки шарнирным кронштейном. Брэд включает прибор слежения и тестирует сигналы двух передатчиков, переключаясь с канала на канал. Из термоконтейнера, где спрятан от солнца и влаги приемник, доносится ритмичное попискивание. Билл занимает исходное положение, включает камеру, наводит на резкость и объявляет начало съемки. Бриджит запускает звукозапись. Грег щелкает хлопушкой, синхронизируя звук и изображение.

Брэд надевает перчатки, берет в руки птицу, раскрывает ей клюв и просовывает в горло передатчик. Затем он привязывает к птице веревку и бросает ее в нашу сторону. Странная картина: мертвый альбатрос летит к нам по воздуху, с громким всплеском падает в воду, огромные темные крылья распластались, грудь выпирает из воды, будто черный футбольный мяч. По иронии судьбы этот несчастный мертвый птенец первым в колонии совершил полет над лагуной.

Тело альбатроса дрейфует за кормой на веревке. Когда эпизод отснят, Билл говорит:

– Хорошо еще, что зрители не почувствуют этого смрада. Наша птичка для прайм-тайма не годится.

Взобравшись на скамейки, Брэд и Крис стоят, широко расставив ноги и с надеждой всматриваясь в расстилающуюся перед ними полукругом морскую даль.

– Крис, теперь расскажи о цели твоей поездки, – просит Грег.

Билл с Бриджит включают аппаратуру, и Крис начинает говорить:

– Тигровых акул давно обвиняют в нападениях на гавайских тюленей-монахов. А поскольку эти тюлени находятся под угрозой исчезновения, чиновники из природоохранных ведомств решили, что местную популяцию тигровых акул неплохо бы сократить или проредить. Но мы почти ничего не знаем ни об их передвижениях, ни об их численности. В других районах такие акулы редко наведываются в одно и то же место два дня подряд. Постоянно ли акулы живут здесь? Патрулируют ли они одну и ту же территорию ежедневно? Поскольку мы с Брэдом занимаемся изучением акул, нам важно получить ответы на эти вопросы. Как, впрочем, и специалистам по тюленям-монахам. Мы надеемся, что одна-две акулы проглотят передатчики, тогда у нас появится возможность изучить их повадки. Если наш эксперимент удастся, мы имплантируем маячки хирургическим путем и установим радиолокационные станции, которые будут регистрировать маршруты акул на протяжении года. В первую очередь нам важно понять, как передвигаются акулы и есть ли в этом какая-то логика.

Билл снимает еще несколько секунд, а потом говорит:

– Отлично!

– Замечательно, – соглашается Грег. – Ладно, ребята. А теперь подавайте нам акул.

Крис приставляет бинокль к глазам, выказывая признаки явного нетерпения.

Когда камера гаснет, Брэд говорит:

– Все только и беспокоятся о том, чтобы тигровые акулы не съели кого-нибудь из их подопечных: тюленей, черепах, альбатросов. Ну а наши подопечные – сами акулы. Они плавают где-то поблизости, стараются выжить, обзавестись потомством, не попасться в сети и не лишиться плавников, из которых люди варят суп.

Крис замечает что-то вдалеке. Все тут же оборачиваются.

Оказывается, это «всего лишь» черепаха.

* * *

Поскольку затишье затягивается, мы перемещаемся поближе к острову, туда, где от него отходит длинный мелководный риф, о который с шумом разбиваются волны и за которым проходит четкая граница синих, глубоких вод. Здесь течение уже ощутимо, поэтому зловонное пятно от мертвых птиц начинает быстро распространяться по поверхности. Похоже, здесь у нас больше возможностей привлечь к себе внимание.

Не проходит и десяти минут, как я замечаю под водой темные очертания. Какое-то время я присматриваюсь, чтобы убедиться в том, что это не черепаха и не тюлень. Слово «акула» приводит всех в боевую готовность.

К лодке приближается внушительная тень крупной тигровой акулы. В ее безмятежности и спокойствии есть нечто пугающее и притягательное.

Билл вскидывает камеру на плечо.

Акула поистине велика. Ее плотное трехметровое тело целиком состоит из гибких, подвижных мышц. Она разворачивается, проплывает метров сто по течению и, не спеша сделав длинный крюк, возвращается назад. Акула выглядит вялой и не настроенной на охоту, как будто мы прервали ее послеобеденную сиесту, заинтересовав запахом, который она никак не может пропустить.

Уверенный силуэт хищницы размеренно маячит из стороны в сторону, мало-помалу приближаясь к нам. Самой смерти стоило бы поучиться у нее медлительности.

Едва различимое темное пятно постепенно обретает потрясающую четкость очертаний и оттенков, резко контрастируя с зеленовато-голубой водой лагуны. Она проплывает у самого борта лодки.

Билл продолжает снимать.

Акула выписывает несколько широких кругов под мертвым альбатросом. Потом погружается чуть глубже и наконец решает приблизится к мирно покачивающейся на волнах падали. Она поднимается к поверхности, спинной плавник вонзается в атмосферу, и вдруг, как в замедленной съемке, ее огромная квадратная голова врывается в наш мир и окатывает птицу водой, как из ведра. Массивный рот открывается, готовясь к бесшумному глотку.

Удивительно, но приманка остается нетронутой, акула промахивается, проплывает у нас под лодкой, и ее бежево-коричневое тело исчезает из виду на фоне темного рифа.

Вернется ли она? Мы ждем, и с каждой секундой напряжение нарастает.

Вдруг Брэд что-то замечает. Примерно в 150 метрах за кормой на фоне бирюзового дна вновь появляется акула.

– На вид большая, – говорит Грег.

Брэд, который не спускает с хищницы глаз, согласно кивает:

– Вполне приличных размеров.

Медленно, очень медленно акула возвращается, спинной плавник прорезает воздух. Я не особо увлекаюсь стереотипами, но это классика.

Акула проскальзывает под лодкой, поворачивает обратно и направляется к птице.

Билл чертыхается: пленка закончилась. Брэд успевает в последний момент оттолкнуть приманку, тем самым дав Биллу возможность перезарядить камеру. Акула проплывает мимо, разворачивается и мгновенно бросается назад. Брэд, будто морской матадор, поднимает птицу из воды, и акула проносится мимо. Меня так и подмывает крикнуть «оле!».

Когда акула возвращается, Билл уже вновь снимает. Брэд перебрасывает большую птицу правее, чтобы у Билла была возможность снять кадры получше.

Акула подплывает к нам. Совсем близко. Прямо к борту. Пока она скользит мимо, мы успеваем заметить слабые прерывистые полосы у нее на боку, благодаря которым она и получила название «тигровая». По форме брюшных плавников видно, что это самка.

– Очаровательное создание! – говорит Грег.

Между тем мы замечаем, что воды в лодке становится все больше и больше. Я принимаюсь осматриваться по сторонам, чтобы понять, откуда она прибывает.

Акула возвращается, и Билл продолжает снимать. К тому времени, когда хищница скрывается из виду, воды в лодке явно намного больше, и Грег объявляет:

– Ребята, по-моему, мы тонем.

Если есть какая-нибудь разница в том, когда тонуть, то сейчас, я думаю, не самое лучшее время для этого.

Мимо нас вновь проплывает трехметровая тигровая хищница, после чего я хватаю ведро и начинаю вычерпывать воду. И тут мы понимаем: каждый раз, завидев акулу, мы все собираемся в одном углу, чтобы получше разглядеть ее, отчего корма опускается так низко, что вода начинает перехлестывать через транец, на котором закреплен мотор.

Внезапно из воды выныривает голова хищницы.

– Билл, ты снимаешь крупным планом? – спрашивает Грег с восхищением в голосе.

– Не то слово! – отвечает Билл. – У меня в кадре ноздря и глаз.

Защитные веки акулы закрываются, когда она смыкает челюсти на альбатросе.

– Она наконец-то его поймала! – вопит Брэд.

Хищница разворачивается и устремляется на глубину, туго натягивая капроновую веревку, которую Брэд силится удержать. Она извивается и сверкает белым брюхом, отчего веревка с тихим шипением рассекает поверхность воды и норовит вырваться из рук.

Затем акула резко взмывает к поверхности, показывается острое лезвие спинного плавника и гибкий, подвижный хвост. Она трясет и терзает птицу, раздирая ее пополам.

– Тигровых акул частенько считают неуклюжими, – говорит Грег. – Но временами они проявляют невероятную ловкость.

Крис согласен с ним.

– Когда им это нужно, они действуют вполне… – он подыскивает слово, – четко.

Акула тотчас возвращается с громким всплеском, хватает и затаскивает под воду вторую половину птицы. Часть останков вновь всплывает на поверхность, когда хищница проносится прямо у нас за кормой.

Из-за всей этой суматохи у нас создается впечатление, что она просто дурачится и проявляет излишнюю деликатность по сравнению с тем, на что способна. Показавшись еще раз, она плавным движением забирает последнее, оставив на поверхности только пятнышко жира и шлейф черных перьев.

Акула исчезла. Но она проглотила передатчик, и Крис ловит сигнал гидрофона. Он указывает рукой в направлении невидимой акулы.

– Вперед, веселье начинается, – кратко говорит он.

Эти передатчики ловят сигнал на расстоянии не более километра. Приходится постоянно преследовать рыбу, иначе она легко ускользнет от вас.

Нам предстоит настоящая погоня за акулой. Но для начала придется убедить лодочный мотор в том, что это действительно необходимо. Крис с трудом заводит двигатель, который оживает только с пятой попытки. Ученый торопливо садится, поддает газу, чтобы начать преследование, и тут мотор глохнет. Сейчас так важно не упустить акулу, а мы не можем завести двигатель, и даже аварийный запуск не срабатывает. Крис снова дергает стартер мотора, и наконец раздается рычание.

Крис занимает место у руля, а Брэд тем временем вращает закрепленный на длинной ручке гидрофон, пытаясь определить местоположение акулы. Это непросто – улавливать малейшие изменения в доносящихся из передатчика попискиваниях. Крис ведет лодку, следуя указаниям Брэда.

С этого момента начинается научная работа. Долгие месяцы подготовки, согласований, организационных решений окупаются сполна.

– Ведь правда же захватывающе? – спрашивает Брэд.

– Для меня вся остальная работа: бумажная волокита, собрания совета и прочее – существует только для того, чтобы попасть сюда, – признается Крис. – Только ради этого миришься со всей остальной несуразицей.

– Просто представьте себе, что сейчас мы, возможно, единственные в мире выслеживаем тигровую акулу, – добавляет Брэд.

– Возможно?

– Ученые всегда говорят «возможно».

Мы должны не только вести погоню, но и регистрировать маршрут акулы. Крис передает румпель Брэду. Он кладет планшет с бумагой на колени и каждые десять минут записывает точные координаты и направление движения, сверяясь с портативным спутниковым навигатором, который лежит рядом с ним на скамейке. Брэд теперь выполняет сразу две задачи: одной рукой он держит румпель, а другой – гидрофон. Он слегка поворачивает гидрофон в сторону усиливающегося сигнала и ведет лодку по следу.

Акула – саму ее мы не видим, зато слышим доносящиеся из термоконтейнера попискивания прибора – огибает скалистый риф, который отходит от острова Ист. Полутораметровая волна с силой разбивается об эту преграду, и прямо перед нами обрушиваются каскады белой пены.

– Ни дать ни взять стиральная машина, – говорит Брэд.

Акула ведет нас прямо в эту самую «стиральную машину». Теперь мы несемся по белым барашкам волн, и лодку начинает потряхивать. Если хищница направляется на противоположный конец рифа, то нам придется либо последовать за ней на опасную территорию со множеством подводных помех, либо отстать от нее.

К счастью для нас, акула резко сворачивает вправо к открытой глубоководной части лагуны. Нас ведет четкий сигнал.

Второй лодке удается поравняться с нами на несколько минут, чтобы снять, как Брэд и Крис ведут слежение. Я, чтобы не попасть в кадр, лежу на дне, любуюсь плывущими по небу облаками и прислушиваюсь к звукам приемника. Бриджит сообщает по рации, что они закончили. Я сажусь, и мы машем им вслед на прощанье.

Неожиданно сигнал передатчика слабеет. Брэд опасается, что мы, должно быть, сильно отстали от акулы. Но, повращав гидрофон, мы обнаруживаем, что самый сильный сигнал идет откуда-то сзади. Брэд разворачивает лодку и вынимает гидрофон из воды, чтобы мчаться как можно быстрее.

Проплыв метров сто, Брэд сбрасывает скорость и снова погружает гидрофон в воду. Он принимается с озадаченным видом вращать ручку прибора. И очень скоро раздается четкий сигнал. Акула развернулась на 180 градусов и теперь плывет обратно к рифу, отходящему от острова Ист.

Вдруг в небе над нами собирается около двух десятков темных крачек, они с криками кружат прямо у нас над головами. Интересно, что им нужно?

– Древняя легенда гласит, что, когда крачки собираются у вас над головой, одна из них вот-вот… – начинает было Брэд.

Тут одна из птиц пачкает Крису рубашку, и вся стая мгновенно разлетается, будто это была заранее спланированная шалость.

Десять минут спустя акула вновь поворачивает в обратную сторону, на этот раз к большой воде. По небу проплывает гряда пышных облаков, они заслоняют от нас солнце и окатывают коротким ливнем. Темноспинный альбатрос летит во весь опор прямо на нас, задевает поверхность лагуны длинными крыльями и проносится в метре от носа лодки.

– Вот это да! Просто высший пилотаж, – говорит Крис.

– А вы знаете, что синяя акула – альбатрос подводного мира? – тоном философа спрашивает Брэд. – У них длинные, похожие на крылья плавники. Они преодолевают огромные расстояния в поисках пищи. И у них схожая жизненная стратегия: преодолевать большие расстояния, обнаруживая раздельные источники пищи и расходуя при этом небольшое количество энергии.

Проплыв чуть меньше двух километров, акула поворачивает назад и снова оказывается у самого рифа, точно остров притягивает ее.

– Эта акула так легко находит дорогу к рифу, что даже не верится! Неужели она патрулирует эти воды? – спрашивает Брэд.

– Я тоже раньше думал, что тигровые акулы именно так себя и ведут, пока мы не начали отслеживать их передвижения в районе Оаху и главных островов, – отвечает Крис.

Никто из десятка акул, которых они отслеживали у главных Гавайских островов, не возвращался в одно и то же место ни в тот же день, ни в последующие. Они наведывались туда весьма хаотично, иногда через несколько дней, а иногда и через несколько недель.

Наша хищница скользит теперь по зеленоватому мелководью глубиной всего метра полтора. Она заплывает в образованный камнями тупик и поворачивает назад. Теперь мы наблюдаем, как она темной тенью рыщет вдоль оконечности рифа, о которую разбиваются волны.

Брэд предлагает мне сменить его на посту. Держа в одной руке румпель, а второй вращая гидрофон, я изо всех сил стараюсь не ударить в грязь лицом.

К нам приближается потрясающий крупный каранкс. Он быстро огибает лодку, ударяется о блестящий гидрофон и исчезает. Я преследую тигровую акулу около получаса, а потом вдруг теряю сигнал. Догадываясь, что она всего лишь опережает нас, не меняя при этом направления, я поднимаю гидрофон из воды и, набирая скорость, мчусь вперед. Брэд молча кивает, давая тем самым понять, что я действую верно. Я очень надеюсь поймать сигнал, и мне совсем не хочется подвести коллег.

К моему удивлению и большому облегчению, писк – и довольно громкий – возобновляется.

– Повезло, – говорит Крис.

– Просто сноровка, – объясняю я.

– Ты на самом деле не сомневался, что поймаешь сигнал? – спрашивает Брэд.

– Ни капли, – блефую я как ни в чем не бывало. – А вы во мне сомневались?

– Ну, руку на отсечение я бы не дал.

– Что ж, любителем рискнуть вас не назовешь, – подшучиваю я.

Брэд ухмыляется, подняв одну бровь.

Акула вновь проплывает вдоль рифа и поворачивает обратно к острову Ист.

– Эта особь и правда обитает здесь постоянно, – говорит Брэд.

– А вдруг это зависит от географического контекста, – говорит Крис. – Оаху и главные острова, где мы раньше вели наблюдения, обширная территория с разнообразными островами. А здесь всего лишь маленький уединенный атолл. И в пределах этого атолла, у самых берегов острова Ист, столько жирной, мясистой, питательной еды. Тут и тюленята, и черепахи в изобилии, и большие раздобревшие птенцы альбатросов. На месте тигровой акулы я тоже держался бы где-нибудь неподалеку в это время года.

Тем временем акула следует вдоль побережья острова Ист, на котором устроились около десятка тюленей, включая трех грудных тюленят и двух недавно отлученных от матери, и десятка три черепах. Доплыв до середины острова, она сворачивает и пускается в долгий путь через широкую лагуну.

Примерно два часа спустя наша хищница начинает не спеша двигаться к острову Триг, который находится на расстоянии нескольких километров от нее; большинство обитающих на атолле тюленей-монахов выводит детенышей именно здесь. Мы час за часом остаемся на связи с акулой, прислушиваясь к писку, который то слабеет, то усиливается.

– Все вокруг думают, что исследование акул – увлекательное занятие, – говорит Крис. – Но на самом деле это долго, нудно и утомительно.

«Смотря с чем сравнивать», – думаю я, хотя догадываюсь, что он всего лишь шутит.

Немного позже, около шести часов, мы приближаемся к острову Триг настолько, что можем разглядеть его песчаный берег, усеянный тюленями и черепахами. На пляже лежит около двух десятков мам со своими тюленятами. Одна из них издает протяжный низкий рев. За последнюю неделю у этого острова покусали или съели несколько тюленят. Судя по форме укуса, подозрение падает на галапагосских акул. У тигровых отпечатки широкие и квадратные, по форме их головы.

Неожиданно хищница вновь набирает скорость, и сигнал пропадает. Крис принимается вращать закрепленный на скобе гидрофон, стараясь поймать сигнал. Закрыв глаза и сосредоточенно прислушиваясь, он вертит прибором из стороны в сторону и с надеждой твердит: «Давай, давай, давай!» И опять Крис быстро мчится вперед. Похоже, на этот раз хищница улизнула.

– Ну, не может же она плыть так быстро.

Но что это? Мы ловим едва различимый сигнал. Крис определяет направление, вытаскивает из воды гидрофон и поддает газу. Звук хоть и слабый, но стабильный. Мы устремляемся к нему, и он постепенно усиливается.

– Славно сработано! – говорю я.

– Мы почти пять часов за ней гонимся. Больше десяти километров проплыли, – сообщает Брэд.

– Это хорошо? – спрашиваю я.

– Да, очень хорошо, – выдыхает он. – Это, конечно, не пятьдесят часов подряд, как у нас однажды было, но тоже хорошо.

Полседьмого вечера, придется заканчивать. В лагуне слишком много рифов, чтобы безопасно вести лодку в темноте.

– По-моему, сегодня мы узнали много нового, – говорит Крис. – Первый раз всегда самый захватывающий, потому что не знаешь, чего ждать. Когда мы впервые отправлялись следить за тигровой акулой у пляжей Вайкики, мы представляли себе, что будем весь день курсировать вдоль берега и любоваться бикини. Мы и подумать не могли, что тут же покинем Оаху и проплывем восемьдесят километров до самого Молокаи.

– Сегодня было много интересного, – довольным голосом говорит Брэд. – Ничего подобного мы раньше не видели. У главных Гавайских островов акулы плавают в более глубоких водах. А эта чуть ли не весь день провела на отмели. Мы впервые видим, чтобы тигровая акула проделывала такое. Раньше я считал, что на мелководье их нечего бояться, но эта особь подплывала прямо к рифу.

Нам пора возвращаться.

– Ну что ж, акула, завтра мы снова попробуем догнать тебя, – кричит Крис. – Смотри, не ешь тюленей, а то испортишь себе репутацию.

Сегодня мы твердо решили начать пораньше: еще нет и восьми, а мы уже стоим на якоре у острова Ист и прислушиваемся к нашей акуле. Команда National Geographic Channel присоединится к нам позже – и, возможно, с какой-нибудь наживкой посвежее – в надежде заснять, как мы скармливаем передатчик еще одной акуле.

Брэд, кажется, настроен на язвительный лад. Как только мы бросаем якорь, он говорит:

– День обещает быть длинным.

– Даже хороший день в Ориндже ничто по сравнению с плохим на Френч-Фригат-Шолс. К полудню акулы будут здесь. Верь мне.

Десять минут спустя он замечает что-то.

– Вот, посмотрите. – Он пристально вглядывается, сложив обе руки козырьком над глазами. – Скат-орляк.

Из приемника доносится только слабое монотонное шипение. Он не ловит сигналов передатчика. Крис, который наблюдает в бинокль за местностью, замечает что-то на отмели.

– Там, где светло-зеленый становится чуточку темнее… Двигается быстро, что бы это ни было… Ну вот, это всего лишь черепаха.

– В желудках тигровых акул находят целых морских черепах. Здесь для них по-настоящему есть чем поживиться в это время года. Может быть, акулы приплывают сюда издалека, как и другие животные. А может, они живут тут постоянно. Поэтому есть целый ряд вопросов. Откуда приплывают акулы? Они мигрируют или живут здесь всегда? Сколько их здесь? Какое влияние они оказывают на уязвимые виды и на всю экосистему?

Какое-то время спустя мы замечаем двух больших спаривающихся черепах, за которыми наблюдают два самца поменьше. Самец, который участвует в спаривании, намного превосходит всех остальных размерами. В бинокль мы видим, как когти на передних ластах позволяют ему уверенно и крепко обхватить самку и как при помощи толстого хвоста он поддерживает ее сзади. Он такой старый и потрепанный, что на панцире у него растет несколько морских уточек.

Вспомнив о заданных Брэдом вопросах, Крис говорит:

– Мы проанализировали данные о содержимом желудков тысяч тигровых акул, собранные за то время, что на главных Гавайских островах работает программа по отслеживанию этих хищников. И, вопреки всеобщим ожиданиям, черепах там оказалось не так уж много. В тех краях они в основном питаются лангустами и угрями, которых достают со дна, а вдобавок еще морскими иглами, флейторылами и всякими медлительными созданиями вроде иглобрюхов. В Австралии они едят много морских змей, во Флориде – мечехвостов. При всем разнообразии их рацион заметно отличается от того, каким мы его себе представляли. Рыбаки говорили, что они съедают большое количество промысловых видов рыбы. Но это не так.

– И то, что мы узнали об их передвижениях, тоже сильно отличается от наших прежних догадок, – говорит Брэд. – Расхожее мнение опять оказалось неверным. Во многих местах люди день за днем видят «одну и ту же акулу на одном и том же пляже». Но стоит пометить их, как вы обнаруживаете, что это разные акулы. Рыбаки говорят: «Да, это она, это та самая акула, она – царица морей, мы постоянно с ней сталкиваемся». Потом кто-нибудь убивает эту самую царицу морей, а через неделю она возьми да и появись снова. Когда вы начинаете метить их, то понимаете, что это разные акулы. Они не плавают в одном месте. Это огромные животные, которые патрулируют большие территории.

Крис рассказывает, что их передвижения не носят регулярного характера. Среди тигровых акул, за которыми они с Брэдом наблюдали, были те, что покидали район исследований на целые недели, потом появлялись на несколько дней, снова исчезали на месяц, затем возвращались на пару дней. Все происходило непредвиденно.

– Раньше, еще до нашего исследования, если акула совершала нападение, то власти посылали кого-нибудь в море, чтобы убить виновницу. Выловив хищницу, они печатали ее фотографии в газетах, показывали по телевизору. Увидев мертвую тигровую акулу, люди чувствовали себя в безопасности. У правительства, отвечающего за благополучие жителей и особенно туристов, появлялся повод сказать: «Мы принимаем меры!» Некоторым совсем не важно, поймали они преступника или нет, главное – показать, что они реагируют.

Крис подводит итог:

– В целом обширная программа наблюдений за акулами на Гавайях никак не повлияла на число нападений. Ярусные суда, которые годами вели промысел вблизи островов, вытаскивали из воды тысячи акул. Сотни тысяч долларов ушло на то, чтобы истребить их. Спустя пять месяцев после окончания программы в том самом районе, где убили тридцать три тигровые акулы, вновь произошло нападение.

После завершения программы акулы нападали с той же периодичностью, что и раньше.

– На Гавайях от их укусов страдает в среднем по два человека в год, – продолжает Крис. – Но за последние сорок с лишним лет здесь произошло только два подтвержденных нападения с летальным исходом: по одному в 1991 и 1992 годах. В 1991 году произошло четыре нападения, одно из которых привело к гибели пострадавшего. Акула атаковала женщину, которая совершала свой ежедневный заплыв у берегов Мауи, и убила ее. Это стало первым нападением со смертельным исходом с 1958 года. После смерти женщины в 1991 году зазвучали новые призывы к истреблению акул. В туристической отрасли не хотели, чтобы люди думали, что приезжать на Гавайи по той или иной причине опасно. Они старались избежать громких заголовков, но в СМИ точно спятили, и началось: «Рай утопает в крови. Акулы отведали человеческого мяса. Теперь их ничто не остановит». Попадались и такие, кто настаивал на уничтожении как можно большего числа акул, – продолжает Крис. – Поговаривали, что поймать конкретную акулу не так уж сложно. Конечно же, наша слежка показала, что тигровые акулы не остаются в одном и том же месте надолго. Поэтому вероятность выловить именно ту особь, которая совершила нападение, очень мала. Но люди стали говорить, что заходить в воду опасно. Прямо как в фильме «Челюсти»: «Сколько еще людей должно погибнуть?»

Как бы то ни было, коренные гавайцы категорически воспротивились убийству акул, потому что они верят, что это духи, которые покровительствуют им. К тому же это очень дорого. Поэтому решено было провести исследование.

– Сразу же возникает два вопроса: сколько акул необходимо убить, чтобы сделать море безопасным, и насколько безопасным оно должно быть? Казалось бы, чем больше акул истребишь, тем ниже риск новых нападений. Но получается, что на Гавайях это не сработает. Как, впрочем, и во Флориде, где интенсивный рыбный промысел стал причиной сокращения популяции акул до небывало низких показателей, но число атак при этом увеличилось – вслед за ростом численности населения. Эти показатели взаимосвязаны. Похоже, нападения акул чаще связаны с количеством людей в воде, чем с численностью самих акул. В любом случае акулы убивают очень мало людей.

– В воде у Гавайских островов постоянно находятся люди, они будто откормленные телята, – говорит Брэд. – И если бы акулы захотели питаться людьми, они кусали бы гораздо больше двух в год. И, как уже упомянул Крис, большинство укусов не являются смертельными.

– А между тем на Гавайских островах ежегодно тонет около сорока человек, – добавляет Крис. – И никто ни разу не предложил установить наблюдение за волнами. Все понимают, что большие волны представляют угрозу для того, кто находится в воде. Вместо того чтобы тратить сотни тысяч долларов на истребление акул – вряд ли это поможет защитить кого-нибудь, – лучше бы выделили больше денег на спасателей, чтобы снизить количество утонувших.

– Вы знаете, сколько людей по всему миру гибнет по вине акул каждый год? – спрашивает Брэд. – Десять. Во всем мире.

– Представьте, сколько миллионов людей заходит в воду. Шансы, что на вас нападет акула, минимальны. Конечно, вы можете повысить вероятность атаки, если зайдете в воду ночью или станете рыбачить с острогой и волочить за собой истекающую кровью рыбу, – добавляет Крис.

– Уж лучше бы нам сообщали, сколько людей гибнет от свиней. Или от пчелиных укусов. Или от крокодилов. И даже от слонов – однажды на Гавайях за целый год от акул умерло меньше людей, чем от слона: цирковой слон разбушевался и убил сразу троих, – рассказывает Брэд.

– В сотни раз больше людей погибает от собак, – продолжает Крис.

– Да что там собаки, вспомните лучше об автомобилях, – чуть ли не требует Брэд.

– И сигаретах, – предлагаю я, раз уж мы начали перечислять все, что убивает больше людей, чем акулы.

– Банальная простуда, – авторитетно добавляет Брэд.

– Загрязненная вода. Вы знаете, что тысячи детей умирают от диареи из-за загрязненной воды? – спрашивает Крис.

А еще я недавно читал где-то о том, что в Америке каждый год более десяти детей гибнет от удушения, запутавшись в шнурах оконных штор.

– Вот видите, это больше, чем по всему миру гибнет от укусов акул, – говорит Крис.

Даже во Флориде, где нападения акул происходят чаще всего, они кусают только одного человека на миллион заходящих в воду.

– Вероятность атаки настолько мала, что это просто несчастный случай.

– Но кому понравится мысль о том, что его могут перекусить пополам?

– Вещи куда более опасные привлекают гораздо меньше внимания, – говорит Крис.

– Но только акулы вызывают первобытный страх, – с возмущением добавляет Брэд.

Из целого множества причин, по которым гибнут люди, акулы, вероятно, стоят в самом конце списка.

Крис говорит:

– Посмотрите с какой терпимостью все относятся к другим причинам смерти: к уже упомянутым вами автомобилям, например, или к оружию. Я имею в виду риски, которые мы охотно берем на себя …

– Контроль за оборотом оружия в США, – подхватывает Брэд, – это даже не обсуждается. У вас есть право носить оружие. Я читал, что от огнестрельных ранений в США ежегодно погибает около тридцати одной тысячи людей. Это огромное число. Достаточно просто выйти на улицу, собрать охапку пистолетов, и показатели смертности изменятся. С этим можно что-то сделать. Но мы и пальцем для этого не пошевелим. Сравните нас с Британией, например, где свободное ношение оружия под запретом. За прошлый год там застрелили всего сорок человек.

Учитывая разницу в численности населения, вероятность быть убитым из пистолета в США в 160 раз выше, чем в Британии.

– Даже не знаю, как они там убивают, – размышляет Брэд. – Режут, наверное, друг друга, или травят, или колотят друг друга до смерти, или еще что-нибудь такое.

Мы привыкли к разумному риску в куда более суровых обстоятельствах, чем пребывание в воде. Но крупные хищники вызывают ответную реакцию в самом древнем отделе головного мозга. Если бы мы жили среди хищников, в нас развились бы осмотрительность и уважение к ним и осторожное отношение, как к дорожному движению. Но нас пугает неизведанное: нечто, притаившееся во тьме или незаметно проплывающее внизу под нами. Нас пугает незнакомое – акулы, например. А многие дайверы, ученые и рыбаки, которые знакомы с акулами, относятся к ним иначе: признают их потенциально опасными, но понимают, что в нормальных условиях они, как правило, не представляют угрозы. Такие люди берут на себя ответственность за свои действия и знают, как избежать опасных ситуаций.

А мы тем временем начинаем чувствовать себя чересчур спокойно.

– Ждать акулу порой так утомительно, – говорит Брэд, кусая шоколадный батончик.

Крис вращает гидрофон и сосредоточенно прислушивается. Тишину нарушает лишь слабое шипение. Тогда Крис поднимается и осматривается кругом.

– Еще один орляк. И черепахи.

Нам на глаза то и дело попадаются темные силуэты черепах, заставляя всякий раз насторожиться. Они проплывают мимо, как большие зеленые автомобили. Стоит взглянуть на лагуну, как тут же замечаешь в волнах массивный панцирь, а то и несколько или же тени, которые плавно скользят под водой, будто ангелы. Самцы соперничают из-за самок и увлекают их в долгий процесс спаривания.

– Уже полдень. Наверное, мы разгневали духов, – говорит Брэд.

Брэд с Крисом объясняют мне, что гавайцы традиционно верят в духов-покровителей, которых они называют 'aumakua. Духи 'aumakua – наполовину люди, они отпрыски бога и человека, которые выбирают себе временного посредника, обычно какое-нибудь животное вроде птицы или ящерицы, и в таком обличье дают советы. Поскольку 'aumakua часто является в образе акулы, коренные гавайцы чувствуют особую связь с этими рыбами. У каждой семьи собственный 'aumakua. Мертворожденных детей считают отпрысками 'aumakua и самой женщины. Если 'aumakua находит останки, то признает ребенка своим и тот тоже становится 'aumakua. (Это похоже на несмелую попытку «оживить» ребенка.) Когда мать идет купаться в море, дитя 'aumakua может появиться в образе акулы и прильнуть к ее груди в попытке присосаться, чтобы сообщить ей о себе. Брэд и Крис рассказывают о недавно умершем гавайце, который говорил, что его прабабушка часто ходила на мелководье, чтобы кормить акул грудью.

'Aumakua могут появляться в виде акулы или другого животного, но сами по себе они бесплотны. В конце XIX века один из гавайцев объяснял репортеру: «У 'aumakua нет тела. Он приходит в том образе, который хочет видеть мать». 'Aumakua выступает в роли советника для своего рода, который почитает его как божество. Кроме того, они могут излечить болезнь, отомстить врагам, а еще приносят удачу рыбакам и оберегают их. В наши дни вера в 'aumakua нередко обретает форму духовной связи или родства с определенным видом животного, например с акулой или черепахой.

У коренного населения Гавайев было довольно противоречивое отношение к акулам: одни ловили их удавками, другие поклонялись им как родственным человеку духовным помощникам. Акулы-божества бывают kane (мужского пола) и wahine (женского пола). Акула, в которую вселился дух кого-нибудь из родственников, никогда не причинит вам вреда, и, если вы вдруг попали в беду на море, она спасет вас и, прихватив зубами, вынесет на берег в целости и сохранности. Акула, которая при жизни была мужчиной, может иметь радужную окраску, взять вас под свою защиту и опекать вас, будто родной отец. В некоторых местах жили акулы-покровители, чьи имена, историю, убежища и внешний вид хорошо знали все, кто часто посещал этот район. Забота и поклонение входили в обязанности потомственного kahu (смотрителя), эта должность передавалась из поколения в поколение. Чтобы 'aumakua окреп и стал помощником, он должен получать подношения из молитв, еды и питья, которые часто бросают прямо в воду. 'Aumakua верен своему преданному смотрителю, и почитание и взаимопомощь распространяются на всю семью служителя и передаются по наследству.

Именно поэтому коренные гавайцы подняли такой шум, когда после нападений в начале 1990-х годов раздались призывы убивать тигровых акул.

Брэд рассказывает, что муж погибшей в 1991 году женщины владел плантациями сахарного тростника и, как позже утверждали некоторые из гавайцев, акула напала на белую женщину в знак возмездия за жестокое убийство нескольких гавайцев, которое произошло на том же месте столетием ранее. Расовая напряженность на Гавайях удивительно высока. Ситуация там сложнее, чем где бы то ни было в США, а это о многом говорит, если учесть, что в Америке с расовым вопросом хуже, чем в других развитых странах.

Начинает слегка моросить, и Крису на голову садится темная крачка. Вторая садится на мою – будто для того, чтобы переждать здесь дождь. Несмотря на всю их беззаботность, им вряд ли до этого приходилось использовать человека в качестве насеста. В их мире человеческая голова – большая редкость. Подыгрывая им, мы притворяемся пьедесталами для пернатых статуй, и я осторожно протягиваю Брэду свой водонепроницаемый фотоаппарат.

– Крачки-и-и, – говорим мы с Крисом, и камера увековечивает нас в этом дурацком виде.

Мы вглядываемся в ярко-зеленую воду, надеясь увидеть темные очертания. Если верить Крису, ждать осталось недолго. Но такое ощущение, что на километры вокруг нет ни одной акулы.

Брэд сыплет в рот арахис прямо из банки. Набив рот, будто бурундук, он вдруг вскакивает с места и тычет пальцем в воду. Похоже, он пытается выговорить «акула».

Это черепаха.

Время никого не ждет, но акулы сейчас отдыхают, убивать они станут потом. Мы проплываем вдоль рифа, прислушиваясь, не раздастся ли из термоконтейнера писк.

Термоконтейнер молчит.

– Атолл оказался неожиданно большим, – говорит Крис, – и наша акула может находиться где угодно. Она может быть у скалы, у Исчезающего острова, между островами Джин, у острова Терн или у Трига…

– Единственное, где ее не может быть, так это у Акульего острова, – перебивает его Брэд. – Говорят, что туда они никогда не заплывают.

Мы опять бросаем якорь и практикуем добродетель терпения. В своем путешествии по небосводу солнце превращается из спутника в противника, который обходит нас по кругу. Ноги у Брэда становятся красными от загара. Крис прикрыл колени синей ветровкой. Я же в такую испепеляющую жару не снимаю дождевика, который защищает мои руки от солнца. На протяжении всего дня оно целует каждого из нас горячими губами. Даже для такой средиземноморской оливки, как я, палит здесь нещадно. Несмотря на крем от загара, мои руки приобрели оттенок красного дерева, а сегодня у меня сгорят еще и ноги. Я натягиваю широкий подол плаща на колени.

Мы поджариваемся на солнцепеке, а тем временем вдали по небу скользят занавесы ливней, потоки дождя тянутся от облаков, словно щупальца медуз. Скоро темная полоса дождя окутывает и нас, заслоняя собой горизонт. Шквалистые порывы ветра и ливень вызывают всплеск активности среди молодых альбатросов. Они радуются той погоде, какую мы обычно ругаем. Выстроившись на пригорке, они машут большими темными крыльями. Огромных птенцов на берегу сегодня гораздо больше. Один из них то и дело отрывается от земли. И с каждым новым прыжком он задерживается в воздухе все дольше, поднимается все выше и все увереннее ловит крыльями ветер. Он быстро учится и у нас на глазах делает успехи. Еще один альбатрос отрывается от земли, но порыв ветра опрокидывает его на спину. Он довольно долго барахтается в песке вверх тормашками с неловко вывернутыми крыльями и силится встать на ноги, подняв целое облако пыли. Наконец ему удается перевернуться. Не медля ни минуты, он снова подпрыгивает вверх.

Съемочная группа National Geographic Channel присоединяется к нам после полудня. У них на борту Шивей, которая надеется провести выходной с пользой и посмотреть на тигровых акул. Билл Миллз перебирается к нам в лодку вместе с камерой. К сожалению, нам передают еще и корзину с хорошо знакомыми всем останками птиц – команда расстается с ними без сожаления.

– А что, нельзя было найти чего-нибудь менее мертвого?

– Мы очень старались, но не смогли.

Нашу лодку накрывает запах мертвых альбатросов, которые пролежали на солнце несколько дней. По правде сказать, воняет отвратительно. Они окончательно стухли. Но само по себе разложение – процесс интересный: вопрос в том, зачем бактериям вызывать гниение, если можно просто съесть тело еще до того, как оно испортится. Вероятно, бактерии приспособились подобным образом обозначать права на свою добычу, чтобы другие животные не покушались на нее – и на них самих. Альтернативная версия: нас отталкивает запах оккупированного бактериями мяса, и поэтому мы не станем его есть. Наш собственный механизм адаптации помогает нам избегать пищи, которая содержит потенциально опасные микробы.

В противовес зловонию на небе появляется радуга, постепенно становясь все ярче и ярче. Одни ощущения вызывают у нас отвращение, а другие – наслаждение. Сможем ли мы почувствовать себя как дома где-нибудь на другой планете и под другим небом? И может ли в аду так же скверно пахнуть? Брэд опускает корзину за борт, после чего становится полегче.

Скоро две мелкие темноперые серые акулы (Carcharhinus amblyrhynchos) – обе чуть больше метра в длину – стрелой подлетают к корзине.

Шивей надевает маску и перегибается через борт лодки, погружая голову под воду. В руках у нее маленький водонепроницаемый фотоаппарат.

– Не бойся, прыгай в воду! – кричит ей Крис. – Все хорошо, они тебя не тронут.

Шивей не горит желанием.

– Давай же! Фотографии получатся отличные, они тебя не обидят, – настаивает Крис.

Шивей свешивается за борт еще сильнее, так что ее пятки теперь сверкают в воздухе, но решиться на полное погружение не может.

Надев маску, Брэд соскальзывает за борт. Он пускается вдогонку за акулами, которые проплывают между наших шлюпок.

Я тоже спускаюсь в воду. Следуя нашему примеру, погружается в море и Шивей. Две темноперые серые акулы кружат внизу, оставаясь у самого дна. Мы плаваем над ними, восхищаясь их изящными, плавными движениями. Мы знаем, что бояться нам нечего – возможно.

– Не слишком им там докучайте, – кричит нам Крис. – Следите за их маневрами. Если увидите, что они опустили грудные плавники, выгнули спины и начинают вилять из стороны в сторону, значит, они говорят, что вы слишком близко. У вас есть примерно пять секунд, чтобы отступить. С нашим другом был такой случай. Один укус – и части предплечья не хватает.

Три минуты спустя Брэд возвращается на борт.

– Они хоть как-то на вас отреагировали? – спрашивает Крис.

– Одна из них начала опускать плавники и заваливаться набок, но я тут же прекратил ее преследовать, – отвечает Брэд.

– Вы что, обижали там бедных акул? – кричит нам Грег.

Как только одна из акул приближается, Шивей прижимается к лодке. Я слышу, как она нервно хихикает в дыхательную трубку.

– Теперь-то ей есть о чем написать домой, – ухмыляясь, говорит Крис.

Минут двадцать спустя темноперые серые акулы исчезают. Подложив под голову свернутую куртку, Крис устраивается отдохнуть на задней скамье.

– Мы могли бы снять эпизод об утомительном ожидании, – кричит Бриджит.

Я собираюсь вздремнуть минутку-другую на дне лодки, но вместо этого проваливаюсь в крепкий сон, от которого обычно пробуждаешься, не понимая, сколько времени прошло. Я просыпаюсь, потому что слышу, как Брэд говорит:

– Она плывет сюда.

Темноперая серая акула вернулась, и мы несколько минут наблюдаем за ней.

И вдруг в 50 метрах за кормой возникает темный силуэт большой тигровой акулы. Как такому крупному грозному животному удается подкрасться так близко никем не замеченным? Именно эта способность делает акулу такой опасной. Молчание приемника сообщает нам, что это новая особь.

– Какая же она большущая! – говорит Крис.

На вид в ней метра три с половиной. Охвативший нас вихрь чувств – страх, сосредоточенное внимание и благоговейное любопытство – вряд ли сильно отличается от того, что испытывал человек на заре своего существования.

Брэд заталкивает передатчик в птицу и закидывает ее на 50 метров от лодки. Все выжидающе смотрят. Восхищенная Шивей держит камеру наготове.

Акула бесшумно, как тень облака, проплывает в паре метров от привязанной на веревке птицы, а после описывает большой круг по светло-зеленой отмели. Она движется неправдоподобно медленно и при этом неуклонно приближается. Обратный путь к наживке занимает у хищницы целых пять минут. Примерно в десяти метрах от птицы она разворачивается и еще раз неторопливо проплывает круг, готовясь к броску. Тогда как для нас видимость под водой составляет не более десяти метров, акула уже с расстояния 100 метров каким-то образом определяет, в каком направлении тихо покачиваются на поверхности останки птицы. Она безошибочно берет курс прямо на привязанную тушку. Вновь подплывает, а затем поворачивает назад. Словно в тягучем сне, хищница плавно скользит в воде, подолгу проделывая каждый круг.

– Многие думают, что тигровые акулы всегда коварны и агрессивны, – говорит Крис, – но на самом деле они частенько довольно застенчивы.

Похоже, нам попалась именно такая. Она не подплыла к лодке, не попыталась ухватить наживку. На этот раз она обходит птицу на расстоянии около 30 метров.

В следующий заход сомнамбулическая хищница приближается к приманке вплотную. Ее плавник рассекает поверхность, показывается большая квадратная голова. И акула раскрывает пасть.

Брэд тянет за веревку. Он хочет подманить робкую акулу достаточно близко, чтобы Билл мог снять эпизод под водой. Но, судя по всему, хищница и не думает приближаться. Вместо того чтобы последовать за птицей, она отплывает в сторону метров на сорок, после чего долго не возвращается, а потом делает еще один круг.

Мы томимся в ожидании.

– Если она вернется, то, наверное, это будет последняя возможность скормить ей передатчик, – говорит Крис.

Приближаясь со скоростью дрейфующего бревна, акула возвращается и крепко впивается зубами в мертвого альбатроса. Мотнув головой, она поднимает белые брызги. И отпускает птицу. Поверхность воды испещрена перьями.

– Они обычно так не привередничают. Должно быть, ее что-то беспокоит. Она взволнована, – говорит Крис.

Я напоминаю, что у нас тухлая приманка.

Приближается еще одна большая акула. Приемник сообщает, что это наша первая подопечная.

– Вчера она была здесь в это же время, – замечает Крис.

Сигнал прибора становится все громче и громче, как тиканье будильника в желудке крокодила, который преследует Капитана Крюка. Акула номер один тоже подкрадывается к приманке, но почти сразу теряет к ней интерес.

В лагуне появляется другая крупная акула без передатчика и начинает медленно приближаться к нам, двигаясь зигзагообразно.

– Это очень важная находка! – В голосе Криса слышится энтузиазм. – Она говорит о том, что акулы наведываются в этот район регулярно и что они могут неплохо уживаться на одной территории, а не отстаивать свое исключительное право на нее.

Уживаться – это да, но конкуренция между ними все равно чувствуется. Акула, появившаяся последней, хватает птицу и проглатывает передатчик. Мы пускаемся вслед за ней вдоль рифа. Ненадолго к нам присоединяется Акула номер один, и обе хищницы выплывают на мелководье у северной оконечности острова. Задевая дно брюхом и выставив из воды плавники, они изучают лежащую на песке мертвую черепаху. Когда Акула номер один уплывает, Акула номер два продолжает рыскать вдоль берега. Она улавливает запах мертвой птицы, которую прибило к берегу и вынесло на песок волнами. Нашей большой хищнице не подобраться к ней достаточно близко, чтобы схватить. Когда она возвращается в глубоководный район и исчезает из виду, мы продолжаем следить за сигналами передатчика.

– Многие думают, что акулы глупые, но это не так, – говорит Крис, который зачарованно следит за происходящим.

– Не верьте ему, – подмигивает нам Брэд.

– Акулы похожи на людей, – настаивает Крис. – Они преодолевают огромные расстояния, чтобы получить желаемое, а когда находят необходимое, но не могут завладеть им, то продолжают поиски.

Немного помолчав, он добавляет:

– К сожалению, люди не понимают, что мы не особо отличаемся от других животных.

Я принимаюсь размышлять о том, что общего у нас с акулами. Мы даем названия на основе различий, а сходства между тем часто остаются незамеченными. В желудке акулы, которую мы преследуем, находится птица. Скоро молекулы, которые чудесным образом составляли эту птицу, превратятся в молекулы акулы, которая охотится на пернатых. Так что же такое индивидуум? Кто мы? Что мы? Временами будничная непостижимость этого потрясает до глубины души. Как получилось, что повседневная жизнь – загадка, вкрапленная в чудо мироздания, – кажется нам напрочь лишенной волшебства?

Коренное население Гавайев, безусловно, ощущало связь с акулами. А может, в своем поклонении им как покровителям они замечали то, чего не видим мы? И наоборот, восхищаясь акулами как животными, мы, конечно же, улавливаем то, что древние люди просмотрели. Но насколько акулы схожи с людьми в восприятии мира? Без родительской заботы, без привязанностей их эмоциональная жизнь должна существенно отличаться. Испытывают ли они любовь или сострадание? Наверняка нет. Но задумайтесь, насколько разной может быть любовь в понимании людей. Используя одно и то же слово, мы говорим «я люблю своего ребенка» – чувство, вряд ли доступное акулам, – и «я люблю поесть» – акулы вполне способны испытывать ощущение физического удовлетворения от еды. Какое странное и запутанное у нас с вами представление о любви, раз мы называем одним и тем же словом столь разнообразные потребности, желания, стремления, прихоти, предпочтения, удовольствия, страсти, пристрастия и идеалы. Следовало бы ожидать, что у нас будет столько же слов для обозначения этого чувства, сколько у эскимосов для снега. Но это не так. И притом что акулы мало что смыслят в любви, людям, по-моему, тоже есть к чему стремиться в этом вопросе.

Сталкиваясь лицом к лицу с чем-то непохожим на нас самих, мы нередко даем этому название, наивно полагая, что большего нам знать и не требуется, мы составляем себе общее суждение и применяем этот стереотип к целому семейству существ. И из-за этого упускаем самое главное. Возможно, если мы научимся всматриваться вглубь и запасемся терпением, мир начнет раскрываться нам со скоростью, пропорциональной нашей открытости и желанию воспринять его.

С таким вот созерцательным настроем мы, люди, плывем вслед за нашими мыслями, позволяя сигналам, посылаемым невидимой сущностью под названием «акула» – что бы это ни значило, – увлекать нас за собой. Похожи ли акулы на людей, как утверждает Крис? Мы здесь, потому что интересуемся акулами. Если Крис прав, то акулы тоже должны проявлять к нам интерес.

Вдруг сигнал прерывается. А потом неожиданно возвращается с такой силой, что Крис не может определить направление, откуда он идет.

– Ого! Акула, должно быть, где-то рядом, – говорит он.

Я сижу на термоконтейнере лицом к корме, когда громадная темная тень подплывает вплотную к мотору, она движется быстро и проявляет беспокойство. В какой-то момент она резко меняет направление, отчего вода на поверхности начинает бурлить.

– Вот это да! – кричит Брэд. – Никогда раньше не видел, чтобы они так делали!

Море умеет удивлять, заставляя испытывать то внезапный восторг, то ужас.

Вдруг прямо у самого винта из воды высовывается большое квадратное рыло. И высокий плавник плывет за нами. Преследователи превратились в преследуемых.

Вскоре после заката, когда на сцене сияют только самые яркие звезды, в прибрежных волнах появляется первая зеленая, или суповая, черепаха (Chelonia mydas). На Гавайях ее называют Honu. Она движется с торжественной медлительностью собственного времени и делает это уже 150 миллионов лет.

Нет ничего удивительного в том, что существо столь древнее стремится заявить свои права на место в будущем. Но она не особо хочет покидать свой дом даже на несколько часов. Самка зеленой черепахи проводит в океане целых 25 лет, прежде чем впервые приступить к размножению. Как непривычно и утомительно, должно быть, после долгих странствий и скитаний вновь оказаться на суше и впервые почувствовать вес собственного тела, выбраться на берег, где каждое движение сопряжено с трением, тяжестью и давлением – ничего подобного вы раньше не испытывали. Даже опытная черепаха по несколько лет не покидает моря между периодами гнездования. Наша Honu никак не решается совершить этот важный переход от плавного покачивания на волнах к тому, чтобы выбраться на сушу. Она поворачивает назад, и ее следы смывает волнами.

Время идет. А между тем сгущающаяся тьма придает решимости черепахам, которые приплыли сюда, чтобы отложить яйца. Сейчас самый пик сезона размножения, он начинается в апреле и продолжается до сентября. Тем, кто готов к нему, ночная мгла таинственным образом придает решимости войти в чуждый и полный сложностей мир воздуха, чтобы, пройдя все испытания, родить новую жизнь.

Ближе к полуночи Джулия Рочо лежит животом вниз на пляже и заслоняет руками фонарь, пропуская сквозь пальцы только самую малость света. Ветер с моря раздувает ее выбившиеся из-под платка волосы. Я стою на коленях.

Черепаха, за которой наблюдает Джулия, вырыла углубление диаметром с собственный панцирь и устроила в нем удивительную, почти идеально цилиндрическую камеру для яиц сантиметров тридцать в ширину и примерно столько же в глубину. Ее высушенный ветром панцирь потускнел. У нее небольшая, размером с виноградинку, опухоль в основании хвоста.

С интервалом в 20 секунд ее панцирь и хвост опускаются вниз, она чуть заметно подгибает внутрь задние ласты и тяжело вздыхает. После каждой напряженной потуги из нее выкатывается по два-три яйца. Блестящие, кожистые, покрытые слизью, они напоминают на вид большие мячики для настольного тенниса. Через некоторое время камеру заполняет целая горка яиц.

Какие мотивы, какие эмоции побудили ее сделать это? Может, у нее внезапно возник некий непреодолимый порыв или ее вдруг охватило желание ощутить под собой твердую землю? Какое чувство сначала влечет ее к отдаленным островам, потом заставляет выбраться на берег, изнурять себя, рыть яму, вжимаясь всем телом в песок, откладывать яйца, которых она даже не увидит, производить на свет потомство, которого она не будет знать?

Только половина зеленых черепах, выбравшихся сегодня ночью на берег, станут откладывать яйца. Они будут возвращаться сюда в последующие ночи, и в конечном счете каждая самка сделает за сезон около четырех кладок по 100 яиц. После этого она целых три года не будет принимать участия в размножении.

Когда мы уже пролежали рядом с черепахой полчаса, она замирает на пару минут, а после этого очень медленно сдвигается чуть вперед и начинает аккуратно засыпать яйца и утрамбовывать песок задними ластами. Джулия называет это игрой в ладушки. Ее ласты на удивление проворны и чувствительны, они работают ловко, будто руки в варежках.

Черепаха отдыхает несколько минут, а потом продолжает сыпать песок. Она, похоже, устала. Джулия зевает. Я замечаю метеор. Фрегат медленно пролетает мимо нас темным силуэтом.

Двадцать минут спустя наша большая черепаха вдруг набирает скорость, будто бы зарядившись энергией. Она приступает к последнему этапу строительства гнезда: заполнению широкого углубления. Первые три длинных мощных броска поднимают такую тучу песка, что большая часть его приземляется далеко за пределами огромного углубления, которое она старается засыпать.

Черепаха кажется медлительной и размеренной во всем, кроме рытья гнезд. Она врезается лапами в поверхность, будто плывет по песку. Ее передние ласты энергично молотят, точно пропеллеры, вращаясь на полном ходу, оглушительно шлепая по панцирю. При каждом взмахе нас осыпает песком и камешками. Когда она натыкается когтем на крупный обломок коралла, скрежет стоит такой, что по телу бегут мурашки, как будто кто-то чиркнул лопатой по камню. После нескольких попыток преодолеть это препятствие она останавливается и отдыхает. Будучи решительной, но не глупой, черепаха разворачивается к более мягкой породе. Трудится с усердием. Каждые три-четыре секунды делает энергичный взмах передними ластами, а затем после нескольких таких взмахов останавливается и с минуту отдыхает.

– Все вместе обычно занимает у нее около двух часов: углубление, камера для яиц, кладка, «ладушки» и заполнение песком, – говорит Джулия. – Но мы видим, что некоторые черепахи проводят здесь больше времени, потому что – рискну предположить – они привередливы. Перед тем как решить, где строить гнездо, они переползают с места на место, копают то тут, то там. А иногда сам процесс их так изнуряет, что они засыпают. Мне случалось видеть, как они ночуют здесь до утра.

Чтобы укрыться от ветра и летящего в нас песка, мы перемещаемся в оставленное другой черепахой углубление. Я надеваю капюшон, чтобы защититься от сырого морского ветерка. Джулия сидит на дне, обхватив руками колени и положив на них голову. Я спрашиваю, не замерзла ли она. Она отвечает, что нет, но, кажется, она продрогла. Замедляясь до черепашьего времени, мы продолжаем нести свою вахту под звездным небом.

В час ночи наша черепаха продвигается чуть вперед и принимается тихонько вертеться из стороны в сторону, будто пытается разровнять песок на своем сооружении. Каждый этап создания гнезда должен соответствовать некому непостижимому, движущему чувству, чтобы правильно выполнять разные действия и задачи и делать это в нужной последовательности. Некий жизненный опыт заставляет черепаху предаваться процессу с таким рвением, но происходит это все по наитию, она даже ни разу не оборачивается, чтобы взглянуть на свою работу.

Половинка луны, словно нагая купальщица, выходит из теплого моря и начинает свое тусклое восхождение среди прозрачных облаков. Лунный свет рассеивает мглу, и от предметов вырастают длинные тени. Тонкая серебристая линия очерчивает контуры панциря, ласт и головы черепахи. Она продолжает перебрасывать песок, заполняя углубление. А в перерывах между этим отдыхает. В окружающей нас ночи стонут невидимые буревестники, кричат над головой невидимые крачки. Ритмично плещут волны. На душе покой.

Паузы становятся намного длиннее: кажется, черепаха совсем ослабла от усталости. Случается, ласта описывает круг в воздухе, даже не задев поверхность. А иногда, собравшись с силами, она вновь осыпает нас камушками, но теперь отдых после каждой пары бросков растягивается на несколько минут. Никогда не подумал бы, что гнездование дается черепахам с таким трудом.

В ночном уединении этого укромного уголка темный, как мгла, альбатрос упражняется в полете при свете луны. Большинство его сородичей спит. Как, впрочем, и Джулия, которая достала из рюкзака теплые вещи и устроилась в позе эмбриона на дне покинутого кем-то из черепах углубления, куда не задувает ветер. Черепаха надолго замирает и, похоже, тоже начинает дремать.

Нас всех влечет за собой мечта, и у каждого из нас в душе живет древний кочевник, странствующий по бескрайнему морю в надежде достичь тихой гавани, защищенного берега где-то на полпути между вечностями, в стремлении добраться наконец до хорошего места, убежища от мирской суеты, мягко сложить с себя ношу, поставить время на паузу и предаться полному и безопасному отдыху, почувствовать: ты – часть этого мира, ты хорошо поработал и теперь можешь немного отдохнуть.

С какой бы силой ни дул ветер, ему не сдвинуть с места лунных лучей. В два часа ночи Джулия поднимается, позевывая. Мы решаем двинуться дальше. Пусть спящая черепаха проснется в залитом лунным светом уединении и отправится к воде в свое собственное древнее время.

В первую неделю арктического лета Амелия летит над Беринговым морем, петляет и кружит на пути к островам Прибылова, протискивается между Св. Петром и Св. Павлом и 4 июля, в День независимости США, вплотную приближается к алеутскому острову Умнак. У птенцов, которые наконец-то научились летать, тоже своеобразный день независимости, и после этой революции пернатое племя подвергнется настоящему испытанию на выживание.

В каком-то смысле празднует свою независимость от тягот материнства и Амелия, которая странствует с единственной целью – прокормить себя. Она добралась до Царства альбатросов, до земли обетованной. Это край голодного лосося и беглой сельди, тучных стай мальков, которые жмутся к поверхности под действием страха и голода, и теснящихся в проливах между островами кальмаров, которые жертвуют собой, предаваясь страсти в короткий летний сезон. Это богатое, плодородное место, где суша встречается с морем, и оно изобилует жизнью. Амелия задерживается здесь на полторы недели и, будто стрелка на циферблате часов, медленно облетает круг диаметром 145 километров. Еще недавно она преодолевала такие расстояния всего за одно утро. Она кропотливо патрулирует течения, косяки рыб и скопления криля, рядом с которыми киты пускают в воздух фонтаны воды. Ей достается сельдь, раненная проворными горбачами. Компанию Амелии составляют стаи морских уток, тупиков и дельфинов, которые собираются здесь в поисках пищи, словно незваные гости на свадебном пиру. И хотя даже тут вода теплее, чем в былые времена, и добыча скуднее, чем необходимо другим видам животных, количества рыбы и кальмаров, которых день за днем находит Амелия, альбатросу вполне хватает, чтобы наесться досыта.

Команда орнитологов с острова Терн только что закончила последний предполетный подсчет птенцов альбатросов. Показатели второй год подряд выглядят удручающе. Февральские дожди, влияние Эль-Ниньо на погодные условия, температура воды в океане и труднодоступность пищи нанесли сокрушительный удар по выводку. Прибавьте к этому неучтенное количество птенцов, которые умерли от пластикового мусора в желудках, взрослых особей, которые пропустили гнездовой сезон из-за скудного питания, и жертв ярусного рыболовства, чье потомство было обречено на голодную смерть.

У черноногих альбатросов в живых осталось меньше половины потомства, и это намного ниже тех 70 %, что в среднем выживают у обоих видов. Для темноспинных альбатросов этот год и вовсе стал настоящей катастрофой. Их птенцы, как правило, появляются на свет на несколько дней раньше, и именно это сделало их столь уязвимыми в сезон дождей. Соответственно, темноспинные альбатросы понесли в этом году гораздо более значительные потери: у них выжило всего по восемь птенцов на 100 размножающихся пар.

День за днем выжившие теряют оставшийся детский пушок, становясь взрослее. Мы наблюдали за тем, как они растут. Мы следили за тем, как из дрожащих комочков они превращаются в уверенно стоящих на ногах птиц. И мы видели, как они тренируют крылья. Лапы готовы, крылья ждут, осталось столько освоить искусство полета, и вот она – независимость.

Мы плаваем на остров Ист почти каждый день. Здесь выжило больше всего альбатросов, и все благодаря неприступной для случившегося наводнения высоте острова. Сейчас к полету готовится больше 15 000 птенцов. Теперь все чаще можно видеть, как они выстраиваются в ряд на песчаном валу и машут крыльями, словно миниатюрные ветрогенераторы. Они подпрыгивают вертикально вверх, будто на батуте, или бегают, как жеребята, высоко вскидывая лапы и подскакивая.

Голод подхлестывает птенцов скорее пуститься в полет. Многие из них успели навсегда попрощаться с родителями. Потребность в пище и происходящие в организме изменения подталкивают их к воде. В последние дни активность молодых птиц возросла, и на берегу их становится все больше.

Птенцы проводят у воды по несколько дней, все это время интенсивно упражняясь. Когда вес птиц уменьшается на треть – ровно столько же теряют их давно не евшие родители перед тем, как оставить гнездо, – голод и ветер заставляют их пуститься в полет над морем. В этот момент выбор у них невелик: лети, или умрешь.

И вот наконец наступает утро, когда мы наблюдаем за их первыми полетами. На верхней точке обдуваемого ветром берегового уступа раскрывает свои превосходные крылья черноногий альбатрос. Кажется, он никак не может решиться на этот последний прыжок. Он сворачивает крылья, наклоняется вперед и вновь разворачивает их. Закрывает. Наклоняется вперед. И вдруг уверенно отрывается от земли. Ветер подхватывает его, и он покидает уступ. Он изо всех сил машет крыльями, делая первые успехи, а потом опускается на поверхность лагуны.

Похоже, в дополнение к первому полету у него состоится еще и первое плавание. В воде птенец чувствует себя иначе, чем на твердой, жесткой земле, кроме которой он до сих пор ничего не знал. Он неуклюже загребает почти полностью распростертыми крыльями, будто старается не вымокнуть. Неловкость и неуверенность быстро проходят, и скоро он привыкает к ритму и податливости воды, которая на следующие несколько лет станет для него целым миром.

Начинается обычный ужас взросления: гонка между стараниями и везением.

Первый полет – одна из величайших радостей. Но тревога омрачает наш радостный порыв. Мы не единственные, кого привело сюда это долгожданное событие. Мицуаки Иваго машет рукой куда-то в сторону и подносит камеру к лицу. Я бросаю взгляд в указанном им направлении. Метрах в пятидесяти от берега в воде плещется еще один птенец с широко раскрытыми крыльями. Нет ничего особенного в том, что, впервые оказавшись в соленой соде, птицы ведут себя неуклюже, но вокруг этого альбатроса поверхность выглядит очень неспокойной. Неожиданным всплеском птенца относит в сторону. Молодой альбатрос отряхивается от воды и спокойно устраивается на поверхности. Тигровая акула атакует повторно, выставив наружу спинной плавник и хвост. На этот раз птенец наконец-то чувствует опасность и разворачивается, чтобы клюнуть громадное рыло, которому вновь не удается схватить жертву из-за пущенной им же самим волны. Будто тонкая материя плаща тореадора, создающая иллюзию защиты, прозрачная пелена воды – единственное, что защищает птицу от акулы. В их нескладном танце движения акулы кажутся одновременно нереальными и совершенными, абстрактными и четкими, странно далекими и при этом неотвратимыми, как сама смерть.

При столь грациозном изяществе движений этим животным свойственна мучительная медлительность – как если б вам снилось, что вы не можете бежать. Но с каждым новым заходом возбуждение и решимость акулы растут, а птенец все сильнее волнуется. Едва опережая набегающую волну, он перебирает лапами по водной поверхности и каким-то чудом поднимается в воздух. За последние несколько минут он подвергся смертельной опасности из-за своего новообретенного умения летать, но оно же спасло ему жизнь.

Устойчивый ветер скоростью пять метров в секунду заряжает птичий молодняк энергией. На крыло встают даже те птенцы, у которых голова все еще полностью покрыта пухом – никогда не подумал бы, что они могут делать это так рано. Их крылья еще не до конца оперились, отчего выглядят коротковатыми для альбатросов. Но птицы уже могут подняться в воздух и пролететь метров пятьдесят над лагуной. Там они плюхаются на воду, часто с распростертыми на ветру, словно паруса корабля, крыльями. Некоторые альбатросы и вовсе заходят в воду с берега. Им не стоило бы этого делать. Научному определению «оперившийся птенец» такое поведение никоим образом не соответствует, а вот представлениям тигровой акулы о добыче – вполне.

Появление в воде одного из птенцов не прошло незамеченным, и очень скоро к нему приближается вытянутый темный силуэт. Большой квадратный нос с нелепо разинутой пастью разрывает водную гладь в полуметре от юного альбатроса. Покачивающаяся на воде птица с приоткрытыми крыльями смотрит на него в недоумении. Неповоротливая трехметровая акула совершает бросок, но ее широкая голова пускает волну, которая относит намеченную цель в сторону. Акула повторяет попытки, но после двух повторных промахов отступает. Невезенье для хищницы, удача для птенца – одно и то же событие можно оценивать по-разному даже в решающие моменты жизни и смерти.

Пять минут спустя Иваго глухо шепчет: «Еще одна». Большая тигровая акула подплывает к сидящему неподалеку птенцу. Поразительно, как ловко ей удается приблизиться незамеченной даже на таком открытом пространстве, и мы вновь убеждаемся в исключительном профессионализме хищницы. Большая акула подплывает вплотную к беспечно покачивающемуся на волнах черноногому альбатросу. На сей раз массивная квадратная голова толкает птицу вперед, а не в сторону. Когда челюсти смыкаются, добрая половина птенца исчезает, а буквально через секунду там, где только что сидела птица, по поверхности расходятся круги.

Несколько молодых альбатросов плещется неподалеку. Им ничто не угрожает. Но когда рядом с ними приземляется еще один птенец, на него обращает внимание плавающая у берега крупная акула. Во время очередной неуклюжей корриды птенец не успевает заметить угрозу, и с третьей попытки акуле все-таки удается впиться в него зубами. Альбатрос, который яростно клюет хищницу своим блестящим, острым и таким новеньким клювом, исчезает. На поверхности воды остается только несколько перышек да пятнышко жира.

Акулы устремляются в лагуну, точно огромные лисы к водному курятнику. Сложно сказать, сколько их, но в прошлые годы здесь, бывало, насчитывали по десять хищниц одновременно. Во время следующего нападения, когда пасть приближающейся тигровой акулы распахивается, будто подъемный мост в крепостной стене, птица каким-то чудом запрыгивает на огромный нос хищницы и, скатившись ей за голову, оказывается в безопасности.

За год акулы успели отвыкнуть от такой охоты, и многие из них двигаются неуклюже. Правда, встречаются среди них и такие, кто уже принялся оттачивать навыки. Во внезапном взрыве пены из воды наполовину выпрыгивает громадная хищница. С силой и ловкостью, которых нам не доводилось видеть, она обрушивается на птенца темноспинного альбатроса, точно самоходный таран. Секрет прост: не веди себя как падальщик, целься высоко, хватай быстро. Акулы легко возвращают себе сноровку, наконец вспоминая, как нужно действовать. А пока они самосовершенствуются, наивные птенцы все так же продолжают заходить в воду.

За следующие пару недель в этой лагуне каждый десятый птенец, переживший суровые испытания первых месяцев жизни, будет съеден тигровой акулой. Эволюция заключила с альбатросами соглашение: компенсацией за высокую смертность среди молодых особей служит необычайно долгая жизнь уцелевших, многие из которых достигают возраста 40 и даже 60 лет.

За эту долгую жизнь альбатросам, как, впрочем, и другим животным, достаточно вырастить всего двух отпрысков, чтобы сохранить стабильность популяции в следующем поколении. И целую вечность это было именно так. Альбатросы, как правило, неплохо переносят проливные дожди и шквалистые ветры, скудное питание и тигровых акул в море. Но в ходе эволюции они оказались неподготовленными ни к высокой, ни даже к умеренной смертности взрослых особей – той самой, которая обычно происходит по вине человека.

На Френч-Фригат-Шолс выжившие птенцы альбатросов быстро совершенствуют навыки полета и уже скоро попытают удачу в открытом море. Птенец Амелии впервые пролетает над лагуной, он преодолевает метров сто и садится на воду. Пока он изучает окружающий его мир, ощущая под собой непривычные колебания жидкой среды, ему и в голову не приходит вернуться на сушу. И хотя прежде ему не доводилось испытывать ничего подобного, он вдруг будто вспоминает, что море – его стихия. Несколько секунд он хлопает расправленными крыльями, поднимая над поверхностью каскады брызг. И пусть он ни разу в жизни не взлетал с воды, он вполне умело справляется с этим – не идеально, но при этом без неуклюжести. Когда он отрывается от поверхности, то отличается от взрослой птицы разве что амплитудой, скоростью и усердием, с которыми машет крыльями. Но он так быстро осваивает то, для чего рожден, что с каждой секундой держится в воздухе заметно стабильнее и ровнее, взмахи крыльев становятся короче и точнее, а движения – лаконичнее, и очень скоро он уже на удивление далеко и подолгу плавно парит в воздухе, отчего его все сложнее отличить от более опытной птицы. Он вновь садится на воду. Потом еще раз. А дальше оказывается уже с другой стороны рифа, за пределами атолла. Прощание с тем местом, где он жил столько месяцев, произошло мгновенно.

Мир становится совсем иным, когда любимое дитя покидает дом. И кто возьмется утверждать, что эти излучающие красоту молодые альбатросы, о которых заботились с таким усердием и преданностью, не были любимы?

За чертой рифа склоны атолла отвесно обрываются вниз. Всего в паре километров от мелководной бирюзовой лагуны океан уже темнеет фиолетовой глубиной. В синих волнах в одиночестве плещется черноногий альбатрос. Он выглядит таким взрослым, что только лоснящаяся, словно бы форменная, чернота его оперения – неизношенного и не выцветшего на солнце – выдает в нем свежеотчеканенного птенца. Неподалеку от него садится на воду птенец Амелии. Для него океан с его волнами – новый мир, прекрасный своей аскетичной простотой, как гладкая кожа. Он пристально рассматривает его с тем же изумлением, с каким вы когда-то изучали плавные изгибы тела своей первой возлюбленной или возлюбленного. Птенец Амелии расправляет свои великолепные крылья, ветерок подхватывает его, и он устремляется на север, движимый потоками воздуха, становится все меньше и меньше, пока вовсе не исчезает где-то далеко за пределами видимости. Если удача и впредь не оставит его, то, быть может, через несколько лет он вновь ступит ногами на твердую землю.

К середине июля птенца Амелии окружает только бескрайний океан, ветер давит на крылья снизу, играет в перьях, поддерживает тело на лету. Как и большинство птенцов темноспинных альбатросов, он направляется на север, продвигаясь к побережью Японии и России. Он впервые исследует море, и все здесь кажется ему таким новым и чрезвычайно интересным, как в первый школьный день. За годы морских путешествий он изучит границы океана и жизни.

Амелия тоже странствует. Она покидает Алеутские острова такой упитанной и счастливой, какой только может быть птица, держит курс прямиком на юг, пересекает по пути столь любимую ею промежуточную зону, субарктический фронт, а после следует по самой кромке течения на запад. Что удивительно, она описывает крюк и возвращается ровно туда же, где провела первую неделю июня, бесцельно кружа в радиусе 100 километров. Амелия остается здесь на несколько дней, чтобы потом отправиться на северо-запад снова добывать себе пропитание. Путешествия приводят ее в район Курильских островов к северу от Японии, что в четырех с лишним тысячах километров от острова Терн. Возможно, здесь, на западной окраине северной части Тихого океана, у границ самого обширного в мире водного пространства, через несколько недель пересекутся пути Амелии и ее птенца.

* * *

Брайан объявляет, что самолет будет на острове через полчаса. Немного погодя все обитатели Терна, кто пешком, а кто на велосипеде, примутся расчищать взлетно-посадочную полосу, шугая с нее птиц.

За предыдущие четыре года самолет убил всего одного альбатроса. Но в этом году он сбил уже четверых, двое из которых умерли. И в этом опять виновата жаркая безветренная погода, в которую альбатросы намного медленнее отрываются от земли.

Брайан выгоняет из гаража трактор – единственный моторизованный наземный транспорт на сотни километров вокруг, – на котором в случае крушения будут эвакуировать пострадавших. Огнетушители наготове. Все соответствует официальному протоколу.

Издалека еле слышно доносится шум двигателей.

Из зарослей появляется темноспинный альбатрос и шагает прямиком к Мелиссе, будто знает, что она ветеринар и что по вопросам самочувствия нужно обращаться именно к ней. Мелисса машет руками, пытаясь загнать его обратно в кусты. Птица, однако, не желает подчиняться, и Мелиссе приходится дважды бросаться за ней в погоню.

Неподалеку все время летает несколько птиц, в основном это крачки, но есть среди них и олуши, и даже один или два альбатроса. Высоко над головой вьется несколько сотен темных крачек. А еще более крупное скопление крачек и фрегатов кружит над прибоем у самого края рифа, где им ничто не угрожает.

Мелиссе вновь приходится загонять в кусты того самого альбатроса, она разговаривает с ним и машет руками в попытке согнать его с полосы. Похоже, он проникся к ней симпатией, а может, просто воспринимает все это как танец.

Ровно в назначенное время в небе появляется самолет. И тут же низко над полосой проносится черноногий альбатрос, а потом еще один решает прогуляться по ней пешком. Энтони подбегает, чтобы спугнуть недотепу, но тот продолжает шагать навстречу самолету.

С приближением самолета встревоженные птицы – большей частью кланяющиеся крачки – поднимаются в воздух беспорядочной массой. Полоса наконец-то свободна от альбатросов, но крачки и олуши до сих пор нет-нет да и промелькнут над ней. Самолет касается земли, бежит по взлетно-посадочной полосе до самого конца и благодаря какой-то безумной комбинации сноровки пилота и удачи не задевает ни единой птицы ни единого вида.

Альбатросы щелкают клювами, словно аплодируют пилоту. Напряжение потихоньку уходит, и мы медленно идем к самолету. А вслед за нами на взлетно-посадочную полосу выходит тот самый альбатрос, Мелиссин упрямец.

Самолет, как всегда, привез письма, провиант, фильмы, гостинцы и все необходимое для работы.

Мы с Брендоном улетаем. Обмениваемся со всеми адресами, телефонами и данными электронной почты в надежде, что наша новая драгоценная и крепкая дружба способна пережить непредвиденные расстояния и годы.

Я с неохотой отрываю ноги от земли и поднимаюсь в самолет. Мы машем, машем, машем и взлетаем.

Набирая высоту, мы улетаем за пределы рифа, откуда нам открывается великолепный вид на атолл: песчаные острова, изумрудная лагуна, суровая скала и темный океан. По другую сторону мерцающего пенного прибоя проплывает кит, который выпускает в небо целых три фонтана подряд. Брендон показывает на него и откидывается назад, чтобы я тоже мог посмотреть. Я киваю.

Самолет поднимается на высоту две с лишним тысячи метров, где нас вдруг окутывает синее фланелевое небо, и выравнивает курс. Мы скользим по воздуху.

Мы мчимся на восток архипелага, встречая на пути редкие острова, которые искусно вкраплены в лазурную эмаль моря, словно кусочки некой священной мозаики. И при этом каждый из них будто бы плывет куда-то. Так сложно осознать в полной мере, что все они просто поднимающиеся со дна океана вершины огромной горной цепи, скрытой от нас под многокилометровой толщей воды. Как будто отвечая на мысль Джона Донна о том, что никто из людей не может быть как остров, американская писательница и летчица Энн Морроу Линдберг сказала: «Я чувствую, что все мы острова – правда, в едином море». Изящное уточнение, но за его внешней простотой скрывается глубокий смысл. Возможно, мы только кажемся островами, потому что где-то на глубине скрыта от глаз та общая основа, благодаря которой мы выбрались на поверхность к солнечному свету. Временами нам удается уловить присутствие некой скрытой общности в дуновении чего-то знакомого, в неожиданно всплывшем воспоминании или в желании проявить участие и доброту по отношению к другому существу – мы словно замечаем круги, расходящиеся по поверхности от чего-то весьма далекого. Твердокаменные связи с другими островами – человеческими и нечеловеческими, нынешними и былыми – лежат вне поля зрения, глубоко во времени и прочно соединяют между собой наши уязвимые владения, а мы при этом редко осознаем и едва ли признаем их существование. А между тем мы смотрели бы на жизнь совершенно иначе, если бы в дополнение к периметру надводной части наших островов наносили бы на карту их профиль и основание, показывая тем самым единое подножье нашей общей горной гряды. Разве не осознали бы мы себя частью одной и той же цепи жизни, которая берет начало из одной и той же вулканической горячей точки? Разве мы не родственные островки, плывущие в потоке времени, передвигающиеся по конвейеру пространства? Мы появляемся на свет, проживаем полную приключений жизнь и возвращаемся туда, откуда пришли, чтобы переплавиться, переродиться в бесконечной саге нашего единственного дома-острова, который плывет по океану Вселенной.

Горизонт опоясан кольцом рваных облаков, как будто весь Мировой океан целиком стал вдруг лагуной атолла, окаймленной белыми волнами прибоя. Эти облака как будто защищают океан от давящего сверху неба. Внизу под нами вновь отчетливо видна граница темных и светлых водных масс, протянувшаяся на многие километры. Брендон спит. А мне при всем желании никак не удается задремать. В окружении всей этой красоты я думаю только о родных и любимых, которые сейчас далеко впереди за облаками.

Самолет гудит. Ноги затекли. Далеко внизу проплывает остров. Чуть выше над ним скользят облака. Я расслабляюсь. Слишком расслабляюсь, чтобы просто заснуть. Облака начинают казаться мне островами, горами, морским прибоем, потоками белой лавы и пухлыми вершинами коралловых рифов. Воображение рисует все то, чего здесь не увидишь. Время замедляется. Мысли растягиваются на минуты. Наконец этот сон наяву плавно перетекает в дрему, и мои глаза сами собой закрываются.

Альбатросы путешествуют по свету на собственных крыльях, а мне, как и любому человеку, для этого требуется помощь. Эта книга увидела свет благодаря доктору Дэвиду Андерсону из Университета Уэйк-Форест и Чаку Моннетту из Службы охраны рыбных ресурсов и дикой природы США. Дэйв проявил щедрость, предоставив мне доступ к данным, а Чак оказывал поддержку во время моих многочисленных поездок на Северо-Западные Гавайские острова. Доктор Элизабет Флинт с готовностью помогала мне в получении необходимой информации, архивных материалов и отчетов. Кроме того, я признателен Патти Фернандез, Дэвиду Иренбаху, Роберту Смиту, Джону Твиссу, Баду Антонелису, Джорджу Балазу, Ли Энн Вудворд, Доминику Хорвату и Синди Рекемпер за то, что они помогли мне увидеть и понять, с какими вызовами сталкивается природный мир Тихого океана.

Я от всего сердца благодарю Джона Боуна, Дэвида Итано, Нэнси Хоффман, Роба Шелленбергера, Марка Томпсона, Рика Гэффни, Гари Элдриджа, Билла Гилмартина, Синтию Вандерлип, Гейтли Росс, Лешека Карчмарского, Бинку Боун, Джойс Кинг, Энтони Виджиано, Брайана Аллена, Криса Лоу, Брэда Уэзерби, Грега Маршалла, Бриджит Бульер, Лору Карстен, Марка Дефли, Франца Джуолу, Шивей Ванг, Брендона Кортота, Керри Холт, Карен Фишер, Джулию Рочо, Ванессу Пепи, Аарона Дитриха, Ника Никерсона, Кэтрин Тредик, Тима Кларка, Митча Крейга, Мелиссу Шоу, Мэри Донохью, Джейсона Бейкера, доктора Джона Лемкина, Джорджа Григоровича, Петру Бертилссон, Бренду Беккер, Уолтера Мачадо, Эмбер Перис, Ребекку Вудворд, Алекса Вегмана, Рэя Болланда, Джерри Лайнеки, Джона Сайкса, Расса Брэдли и Мишель Рейнолдс за то, что познакомили меня с миром атоллов Френч-Фригат-Шолс и Мидуэй и острова Лайсан. Своими путешествиями по заливу Аляска я обязан Марку Ландстену и команде судна «Масоник».

Я глубоко признателен Стефани Гленн, Эрику Гилману, Мерседес Ли, Мерри Кемхай, Майку Тесте, Полу Энгельмейеру, Кендис Мейсон, Керри Браунстин, Рассу Данну и Майре Сарли из Национального Одюбоновского общества за их невероятный труд и поддержку.

Ряд поездок, в ходе которых я собирал материал для книги и знакомился с природным миром океана, остался за рамками повествования. Множество людей помогало мне в изучении альбатросов и других представителей морской фауны восточной экваториальной части Тихого океана, Антарктического полуострова и субантарктических областей Южного океана. Вместе с Лизой Бэллэнс, Бобом Питтманом, Джимом Коттоном, Майком Форсом, Лорой Морс и капитаном исследовательского судна «Дэвид Старр Джордан» Джоном Херрингом я путешествовал по восточной экваториальной части Тихого океана и в зоне Перуанского течения. Мои экспедиции к побережью Антарктического полуострова, острову Южная Георгия и Фолклендским островам прошли безупречно благодаря Уэйну и Сьюзен Тривелпис и Лиане Шилл, которые пригласили меня присоединиться к полевым исследованиям экосистемы региона обитания пингвинов, а также благодаря Полли Пенхейл из Отдела полярных программ и Гаю Гатриджу, руководящему Программой поддержки художников и писателей Антарктики Национального научного фонда США. Виктория Андервуд из турагентства Abercrombie and Kent, Ким Кросби, Виктор Эмануэль из компании Victor Emanuel Nature Tours и команда круизного лайнера «Эксплорер» в целости и сохранности доставили нас к берегам Антарктики, а затем оттуда – домой. Дэйв Андерсон и Туи Де Рой организовали для меня путешествие на Галапагосские острова. Выражаю особую признательность Туи за захватывающие приключения. Кроме того, благодарю Виктора Апаниуса, Кейт Хайверт и Хенрика Моурицена. Я восхищаюсь мужеством и самоотверженностью сотрудников Исследовательской станции Чарльза Дарвина и Национального парка Галапагосских островов, среди которых Полли Робайо, Родриго Бастаманте, Филип Круз, Марои Пиу, Мария Евгения Проаньо, Роберт Бенстед-Смит и Говард Снелл. Особую благодарность хочется выразить Годфри Мерлену, Долорес Диаз и капитану корабля «Гваделупе Ривер» Фултону Дивасу. Капитан Хосе Пепин Харамильо превосходно руководил подводной экспедицией на судне «Ламмер Ло». В результате исследований Кристофера Робертсона и Дэвида Николса мы получили представление об удивительных кругосветных полетах королевских альбатросов.

Я очень признателен за поддержку Эллиоту Норсу. Патрисии Паладинес спасибо за организацию буквально всего – от самих поездок до услуг переводчика и прогулок по берегу моря. За важную информацию выражаю благодарность Сьюзан Юдичелло, Джорджу Берджессу, Дэйву Клайну, Брюсу Беббиту, Эллен Пикитч, Питу Дезимону, Питу Освальду, Стану Сеннеру, Уиллу Нови-Хильдесли, Норберту Ву, Викки Спруилл, Дэниелу Поли и Ричарду Эллису. Также спасибо за помощь Диане Глик-Морис, Нэнси Андерсон, Александре Эсэрп, Полу Эсэрпу, Биллу Сладену, Дэйву Виттингу, Алисе Тасман, Кэти Хоуп и Синтии Робинсон. Джоанна Бургер и Майкл Гохфельд когда-то привлекли меня к изучению морских птиц, и хотя с тех пор прошло немало времени и я проделал немалый путь, но продолжаю «гнездиться» в тех же краях.

Едва я садился за работу над книгой, тут же появлялась Дженнифер Чидси со словами поддержки, проницательными замечаниями, биноклем, китайскими палочками и необъяснимым желанием читать черновик за черновиком. Преданность и дельная критика Джин Наггар, Джека Макрея, Дженнифер Вельц, Бонни Томпсон и Стива Фрейзера не дали моему повествованию заплутать, что вполне может случиться с одиноким альбатросом.

Я глубоко признателен Джослин Слейден и Анне Александре Роули из фонда Greenstone и Монике Джейн из фонда Avina за финансовую помощь в организации поездок. Когда я только приступил к работе над рукописью, Фонд Ланнана оказал мне ощутимую поддержку, что позволило полностью сконцентрироваться на процессе. А благодаря помощи Фонда Макартуров я смог уделять больше времени и сил писательскому труду. Я также благодарен Эмили Макдиармид и Гасу Спету c факультета лесного хозяйства и охраны окружающей среды Йельского университета за то, что они включили меня в список стипендиатов и оказали мне радушный прием.

За щедрость и убежденность в пользе наших общих усилий по восстановлению природного мира океана я искренне благодарен Джулии Паккард, Джинн Седжвик и Майклу Саттону из Фонда Дэвида и Люсиль Паккард, Уолкотту Генри и Анжеле Бреструп из Фонда Мансонов, Лесли Харрун из фонда Oak, Ричарду Рейгану из Фонда Норкросса, Джошу Райхерту из Благотворительного фонда Пью, Энди Сабину из Фонда Эвана Франкела, Генри и Джоселин Уоллес и Эрику Гилкристу из Исследовательского фонда Уоллесов, Бобу Керни и Royal Caribbean Cruise Line, Полу Тюдору Джонсу, Джорджу Денни, Эллиоту Вэдсворту, Марку Винкельману, Роберту Чембеллу, Джеффри Фримену и Марджори Финдлей, Майку Нортрупу из Фонда братьев Рокфеллеров, Фонду Барбары Стрейзенд, Фонду Бейкона-Мура, Фонду Леммона, Фонду Дэниела Торна, Французскому фонду, Джози Мерк и Фонду семьи Мерк, Нету Риду, Майкуа Штейбнеру, Ричарду Уорли, Уилларду Оверлоку, Кристоферу Мейлмену, Фреду Гаронзике, Джорджу Трамбулле, Мартину Лейну, Майклу Эгану, Вейму Никитину, Дженнифер и Бену Фримен, Фредерику Хедоури, Патрисии и Джону Рич, Каролине Мейсон, Джонатану Илани, Роберту и Бриджит Бейтман, Пат и Розмари Кио, Брете Лайонс, Биллу Маклчеку, Уолтеру Джайлзу и Рику Бернесу.

Я частенько работал над книгой на борту своего небольшого катера и поэтому выражаю благодарность прекрасному персоналу причала Westlake Marina в Монтоке, Лонг-Айленд, а также капитану приписанной к Монтоку чартерной яхты «Дейбрейкер» Майку Брумму и Джерри и Мари Борриэлло из компании Marie за душевную обстановку, которая позволила провести долгие часы с удовольствием и пользой. Тим Дикман спас меня от однообразия, дав воспользоваться своей лодкой, электронной почтой и батутом.

Все люди, ставшие героями этой книги, находятся на переднем крае борьбы за сохранение и восстановление мировой популяции альбатросов. В этом списке имена Найджела Бразерса, Джона Купера, Сэнди Бартла, Джона Кроксолла, Розмари Гейлз, Генри Веймерскирча, Хироси Хасегавы, Грэма Робертсона, Джима Людвига, Джулии Перриш, Эда Мелвина, Ким Риверы, Беты Кларк, Марка Ландстена, Эрика Гилмана, Чарльза Вурстера, Дениз Бойд, Кента Воля, Патрика Гульда, Криса Боггза, Юэна Данна, Дженис Моллой, Питера Райана, Неррил Монтгомери, Мерлин Ингланд, Дэйва Чаффи, Ингрид Холлидей, Ричарда Томаса, Эстебана Фрера, Чарльза Карбонераса, Альда Беррути и Диона Нела. Выражаю особую благодарность Региональному совету по контролю ярусного рыболовства в восточной части Тихого океана за семинар, посвященный анализу численности черноногого альбатроса, Департаменту охраны окружающей среды Новой Зеландии, Отделу по контролю рыбного промысла Австралии, Комитету по сохранению морских живых ресурсов Антарктики, организации BirdLife International, Министерству окружающей среды Австралии, Королевскому обществу по защите лесов и птиц Новой Зеландии, Фонду защиты окружающей среды (США), организации «Защитники дикой природы», Всемирному фонду охраны дикой природы, организации Greenpeace, природоохранной организации «Птицы Америки», Национальному Одюбоновскому обществу за его программу по сохранению жизни в океане, Коалиции по сохранению Антарктики и Южного океана, Международному информационному центру промышленного рыболовства в Южном океане, Обществу изучения морских птиц Тихого океана, Humane Society International, природоохранной организации Oceana, организации Ocean Conservancy и ряду других, чья напряженная работа не менее важна, пусть они и не вошли в этот список. Я отдаю должное вашим заслугам, благодарю вас и надеюсь, что мой вклад тоже окажется полезен.

Избранная библиография

AUSTIN, O.L. 1949. The status of Steller's Albatross. Pacific Science 3: 283–295.

BJORNDAL, K.A., ed. 1995. Biology and Conservation of Sea Turtles. Rev.ed. Washington, D.C.: Smithsonian Institution.

BROTHERS, N.P., J. COOPER, and S. LOKKEBORG. 1999. The Incidental Catch of Seabirds by Longline Fisheries: Worldwide Review and Technical Guidelines for Mitigation. FAO Fisheries Circular 937. Rome: Food and Agriculture Organization of the United Nations.

BURGER, J. and M. GOCHFELD. 2000. Metals in albatross feathers from Midway Atoll: Influence of species, age, and nest location. Environmental Research 82: 207–221.

CAMPBELL, D.G. 1992. The Crystal Desert: Summers in Antarctica. New York: Houghton Mifflin.

COE, J.M., and D.B. ROGERS, eds. 1997. Marine Debris: Sources, Impacts, and Solutions. New York: Springer-Verlag.

COLBORN, T., F. VON SAAL, and A.M. SOTO. 1993. Developmental effects of endocrine-disrupting chemicals in wildlife and humans. Environmental Health Perspectives 101: 378–381.

ELY, C.A., and R.B. CLAPP. 1973. The Natural History of Laysan Island, Northwestern Hawaiian Islands. Atoll Research Bulletin 171. Washington, D.C.: Smithsonian Institution.

FEFER, S.I., C.S. HARRISON, M.B. NAUGHTON, and R.J. SHALLENBERGER. 1984. Synopsis of results of recent seabird research conducted in the Northwestern Hawaiian Islands. Proc. Res. Inv. NWHL UNIHI Seagrant-MR-84–01.

FERNANDEZ ERAZO, A.P. 1999. Foraging biology and reproductive rate of albatrosses. Master's thesis, Wake Forest University.

FISHER, H.I. 1949. Populations of birds on Midway and the man-made factors affecting them. Pacific Science 3: 103–110.

___________. 1967. Body weights in Laysan Albatrosses. Ibis 109: 373–382.

___________. 1969. Eggs and egg-laying in the Laysan Albatross. Condor 71: 102–112.

___________. 1971. The Laysan Albatross: Its incubation, hatching, and associated behaviors. The Living Bird 10: 19–78.

___________. 1975. Mortality and survival in the Laysan Albatross. Pacific Science 29: 279–300.

FISHER, H.I., and M.I. FISHER. 1969. The visits of Laysan Albatrosses to the breeding colony. Micronesica 5: 173–221.

FISHER, W.K. 1904. On the habits of the Laysan Albatross. Auk 21: 8–20.

FLINT, E. 1999. Status of seabird populations and conservation in the tropical island Pacific. In: Population, Development and Conservation Priorities. Vol. 2 of Marine and Coastal Biodiversity in the Tropical Island Pacific Region, edited by L. Eldredge, J. Maragos, P. Holthus, and H. Takeuchi. Honolulu: Pacific Science Association.

FURNESS, R.W. 1990. Easy gliders. Natural History. August, pp. 63–68.

GALES, R. 1993. Cooperative Mechanisms for the Conservation of Albatross. Hobart: Australian Nature Conservation Agency.

GOULD, P.J. 1992. Population dynamics of the Laysan Albatross and other marine birds in the north Pacific. Manuscript.

HARRISON, C.S. 1990. Seabirds of Hawaii: Natural History and Conservation. Ithaca, N.Y.: Comstock.

HARRISON, C.S., T.S. HIDA, and M.P. SEKI. 1983. Hawaiian seabird feeding ecology. Wildlife Monographs 85: 1–71.

HARVELL, C.D. et al. 1999. Emerging marine diseases – climate links and anthropogenic factors. Science 285: 1505–1510.

HOLBROOK, S.J., R.J. SHMITT, and J.R.STEPHENS JR. 1997. Changes in an assemblage of temperate reef fishes associated with a climate shift. Ecological Applications 7: 1299–1310.

HOOVER, J.P. 1993. Hawaii's Fishes: A Guide for Snorkelers, Divers and Aquarists. Honolulu: Mutual.

JACKSON, J.B.C. 1997. Reefs since Columbus. Coral Reefs 16: S23–32.

JOBLING, JAMES A. 1991. A Dictionary of Scientific Bird Names. New York: Oxford University Press.

KANE, H.K. 1997. Ancient Hawaii. Captain Cook. Hawaii: Kawinui Press.

KEPLER, C. 1967. Polynesian rat predation on nesting Laysan Albatrosses and other Pacific seabirds. Auk 84: 426–430.

KIRCH, P.V. 1985. Feathered Gods and Fishhooks. Honolulu: University of Hawaii Press.

LEFEBURE, M. 1975. Samuel Taylor Coleridge: A Bandage of Opium. Briarcliff Manor, N.Y.: Stein and Day.

LOOSER, R., O. FROESCHEIS, G.M. CAILLIET, W. M. JARMAN, and K. BALLSCHMITER. 2000. The deep-sea as a final global sink of semivolatile persistent organic pollutants? Part II: Organochlorine pesticides in surface and deep-sea dwelling fish of the north and south Atlantic and the Monterey Bay Canyon (California). Chemosphere 40: 661–670.

LUDWIG, J.P., C.L. SUMMER, H.J. AUMAN, V. GAUGER, D. BROMLEY, J.P. GISELY, R.ROLLAND, and T. COLBORN. 1998. The roles of organochlorine contaminants and fisheries bycatch in recent population changes of Black-footed and Laysan Albatrosses in the North Pacific Ocean. Chap. 19 in Albatross Biology and Conservation, edited by G. Robertson and R. Gales. Chipping Norton, N.S.W., Australia: Surrey Beatty and Sons Pty. Limited.

MACINTYRE, I.G. 1996. Laysan Island and Other Northwestern Hawaiian Islands: Early Scientific Reports with a Laysan Bibliography. Atoll Research Bulletin Nos. 432–34. Washington, D.C.: National Museum of Natural History, Smithsonian Institution.

MATHEWS-AMOS, A. and E.A. BERNTSON. 1999. Turning Up the Heat: How Global Warming Threatens Life in the Sea. Washington, D.C.: World Wildlife Fund and Marine Conservation Biology Institute.

MELVIN, E.F., and J.K. PARRISH, eds. 2001. Seabird Bycatch: Trends, Roadblocks, and Solutions. Fairbanks: University of Alaska Sea Grant.

MOLONEY, C.L., J. COOPER, P.G. RYAN, and W. ROY SIEGRIED. 1994. Use of population model to assess the impact of longline fishing on Wandering Albatross populations. Biological Conservation 70: 195–203.

MURPHY, R.C. 1947. Logbook for Grace. New York: Macmillan.

NAKUINA, E.M. 1994. Nanaue the Shark Man and Other Hawaiian Shark Stories. Honolulu: Kalamaku Press.

NEVITT, G. 1999. Foraging by seabirds on an olfactory landscape. American Scientist 87: 46–53.

NORRIS, K.S., B. WŪRSIG, R.S. WELLS, and M. WŪRSIG, et al. 1994. The Hawaiian Spinner Dolphin. Berkeley: University of California Press.

PAULY, D., and V. CHRISTENSEN. 1995. Primary production required to sustain global fisheries. Nature 374: 255–257.

POMERANCE, R. 1999. Coral Bleaching, Coral Mortality, and Global Climate Change. Washington, D.C.: Bureau of Oceans and International Environmental and Scientific Affairs, U. S. Department of State.

RANDALL, J.E. 1996. Shore Fishes of Hawaii. Vida, Ore.: Natural World Press.

ROBERTSON, G., and R. GALES, eds. 1998. Albatross Biology and Conservation. Chipping Norton, N.S.W., Australia: Surrey Beatty and Sons Pty Limited.

ROPER, C. F. E., M. SWEENY, and C.E. NAUEN. 1984. Cephalopods of the World. Vol. 3 of FAO Species Catalog. FAO Fish. Synop.

RYAN, P.G., and C.L. MOLONEY. 1993. Marine litter keeps increasing. Nature 361: 23.

RYLANDER, L., U. SRTOMBERG, and L. HAGMAR. 2000. Lowered birth weight among infants born to women with a high intake of fish contaminated with persistent organochlorine compounds. Chemosphere 40: 1255–1262.

STEINER, R. 1998. Resurrection in the wind. International Wildlife. Sept.-Oct. 13–21.

STEVENS, W.K. 1999. The Change in the Weather. New York: Delacorte Press.

TENBRUGGENCATE, J. 1999. Albatrosses abandoning nests in record numbers. Honolulu Advertiser. March 7, p. 1.

TICKELL, W.L.N. 2000. Albatrosses. New Haven: Yale University Press.

VAN RUZIN, M.T. and H.I. FISHER. 1976. The age of Laysan Albatrosses at first breeding. Condor 78: 1–9.

WEIMERSKIRCH, H., N. BROTHERS, and P. JOUVENTIN. 1997. Population dynamics of Wandering Albatross and Amsterdam Albatross in the Indian Ocean and their relationships with long-line fisheries: conservation implications. Biological Conservation 79: 257–270.

WETHERBEE, B.M., C.G. LOWE, and G.L. CROW. 1994. A review of shark control in Hawaii with recommendation for future research. Pacific Science 48: 95–115.

WILKENING, K.E., L.A. BARRIE, and M. ENGLE. 2000. Trans-Pacific air pollution. Science 290: 65–67.

Здесь и далее строки из «Поэмы о старом моряке» приведены в переводе Н. Гумилева. – Прим. перев.

Сейчас выделяют два вида королевских альбатросов – северный и южный. – Прим. науч. ред.

У птиц, использующих «статическое парение» в восходящих термических потоках над сушей (орлов, грифов, аистов и др.), необходимая несущая площадь крыла добирается за счет и длины, и ширины. Для альбатросов и их родственников характерно «динамическое парение», использующее разницу в скорости ветра у поверхности моря (где движение воздушного потока замедляется трением о воду) и в более высоких слоях атмосферы. С учетом многочисленных мелких завихрений воздуха, а также периодически возникающей необходимости лететь «галсами» по касательной к направлению ветра, для такого типа полета подходят лишь узкие несущие поверхности. Поэтому достаточная для парения площадь крыльев добирается в основном за счет их длины. У морских птиц, как и у сухопутных, наблюдается увеличение весовой нагрузки на крылья с возрастанием размеров тела. У качурок она составляет около 0,20 г/см², у буревестников и тайфунников – 0,35–0,95 г/см², у крупных буревестников и альбатросов – свыше 1 г/см². – Прим. науч. ред.

По последним данным, самым старым, к тому же до сих пор размножающимся альбатросом (и самой старой птицей с документально подтвержденным возрастом) является самка темноспинного альбатроса по кличке Уиздом (Мудрость). Она была окольцована на островах Мидуэй в 1956 году, в возрасте около пяти лет (возраст установлен по промежуточному наряду оперения), и сейчас ей 70. В 2021 году у Уиздом и ее партнера Акиакмая (эта пара образовалась в 2012 году) вылупился еще один птенец. – Прим. науч. ред.

В русском языке подобную же негативную окраску имеет название «глупы́ш», данное самому распространенному из северных буревестников – Fulmar glacialis – из-за доверчивости на гнездовьях. А название «олуша», явно однокоренное слову «олух», уже не имеет столь выраженной эмоциональной окраски. – Прим. науч. ред.

Весь архипелаг имеет вулканическое происхождение и появился благодаря медленному прохождению океанической литосферной плиты над «горячей точкой» в мантии планеты, где восходящие потоки магмы периодически прорывают плиту в виде вулканов, выбрасывающих лаву и образующих гористую сушу над поверхностью моря. В результате более «старые» (северо-восточные) острова архипелага уже превратились в низкие атоллы, а самые «молодые» (юго-восточные) еще представляют собой высокие участки суши с богатой флорой и фауной, где периодически происходят извержения щитовых вулканов (например, Мауна-Кеа, Мауна-Лоа на о. Гавайи). – Прим. науч. ред.

Граучо Маркс – американский комедийный актер мюзиклов и кино. – Прим. перев.

Рамфотека (роговая оболочка клюва) состоит из нескольких парных и непарных роговых щитков, соединенных видимыми швами. Старое название отряда буревестникообразных – трубконосые (Tubinares) – отражает общую черту этих птиц: ноздри заключены в роговые трубки, направленные вперед и более или менее выдающиеся над поверхностью клюва. Эта анатомическая особенность связана с тем, что секрет хорошо развитых солевыводящих надорбитальных желез, представляющий собой капли вязкого, перенасыщенного солью раствора, при полете должен с силой «выстреливаться» из ноздрей. В противном случае при сильных встречных течениях воздуха, возникающих во время полета, выделение секрета было бы затруднено. Трубкообразное строение ноздрей обуславливает также хорошее обоняние птиц. Оно используется для поисков пищи и гнездовых колоний, особенно в условиях плохой видимости (дальнее дистанционное обоняние), а также при непосредственном сборе корма, во внутри– и межвидовых отношениях (ближнее дистанционное обоняние). Большинство трубконосых обладает видоспецифичным (иногда довольно сильным) запахом. Степень развитости обоняния достигает особенно высокого уровня у видов, склонных к питанию падалью и отбросами. – Прим. науч. ред.

Английский фразеологизм an albatross around one's neck – «альбатрос на шее» – означает тяжкое бремя, обузу. Его авторство приписывают С. Т. Кольриджу, который впервые употребил это выражение в «Поэме о старом моряке», но в ином смысле. У поэта альбатрос, висящий на шее погубившего его моряка, – напоминание о преступлении против природы. – Прим. перев.

Сейчас считается, что альбатросы известны начиная с эоценовых отложений Антарктиды и юга Африки, которым более 50 миллионов лет. Интересно, что олигоценовые и миоценовые альбатросы были сравнительно мелкими птицами. – Прим. науч. ред.

По данным молекулярно-генетического анализа, общий предок трубконосых и пингвинов отделился от других морских птиц более 62 миллионов лет назад. – Прим. науч. ред.

Флатландцы – герои научно-фантастического романа Эдвина Эббота «Флатландия» (1884). – Прим. перев.

Изначально отряд назвали Tubinares – собственно «трубконосые», а линнеевское Procellaria относилось к роду буревестников. Впоследствии отряд трубконосых переименовали в буревестникообразных (Procellariiformes). – Прим. науч. ред.

По современным данным – свыше 140 видов. – Прим. науч. ред.

Неполовозрелый чернобровый альбатрос был замечен в российских водах Баренцева моря в августе 2007 года. – Прим. науч. ред.

Доказано, что у птиц есть три врожденных независимых «компаса», позволяющих им ориентироваться по положению солнца, по расположению созвездий и магнитному наклонению (именно наклонение они не «видят» глазами в полной темноте и при красном свете). Кроме того, при перемещениях птицы используют независимые друг от друга «карты» – сетку магнитных изолиний (она воспринимается НЕ глазами) и (по крайней мере некоторые группы) ольфакторную (запаховых градиентов). И это не считая зрительной памяти у особей, не впервые совершающих миграции. Ольфакторная ориентация хорошо доказана именно на примере трубконосых птиц. – Прим. науч. ред.

При циркумполярных перемещениях альбатросы как бы «оседлывают» постоянный западный перенос воздушных масс, характерный для умеренных и субантарктических широт. Используется разница в скорости ветра у поверхности моря (где движение воздушного потока замедляется трением о воду) и в более высоких слоях атмосферы. У поверхности воды («патрульный» полет с кормодобыванием) птица летит против ветра, под действием его подъемной силы постепенно поднимаясь все выше. Достигнув уровня, где скорость воздушного потока очень высока, птица разворачивается по ветру и планирует вниз, набирая скорость для нового поворота и подъема у поверхности. Таким образом траектория полета образует бесконечную вертикальную спираль, слегка наклоненную против ветра. Летя против ветра, птица преодолевает меньшее расстояние, чем по ветру, и общее направление перемещения является наветренным. – Прим. науч. ред.

Из поэмы Т. С. Элиота «Литтл Гиддинг» (1942), пер. Д. Сильвестрова.

Справедливости ради следует сказать, что на Гавайском архипелаге до появления людей водились и гораздо более крупные птицы, чем гавайская казарка, весящая 1,5–3 кг, в том числе вымершие нелетающие гуси Chelychelynechen, Moanser Thambetochen, Ptaiochen и др., весившие более 5 кг (возможно, до 20 кг), и крупные хищные птицы, родственные луням. – Прим. науч. ред.

«Песня для чайки» (англ.). – Прим. перев.

Впоследствии остров был назван в честь капитана-командора Беринга (остров Беринга), а весь архипелаг получил название Командорские острова. – Прим. науч. ред.

С. Т. Кольридж. Complaint of Ninathoma. 1793 год.

С. Т. Кольридж. Поэма о старом моряке.

Там же.

Elderhostel (переименованная в 2010 году в Road Scholar) – американская некоммерческая организация, которая занимается образовательными туристическими программами для пожилых людей. – Прим. перев.

Американская природоохранная организация со штаб-квартирой в Окленде, Калифорния. – Прим. перев.

В 1969 году во время войны во Вьетнаме власти США организовали призыв в форме лотереи. – Прим. перев.

Американский военно-транспортный самолет. – Прим. перев.

Песня «Come Together». – Прим. ред.