С человеком происходит то же, что и с деревом. Чем больше стремится он вверх, к свету, тем глубже впиваются корни его в землю, вниз, в мрак и глубину, – ко злу.
Фридрих Вильгельм Ницше "Так говорил Заратустра"
У всего на свете есть своя история. Вам лишь нужно её уловить. Найти нечёткие, уплывающие из пальцев зыбкие крохи следов. В пустой жестянке, с грохотом прокатившейся на треснувшем тротуаре. В вожделеющей линзе камеры. В истрёпанной улыбке на лице безымянной матери. В запутанных дорожках кровавых капель на кафеле. Вы найдёте её. Мою историю.
Такой какая она есть.
Сколько помню всегда был один. Не то одиночество, о котором говорят, когда нужно привлечь внимание. Другое. Штучность. Будто, когда работал конвейер по твоей сборке что-то пошло не так и часть деталей просыпалась с ленты к ногам уборщика в серой робе, он лениво смёл весь этот мусор в шуршащий целлофановый пакет затем вышел за дверь с табличкой «Только для персонала». И получилось, что получилось. Внешне неотличимая от прочих, но бесконечно испорченная болванка человеческого мира. Мира больших надежд. Мира больших ожиданий и странных сказок.
Я всегда любил сказки. В детстве мама много читала мне. Одну я очень хорошо помню. Шесть лет прошло, с тех пор как он угас, а я всё ещё как наяву слышу её голос.
– То были смутные злые времена… На край опустился туман войны, и волки пели о скором приходе луны. И мороз расписывал окна голодными клыкастыми узорами.
Дверь отворилась, худой мужчина с потухшими глазами наступил на прямоугольник хрустящего света. В сухих мозолистых ладонях были зажаты ладошки поменьше. Та, что слева крепилась к девочке тринадцати лет. Та, что справа к мальчику восьми.
Они уходили в лес, чтобы не найти дороги назад. Девочка знала это. Она прочитала всё по золе. В которой сгорела последняя щепь их муки.
Мальчик о чём-то догадывался, но гнал от себя эти мысли. Ведь Смерть ещё ни разу не улыбалась ему.
– Страшно?
– Нет…
– Тогда почему же ты так сильно дрожишь?
– Я…
– Я боюсь, что они найдут дорогу домой…
– Правда? – Мягкое удивление гладит мою щёку – Но почему?
– Потому что… Потому…
Потому что чёрный бор трещит там откуда они начали свой путь мам… Ответил бы, не споткнись я о корни своих мыслей.
Потому что они, дети, улыбались мне тогда глядящему на них со стороны. И в улыбках этих не было ни капли света.
Сказки, которые видел я всегда были куда злее и глубже, чем нужно. Я видел свои сказки в глазах других людей. В их поступках. В их желаниях. В их тени роились осами скрипучие голоса. Рассказывающие мне чужие секреты. Маленькие серые тайны. Неспособные ничему научить. Не несущие ничего кроме грязи. Никогда не заканчивающиеся хорошо.
Я всегда был один. Но никогда в одиночестве. Меня окружали чужие истории.
Кассовый аппарат пробивал очередное желе. Она всегда покупала их в избытке. Голоса в подсобке зловредно, желчно и прочно прозвали её желейной бабой. Красные зелёные жёлтые. Всё радуга в пластиковых фруктовых формах. На лице вечная радушная улыбка. Но я-то знал, что улыбка пришита. Видел эти нити как наяву. Видел кучи гниющих конфет по углам её пустой квартиры. И маленькую искорёженную тень. И желание коснуться её руки словно зуд сводившее нас обоих с ума.
По дороге домой я часто останавливался и гладил облезлого кота, что жил в подъезде, наплевав на запреты и таблички. Рассказывал ему про людей. Он посмеивался и сверкал единственным зелёным глазом. Он никогда не считал меня сумасшедшим. Кот любил слушать и рыбные консервы. Хотя консервы намного больше.
В тот день… Он так странно на меня посмотрел, зевнул явив вечеру обломанный жёлтый клык, и сказал, что любовь, настоящая Любовь, никогда не умирает. И что иногда ей нужно немного помочь. Иначе она сгниёт. Заживо. Затем спрыгнул с мусорного бака и исчез.
Когда желейная женщина пришла вновь. Я наконец позволил ему дотронуться до её руки. И он прошептал, одолжив мои губы
– Не надо ма, я больше не хочу…
Начальник меня уволил. Кричал на меня, кричали его щёки, его язык и его глаза, но он был далеко, голос в его животе считал цифры. Почему-то в обратном порядке. Холодным металлическим, неотвратимым темпом.
Кота нигде не было. Я оставил открытую консерву на баке. Я хотел сказать ему спасибо, но не знал за что.
Больше я никогда его не встречал. Правда однажды на перекрёстке встретил её. Она больше не улыбалась. И это было хорошо. Хороший конец редко выглядит ярко. Его так легко спутать с плохим. Но кот точно видел разницу. И я кажется тоже.
Всегда видел. Когда моя мама умирала я видел, как открываются эти двери. Двойные. На них ручки только снаружи. И я пытался их открыть. Дёргал что было силы, чтобы уйти следом. Но у ручек такие острые грани. Они навсегда меня заклеймили. Пили мою кровь и смеялись. Доктор потом сказал, что они почти выпили меня досуха. И что мне очень повезло. И что он за меня беспокоится. Но красная тень, живущая в дужке его очков, шепнула мне что доктор давно и прочно сросся с дверью. Что иногда он специально приоткрывает её, когда жалость в его голове становится тяжелее жадности в сердце.
Кот сказал, что я дурак и очень разозлился. Сказал, что дверь открывается только сама и только тогда, когда – это по-настоящему нужно. И что только дурак может обвинять дверь в том, что она открывается. Я скучаю по его непростым ответам.
С тех пор как он ушёл мне некому стало рассказывать.
Некому рассказать, что на улице всё больше и больше людей которые разговаривают со своими ладонями. Что мои сны теперь полны света. А мои дни становятся всё туманней. Что я съел все его консервы и остался голодным. Голодным как волк, что пел за морозным окном о луне в сказке.
Может мне тоже начать? Говорить с рукой? Только вот голод держит теперь мою ладонь. Что мне ему сказать? Он ведь совсем не умеет слушать.
Я пытался. Пытался рассказать, что встретил кое-кого. Её зовут Никта. Ну она сама себя так зовёт. Когда я проснулся она гладила меня по ставшему седым виску холодной белой рукой. И пела мне о своих детях. Песня была печальной, длинной и чёрной, как её волосы.
Все её дети рождались мёртвыми, как я. Только ещё мертвее. Они не знали ни любви, ни страха не тепла. Люди уничтожили всех её детей. Одного за другим, спалили их дотла. Превратили их имена в глупые сказки. Но она плакала не о них. Никта плакала о людях. И я понимал её слёзы.
Я говорил ей, выкашливая сгустки смерти в рукав, не плачь, твои дети нужны нам чтобы узнавать правду. О себе, о других и о мире. Их имена забыты и поруганы, но их кровь напитала песок, из которого растёт доброта. Что люди больше не боятся её чудовищ…
Я говорил и говорил. Говорил, что у нас у самих выросли зубы, что у нас теперь в жилах лёд, что мы теперь её лучшие дети. И она растворялась, становилась прозрачной как вуаль невесты и вместе с ней уходила ночь.
Я рассказывал, но голод меня не слушал, он толкал меня вперёд на слепые улицы. Под ослепшим дождём. Где визжание шин вьюгой хлестало по моим впалым щекам. Где столбы светофоров искривлялись в уродливой древесной агонии. Где Человек с потухшими глазами тащил за собой девчушку тринадцати лет. В холод подземного перехода. Туда куда Голод тащил и меня.
Никта шепнула мне из тёмных углов, где протухший лежал мусор.
– Покажи мне свои зубы сын…
Человек зажимал девочке рот и стягивал штаны. Он пыхтел. Пыхтела его бурая тень на потолке, мимо стучали чужими подошвами безразличие и страх. Девочка, опутанная сказкой почти, не дышала.
И тогда голод отпустил мою ладонь.
Запах кофе. Он хотел перебить медь во рту, но не мог, и обессилено катился в желудок. Ему было досадно. Мне не было.
– Что произошло в переходе?
Требовал голос.
– Что там… случилось? Чем ты его…
Они всегда хотят знать что-то простое. Что-то однозначное. Что-то что легко укладывается в формы подобно желе.
Но у нас с котом никогда не было простых ответов.
– Бесполезно! Он явно больной. Не видишь?
– Замечательно… Девочка в больнице, у меня на руках труп, будто прокрученный в мясорубке. И ещё этот… Молчун… Твою мать. Не день сказка…
– Сказка – разлепил я спаянные бурым губы.
– Что?
– Волк пока спит. Но очень скоро проснётся. Волк голодный. Волк – это волк. Он ест, и когда ест становится волком. Но только когда ест. Убейте волка. Иначе вы его никогда не найдёте.
– Хоть что-то понял?
– Он кажется… Пытается нам что-то сказать… Подожди-ка…
– Кто этот волк? Тот про которого ты говоришь? Ты видел кого-то ещё?
– Волк – это голод. Волк – это ночь, в которой погасли все кроме одной звёзды. Волк – это движение ради движения. Я видел его тень. Она белая.
– Здорово… Очередной сумасшедший мудак… Запри его, а я поеду в госпиталь попытаюсь девочку допросить, если бабка даст добро.
Решётка скалилась на меня. Насмешливо клацала о том, что во мне железа больше, чем в ней. Алкоголь в соседней комнате душил хозяина мыльными грёзами. Он спал и видел сны, и я видел его сны. В них он снова становился отцом, снова уходил на войну, снова терял ноги и снова врал, что больше ни капли. Что всё закончилось. Но всё всегда лишь начиналось.
Никта? Мягко воззвал я. О Никта. Зачем ты так со мной поступила? Он ведь съест меня Никта.
Лампа засмеялась и притухла.
Если ты не съешь его раньше. Дитя. Время истончается между было и стало. Ты пожалел меня мальчик, теперь Время тебя не пожалеет тебя в ответ. Время. Самый нелепый. Самый злой из моих детей. Докажи, что мысли твои крепки. Докажи, что знаешь где начинается Он и где заканчиваешься Ты. И тогда, быть может, я открою для тебя все запертые двери.
Но один знакомый кот сказал, что двери открываются лишь когда это действительно нужно…
Никта грустно улыбнулась и исчезла, вернув жужжание в лампу.
Голос из-под белого парика вещал на бесконечный как море зал. Вещал о страшных безумных вещах, сухим конторским голосом. Цепи звенели серебром на моих запястьях. Люди шептались указывали на меня вспышками и беспрестанно гудели в ладони разными голосами. Одни рассержено, другие непонятно-сочувствующе.
А голос вещал, вещал о том, как Торнбьёрн Родхельм, добрый человек, хорошо зарекомендовавший себя портной и образцовый отец, прогуливаясь со своей дочкой Алисой, которую воспитывал один, был растерзан средь бела дня в подземном переходе сумасшедшим уродом.
С ним вяло спорил другой. Голос. Голос, раз за разом повторяющий о безумии, не верящий в собственное содержание, и от того ещё более безумный. И я смеялся, а люди вокруг – нет.
Алиса не смотрела никому в глаза. Алиса молчала. Ей доставались полные заботы, аккуратные ласковые вопросы. Волк зашевелился внутри, почуяв западню, и капканы, припорошённые прошлогодней прелой и вкусной листвой.
Когда задумчиво иссякли вопросы. Я понял, увидел вдруг, что западня готова, но не меня ждут охотники. Ждут жертву. Ждут чтобы свершился суд. И виновные понесли наказание. И из чрева воскресли съеденные. И всё кончилось хорошо.
– Алиса – прошептал я, прижавшись разбитыми губами к прутьям.
Холодные и пустые, но теплится в камине огонь, и чьи-то руки заплетают тепло в волосы. Там в глубине. Куда ни один волк не посмеет направить свой голод.
– Ты… Это был… ТЫ… Она плачет настоящими взаправдашними слезами. Слезами живого человека, человека, вырванного из бесконечно страшной сказки, ставшего наконец живым… Но никто этого не видит. Гнев и ярость. Ловушка захлопнулась. Меня тянут железные руки, только я хочу видеть её, видеть, как она оживает, как её мир становится чётким и колючим, и как в нём проявляюсь я.
– Помни… помни меня Алиса! Никогд… – Мне затыкают рот бьют чем-то тяжёлым в живот. И свет меркнет.
Никта? О Никта? Почему мои руки связаны?
– Николас Вольф Флемминг?
Потому что мои дети боятся тебя.
– За убийство первой степени и изнасилование…
Но почему? Что я им сделал?
– Судом штата вы приговорены к высшей мере наказания…
Ты убил моего волка. Один раз, когда впустил его в своё чрево и уморил неправильным человеческим голодом, и ещё, когда так беззаветно бросил себя всего и без остатка в ощеренную острую пасть.
Почему же они меня боятся о Никта? Если я дважды убил волка? И почему я тебя не вижу?
Тебя ослепила Фемида. Потому что ей стыдно смотреть тебе в глаза. Им всем стыдно. На олимпе больше не знают, что такое правда.
– Через казнь на электрическом стуле.
Но я могу тебе помочь. Вместе мы научим их. И они вновь станут бояться чудовищ. Как когда-то давно, перед первым потухшим в бесконечной ночи костром я терпеливо учила их отличать тени от плоти.
– Приговор привести в исполнение…
Алиса знает… Алиса знает мою правду, этого вполне достаточно.
Я хочу домой Никта… Я очень устал…
– Немедленно.
Устал. Быть. Один.