Мы погибали в голодной и холодной Москве. Зима 1919–1920 го-да была очень снежной — в городе не убирали снега, и по сторонам улиц возвышались и росли огромные сугробы. Кучи золы и мусора, сброшенные на задворках, покрывались новым снегом, и все вокруг выглядело белым и нарядным. Затем грянули морозы, и Москва, застывшая в сверкании кристаллов и сталактитов, была величественна и прекрасна.

Трамваи не ходили, кроме линий А и Б, но лучше было и не пытаться в них влезть: они были переполнены, и целые грозди смельчаков висели на подножках, схватившись за поручни и друг за друга, и только чудом удерживались на быстром ходу. Но вскоре уличное сообщение совсем остановилось.

Люди ходили пешком, замотанные от холода во что попало, боясь поскользнуться на каждом шагу. У всех за плечами висели мешки, прозванные москвичами appendix dorsalis[5], а более счастливые тащили за собой детские салазки с каким-то добытым продовольствием или с ведрами — во многих домах из-за мороза лопнули трубы канализации, и надо было носить воду.

Обыватели были запуганы. Ходили слухи о ночных грабителях «прыгунчиках» с приспособлением каких-то пружин на подошвах, которое позволяло им высоко взлетать и скрываться от милиционеров. Воображение испуганных людей наделяло их фосфорическими зелеными глазами; другие говорили, что они попросту держали в руках электрические лампочки и ими ослепляли запоздалых москвичей. Время от времени — и это было более реальным — прохожих раздевали догола ночью в глухих переулках или просто снимали с них шубы. Бандиты-налетчики вторгались в квартиры, иногда под видом обыска, и дочиста грабили их.

По вечерам улицы были пустынны. Только изредка в ночное время проносились грузовики с красноармейцами в острых, покрытых сукном шлемах, с винтовками и торчащими вверх штыками, или такие же грузовики, наполненные людьми в черных кожаных куртках. И случайные прохожие шарахались: работники ЧК ехали на очередное дело — обыск или усмирение.

Мы жили нелегально. Мой отчим — Виктор Михайлович Чернов[6], лидер партии социалистов-революционеров, избранный председателем разогнанного Учредительного собрания, должен был скрываться. Вся наша семья жила в «подполье» почти пещерной жизнью. Мы видели мало людей — большинство друзей и знакомых боялись встречаться с нами, и не без основания: мы все время ждали обыска.

Мне и сестре Наташе было по шестнадцати лет — мы с нею близнецы. Обе мы окончили гимназию (тогда уже Третью советскую школу) весной в Саратове, но не могли и мечтать о продолжении образования. В это время особенно строго проверялось «происхождение» студентов, желавших поступить в университет. Получить работу тоже было невозможно из-за отсутствия необходимых бумаг.

В одной большой комнате мы жили вшестером: мама, Виктор Михайлович, я и сестры — Наташа и девятилетняя Ариадна (Адя). Еще с нами разделяла комнату приятельница мамы — Ида Самойловна Сермус, ставшая впоследствии третьей женой В. М. Ее присутствие в нашей семье делалось все более тягостным и неприятным мне и Наташе. Но мама, приютившая у нас И. С. в 1917 году в трудное для нее время, оставалась верной этой дружбе и продолжала защищать ее, когда я или Наташа высказывали свои чувства.

Осенью мы получили эту комнату в отдельном одноэтажном доме у Яузских ворот, около моста, где жил бывший член партии с.-р.[7] Синицын (я не запомнила его имени). Он уступил ее нам по рекомендации партийных товарищей. Так или иначе он должен был кому-то отдать эту комнату: по жилищным правилам того времени он не мог занимать целой квартиры вдвоем с женой. Кроме нас на другом конце дома поселилась еще пара — по странному совпадению их фамилия была Черновы. Они ходили на службу, мало бывали дома, и мы редко их видели.

Дом, вероятно купеческий, был построен солидно, по-старинному, с толстыми стенами, кафельными печами и хорошо слаженными двойными оконными рамами. Расположение комнат было очень сложным. Наше окно выходило на улицу, но парадным ходом пользовались только Синицыны, а мы проходили через двор. Из нашей комнаты запутанные коридоры вели к входной двери, обитой ватой и черной клеенкой. Дверь запиралась на засов. Звонка не было, и иногда приходилось подолгу стучать, прежде чем кто-нибудь услышит и откроет дверь.

Синицын был практичным человеком и занимал хорошее место где-то при продовольственном снабжении. Материально он был отлично устроен: целые штабели березовых дров, принадлежавших ему, были аккуратно сложены во дворе. Еще молодой, крупный и широкоплечий, Синицын сразу показался нам грубоватым и необщительным. Он не сделал ни шагу для сближения с нашей семьей. Его беременная жена производила впечатление тихой и безответной и по отношению к нам никак себя не проявляла.

В нашей комнате поместились три кровати и диванчик. Две из нас, дочерей, по очереди спали на полу на подстилках. У окна стоял письменный стол; другой, обеденный, — посередине комнаты. Мы готовили на маленькой квадратной печке, из тех, что были прозваны буржуйками. Печка была хорошая — она быстро согревалась на дровишках, щепках и древесном мусоре. Когда топливо кончалось, мы жгли газеты и остатки каких-то журналов. Кухней Синицына мы не пользовались, как не пользовались и его ванной комнатой. Приходилось брать воду из крана в одном из пустых коридоров и носить ее в кувшине. А умывались мы в большом белом эмалированном тазу и в нем же стирали белье — задача нелегкая, особенно когда не было мыла.

Несмотря на всю отчужденность Синицыных, между нами все же было связующее звено в виде голландской печки, стоящей в их спальне: задней стороной эта печь выходила в нашу комнату и слегка обогревала ее. Умеренное, ровное тепло, которое шло от белого кафеля, вероятно, помогло нам выжить в эту холодную зиму.

Однако Синицын думал по-другому: тот факт, что «его» тепло шло к нам даром, казался ему пределом жизненной несправедливости. Он начал переговоры с мамой, доказывая, что по праву мы должны топить печь своими дровами хотя бы два раза в неделю. Мама, всегда деликатная в общении с людьми, попыталась объяснить ему, что мы не в состоянии этого делать. У нас нету дров — где их достать и на какие деньги? С большим трудом мы добываем мелкие щепки и дровишки, чтобы варить обед, — их не хватит на топку большой голландской печи.

Впуская нас в занимаемый им дом, Синицын, вероятно, воображал, что благодаря своему положению в партии В. М. будет получать какую-то помощь от Московской организации с.-р. или из провинции. Он не мог себе представить степени нашей бедности и неустроенности. Синицын разозлился, и его раздражение перешло в маниакальную ненависть к нашей семье. Он ничего не мог придумать, чтобы помешать физическим законам посылать тепло в нашу комнату, и мысль об этом превратилась у него в навязчивую идею. Время от времени, встречая кого-нибудь из нас в коридоре, он начинал снова бессмысленный разговор, переходивший в оскорбления и ругательства.

Время было нелегкое. В такие периоды испытаний, как война, оккупация, голод и террор, люди обнажаются и резко разделяются на две категории. «Средних» не бывает: одни делаются насквозь дурными, другие сублимируются и достигают большой духовной высоты. Сколько раз в трудные годы лишений мне приходилось наталкиваться на то, что люди (часто из более обеспеченных) при звонке или стуке в дверь поспешно прячут остатки обеда и даже сметают крошки со стола. А другие, живущие впроголодь, тащат все, что у них есть, чтобы накормить случайно зашедшего гостя.

Синицын, который в «нормальное» время, вероятно, был средним человеком, при этой суровой проверке оказался тупым негодяем. А его жена, может быть, добрая женщина, боялась его и молчала. Таким образом, загнанные в подполье режимом, мы боялись и Синицына и все время ждали от него грубой и мстительной выходки.

Наша материальная жизнь была очень трудной. Денег оставалось очень мало — мы проживали аванс, полученный Виктором Михайловичем от издателя З. И. Гржебина за мемуары[8], которые он начал писать. При заключении договора эта сумма казалась значительной, но цены на продукты росли, а денежные знаки обесценивались с каждым днем. Мы жили под чужими именами, и из шести человек удалось прописать только трех. Пайки, получаемые по карточкам 3-й категории — «нетрудящихся», — были ничтожны. Я помню эти карточки с купонами из грубой серой бумаги. В центре было напечатано стихотворение неизвестного автора:

На добычу продовольствия иногда уходил целый день. Все магазины, кроме государственных, где изредка выдавались продукты по карточкам, были закрыты. На работе служащие учреждений получали пайки натурой — крупу, постное масло, сахар и керосин. Но никто из нас не служил, а изречение: «Кто не работает, да не ест!» — было лозунгом тех лет.

Частная продажа была запрещена, однако на рынках нелегально или полулегально шли оживленная торговля и обмен товаров: пищевых продуктов, подержанной одежды, домашней утвари и предметов роскоши. Несмотря на запрещение, крестьяне привозили из деревень хлеб, зерно, картошку, молоко и мясо, чтобы обменять их на необходимые им соль, керосин, одежду, галантерею, предметы обихода, посуду или гвозди. К их толпе примешивались так называемые мешочники или спекулянты — люди, которые возили в мешках по железной дороге все эти предметы в деревню и, получив взамен пищевые продукты, продавали их в городе. Этим, мне казалось, они спасали голодающее население городов.

Но правительство вело беспощадную борьбу со спекулянтами. Их арестовывали и расстреливали, сваливая на этих мелких пронырливых торговцев всю вину за плохое снабжение, разруху и голод в городе и деревне. Причины были иные. Правительство, придя к власти, с самого начала восстановило против себя крестьянство — программа партии социал-демократов, согласно учению Маркса, делала ставку на городской пролетариат, не учитывая того, что Россия — земледельческая страна.

Во время военного коммунизма в деревнях была введена «продовольственная разверстка», которая состояла в том, что государство забирало весь урожай, оставляя крестьянам минимальное количество зерна на каждого члена семьи. Таким образом, крестьянство было обречено на голод и лишалось семян на будущий посев. Крестьяне стали прятать хлеб. Для изъятия зерна власти принимали самые крутые меры — вооруженные карательные отряды отправлялись в деревни, отнимали скрываемый хлеб и на месте преступления расстреливали виновных. Впоследствии, весной 1921 года, была введена более рациональная система продналога: крестьяне сдавали властям налог с урожая земледельческими продуктами.

Толкучие рынки — Сухаревка, Смоленский и Трубный — были своеобразным явлением того времени. Торговцы стояли плотными рядами, другие продавали на ходу, громко выкрикивая и хваля товары. Толпа была настолько густая, что покупатели с трудом протискивались сквозь нее. Деревенские бабы в рыжих нагольных тулупах с изнанкой из черного меха, с головами, повязанными до самых глаз серыми шерстяными платками, стояли вокруг высоких бидонов и ведер с замерзшим молоком, держа в руках кульки с крупой и мукою или творог в обледенелой тряпочке. Мужчины клали перед собой раскрытые мешки с мерзлой черной картошкой, свеклой или капустой. Городские торговки приходили с лотками, висевшими на ремнях или на сшитых из тряпок тесьмах через плечо или на шее.

— А вот, кому продам? Горячие жареные пирожки, кому продам, кому продам?

— Лепешки, свежие ржаные лепешки!

Женщины и девушки из «бывших людей», замерзшие, с печальными лицами, стояли возле сложенных на земле зеркал, картин, бронзовых статуэток и фарфоровых безделушек, еще недавно украшавших их богатые квартиры. Можно было за бесценок купить старинные миниатюры, портреты и редкие книги. Так, еще осенью, мама купила мне и Наташе ожерелья: Наташе — из горного хрусталя, а мне из крупного темно-красного коралла. И мы обе до сих пор их храним.

Мальчишки — подростки и совсем еще маленькие, — тоже торговавшие на базаре, шныряли взад-вперед, оживляя рынок криками и создавая суету и толкотню.

— Папиросы, спички, папиросы, спички!

— А вот ирис, ирис, кому продам?

— Спички, спички! Спички шведские, головки советские: сначала вонь, через полчаса огонь!

Среди общего шума врывался крик малолетнего:

— Ира, Ява, Ира, Ява! Беги — облава!

Время от времени на рынках действительно устраивались облавы — представители власти ловили «спекулянтов». При первой тревоге среди продавцов начиналась паника — они поспешно свертывали товары, хватали мешки и узлы и, волоча их, разбегались в соседние улицы и подворотни. Площадь пустела. Слышались свистки — чекисты оцепляли рынок. Кое-кого хватали и арестовывали. У покупателей также проверяли документы.

Пищевые продукты постепенно исчезали. На некоторые, более доступные товары собирались очереди, и приходилось подолгу выстаивать, чтобы купить свеклу, маленькие обледенелые кочаны капусты, морковь или черную, страшную на вид картошку. Люди озлоблялись. Все сурово следили за тем, чтобы кто-нибудь не проник без очереди и не встал на чужое место; однако ловкачи все-таки проскальзывали вперед. Мне запомнился разговор, услышанный в длинном хвосте за овощами. Интеллигентная женщина средних лет, устало вздохнув, проговорила примирительно:

— Мяса нет, ну что же? Ложка моркови — капля крови, как сказал Лев Толстой.

И тотчас последовала реплика стоящей за нею:

— И не одну эту глупость сказал ваш Толстой!

Дома возникала другая задача: как сварить овощи? Мы разрезали свеклу на ломтики и были рады, когда удавалось довести до кипения небольшую кастрюлю. Морковку мы грызли сырой, отогрев ее в печке. Хлеб и крупу редко удавалось купить. Иногда мы приносили с рынка замерзшее ледышками молоко, и оно постепенно оттаивало в комнате. Я брала в рот эти молочные льдинки, и мне казалось, что на свете нет ничего вкуснее.

Как-то среди зимы удалось достать мешочек луку. Дома ничего не было, и мы несколько дней питались только луком. Мы его пекли в духовке — и до чего же он был вкусный, сладкий и душистый! Его аромат наполнял комнату. Однажды, по инициативе друзей, нам прислали из провинции кусок свиного сала, представлявший тогда огромную редкость. В то время у нас не было ни крупы, ни муки, ни овощей, ни хлеба. И мы ели одно сало, без ничего, слегка поджарив его для вкуса. Какая жалость! Это же сало можно было расходовать понемногу, подправляя им какие-нибудь кушанья, кашу или суп. И его хватило бы надолго!

Во время наших переездов, скитаний и бездомности, длившихся с начала 1918 года, у нас пропали почти все вещи и книги. Одежда мало-помалу износилась, кое-что было украдено, и не оставалось ничего на продажу или обмен.

Чая и кофе не было — о них не оставалось и воспоминания. Но мы ставили самовар, данный нам на время друзьями — из той категории, которые делились своим имуществом и рады были помочь другим. Мы заваривали сушеную яблочную кожуру или мелко нарезанную морковку — это были самые лучшие «замены» чая. Мы перепробовали различные суррогаты, которые продавались на толкучке. Из них мне запомнился жульнический пакетик, содержавший несколько кусочков чего-то похожего на цикорий. На упаковке из серой бумаги были изображены ягоды малины, и было написано «Сладко-чай, употреблять без сахара и варенья!».

Наша печка, раздобытая через знакомых, была куда усовершенствованнее обычных маленьких круглых «буржуек» и «пчелок», обогревавших московские квартиры. Она стояла на прочных чугунных ножках, духовка хорошо закрывалась, и поверхность плиты была большая, с двумя конфорками. В это время общей нищеты Москва волновалась от всевозможных слухов о том, что кто-то где-то «достает» необычайные вещи, которых нет у других. И это сообщало москвичам постоянное беспокойство, и чувство, что надо куда-то бежать, что-то узнавать, и боязнь не успеть и пропустить исключительный случай.

Виктор Михайлович услыхал от знакомых, что существует какая-то особенная печка — настоящее чудо! — марки «Бромлей», которая потребляет очень мало топлива и дает максимальный жар.

— Вот бы нам достать этот самый «Бромлей», — повторял B. M. каждый день, разжигая щепки.

Перед нашим отъездом из синицынской квартиры, прежде чем вернуть печку ее хозяевам, мы с Наташей решили почистить ее получше. Мы скребли ее со всех сторон ножом и терли бумагой. И что же? С краю, возле трубы, мы увидели на чугуне фабричное клеймо с отчетливой надписью Bromley & Co. — это был «настоящий Бромлей».

Нас спасали книги. Вечером, когда кончалась «добыча» продуктов или топлива, когда посуда после ужина и морковного чая была убрана, мы садились читать. В эту зиму я и Наташа впервые прочли Достоевского. Книги мы добывали как продовольствие — с великим упорством. И я всю жизнь буду благодарна людям, которые давали нам на прочтение книги из своей библиотеки и делились ими.

Электрический ток часто прерывался, и свет потухал. Тогда — если еще был керосин — мы зажигали лампу и ставили ее на круглый обеденный стол. Мама всегда любила чтение вслух, и она читала, а мы, слушая ее, рисовали, шили или чинили одежду.

Виктор Михайлович — мы звали его Виктей — писал: он работал над своими мемуарами. Иногда он подсаживался к нам и с увлечением читал Шекспира, Гоголя, Глеба Успенского, «Соборян» Лескова. Некрасов был его любимым поэтом, и он часто перечитывал его стихи и поэмы — «Мороз, Красный нос» и «Кому на Руси жить хорошо».

Шел 1919 год — он подходил к концу. В каком-то ином мире мои сверстники учились в университете, молодежь вступала в комсомол и на вечерах танцевала венгерку.

Они провозглашали свою «новую правду», которая вошла в жизнь легендой и длится больше пятидесяти лет. Но в те годы мне пришлось увидеть жизнь совсем с другой стороны.

Наша семья была отрезана от всего, что тогда происходило в интеллектуальном и художественном мире в Москве. Созданный в октябре 1918 года Пролеткульт (Пролетарская культура) при Комиссариате народного просвещения уже сыграл свою роль. Власти скоро заметили, что его теоретики проводили чуждые марксизму взгляды и под видом создания искусства для рабочих и крестьян пришли к декадентству и формализму.

Когда я была в Саратове в 1918 году, по распоряжению Пролеткульта памятники и здания на площадях были выкрашены в разные цвета — преобладали красный и фиолетовый. Всюду на улицах были развешены матерчатые и бумажные плакаты с динамическими призывами к новому искусству. На одной из площадей была наскоро воздвигнута статуя Радищева, разрывающего цепи из раскрашенной глины. Несмотря на хлесткие лозунги, скульптура не передавала революционного порыва — казалось скорее, что Радищев вяжет чулок. Краски были плохие, и их скоро размыло дождями.

Когда мы вернулись в Москву, на стенах домов кое-где еще сохранились следы линялых красок. В стене одного из проездов еще был виден скороспелый барельеф, изображающий Кропоткина. Но его скоро сняли, и улицы мало-помалу вернулись к прежнему виду.

По распоряжению Пролеткульта театральные студии старались заменить традиционные спектакли «массовыми действиями» — рабоче-крестьянская публика должна была активно участвовать в представлениях; но из этого ничего не вышло. Футуристические афиши в городе извещали о постановках Мейерхольда «Восстания» Верхарна[9] и «Мистерии Буфф» Маяковского. Однако билеты, распространяемые по рабочим и студенческим организациям, было почти невозможно достать. Кроме того, нам было опасно показываться в местах, где могли узнать кого-нибудь из семьи Черновых.

Смелых людей, еще решавшихся поддерживать дружбу с нами, было немного. Из таких «непобоявшихся» (слово принадлежит А. Ахматовой) я вспоминаю семью присяжного поверенного Богорова. Он и его жена помогали нам в нашей бездомной жизни. Два раза у них лежала больная мама с высокой температурой, и жена Богорова ухаживала за нею. Они прописали меня и Наташу в своей квартире, когда это еще было возможно. Они же снабжали нас книгами. Мы дружили с их пятнадцатилетней дочерью Шурой; у них были еще сын и младшая дочь. Богоровы жили в прекрасной, хорошо обставленной буржуазной квартире на Пречистенском бульваре. До революции они были состоятельными людьми. Но в эту зиму их дом, построенный в стиле модерн, с паровым отоплением, тонкими стенами, лифтом и большими лестничными пролетами, был страшен. Трубы отопления и канализации лопнули, вода потекла и затопила лестницы и квартиры. Дом превратился в огромную ледяную глыбу. Ни печей, ни дымоходов в нем не было, и Богоровы, отапливая одну-единственную комнату в своей великолепной квартире, должны были вывести трубу «буржуйки» в окно.

Я не знаю, что сталось с этими сердечными и щедрыми людьми. Еще до нашего отъезда из России я слышала, что Богоров был арестован по доносу за знакомство с В. М. Черновым. Что случилось потом? К нам редко кто заходил. Чаще других членов ЦК партии с.-р. у нас бывала Евгения Моисеевна Ратнер⁵⁶, большой друг мамы. Это была энергичная женщина, умная и горячая, с большим характером, крупная и сильная. Она погибла вместе с другими эсерами после процесса 1922 года.

Жена члена ЦК партии с.-р. Тимофеева⁷ тоже заходила к нам. В эту зиму был арестован ее муж. Проходя вечером по темному бульвару, он попросил у прохожего огня, чтобы прикурить папиросу. При свете загоревшейся спички лицо Тимофеева осветилось, и протянувший ему спичку незнакомец узнал Тимофеева — он оказался чекистом, и Тимофеев был тут же арестован.

Но самым большим, самым верным другом нашей семьи была Юлия Михайловна Зубелевич⁸, по партийной кличке Даша Кронштадтская. По происхождению она была полькой, из интеллигентной семьи. Совсем молодой она вступила в партию с.-р. и работала в России. Она вела революционную пропаганду среди матросов в Кронштадте — одна из тех, кто подготовлял восстания 1905 года. Из конспирации она поступила прислугой в офицерскую семью под именем Даши; отсюда ее партийное прозвище.

Свое медицинское призвание Даше не удалось осуществить. Ей пришлось покинуть университет с третьего курса и перейти на нелегальное положение; с тех пор она целиком посвятила себя революции. Даша была человеком необыкновенно одаренным духовно — она была из тех, кто всю жизнь ищет правды; Даша нашла ее в служении людям. У нее, отошедшей от всякой религии (в юности она была католичкой), сохранилась мистическая вера в русский народ. И будь она на поколение старше, она была бы с теми, кто «уходил в народ». Чуждая малейшего эгоизма, тщеславия и самолюбия, она была настолько скромной, что искренне считала себя самым заурядным человеком. Чуткая и совестливая, она постоянно упрекала себя в чем-то и при столкновении с людьми старалась стать на их точку зрения.

Высокая и худая, с удлиненным лицом и впалыми щеками, она своей внешностью воссоздавала образ христианки первых веков, или святой. Ее светло-зеленые глаза выражали нежность и печаль. В ней не было ни суровости, ни строгого отношения к другим.

Даша всегда была одета очень скромно, даже бедно. Все, что у нее было получше, или то, что ей дарили друзья, желая ее приодеть, она отдавала другим, более молодым женщинам, считая, что им важнее быть нарядными. Однако, любя чистоту, она всегда была аккуратна, и ее одежда хорошо проштопана, выстирана и подглажена. Даша умела изумительно штопать и обучила нас этому искусству. Она рассказывала нам, что еще в отрочестве всегда садилась за штопку, чтобы за этой спокойной работой обдумать важный вопрос или принять трудное решение. Даша очень любила искусство, играла на рояле, но подавляла в себе эту сторону жизни. Наш дом она ценила именно потому, что, в противоположность многим социалистам того времени, склонным к аскетизму, мама широко и открыто любила все проявления искусства и не отрицала его новых путей. В нашем доме признавали символистов, читали «декадентских» поэтов, тогда как многие товарищи родителей в поэзии еще не отошли от Надсона и П. Я.⁹, разделяя толстовское отношение к искусству.

В 1905 году Даша была арестована. Она бежала из тюрьмы, скрывалась и уехала за границу. Она жила в Париже и в Италии. Полюбив «всю черновскую семью», Даша подолгу жила в нашем доме, сначала в местечке Феццано (Fezzano) в заливе Специи (Spezia), затем у нас на вилле в Алассио, на Лазурном побережье Италии.

Вскоре она стала для нас родным человеком. У нее был большой педагогический дар — умение преподавать и подойти к детям. Для меня и Наташи она была учительницей естественных наук и анатомии, а главное — старшим другом, оказавшим на нас большое влияние в детстве и отрочестве, которое сохранилось на всю нашу жизнь. Младшим детям, ровесникам Ади, жившим у нас на даче, она преподавала математику, умея сделать ее начало легким и занимательным. Своими медицинскими знаниями она пользовалась, ухаживая за больными — и это было ее настоящим призванием.

Русская революция 1917-го застала Дашу у нас в доме, и мы с нею вместе вернулись в Россию. После разгрома партии с.-р. в 1918 году она не примкнула к левому крылу, поддерживавшему большевиков. Она старалась отойти от политики и занялась педагогической деятельностью, и зимой 1919 года ездила в провинцию с комиссией, расследовавшей злоупотребления в домах для беспризорных.

В эту зиму, между поездками и странствиями, иногда после долгих исчезновений, Даша приходила к нам с ночевкой или, по ее словам, «забегала погреться у огонька». Мы бросались к ней, снимали с нее промерзшую одежду — «шкурки» и «хламидки», как она говорила, плохо защищавшие ее от холода, разматывали ее длинный темно-зеленый шарф, грели руки и усаживали в теплый уголок около синицынской печки. Мы старались ее ободрить и приласкать. После недель бесплодных усилий, потраченных на борьбу с хищениями и безответственностью в детских организациях, усталая, разочарованная, голодная, она отдыхала у нас. «Вы мне душу выглаживаете», — говорила она шутя. И, передохнув, набиралась сил для новых утомительных поездок в перегруженных нетопленых поездах.

Даша особенно любила наши чтения вслух — это была давняя традиция в нашем доме. Когда мама или В. М. закрывали книгу, она смеялась: «Вот, одним позором стало меньше, а то совсем отстала от литературы и просто разучилась читать».

Даша не любила Иду Самойловну. С самого начала она показалась Даше, не склонной осуждать людей, каким-то чуждым элементом — инородным телом — в нашей семье. Ее удивляло свойство И. С. всегда хвалить и выдвигать себя на первый план, говорить о своих женских успехах и о поклонниках и ставить нам, девочкам, в пример свою энергию и жизненность.

Ида Самойловна никогда не училась в университете, но постоянно вспоминала «студенческую среду», где ее окружали кавалеры и она была знаменита тем, что танцевала сразу в четырех углах комнаты.

Мама старалась объяснить Даше поведение Иды Самойловны тем, что муж бросил ее и она поневоле зависит от нашей семьи — она была унижена как женщина, и теперь, не имея ни места, ни денег, она хочет утвердить себя. Даша через силу старалась «понять» и согласиться с мамой. Товарищи родителей тоже не любили И. С. и не доверяли ей, и это еще больше, чем конспирация, отмежевывало их от нашего дома.

Так медленно шла наша подпольная жизнь в Москве в самом конце 1919 года. Дни становились короче, зима стояла морозная и беспощадная, и я с дрожью думала, что мы еще не дожили до ее середины. А что будет потом?

В нашей семье я выросла с мыслью о русской революции, которой посвятили жизнь все близкие, окружавшие нас. Ее считали неизбежной и желанной — и она наступила. Но она пошла совсем не по тому пути, о котором говорили взрослые:

— Нам придется оставаться на страже — неизбежна широкая политическая борьба: привилегированные классы не так легко откажутся от своих преимуществ… Но откроются новые огромные возможности — все силы нужны стране для созидательной работы…

Я привыкла слышать эти слова с детства. Но какая могла быть работа в бессилии нашей подпольной жизни, скованной холодом и лишениями?

Однажды под вечер я возвращалась домой по пустынным улочкам, окружавшим наш квартал, с небольшим кульком добытой крупы в руках. Переходя маленькую, занесенную снегом площадь, я увидела совсем старую женщину, закутанную в серый платок. Она несла два ведра воды, настолько полные, что они расплескивались на каждом шагу, а капли тут же превращались в льдинки. Не в силах поднять вёдра зараз, старуха передвигала их по очереди: несла вперед одно из них, ставила его и возвращалась за другим, оглядываясь и боясь отойти на слишком большое расстояние.

Я подошла к ней и предложила ей помочь. Женщина покосилась на меня недоверчиво и как-то нехотя согласилась. Может быть, она опасалась, что я отниму у нее ведро? И мы пошли молча рядом, через площадь, к обледенелым ступенькам крыльца ее одноэтажного дома. Боясь поскользнуться, я осторожно внесла ведра одно за другим, поставила их на пороге и простилась с ней. Она растерянно поблагодарила меня.

По дороге я старалась вообразить, что эта угрюмая старуха, может быть, на самом деле фея из сказок Перро. И вот — она вознаградит меня за добрый поступок и пошлет мне неожиданную радость: что-то переменится в нашей жизни…

Но когда, после долгого стука в обитую клеенкой дверь, я вошла в нашу комнату, там все оставалось по-прежнему. На слабом огне печки грелась кастрюля с водой в ожидании, чтобы в нее всыпали принесенную мною крупу; Наташа подкладывала щепки, мама убирала в комнате, В. М. писал за столом возле окна, Адя рисовала, а И. С. шагала взад и вперед и громко рассказывала про случай из своей жизни, когда она проявила всю свою находчивость и смелость.

Я растерла полотенцем онемевшее от холода лицо и подошла к печке согреть руки.

Эта наша вторая зима после долгой жизни за границей — во Франции и Италии — была особенно тяжела. Иногда казалось немыслимым, невозможным, что прошло немного более двух лет с тех пор, как мы жили на берегу Средиземного моря и в нашем саду зимой цвели мимоза и апельсинные деревья. Или все то, что происходит вокруг, — только дурной сон и надо резко встряхнуть его и проснуться? Но окружающее было вполне реально, и не ночной кошмар душил меня и парализовал волю.

Лёжа в постели, в тишине, я подолгу вспоминала свое детство и отрочество — все их этапы, стараясь понять, как жизнь привела нас сюда, к мосту у Яузских ворот.

Я начала помнить себя очень рано. У меня сохранились воспоминания младенчества: я лежу, тесно спелёнутая, на большой кровати со светлым покрывалом, или меня держит на руках моя кормилица после ванны, завернутую в одеяльце, с головой, повязанной белой косынкой. Я помню Ялту, где мне исполнился год: большую, залитую солнцем террасу — мастерскую художника, пахнущую нагретым деревом и масляными красками.

Или еще раньше, в Одессе. Мне врезались в память конский топот на улице и крик няни: «Казаки!» Она держала меня на руках в комнате и со мной отпрянула от окна, откуда слышались беспорядочный шум и громкие восклицания. Вероятно, это был еврейский погром или разгон демонстрации.

Во всех моих воспоминаниях присутствует другая девочка — Наташа — и мы всегда две. Я слышу на улице, да и среди знакомых, немного обидное и презрительное — «близнята». В те годы близнецы были «немодны». Я помню — тогда я уже умела ходить, — как нам подарили по жестяному ведерку для песка, голубое и розовое. Мне протянули голубое, a я передала его Наташе и взяла другое. Кто-то сказал: «Вот умница, она знает свой цвет!» Мой был розовый, Наташин — голубой.

В 1906 году мама вышла замуж вторым браком за Виктора Михайловича Чернова. Я помню В. М. смутно в местечке Папула[10], в Финляндии, и уже совсем ясно — в Выборге. Няня сказала о нем: «Ваш новый папа», но мама предпочла, чтобы мы, дети, называли его Виктик или Виктя.

Наш настоящий отец — мой, Наташин и Вадин — художник Митрофан Семенович Федоров был учеником Репина и окончил с медалью Петербургскую Академию искусств. Долгие годы он был преподавателем в Харьковской академии, а в 1934 году стал профессором Академии искусств в Ленинграде[11]. Он погиб от бомбы в своей мастерской во время блокады в 1943-м.

Мама была слишком молода, когда она вышла замуж за моего отца. Ее мать и братья не одобряли этот брак. Между мамой и отцом было полное несоответствие возраста, характера и воспитания. Родители расстались очень бурно и драматично, когда брату Вадиму было три года, а нам с Наташей по году. В это время наша няня Паша оказалась другом и опорой для мамы.

Ощущение разрыва и его трагичность на всю жизнь запечатлелись в моем младенческом сознании или подсознании. А у мамы остался какой-то иррациональный страх и ужас, и, разойдясь с отцом, она старалась забыть. Не сумев осознать и изжить прошлое, она хотела просто вычеркнуть его из своей и нашей памяти. С оптимизмом, ей свойственным, мама думала, что это возможно. Поэтому в нашем доме не упоминалось имени Митрофана Семеновича Федорова, и мы — дети — носили фамилию В. М. Чернова, усыновившего нас троих. В своем детстве В. М. много страдал от злой мачехи и сам хотел, чтобы семья стала общей и в ней не было бы пасынков и падчериц.

Но память об отце мы сохранили. Много позже, уже взрослыми, я и Наташа переписывались с ним из-за границы, но Вторая мировая война прервала связь, установившуюся на недолгое время.

В 1930-е годы отец жил и работал в Харькове. У него в мастерской хранилась собранная им коллекция старинных икон. М. С. любил окружать себя молодежью и устраивал у себя регулярные встречи кружка учеников. Кто-то донес на него, и он был арестован.

Я недавно узнала от его бывшего ученика, что вследствие доноса его приговорили к смертной казни и он ждал ее в тюрьме. Однако следователь ВЧК, которому было поручено дело отца, разбирая протоколы следствия, понял, что обвинение ни на чем не основано. И у него хватило мужества и благородства добиться освобождения отца.

M. C. переехал в Ленинград. Художник И. И. Бродский — тоже ученик Репина — помог ему стать преподавателем в Ленинградской Академии художеств, где он и работал до самой блокады.

В 1970 году в Киеве в журнале «Изобразительное искусство», издаваемом на украинском языке, была напечатана статья о M. C. Ее автор П. Черненко говорит о его живописи в традициях Репина и отмечает его педагогические заслуги. Летом 1970 года в Харькове была устроена выставка его картин и рисунков.

Все мое детство связано с нашей няней — Прасковьей Никифоровной Никифоровой. Она была человеком высокого душевного благородства с горячим, отзывчивым сердцем. Я думаю, что по своей природе няня была неспособна на дурной поступок. Няня не знала своих настоящих родителей — маленьким ребенком ее взяли из воспитательного дома. Отчество и фамилию она получила при крещении по своему крестному отцу. В это время правительство давало небольшое вознаграждение крестьянам, бравшим на воспитание детей из приюта.

Паша выросла в очень бедной, но ласковой и доброй семье в деревне Вельигоры[12], близ села Локотско, в 40 верстах от станции Окуловка, по бывшей Николаевской железной дороге. Няня была очень привязана к своей приемной семье, родители полюбили ее больше своих собственных детей, а сестры — больше родных сестер. Однако из-за бедности няне рано пришлось «идти в люди», и совсем молодой она поступила прислугой в Петербурге. Ее приемный отец, отпуская ее на работу в город, в виде завета наказывал ей две вещи: не выходить замуж и не носить городских рубашек с глубоким вырезом и без рукавов. Он был человек строгих правил. Няня не вышла замуж, а открытые рубашки ей случалось носить за свою долгую жизнь за границей.

К маме она поступила уже лет тридцати пяти, в Петербурге, по объявлению. Нашему старшему брату Вадиму, умершему в Италии в 1914-м, было два года, а мы с Наташей родились уже при ней. Няня, насколько я себя помню, никогда не называла своего возраста и, еще молодой, причисляла себя к «старым» людям. Она была маленького роста, с удлиненным лицом, правильными чертами и гладкими каштановыми волосами, причесанными на прямой пробор. В ее лице не было ничего простонародного — и нельзя было угадать, какого она происхождения. Няня одевалась всегда в темное, очень аккуратно, и носила большие белые передники, всегда свежевыстиранные и выглаженные. Она любила нас, детей, без памяти и брала на себя все заботы о нас и ведение хозяйства, освобождая от него маму, тогда еще очень молодую.

В противоположность многим няням, которых я встречала, она была справедлива и никогда не обижала других детей ради нас, своих воспитанников. Чуждая сентиментальности, няня всегда оставалась взыскательной, и, тревожась за нас душой и как бы предчувствуя наши будущие испытания, она рано начала приучать нас к домашней работе. Мы не только убирали свою комнату, как этого требовала мама, но она учила нас стирать мелкое белье, гладить и мыть посуду. Няня часто корила нас за беспорядок и сама всюду наводила чистоту.

Она любила природу, и северную своей родной деревни, и южную — пальмы и розы на берегу Средиземного моря, где мы жили на нашей даче в городке Алассио. В няне было то, что Достоевский называет «даром умиления», и ей была дорога всякая живая тварь — животные, цветы, каждое растение, колос или травка. Она всегда огорчалась, когда при ней рвали цветы для букетов. «И не жаль вам уничтожать такую красоту!» — повторяла она.

Няня говорила своим природным языком Новгородской области — красочным и неистощимо богатым. Свою речь она пересыпала поговорками и прибаутками, всегда новыми и неожиданными. Откуда это бралось? Как она могла все это запомнить? Никогда не соглашаясь повторить сказанную пословицу или поговорку, няня тут же заменяла ее другой — равнозначащей. Вышучивая наши недостатки, она давала нам, детям, свои деревенские прозвища: Старуха рахинская, Кукла боровицкая, Старик шлинской, Барыня лисанска. Позже, рассматривая карту Новгородской области, я нашла и город Боровичи, и село Рахино, и речки Шлину и Шлинку.

У няни было большое чувство юмора, и она была зачинщицей всяких шуток и затей; она любила подстроить что-то смешное и всегда обманывала взрослых и детей 1 апреля. Но веселье ее было добрым и никого не обижало.

Еще маленькими мы любили рассматривать нянин альбом фотографий — небольшой, толстый, из зеленого плюша с металлической застежкой. Там были фотографии ее семьи: на стульях сидели женщины с подобранными лицами, в строгих черных платках, и стояли мужчины в вышитых косоворотках под пиджаками. На другой карточке была снята молодая женщина с широчайшими плечами и миловидным лицом, заплывшим жиром, с тремя подбородками, свисающими на кружевной воротничок, заколотый брошкой. Это была дьяконица, у которой няня служила несколько лет.

«Бывало, вернется домой после вечера в гостях, сядет на мою кровать, ноги под „бобошку“ и говорит: „Паша, а я есть хочу!“ Разрежет французскую булку, намажет маслом, положит туда четыре холодных котлеты и ест. Так она мне просидела до дыр два пикейных одеяла. А дьякон ей: „Ну чего ты, Сашка, опять жрешь“. Он сам был худой, ел мало, зато пил».

Служа в доме у дьякона, няня потеряла свою прежнюю веру в церковь и отошла от ее обрядов. Она видела, как Великим постом у хозяев собирались друзья-священнослужители: кто тащит из-под рясы бутылку водки, кто колбасу. Это очень смутило молодую Пашу, и она задумалась. Однако, будучи религиозным человеком по душевному складу, няня оставалась верующей и была в жизни настоящей христианкой.

Поступив к маме, она встретилась с революционерами, бывавшими в нашем доме, — Верой Фигнер, Гершуни¹²¹³, Гоцем¹⁴. Эти люди своей высокой жертвенностью и всей своей жизнью произвели на няню огромное впечатление — она поверила им и правде, которой они служили. Няня чтила их, и их фотографии хранились в ее заветном альбоме. Так, я с детства помню казненную Толю Рогозинникову¹⁵ — девочку с ясным взглядом и огромной, не поместившейся на снимке косой, в клетчатом платье с белым воротничком школьницы; юный облик Насти Мамаевой¹⁶; Михаила Гоца, уже больного, закутанного пледом; Гершуни с темными горящими глазами. Вера Николаевна Фигнер, красивая и еще молодая, но строгая на фотографии, как и в жизни, внушала мне страх.

Все социалисты-революционеры, друзья мамы и В. М., любили няню и доверяли ей безусловно. Часто они просили ее спрятать ту или иную опасную бумагу — протоколы заседаний и нелегальную литературу, и няня прятала их за киотом с иконами.

В 1906 году, когда мама вышла замуж за Виктора Михайловича, мы жили сначала в финской деревне Папула, затем в 1907-м поселились в Выборге, в очень большой квартире, и наш дом сделался центром партии с.-р. в Финляндии. Одна из комнат, вдали от детской, на противоположном конце квартиры, была отведена Вере Николаевне Фигнер. Она отдыхала в нашем доме после Шлиссельбургской крепости, где она просидела двадцать лет. В. Н. чуждалась детей, ее раздражали детские голоса, смех и плач. Мы встречали ее только в коридоре, изредка, и меня смущали ее неласковое выражение и взыскательность. Вера Николаевна страдала жестокими бессонницами и каждый вечер перед сном долго гуляла, мама всегда сопровождала ее.

Виктор Михайлович был членом Центрального комитета партии с.-р., и товарищи из России и заграницы постоянно съезжались в наш дом, оставаясь иногда по неделям. Мама — молодая и широкая — считала это естественным. Однажды произошло недоразумение: приезжий по делам, воображая, что поселился на партийной общественной квартире, вел себя довольно требовательно. Когда же он понял свою ошибку, он был немало сконфужен и просил извинения у мамы. То же самое произошло уже много позже в Италии, на нашей даче в Алассио.

В Выборге нам с Наташей было по четыре года, а брату Ваде шесть лет. Начиная с этого времени мои воспоминания становятся связанными во времени и вполне отчетливыми.

Я помню Выборг, его чистые улицы, магазин игрушек, аппетитную колбасную и прогулки по льду залива.

Нянина комната прилегала к детской. На высоком комоде стояла ее драгоценность: небольшой гипсовый домик с окнами из разноцветных стекол. Внутри зажигалась свечка, и окна горели красным, голубым, зеленым светом. В углу висела лампадка, освещая синим небольшие иконы — Спасителя, Богородицу «Умягчение злых сердец» и Троеручицу.

В Выборге я перенесла тяжелую скарлатину; Вадя и Наташа, к счастью, не заразились, а доктора запретили маме, ждавшей в это время Адю, даже входить в мою комнату. Няня ухаживала за мной бессменно. И я помню по ночам, сквозь жар, бред и сны, белую фигуру няни в рубашке — такой, каких требовал ее отец: с рукавчиками и вздержкой вокруг шеи, — в широкой нижней юбке, стянутой и перевязанной на талии тесемкой, в черных чулках и с длинной темной косой. Она подавала мне пить, щупала горячий лоб и клала на него мокрые компрессы. Когда я выздоровела, у меня обнаружили болезнь сердца, которая сильно отметила мое детство и юность.

Среди других членов ЦК в наш выборгский дом часто приезжал Евно Азеф¹⁷, «Иван Николаевич», знаменитый провокатор, который одновременно был революционером и служил в Охранном отделении. Яснее я помню его уже в 1908 году в Медоне, предместье Парижа, в дни, предшествовавшие его разоблачению, когда он пришел поздравить маму с рождением Ариадны и принес ей огромный букет из красных роз. В этот день В. М. уехал в Париж на совещание с эсером Бурцевым¹⁸, получившим бесспорные данные от начальника Охранки Лопухина¹⁹ о предательстве Азефа.

Встреча Бурцева с Лопухиным произошла в поезде между Парижем и Берлином. После многочасового разговора Лопухин сообщил Бурцеву о том, что Азеф служит в департаменте полиции и играет роль провокатора в партии с.-р. Став во главе Боевой организации, он подготовил ряд крупных террористических актов, обеспечивших ему полное доверие Центрального комитета партии эсеров. Он был организатором убийства великого князя Сергея Александровича в Москве и министра внутренних дел Плеве в Петербурге. В то же время он выдавал полиции, руководствуясь собственным желанием, планы покушений и вооруженного восстания, называя имена своих товарищей и сообщников и обрекая их на смертную казнь.

Несмотря на свидетельства современников, ряд книг, из которых можно отметить роман Р. Гуля[13] и исследование Николаевского[14], причины, побудившие Азефа вести эту инфернальную игру и наслаждаться ею, остаются непонятными.

В. М., так близко знавший «Ивана Николаевича», считал, что нельзя объяснить его странную деятельность только корыстолюбием, как это делает Николаевский, причины были сложнее: упоение властью, опасность ходить по краю бездны, тяжелое детство в бедной еврейской семье, личные счеты и роль, которую он играл в партии.

Азеф вел двойную жизнь. Он был хорошим семьянином, но это не мешало ему содержать в Берлине певицу из кафешантана на деньги, получаемые от партии с.-р. на нужды организации, и на жалованье от департамента полиции.

У Азефа была неприятная, почти отталкивающая наружность: он был большим и грузным, с короткой шеей и широким, обрюзгшим лицом, лоснящейся кожей и тяжелым взглядом. Несмотря на этот облик, товарищи верили Азефу. Да и как было не верить Ивану Николаевичу, когда он стоял во главе Боевой организации и принимал участие в подготовке успешных террористических актов?

Мама рассказывала, что при первом знакомстве с ним она была поражена до испуга, но В. М. повторил ей то, что было общим мнением об Азефе среди революционеров: «За этой грубой, нерасполагающей внешностью скрывается высокая, самопожертвенная душа революционера. Посмотрите на его грустные, задумчивые глаза». По ночам — и это знали товарищи, спавшие рядом с ним, — он метался и громко стонал во сне. «Это чуткая совесть, — объясняли они. — Его мучают мысли не только о погибших товарищах, об убитых евреях во время погромов, но и жалость к жертвам террористических покушений. Это не дает ему спать».

В нашем доме впоследствии часто вспоминали первую встречу нашей няни с Азефом. На звонок Азефа няня приоткрыла дверь и шарахнулась. Он уверенно спросил Ольгу Елисеевну, и няня, поневоле впустившая его в переднюю, бросилась к маме в ее комнату.

— Ольга Елисеевна, вас там какой-то шпик спрашивает.

— Какой такой «шпик», нянечка?

— Верно из полиции: шпиковская рожа.

Мама вышла в переднюю и, узнав Ивана Николаевича, засмеялась и ввела его в столовую, где другие гости сидели за чаем. Мама рассказала им о забавной «ошибке» няни и вызвала общий смех. Но громче всех, дольше всех хохотал сам Азеф. Приступы смеха душили его, он не мог остановиться. Вся его грузная фигура колыхалась, он захлебывался и продолжал смеяться.

Мама часто вспоминала этот эпизод — дьявольский смех провокатора и интуицию чистой сердцем няни. Мама рассказывала еще один случай. В Выборге весь дом подчинялся Вере Фигнер, старшей по годам, перенесшей с необыкновенным мужеством и достоинством свое двадцатилетнее заключение в крепости, и не только дети, но и взрослые побаивались ее. Вера Николаевна, как и многие интеллигенты того времени, не выносила игры в карты. Это отвращение можно объяснить тем, что в предреволюционные годы карточная игра поглощала едва ли не все досуги в провинции, заменяя всякое общение между людьми, лишая их других интересов.

В. М. и многие его товарищи любили играть в шахматы и время от времени составить партию в винт. При этой игре — и это придавало соли — все они, как школьники, прятались от Веры Николаевны, боясь ее гнева. Однажды в ее отсутствие затеяли игру в карты. Фигнер вошла в комнату неожиданно, и Азеф воскликнул:

— Посмотрите, Вера Николаевна, а ведь здесь без вас играют в винт! — и, подняв скатерть, показал на карты, брошенные под стол игроками.

Мама возмутилась и сгоряча крикнула Азефу:

— Как вам не стыдно! Да вы настоящий провокатор!

Иван Николаевич и на этот раз залился своим инфернальным смехом: «Провокатор, провокатор!» — повторял он между спазмами хохота.

Мама говорила много лет спустя, что смех Азефа все еще раздается у нее в ушах. А няня, любившая всех, бывавших в нашем доме, сохранила навсегда неприязнь к «Ивану Николаевичу».

Позже, когда мы жили в Медоне и Париже, мы дружили с его двумя сыновьями — Валей, на год старше меня и Наташи, и Леонидом, казавшимся нам уже почти взрослым. Оба были хорошими и умными мальчиками. Мама была приятельницей их матери — милой, скромной и трудолюбивой женщины, которая работала модисткой; у нее было свое небольшое ателье шляп. Когда разразилась драма разоблачения Азефа, его ничего не подозревавшая жена Любовь Григорьевна²⁰²¹ была на грани самоубийства. Ее поддержали друзья и товарищи. Я помню, что мальчики продолжали бывать у нас до нашего отъезда в Италию. Позже я узнала, что старший сын Леонид покончил жизнь самоубийством. Младший, Валентин, стал ученым и посвятил свою жизнь борьбе с раком. Я встретила его в 1952 году в Нью-Йорке, в день похорон Виктора Михайловича.

В Выборге я помню приезды Марка Андреевича Натансона²² — с седыми волосами и бородой, в пенсне. Его считали одним из лучших организаторов партии — в нем было что-то строгое и педантичное, пугавшее меня. Еще в доме бывал Степан Николаевич Слётов²³ — брат первой жены В. М. Это были люди, всецело принадлежавшие к миру взрослых, и мы, дети, видели их только издали. Иван Иванович Яковлев²⁴, бывший офицер, организатор восстания в Одессе в 1905 году, напротив, любил детей. Очень ловкий, он смастерил для нас кукольный дом из твердого картона с открывающимися окнами и дверьми, как дядя Дроссельмейер в сказке Гофмана. Мама, хотя и занятая партийными съездами и приемом всех приезжавших в наш дом, много бывала с нами — она часто читала нам сказки Пушкина и «Руслана и Людмилу». А В. М., относившийся к нам всегда с лаской и веселостью, приходил петь нам на ночь. У него был очень приятный баритон. Его любимые песни были: «Как по морю, морю синему плыла лебедь с лебедятами, малыми ребятами…» Коршун налетел на нее и «ушиб — убил лебедь белую», а вода вокруг стала красной от ее крови. В детстве я не выносила «плохого конца» и плакала при этой песне, прячась в подушку. Еще Виктя пел на слова Майкова: «В няньки я тебе взяла ветер, солнце и орла. Улетел орел домой, солнце скрылось за горой, ветер после трех ночей мчится к матери своей…» Под это я мирно засыпала.

Все трое мы больше всего любили рисовать, и у нас всегда были краски, карандаши и бумага. Мама прикрепляла к стене кнопками большие листы бумаги, и мы рисовали на них цветными мелками. Иногда взрослые устраивали нам «живые картины», модные в то время. Я помню инсценировку «Князя Ростислава», лежащего на дне речном (по Алексею Толстому). Вадя был утонувшим витязем, а мы с Наташей расчесывали ему волосы «гребнем золотым». Сцена была покрыта спереди свисающим голубым газом, похожим на струящуюся воду в реке. Еще я помню постановку гномов в цветных колпачках, «кующих меч Зигфриду». Нам всем приделали бороды из стеклянных искусственных волос и дали в руки молотки.

Мама отличалась от большинства революционерок своей женственностью. У нее были медно-золотые волосы, очень белая кожа с прозрачным румянцем и светло-зеленые глаза, казавшиеся иногда голубыми, в зависимости от цвета платья. В молодости у нее была склонность к полноте, с которой она боролась.

Мы обожали маму и слушались ее беспрекословно. Слово ее было законом. В доме у нас не признавали наказаний, и даже никто не повышал голоса. Когда какие-нибудь знакомые дети рассказывали нам, что их наказывают, нам это казалось чем-то унизительным, и было стыдно за них и за их родителей. Своим отношением к нам старшие приучили нас к чувству достоинства и уважения к другим и к себе.

В то время в России немецкий язык считался обязательным, и в Выборге к нам поступила молодая девушка Хильда Эфферт. Она оказалась эстонкой из Ревеля, и произношение ее было небезукоризненным, но она была очень хорошим человеком, умная и веселая и вполне пришлась к нашему дому.

Весной 1908 года наша семья переехала во Францию. Это было решением партии, считавшей, что присутствие В. М. желательнее за границей, чем в Выборге. В Финляндию, хотя она и считалась автономным государством со своим парламентом и денежной единицей, проникало много агентов Охранки. В России в это время началась серия арестов и «провалов» партийных организаций. В. М. поехал вперед, сначала на съезд в Лондон, затем в Париж, где он должен был найти нам квартиру.

Я еще не совсем поправилась после скарлатины, когда мы выехали. Няня не смогла ехать с нами — приемная мать ее была больна, и она хотела ее навестить. Няня приехала к нам позже, в Париж; Хильда нас сопровождала.

Я помню, что для нас, детей, путешествие было отравлено какой-то фрау Бертой, балтийской немкой, ехавшей из Финляндии во Францию. Не зная французского языка, она навязалась маме в спутницы, и мама не сумела отказать ей. Я редко встречала более антипатичного человека. Пожилая, неприятная, она думала, что мама и Хильда слишком молоды, чтобы воспитывать детей. Во время поездки она все время делала нам замечания и читала нотации. Мы возненавидели ее. Я помню, как один раз она тащила меня за руку, заставляя просить за что-то прощения (у нас в доме этого не делалось), и я в бессильном исступлении плевала на ее длинную, до пола, серую юбку. Много позже, уже подростком, я спросила маму, почему она допускала, чтобы фрау Берта вмешивалась в нашу жизнь. Мама призналась, что она сама не меньше нас страдала от ее присутствия, но ни у нее, ни у Хильды попросту не хватало характера, чтобы отделаться от нее.

По приезде мы сначала провели месяц у моря в Бретани, a затем поселились в Медоне, предместье Парижа. Там мы прожили больше года в отдельном домике с садом. Я очень хорошо помню, как осенью 1908-го взрослые переживали дело Азефа. В наш дом приезжали незнакомые люди из Парижа и других центров партии с.-р. Собрания происходили при закрытых дверях, но и до детской доносились взволнованные голоса и шумные споры. Предательство Азефа нанесло страшный удар партии социалистов-революционеров. Многие, несмотря на все доказательства, не могли поверить в его виновность. Одна молодая эсерка, не имевшая к Азефу отношения, покончила с собой — ей казалось, что все, чем она жила, — партийная борьба, жертвенность террористов, достоинство партии — было осквернено и превратилось в зловещий фарс: глава Боевой организации был агентом Охранки.

В Медоне, совсем еще не зная французского языка, мы стали ходить в школу. Вскоре приехала няня. Путешествие ее не обошлось без приключения. Она встретила в поезде бельгийских монашек, и они, не поняв французских записок с указаниями, данных няне для руководства в пути, почему-то, из лучших чувств, направили ее в Бельгию. Няня привезла с собой деньги с дырочками (во Франции они появились значительно позже)[15]. В Медоне накануне Рождества, 24 декабря 1908 года родилась Адя, и няня ухаживала за мамой и нянчила Адю, большую, здоровую девочку с голубыми глазами.

Через год наша семья переехала в Париж, в XIV округ, и поселилась в квартире на улице Газан, возле большого парка Монсури. В нашем же доме — № 19 — жили большевики Каменевы, они часто бывали у нас. Ольга Давыдовна²⁵²⁶, сестра Троцкого, — будущий комиссар по делам искусства — была худая, высокая брюнетка, придававшая себе «декадентский» стиль. Ее сын Лютик, на два года старше Ади, играл с ней. У нас сохранилась фотография, снятая в парке Монсури: четыре няни — наша, Авксентьевых²⁷, Каменевых и Стекловых²⁸ — стоят рядом, держа перед собою своих воспитанников.

Много русских революционеров жило в том же доме, что и мы. Среди них я помню семью эсеров Ракитниковых²⁹. Мы дружили с их дочерью Ритой и сыном Андреем. В течение двух лет, что мы прожили в Париже, мы втроем — Вадя, Наташа и я — ходили во французскую школу около Denfert-Rochereau (около площади Данфер-Рошро), проходя мимо огромного Бельфорского льва, глядящего в сторону Германии в ожидании реванша, поставленного в память защиты Бельфора в 1870–1871 годах. Много лет спустя, во время оккупации Парижа, участники Сопротивления спасались от преследовавшей их немецкой машины. Город был затемнен. Не разглядев чугунного льва, преследователи врезались в гранитный пьедестал, машина была разбита, и несколько гестаповцев убиты на месте.

Русским языком мы занимались с мамой, а немецким с Хильдой. Наша семья жила скромно. В. М., как и при жизни в Выборге, продолжал сотрудничать в толстых журналах: «Русское богатство»³⁰, «Вестник Европы»³¹, а впоследствии в «Современнике»³² и «Заветах»³³. Сейчас может показаться парадоксальным то, что при царе политический эмигрант мог печатать свои статьи и получать гонорар в России.

Наша квартира по-прежнему оставалась одним из центров партии, где устраивались собрания и встречи приезжих из России и членов заграничных организаций.

Мы — дети — дружили больше всего с русскими сверстниками, жившими в нашем квартале. Мы собирались в парке Монсури, около озера, где плавали редкие заморские утки. С нашими друзьями мы бегали по аллеям и прятались среди искусственных скал, украшавших парк.

Весной 1911 года наша семья переехала в Италию. Хильда, к сожалению, не могла нас сопровождать — ее звали домой. Под влиянием мамы она решила продолжать свое образование и, окончив курсы, стала преподавательницей литературы в высших классах ревельской (таллинской) гимназии. Впоследствии, осенью 1921-го, когда мы уехали из России, мы остановились у нее в Таллине.

Мы поселились в рыбацкой деревушке недалеко от порта Специя, в Феццано, где жил писатель А. В. Амфитеатров³⁴. Он начал редактировать литературно-политический журнал «Современник», выходивший в Петербурге, и пригласил В. М. и Виктора Сергеевича Миролюбова³⁵ быть соредакторами этого ежемесячника.

В Феццано мама наняла большую старинную виллу с высокими расписными потолками и угрюмой массивной мебелью. Огромный запущенный сад спускался к самому морю и выходил на пляж, усыпанный крупной галькой.

С Наташей и Вадей (Аде было еще только два с половиной года, и она оставалась на попечении няни) мы долго исследовали одичавший сад. В нем росли все существующие на свете фруктовые деревья: вишни, черешни, груши, яблоки, сливы, миндаль, персики, абрикосы, фиги, апельсины, лимоны и японский хакки[16]. Все было перевито виноградом, дикими травами и кустарником. Там в первый раз я попробовала «сладкий лимон» — грейпфрут, бывший тогда большой редкостью. На маленьком привитом дереве висели с одной стороны апельсины, а с другой — лимоны.

Вскоре по приезде заболел Вадя, он простудился во время путешествия. Мы ехали третьим классом, со многими пересадками, и нам пришлось ночью долго ждать поезда в Турино. Вадя слег. Вскоре он как будто поправился, и ему позволили выходить, но через несколько дней у него поднялась температура, и доктор обнаружил плеврит.

Ваде было десять лет; мне и Наташе по восьми. Брат был умным и одаренным мальчиком — уже тогда он очень хорошо рисовал и писал стихи и рассказы. Он был добр, и его отличало во всем какое-то особенное благородство даже по внешности — тонкий, красивый, с черными задумчивыми глазами. Среди наших сверстников — будь то в Выборге, Париже или Италии — он пользовался авторитетом, несмотря на мягкость характера. И взрослые — старые и молодые, шумной толпой гостившие у нас, — относились к нему с уважением. Он никогда не обижал нас, младших, и мы все были очень дружны.

Нашим любимым занятием с самого раннего детства было, взобравшись на диван или на широкую кровать, рассказывать друг другу приключения семьи медведей по фамилии Галкины. Прототипами наших героев были плюшевые медведи — игрушки разной величины, белые и бурые: Миша, самый большой, Сявка (переиначенное Васька), Кошекин, Цыцын, Безбальчик, Фюнфа и еще много медведей и игрушечных обезьян. Действие происходило в выдуманной Амишачьей стране. Дети, конечно, не слушались родителей, а те воспитывали их при помощи строгих гувернанток, которых звали Линки. Мы при этом брали большие листы бумаги и тут же рисовали то, что происходило среди медведей, — таким образом как бы предвосхищая жанр «комиксов», который впоследствии получил большое развитие.

Мы все рисовали, но Вадя лучше всех; он с невероятной быстротой умел передавать движение и сцены со многими действующими лицами. Мы придумывали и другие, соседние с Амишачьей стра́ны, например страна Фуфырь, где жили смехотворно разряженные женщины, или страна, где любили грязь и всеми силами боролись с чистотой.

Иногда мы выбирали и более реальные сюжеты и рисовали на тему «сумасшедшие бегут». В своем беге они натыкались на уличные фонари, опрокидывали прилавки, сваливали с ног людей, а за ними гнались полицейские и прохожие. Так, вместе, мы проводили целые часы, а во время болезни Вади садились около его постели. Обязательным условием этого занятия было отсутствие взрослых.

Когда потом Вадя поправился, доктор позволил ему гулять с нами и даже купаться в море. Мы быстро научились плавать. Виктя смастерил нам большие пробковые пояса, и мы иногда заплывали очень далеко. В заливе стояли старые военные корабли, покрытые темно-рыжей ржавчиной, и мы иногда к ним подплывали. Обыкновенно море было спокойно, и небольшие волны плескались у берега.

В Феццано была только маленькая начальная школа. Мама познакомилась с учительницей, синьориной Ольгой Бронци, которая взялась преподавать нам итальянский язык. Она была умной и способной преподавательницей, уроки проходили оживленно, и мы, дети, быстро овладели языком.

Синьорина Ольга жила с матерью, вдовой капитана дальнего плавания. Их дом был полон драгоценных вещей, привезенных из разных стран: старинное китайское оружие и доспехи, одежда мандарина, расшитая шелками, с черной шапочкой и башмаками, ширмы, украшенные бабочками и птицами, резные безделушки из слоновой кости, курильницы, маленькие Будды и бесценные вазы. Все это переполняло скромное жилище Бронци. Наша учительница, хотя и очень гостеприимная, долго не решалась пригласить нас к себе: дело в том, что в Феццано жизнь была крайне бедной и примитивной — у большинства жителей совсем не было уборных, и дорожка, ведущая к дому Бронци, была загажена с обеих сторон соседними мальчишками так, что наша учительница просто боялась нас позвать к себе. А другого подступа к ее дому не было.

Русским языком с нами по-прежнему занималась мама. Что касается арифметики, то, к сожалению, ее вызвался преподавать нам Виктор Юрьевич Федоров — по партийному прозвищу Виктор Военный, живший у нас с женой Марьей Андреевной и годовалой дочкой Галей. Все взрослые ценили и уважали Виктора Юрьевича за его революционные заслуги, однако он совсем не умел преподавать математику. В первый же урок он без всяких объяснений продиктовал мне и Наташе и задал выучить наизусть: «Сложение есть такое арифметическое действие, посредством которого при данных двух или нескольких слагаемых находится новое — сумма». И вслед за тем: «Вычитание есть такое арифметическое действие, посредством которого при данной сумме и одному из слагаемых находится другое слагаемое». Я запомнила эти определения на всю жизнь, но тогда их смысл был темен для меня и Наташи. Мы обе не понимали значения слова «посредством». Уроки В. Ю. были неинтересны, мы невзлюбили его, и с его легкой руки в нашем доме надолго установилось мнение, что «девочки неспособны к математике». Хуже всего было то, что это крепко внушили нам. Только впоследствии, когда мы изучали алгебру, в гимназии, выяснилось, что у нас обеих хорошие способности, и мы обе оказались неплохими ученицами.

По-французски мы вскоре стали заниматься с молодой учительницей, выписанной Амфитеатровым для их детей из Гренобля. Мадемуазель Маргерит вышла впоследствии замуж за с.-р. Ивана Ивановича Яковлева, который гостил у нас на даче. Они познакомились у нас.

В нашем доме в Италии с самого начала жило множество народа — родственники, друзья и партийные товарищи. Временное убежище у нас находили и приезжавшие нелегально из России, и те, кому удавалось бежать из каторги и тюрьмы. У нас подолгу жили Сухомлины — семья маминого старшего брата — народовольца Василия Ивановича Сухомлина³⁶³⁷: он сам, его жена Анна Марковна, любимая всеми, их сын Василий Васильевич³⁸, только что кончивший университет в Гренобле, и дочь Ася, очень красивая и всю свою молодость лечившаяся от туберкулеза легких.

Большим другом нашей семьи стал эсер Борис Давидович Кац³⁹, по партийному имени Камков, которого мой двоюродный брат Василий Васильевич Сухомлин привез к нам в Феццано. Он жил тогда в Германии и кончал университет в Гейдельберге. Черноволосый, крупный, он отличался темпераментом и весельем — у него был громкий, заразительный смех. Впоследствии он женился на Евгении Андреевне Романовой, ученице историка Ключевского, и привез ее к нам в Алассио. Блондинка с круглым лицом и светло-зелеными глазами, серьезная и положительная, она казалась полной противоположностью Бориса Давыдовича. Она преподавала нам историю, и мы очень ее полюбили, а Евгения Андреевна сильно привязалась к нашей семье и подолгу жила у нас.

Во время революции в 1917–1918 году Камков примкнул к группе левых эсеров, после Октябрьской революции поддерживавшей большевиков. Тогда между нашими семьями произошел временный разрыв. В день открытия Учредительного собрания, на его единственном заседании, Виктор Михайлович был избран председателем огромным большинством голосов. В это время Б. Д. Камков всецело поддерживал большевиков во всех их действиях, как и все отколовшиеся левые эсеры. Для срыва Учредительного собрания ими были пущены в ход все средства. Большевики устроили обструкцию, и среди шума и свиста, в то время, когда В. М. произносил свою знаменитую речь под дулами винтовок, направленных на него латышскими стрелками, Камков неистово, изо всей силы, колотил кулаками по пюпитру.

Но как же горячо мы встретились с ним и его женой в описываемую мной зиму 1919–1920 года, когда Камковы, уже преследуемые большевиками, нелегально жили в Москве. Это была незабываемая встреча.

Несколько молодых женщин, бежавших из каторги, приезжали и находили приют у нас в Феццано, а позже в Алассио.

В Феццано на нашей даче и у Амфитеатрова, поочередно, жил Герман Александрович Лопатин⁴⁰ — человек с невероятной биографией, один из наиболее выдающихся людей той эпохи. Мне он казался старым. У него была большая окладистая белая борода. Крупный и заметный, он запечатлелся в моей памяти особенно отчетливо. Г. А. был образованным и неистощимым рассказчиком: вспоминая о своем аресте, он говорил о побеге из Сибири на лодке через пороги сибирских рек. В нем соединялись доброта, мужество и благородство. Он очень ласково шутил с нами, детьми. Г. А. любил простых людей — он говорил, что дом Амфитеатрова разделен на «верхнюю» и «нижнюю» палаты: бесчисленный персонал русской и итальянской прислуги составлял «нижнюю», и именно с нею он дружил. Наш дом был куда демократичней: кроме няни — члена семьи, кухней заведовала старая неграмотная Мариетта, изготовлявшая тончайшие кулинарные блюда — она знала тайны старинных итальянских рецептов. А за малолетней Галей Федоровой ходила девчонка-подросток Джемма.

Недалеко от Феццано, на побережье, по ту сторону Специи, находилось избранное русской интеллигенцией местечко Кави-ди-Лаванья⁴¹. Из Кави к нам часто приезжали социалисты разных направлений познакомиться с В. М. или товарищи по делам, связанным с партией. У нас бывали с. — ры: Колосов⁴², Лигский⁴³, Филипченко⁴⁴, Леонович⁴⁵. Несколько дней у нас гостила Ксения Ксенофонтовна Зильберберг, жена казненного революционера⁴⁶, с дочкой Ксеничкой, нашей сверстницей. Кс. Кс. была небольшой, очень хорошенькой женщиной — ее и ее девочку любили и баловали все партийные товарищи.

Я особенно хорошо помню приезд Наташи Климовой⁴⁷ (Натальи Сергеевны Климовой-Столяровой) с мужем и новорожденной Наташей, прозванной Мушкой. Мама очень любила Климову, и они были друзьями в течение многих лет. Все, знавшие Н. С., восхищались ею. Она была красива — темные волосы окаймляли ее очень русское лицо и спадали сзади тяжелым узлом. Синие глаза смотрели прямо и открыто. Высокая и статная, она была темпераментна и полна жизни. В ее облике было что-то народное, простое, и к ней подходило описание русской женщины Некрасова:

Двадцатилетней девушкой она вступила в партию с.-р. максималистов⁴⁸ и приняла участие в покушении на Столыпина и в экспроприации банка. Полиция выследила ее; она была арестована и приговорена к смертной казни через повешение. В ожидании смерти она написала друзьям прощальное письмо, в котором описала то, что чувствовала в те дни. Ей казалось, что смерти нет. Она так интенсивно живет в настоящем, что эти мгновения и есть вечность. Она не умрет — она сольется с природой, и жизнь ее будет бесконечна.

Друзья Климовой восхитились ее письмом и показали его профессору Франку⁴⁹, который обратил на него внимание русской общественности. Группа профессоров составила петицию о помиловании Климовой, и правительство заменило смертную казнь вечной каторгой.

Вместе с другими политическими каторжанками Наташа временно была посажена в женскую Новинскую тюрьму. После трех лет заключения ей удалось организовать знаменитый «побег тринадцати»⁵⁰ из этой тюрьмы. Она уговорила молодую надзирательницу Александру Васильевну, незадолго перед тем поступившую на это место, открыть камеру заключенных и бежать вместе с ними. Побег удался: тринадцать молодых женщин ушли из тюрьмы и скрылись по разным квартирам в Москве; затем их постепенно переправили за границу.

Мама вспоминала, как восторженно встретили эмигранты в Париже Наташу Климову. По приезде в Париж Александра Васильевна вышла замуж за c.-p. Владимира Осиповича Фабриканта⁵¹. Н. С. переехала в Италию и поселилась в русской колонии в Кави. Там она встретила эсера Ивана Васильевича Столярова⁵² и вышла за него замуж. Я помню их приезд к нам в Феццано. Наталья Сергеевна всем своим существом переживала свое материнство, она со страстью пеленала дочку Мушку и кормила ее грудью. О женщинах она часто говорила: «Мы — бабы». Это меня поразило в детстве, потому что мама никогда не подчеркивала физическую сторону материнства и считала, что оно иногда унижает женщину. Может быть, это происходило оттого, что мама вышла замуж слишком рано и имела детей почти в детском возрасте.

Все взрослые на вилле «Пароди» были еще очень молоды, и смех и веселье не прекращались в доме. Пока гостили Столяровы, все решили принять участие в публичном маскараде, устраиваемом муниципалитетом в Специи, и каждый занялся своим костюмом. В. М. оделся викингом и, не колеблясь, сбрил бороду; ему приделали длинные рыжие усы и косу, спустив ее из-под шлема, который смастерили из шляпы с обрезанными полями и выкрасили в золотой цвет; по бокам прикрепили два крыла. Туника из черного сатина была раскрашена под кольчугу серебром, и нам, детям, поручили эту работу. Мама оделась морской царевной в платье из голубого газа, с головным убором из раковин и морской звезды. Наталью Сергеевну мама нарядила в греческую тунику и сделала ей высокую прическу, завив ее густые темные волосы, а для ее мужа мама попросила у синьорины Ольги старинный китайский костюм. Столяров был небольшого роста, с очень русским лицом, сохранившим черты дальнего монгольского предка. Рыже-красный костюм мандарина, расшитый золотом и бирюзовыми драконами, пришелся ему по росту. Черная шапочка сидела отлично. Ему приклеили тонкие, свисающие усы и длинную черную косу. Он был великолепен. На балу он получил первый приз от города Специи.

Однажды у входа раздался звонок, и няня, открыв высокую калитку сада, впустила двух гостей: высокого пожилого господина в светло-сером костюме и белых башмаках и молодую женщину в голубом платье. Они были англичане — отец и дочь.

Гость попросил извинения за свой неожиданный приход и обратился к маме с просьбой: согласимся ли мы взять себе двух больших сеттеров? Они много лет жили в Портовенере, недалеко от Феццано. А сейчас они накануне отъезда в Англию и не могут повезти с собой собак. Молодая женщина обожала их и не хотела отдавать чужим людям, зная, что итальянцы плохо обращаются с животными.

У нее было четыре собаки, и она, в отчаянии, уже отравила двух из них. Остались только два ее любимца. Узнав, что на вилле Пароди поселилась русская семья, она решила обратиться к нам. Мы, дети, слышали разговор и затаили дыхание от радостной надежды. Мама и В. М. ответили согласием. И на другой день англичане пришли к нам с визитом и привели c собой двух прекрасных собак со светло-рыжей волнистой шерстью — большого самца Нелло и самочку Пиччи — поменьше, с белым лисьим носом.

В Феццано говорили, что англичанин — лорд и был другом Оскара Уайльда. Его дочь прекрасно пела, но, хоть она и получила музыкальное образование, отец не соглашался отпустить ее на сцену.

Собаки привыкли к нам и прожили у нас много лет. Они стали нашими постоянными друзьями и спутниками.

В 1911 году мама и В. М. съездили на несколько дней в городок Алассио, расположенный у моря между Генуей и Сан-Ремо, к Екатерине Павловне Пешковой⁵³, первой жене Максима Горького, жившей там постоянно с сыном Максимом. В. М. и маме до того понравилось Алассио, что они решили там поселиться. Им удалось купить недостроенную виллу и участок земли, поднимавшийся по склону высокого холма. У мамы еще оставалась небольшая сумма денег, оставленная ей матерью, М. М. Колбасиной.

Дом строился еще полгода и был закончен позже, когда мы уже въехали в него. Он стоял на самом берегу моря — только широкая «национальная» дорога, всегда покрытая южной белой пылью, отделяла наш сад от крутого спуска на пляж. В те годы на ней почти не было движения. Изредка проезжали крестьянские тележки, запряженные мулами в белых и красных шляпах с длинными ушами, нарядные экипажи, в которых сидели дамы, державшие кружевные зонтики, и мужчины в соломенных канотье; изредка семенили тонкими ногами серые ослики с непомерной поклажей на спине под крик сопровождавших их крестьян; мелькали дачники на велосипедах. Один раз в день мимо нас тащился небольшой дилижанс, запряженный лошадью, по направлению к соседнему городку Альбенга. Перебежав дорогу, мы спускались извилистой тропинкой, сквозь незримое облако запахов — обожженной солнцем травы, сухих, но не засыхающих цветов, — на пляж, где уже отчетливо начинало пахнуть море и где круглая галька Феццано сменилась нежным песком Алассио.

Побережье Итальянской Ривьеры холмистое, и наша земля шла вверх террасами, поддержанными каменными стенами, до самой «Римской дороги», проложенной Юлием Цезарем для прохода войск. Эта дорога, вымощенная посередине узкими почерневшими кирпичами необычайной прочности, вела к вершине холма, где у обрыва над морем сохранились развалины старинной часовни Санта-Кроче (Святого Креста). Террасы были обсажены серебристыми оливами и пробковыми дубами, а глинистая красноватая земля поросла ароматным чабрецом серо-зеленого оттенка с маленькими лиловыми цветами.

По плану В. М., с помощью соседа, садовника Доменико, вокруг дома посадили цветы и кустарник. Я помню, как меня (одну из всех детей) мама и Виктя взяли с собой в Бордигеру, где находился сказочный сад — знаменитый питомник Винтера. Там они выбрали две уже большие перистые пальмы, две веерные поменьше, три кипариса, эвкалипты, мимозу и несколько маленьких фруктовых деревьев. Все это было доставлено в Алассио и посажено в нашем саду. Все деревья отлично прижились.

Дачу назвали «Вилла Арианна» по имени младшей сестры. Дом был построен в стиле модерн того времени, в прямых линиях, без лишних украшений. Фасад выходил к морю. Самый верхний этаж состоял из одной очень большой комнаты — Виктиного кабинета; из его трех окон было видно море.

В этой комнате полки с книгами занимали все стены — толстые журналы, политические издания, классики, энциклопедический словарь и все издания Брокгауза и Ефрона: Пушкин, Шиллер, Шекспир и Байрон. Было много книг на немецком и французском языках. Виктя любил писать стоя, и для него заказали высокую конторку, кроме большого письменного стола. Тут же хранилась коллекция разноцветных раковин, которые собирал Виктя с нашей помощью во время долгих прогулок по бесконечному пляжу, тянувшемуся до соседней деревушки Лайгуэлья. Наши собаки сопровождали нас и бегали на просторе.

В. М. любил всякий физический труд, и садоводство было его страстью. По просьбе няни и по ее указаниям он построил курятник на одной из террас и сам часто приходил его чистить, когда няня развела кур. Вместе с Доменико он насадил огород: появилась рассада помидор, баклажан и кабачков, салата; вскоре мы смогли пользоваться своими овощами.

В обращении с людьми В. М. всегда оставался прост и демократичен. Он не сердился, когда его отрывали от писания из-за какого-нибудь домашнего дела, требовавшего его физической силы, охотно бросал очередную статью для переговоров с Доменико о посадках. Когда знакомый крестьянин (по-итальянски контадино) привозил телегу с навозом, Виктя тут же, как был, в белом дачном пиджаке, брал вилы и помогал ему при разгрузке.

Я была поражена аристократическим укладом жизни Плехановых в Сан-Ремо, когда однажды поехала к ним с мамой. Выход к обеду Георгия Валентиновича⁵⁴ сопровождался особой торжественностью. За столом все с уважением хранили молчание, ожидая, что Плеханов начнет разговор. Эта чопорность чувствовалась во всем и сильно отличалась от простоты нашего дома.

Виктя принимал живое участие в нашей повседневной жизни и был привязан ко всем домочадцам. Простые итальянцы обожали его. Он любил животных, возился с собаками и лечил няниных кур.

Л. Н. Татаринова, бывшая жена Владимира Михайловича Чернова⁵⁵, старшего брата В. М., знала его в молодости. Она рассказывала мне, что Виктя, студентом в Саратове, устроил у себя настоящую больницу для заброшенных и раненых зверей. Он подбирал больных животных — собак, зайцев, выпавших из гнезда птиц, ежей и даже ужа, кормил и лечил их как мог. Комната была переполнена ящиками и гнездами из травы и листьев, и сильно пахло зверинцем. Квартирные хозяйки одна за другой выставляли его, и ему вечно приходилось искать жилище для себя и своего зверья.

Виктя хорошо ухаживал за больными, и когда кто-нибудь из нас хворал, он был заботлив и точно помнил время приема лекарств. Но у В. М. была странная особенность: он мог любить только то, что у него было перед глазами и чем он жил в настоящее время. Когда жизнь менялась и прерывалось непосредственное общение с близкими ему людьми, они выпадали из его поля зрения, и он забывал о них. Он мысленно не обращался к прошлому и был равнодушен к воспоминаниям. Поговорка «С глаз долой — из сердца вон» вполне выражает эту его черту.

После того, как он расстался с мамой, мы жили много лет в полной отчужденности. Но после долгих промежутков нам пришлось несколько раз встречаться — и подолгу, и тогда наши отношения становились прежними, как будто они никогда не прерывались.

Как только мы въехали в еще не оконченный дом — его сразу наполнила жизнь. В первый же год и во все последующие годы к нам приезжало множество народа — родственники, друзья, партийные товарищи. По-прежнему нелегально приезжали из России члены партии с.-р., и жили товарищи после побега из тюрьмы и каторги.

Вместе с нами въехали в новый дом Сухомлины — Анна Марковна, жена маминого старшего брата, и их дети — Василий Васильевич и Ася, ставшая женой А. А. Филипченко. Они часто гостили у нас в разные периоды с начала постройки дома и до самой революции.

Подолгу жил у нас и старший брат В. М. — Владимир Михайлович Чернов. Мы его любили, и он был очень привязан к маме и к нам — детям. Тонкий, образованный ценитель, он хорошо знал русскую и иностранную литературу, был начитан и с легкостью писал стихи по-русски и по-французски. Самой его большой страстью было море. Он часами ходил по пляжу у воды и собирал раковины и редких моллюсков, которых сохранял в банках с формалином. Почти всегда Вадя, Наташа и я сопровождали его, и вместе мы иногда уходили очень далеко. Я помню, как я гордилась однажды, когда нашла крошечную, очень редкую ярко-зеленую раковину и обогатила ею коллекцию дяди. Иногда на летние каникулы к Вл. М. приезжал сын Миша из России, где он учился. Он был уже подростком, но мы всегда с ним дружили, и он рассказывал нам о своей гимназической жизни.

Очень долго, сначала в Феццано, потом в Алассио, у нас жила Зинаида Васильевна Клапина⁵⁶, одна из тех, кому удалось бежать из сибирской каторги, взявшая на себя преподавание нам русской грамматики. Смуглая, худая до сухости, с горбинкой на носу, она непрерывно курила — единственная в нашем доме. Ни Виктя, ни Вл. М., ни Вася Сухомлин не были курильщиками. Очень горячо принимали у нас Прибылёва⁵⁷ и его жену — давних друзей нашей семьи и Сухомлиных.

В. М. и мама постоянно поддерживали отношения с иностранными социалистами. Я помню приезды в Алассио Турати⁵⁸ и адвоката Модильяни⁵⁹ (родного брата знаменитого художника). Однажды за обедом Модильяни, уже тогда один из лидеров социалистической партии, сказал, что русский борщ кажется ему вполне итальянским блюдом — «итальяниссимо». В. М. иногда посещал местный кружок социалистов в Алассио. У нас с Наташей было много итальянских подруг и друзей, с которыми мы проводили целые дни и отправлялись на дальние прогулки в горы в сопровождении наших собак.

Однако наш дом всегда оставался русским. Не говоря о людях, приезжавших из России и служивших постоянной связью с нею, о получаемых газетах, книгах и толстых журналах, у нас всегда говорили по-русски. Мама много занималась с нами, и мы вместе читали вслух классиков и новую русскую литературу. Мы были подписаны на детские журналы «Тропинка», «Галчонок», «Маяк». Мама очень рано оценила писателя А. М. Ремизова⁶⁰, и мы читали и перечитывали «Посолонь» в самом первом издании, и эта книга стала нашей самой любимой. Народный язык и знание русской народной жизни и ее уклада шли от няни. Она рассказывала нам о своем детстве в деревне, вспоминая, как она ходила с подругами в лес за грибами и ягодами, а медведь, совсем близко от них, трещал ветвями, ломая малинник.

Няня, всегда охотно раздаривавшая свои вещи, складывала в свой серебристый, окованный железом сундучок все, что у нее было заветного. Там лежали сувениры — память друзей, многих погибших революционеров, наши детские рубашки, платьица и рисунки, подаренные ей. На самом дне сундука хранилось и родительское благословение — кусок затверделого черного хлеба, завернутый в белоснежную тряпочку.

Как только мы приехали в Италию, еще совсем не зная языка, няня стала понимать простых женщин-итальянок. Она вскоре смогла объясняться с ними и была точно осведомлена о том, сколько у которой детей, у кого болен муж и какая из них недавно овдовела.

Няня всегда старалась делать покупки в самых бедных, захудалых лавчонках (у «моих баб», как она говорила), чтобы поддержать их торговлю. Наша дача стояла в двух километрах от городка, и когда до нее добирался маленький нищий старичок, которого наши аристократические сеттеры встречали недружелюбным лаем, няня вводила его в дом, угощала кофием и давала ему не только хлеб, но и что-нибудь вкусное: апельсин, персик или кусочек пирога.

— Он же старенький, ему тоже хочется.

И няню любили в ответ. «Ее бабы» почему-то изменили ее имя и вместо Прасковьи прозвали «Паулиной». Нас это смешило:

Няня заботилась обо всех в доме, и фактически все хозяйство было в ее руках: она заведовала бельем, придумывала и готовила обеды и ужины для всех обитателей виллы «Арианна» — задача нелегкая при большом количестве народа и ограниченных гонорарах В. М. Но няня была отличной хозяйкой, и ее пироги, борщ и щи были знамениты. Она знала множество экономных блюд и умела их изобретать, применяясь к денежным условиям данного времени.

Разумеется, все ценили няню, и для каждого было удовольствием помогать ей на кухне или в другой работе.

Столовая была расположена на втором этаже (по-русски), и в ней была устроена маленькая подъемная машина для тарелок и блюд. Но в столовой мы обедали, только когда приезжали важные гости. Зимой все предпочитали есть в няниной кухне, а летом в саду. После ужина все оставались за столом, и пока добровольцы мыли посуду, а няня убирала ее, начиналось чтение, интересное для всех. Главными неутомимыми чтецами были В. М., мама и Вася Сухомлин. Читали много Гоголя, Толстого, Глеба Успенского и Некрасова. Иногда что-нибудь новое из полученных толстых журналов. Окончив работу, не любившая сидеть сложа руки няня бралась за штопку или вязание кружев крючком. Эта привычка к рукоделию передалась нам от няни.

Мне на всю жизнь запомнился эпизод, происшедший уже в начале мировой войны. Взрослые прочли в газетах, что в Сан-Ремо, недалеко от Алассио, произошло убийство русского генерала, лечившегося на Ривьере. Подозрение падало на русскую эмигрантку Горизонтову, ухаживавшую за больным.

Дня через два или три, совершенно неожиданно, незнакомая женщина средних лет, одетая в черное, постучала в нашу дверь. Няня, возившаяся в кухне, открыла ей. Она назвала себя — Горизонтова — и сказала, что хотя она и не знакома с Черновым, но пришла просить помочь ей: у нее нет денег на железнодорожный билет в Париж, где ей предлагают работу.

Няня поняла, с кем имеет дело, и, усадив незваную гостью, поднялась наверх к маме и передала ей просьбу Горизонтовой. Мама и все другие обитатели дачи поспешно наскребли наличные деньги — в доме всё чаще наступали периоды длительного безденежья, и набрать их было нелегко. Однако никто из жертвующих не захотел спуститься вниз к подозреваемой в убийстве.

Няня как ни в чем не бывало передала ей собранную сумму. Затем, подогрев остаток утреннего кофе, она напоила Горизонтову. Мало того, няня сняла со сковородки жарившиеся к обеду котлеты и завернула их в бумагу; перевязав веревочкой аккуратный пакет, она отдала его Горизонтовой на дорогу.

После ее ухода все взрослые, притаившиеся наверху, шумно сбежали по лестнице и принялись расспрашивать няню, как она обошлась со своей «гостьей». Когда няня сказала, что отдала ей обеденные котлеты и придется довольствоваться одним супом из овощей, все дружно рассмеялись:

— Нянечка, что вы? И кому вы их дали?

— А не все ли равно? — невозмутимо ответила няня. — Может, она голодная.

Осенью 1913-го, в первый раз за долгие годы жизни за границей, мама решила поехать на три месяца в Россию — в Петербург и в Москву. Она путешествовала легально, со своим старым паспортом, оставшимся у нее со времени ее первого замужества, но стараясь не слишком привлекать к себе внимание полиции.

В Петербурге мама остановилась у Софьи Исааковны Чацкиной-Сакер⁶¹, редактора литературного журнала «Северные записки». В ранней молодости С. И. была женой маминого старшего брата — Евгения Елисеевича Колбасина; этот брак продлился недолго — какое-то трагическое несоответствие разрушило его.

Софья Исааковна — тетя Соня, как мы ее называли, — была единственной дочерью образованного и богатого петербургского врача. Рано овдовев, доктор Чацкин перенес всю любовь на дочь и боготворил ее. С помощью незамужней сестры он решил дать ей необыкновенное воспитание. По его желанию она выросла в роскоши и была окружена исключительно художественными предметами, воспитывавшими вкус. Ей давали в руки только книги, бывшие на уровне самых высоких эстетических оценок того времени. Отец хотел оградить ее от всего, что он считал грубым и низменным в жизни. Соня училась дома c профессорами из петербургской элиты — отец не хотел отдавать ее в учебное заведение. Они ездили за границу, жили во Франции и в Италии, и Соня знала все музеи и галереи в Европе.

Моя бабушка, Марья Михайловна Колбасина, была хорошо знакома с семьей Чацкиных, и мама подростком встречала Соню, бывшую лет на пять старше ее, — изящную миниатюрную девушку с чудесными темно-карими глазами и высоким взлетом черных бровей. Всего удивительнее у Сони был ее голос: низкий и бархатный, он иногда звучал металлом. Она прекрасно читала стихи, и я никогда не слышала Пушкина в лучшем исполнении. Мама смотрела восхищенными глазами младшей девочки на свою блестящую подругу и захотела непременно познакомить ее со своим братом.

Евгений не был революционером, как его старший единоутробный брат, Василий Иванович Сухомлин, примкнувший в юности к народовольцам. Дядя Вася в двадцать три года был приговорен к смертной казни военным судом на «Процессе 21-го» в Петербурге в 1887-м. После приговора, в последнюю минуту, казнь заменили вечным заключением. Сначала он сидел в камере Трубецкого бастиона в Петропавловской крепости, затем несколько лет работал в рудниках Карийской каторги и долгие годы жил с семьей в ссылке. После амнистии 1905-го он был освобожден.

Дядя Евгений не был борцом: когда режим самодержавия стал ему невыносим, он уехал во Францию и сделался ее гражданином. Он учился философии и филологии в Монпелье, бывшем в те годы крупным интеллектуальным центром. Там он дружил с Полем Валери и группой студентов, собиравшихся у известного экономиста и либерала Шарля Жида, дяди писателя Андре Жида. В переписке Валери есть упоминание о талантливом русском студенте Eugène Kolbassin. Окончив университет, Евгений получил право преподавать философию во французском лицее. По своему выбору он поехал в Бастию, предпочитая Корсику Парижу или Монпелье. Бабушка и мама часто его навещали и жили с ним подолгу во Франции.

В один из своих приездов в Россию Евгений встретил Соню и женился на ней. Их брак не удался, они скоро разошлись. После нескольких попыток восстановить совместную жизнь Евгений расстался с женой. В это время умерла его мать (моя бабушка), которую он очень любил. И дядя Евгений, чувствуя себя свободным, решил осуществить кругосветное путешествие, о котором мечтал всю жизнь. Он поехал в Норвегию один, но Соня захотела его сопровождать — ее увлекла мысль о том, что в начале пути придется ехать в санях на оленях. Он подождал ее и встретил в Христиании. Однако, когда уже были начаты приготовления и сделаны все распоряжения для дороги, Соня внезапно, накануне отъезда, переменила решение и вернулась в Россию.

Евгений уехал один — неизвестно куда — и навсегда исчез. Несмотря на все усилия, маме не удалось найти его следов. Ни запросы в администрацию учебных заведений в Бастии и в военное ведомство — он, как французский гражданин, должен был состоять на учете на случай мобилизации, — ни частные розыски не дали никаких результатов.

Много лет спустя, по указанию знакомых, летом 1921-го, мы с Наташей нашли Софью Исааковну в Москве — одинокую, потерянную, нищую. Ее умерший муж, Сакер, был родственником молодого Каннегисера⁶², убившего Урицкого⁶³ в 1918 году. Соне пришлось бежать из Петрограда и долго скрываться.

Мы разыскали ее в большом неряшливом общежитии, устроенном в помещении бывшего ресторана Тестова, где она жила впроголодь. Она работала переводчицей при съезде III Интернационала в Москве, и работа ее кончилась.

Мы взяли ее к себе в комнату на квартиру Михаила Львовича Винавера, стоявшего тогда вместе с Е. П. Пешковой во главе Политического Красного Креста, где мы тогда жили. Нам удалось спасти ее от голода, одеть (она ходила в лохмотьях), и мы вернули ее к жизни. Квартира добрейшего Михаила Львовича и после нашего отъезда из России продолжала служить пристанищем многим «потерпевшим крушение» в ленинские и сталинские годы.

Думая о Софии Исааковне, я вспоминаю, как она однажды в Москве, в 1921-м заговорила со мной и Наташей о женском очаровании. Она привела рассказ Анатоля Франса «Царица Савская» и живо описала нам эту царицу, ехавшую к царю Соломону на слоне, с караваном верблюдов, везущих ее уборы и драгоценности, с толпою слуг и рабов, с музыкантами, фокусниками и ручными обезьянами. И вот царица, которую встретил Соломон, по какому-то капризу не захотела остаться, не спустилась на землю, мгновенно повернула назад и уехала со всем своим караваном, слонами и верблюдами.

— Какое в подобной женщине должно быть обаяние, какое неотразимое притяжение! — сказала тетя Соня.

Только впоследствии я сопоставила исчезновение Евгения с этим рассказом о библейской царице.

В 1969 году Ираклий Андронников навестил нас в Женеве. Один из присутствующих при этом свидании, глядя на портрет моей бабушки в молодости, спросил меня, кто это. Услыхав имя Колбасиной, Андронников вскинулся. Оказалось — может быть, единственный в России, — он помнит С. И. Чацкину и слышал от нее о Евгении и его трагическом исчезновении.

После того как дядя Евгений пропал без вести, Софья Исааковна, оставшись одна в Петербурге, вышла замуж за присяжного поверенного Сакера, образованного и состоятельного человека, который продолжал ее баловать, как ее баловал отец. У них был один из самых блестящих литературных салонов Петербурга, и на их квартире собиралась редакция журнала «Северные записки», который они издавали. Жизнь Сони начиналась после полудня — зимой короткий северный день уже сменялся сумерками; вечерние встречи в гостиной с пылающим камином продолжались до утра, и гости расходились на заре. Вся петербургская элита посещала эти вечера. Многие известные литераторы и начинающие писатели читали свои произведения.

В 1913 году маму — редкую гостью из-за границы, с ореолом революционерки — встретили очень горячо. По делам журнала «Заветы», редактором которого был В. М. Чернов, мама часто бывала у Иванова-Разумника⁶⁴, очень близкого к эсерам, и у него видела Александра Блока. Она бывала у Ремизовых; она знала раньше Алексея Михайловича и высоко ценила его как писателя, не соглашаясь с общим мнением революционной среды, считавшей его непонятным декадентом. У Сакеров мама познакомилась с М. М. Пришвиным.

В Париже, уже в 1920-х годах, Алексей Михайлович Ремизов, шутя, рассказывал нам, как зимой 1913-го к нему в Петербурге прибегал Пришвин и говорил, задыхаясь, о вечерах в редакции «Северных записок»: «Там зажженный камин, там белые медвежьи шкуры, там Ольга Елисеевна…» А. М., которому очень нравилось редкое отчество мамы, прозвал ее «Лесевна», от слова «лес».

Недели проходили быстро, и маме надо было возвращаться: по многим признакам круг полицейского надзора стал сужаться — к Чацкиным несколько раз наведывался дворник, и мама замечала за собой «провожатых». А в Алассио мы ждали ее — без нее захворал Вадя и все не мог поправиться. Мы все четверо очень скучали по маме; у нас даже образовалась привычка — выбегать на дорогу и смотреть вдаль в сторону городка: не едет ли она на извозчике?

Мама вернулась незадолго до наступления нового, 1914 года. Она привезла всем кучу подарков: русские деревянные изделия, которые продавались в московском кустарном музее, игрушки, книги и сладости — халву, рахат-лукум и клюкву в сахаре. Приезд мамы наполнил дом оживлением и радостью.

Но вскоре обнаружилось, что Вадя серьезно болен; местные врачи не сразу распознали у него туберкулезный процесс. Временами казалось, что наступает выздоровление; он вставал с постели и начинал жить нормально. Затем у него снова поднималась температура, и его опять укладывали.

После путешествия мамы довольно осторожная слежка агентов Охранки за нашим домом явно усилилась. Еще в Феццано нашу семью навещали под тем или иным видом ее представители. Некоторые из них осторожно приближались к няне и заводили с нею «дискретный» разговор о ее «господах». Нянин юмор был неистощим, и после этих «бесед» она смешила весь дом, пересказывая свои ответы:

— Мой барин сродни Столыпину — важные люди…

В Алассио тоже часто появлялись шпики в виде итальянских или русских журналистов. Они проникали в сад сквозь незапертые ворота и старались вступить в разговор с кем-нибудь из домочадцев.

Хуже всего было то, что агенты Охранного отделения проникали в товарищескую среду социалистов. Так, двое из них приехали к нам в Феццано на велосипедах из Кави. Их почти не знали у нас, но встретили сердечно, и они прожили в нашем доме целую неделю. У меня сохранились юмористические фотографии, снятые плохим аппаратом и пожелтевшие от времени: Виктя, Вася Сухомлин и Борис Давыдович Кац встречают усталых путников, поддерживают их под руки и ведут велосипеды. Юрий и Александр одеты в полосатые фуфайки велосипедистов того времени, Александр — в летней полотняной шляпе грибком. После революции, когда были вскрыты архивы Охранки, оказалось, что оба они были на службе тайной полиции.

Незадолго до войны 1914-го Вася Сухомлин, проходя по центру Алассио, заметил за собой слежку. Это повторялось несколько раз, и Вася решил попробовать их снять, и каждый раз, отправляясь в город, он брал с собой фотографический аппарат. И вскоре, заметив двух субъектов, нагло шедших за ним по главной площади, он, резко повернувшись, направил на них аппарат. Один из агентов мгновенно выхватил из кармана револьвер и, угрожая, побежал за Васей. В это время по площади, безлюдной в жаркие часы «сиесты», ехал наш знакомый извозчик по имени Мансуэто — наш большой приятель. Увидев эту сцену, он быстро подъехал к Васе, который успел вскочить в его экипаж. Мансуэто хлестнул лошадь и, свернув в переулок, умчал Васю от разъяренных сыщиков.

Этот случай произвел большое впечатление на жителей Алассио, где и без того создавалось много легенд вокруг нашего дома, служившего приютом русским революционерам, боровшимся с царем.

Вадя не поправлялся, и наша детская жизнь постепенно перешла в его комнату. Мы садились рисовать, читали и занимались играми в карты и шашки у его постели. Днем он лежал в шезлонге на балконе, выходившем на юго-запад, с видом на море и ближние холмы. Так, печально, прошла весна и не принесла улучшения. Иногда вспыхивала надежда на его выздоровление — ему становилось лучше, но болезнь развивалась беспощадно. Вадя лежал, очень похудевший: его темные, задумчивые глаза казались огромными. Он терял силы, но не страдал, продолжал рисовать, писал стихи и много читал.

Затем наступило очень жаркое лето. Ни морские купания, ни дальние прогулки с итальянскими подругами и скачущими собаками — их было теперь три — не привлекали меня и Наташу. Родители приглашали известных русских и иностранных врачей из Парижа и Швейцарии. Приезжал доктор Манухин⁶⁵, лечивший Горького на Капри. Перемена климата была необходима, но состояние Вади уже не позволяло переезда.

Все домашние окружали его постоянной заботой. Тетя Соня из России посылала ему дорогие подарки и книги. Вместе с Наташей мы среза́ли самые красивые розы в саду и ставили их в его комнате. Старая Чечилия, помогавшая няне на кухне, громко вздыхала, вытирая глаза краем синего передника, и говорила нам: «Дети, молитесь Мадонне — на все Ее святая воля. Только Она может помочь вашему брату».

В последние недели Вадиной жизни Виктя был при нем самой преданной и нежной сиделкой и проводил с ним ночи, сидя рядом в кресле, а утром на мраморе ночного столика чернильным фиолетовым карандашом он записывал Вадины сны своим характерным убористым почерком.

Вадя умер 10 июля 1914-го, утром сияющего летнего дня, а 2 августа началась Первая мировая война. Так кончился счастливый, светлый период нашего детства в Италии.

После объявления войны В. М. не хотел оставаться в стороне от общественной жизни и переехал с мамой в Париж, где примкнул к движению, направленному против войны. В 1915 году он принял участие в Циммервальдской конференции⁶⁶ и занял позицию «интернационалиста», в противоположность тем, кого называли «патриотами». Он стоял в центре небольшой группы русских социалистов-единомышленников и издавал небольшую газету против русского самодержавия. Эта группа была совершенно независима от «пораженцев», возглавляемых Лениным и Троцким.

Мы — дети — оставались в Алассио на попечении няни. Вася Сухомлин жил в Милане и часто приезжал к нам. Он сотрудничал в социалистической газете Avanti. Мама и В. М. прожили всю зиму 1914–1915 года в Париже и вернулись к нам только весной. С тех пор Виктя жил в Алассио только наездами. В 1916-м он переехал в Женеву, где редактировал ежемесячник «Жизнь». Мама оставалась с нами подольше, но вскоре уехала к В. М.

В конце 1916 года у моей двоюродной сестры Аси Сухомлиной-Филипченко родился сын Степан⁶⁷. Это был ее второй ребенок: первый умер трех лет от менингита. После рождения Степы у Аси открылся сильный процесс в легких, и мама поехала к ней в деревню Монтекозаро, в провинцию Марке, где ее муж Александр Александрович был местным врачом, обслуживавшим несколько деревень. Мама ухаживала за Асей и ребенком и пробыла с ними больше месяца. Перед прощанием Ал. Ал. стал просить маму «уступить» им на время няню, чтобы она помогла выходить хрупкого мальчика. И мама ему обещала.

Вернувшись домой, она со всей своей горячностью умоляла няню переехать в дом Филипченко и этим спасти больную Асю и ее маленького сына. Няня согласилась и с очень тяжелым чувством покинула наш дом. Навсегда. Я помню, как Виктя при обсуждении этого решения в небольшом мамином кабинете ходил по комнате взад и вперед, как всегда, когда он был озабочен. Он не соглашался с мамой и доказывал ей, что нельзя отпускать няню, ставшую родной в нашей семье. «Няня уже не молодой человек, привязана к нам и детям — как может она уехать и начать новую жизнь, рискуя так же привязаться к новорожденному и тем раздвоить свою жизнь?»

Мы с Наташей в душе соглашались с ним, и у нас было какое-то предчувствие глухой непоправимости этой разлуки с няней. Но нас воспитывали в духе альтруизма, и мне казалось, что нельзя не помочь Асе, и это заглушало непосредственный голос совести. Даша, всегда жертвовавшая собой, тоже не оценила жестокости такой просьбы.

Характерной чертой мамы был неисправимый оптимизм. Богато одаренная природой и судьбой, она считала эти дары естественными и щедро расточала их. Она не умела хранить и беречь. Ей казалось, что можно отдать все и неистощимая судьба одарит ее новыми и новыми сокровищами. Она не жалела уходящего времени, как будто ей предстояло жить сотни лет, а завтрашний день должен быть еще ярче и прекраснее, чем сегодняшний. У нее было большое литературное дарование, но она всегда думала, что успеет сесть за письменный стол позже, потом. А сейчас нужно жить как можно полнее, радоваться солнцу, наслаждаться природой, окружать себя людьми и помогать всем.

От щедрости она согласилась на отъезд няни, не думая, что она жертвует не своим сердцем, а сердцем другого человека.

А няня была одним из драгоценнейших даров, полученных нами в жизни.

Няня уехала. В доме стало грустно, хотя по-прежнему приезжали друзья и подолгу гостили у нас. У нас поселился Вася Сухомлин со своей молодой женой Ниной Артыновой. Постоянное пристанище в нашем доме нашла жена арестованного в России эсера, М. Н. Андреева (по паспорту Верзилова), с сыном Севой возраста Ади, ставшим постоянным товарищем ее игр и занятий. В начале войны у нас жил Прош Перчевич Прошьян⁶⁸, добрый и принципиальный человек, сын известного армянского писателя. Он всецело разделял взгляды Писарева на искусство, и мы с Наташей вели с ним бесконечные споры. В начале революции он примкнул к левым эсерам и резко разошелся с нашей семьей. Он умер в 1919 году, к счастью не дожив до преследований большевиками.

Даша Кронштадтская (Юлия Михайловна Зубелевич), часто гостившая в нашем доме во время войны, стала постоянным членом нашей семьи. По настоянию В. М. Даша написала интересные воспоминания, которые были изданы в Петрограде в 1917 году.

В 1914-м Борис Давидович Кац (Камков) приехал к нам прямо из Германии, где его застала война. Он жил в Гейдельберге, где окончил университет и остался работать в социалистической газете, издаваемой его товарищами немцами. По приезде в Алассио, потрясенный пережитыми днями, он рассказывал нам о поведении своих вчерашних соучеников и товарищей по партии. Как только прогремело объявление войны с Россией, Б. Д. получил распоряжение немедленно покинуть территорию Германии. Он бросился к своим друзьям и просил их, одного за другим, помочь ему отсрочить отъезд на несколько часов и дать немного денег на дорогу, но все двери захлопнулись перед ним. Его товарищи как один ответили ему, что они прежде всего немцы, а не социалисты и видят в нем русского — врага своей родины. Борис Давидович был в гневе и негодовал против немецкого милитаризма своих бывших товарищей, ставших сразу шовинистами, и против Германии в целом. В беседах с В. М. и Васей он постепенно успокоился и занял вместе с ними позицию интернационалиста. В 1916 году, прожив несколько месяцев в Алассио, он, простившись со всеми, переехал в Швецию и оттуда нелегально проник в Россию с заданием партии.

Мы жили очень бедно. Регулярный заработок В. М. за статьи в толстых журналах почти прекратился. Дача была заложена. Нам помогал огород, и мы перешли на «натуральное хозяйство», довольствуясь овощами, и приносили в жертву одного за другим няниных кроликов. Небольших денег, которые получались из редакций, и маленьких сумм, посылаемых Верзиловой родственниками, едва хватало на покупку оливкового масла, мыла и пайкового сахара, выдаваемого во время войны по карточкам. Я и сестры очень выросли — надо было удлинять все платья и пальто, пришивая к ним, более или менее удачно, куски материи другого цвета. Художественная штопка Даши спасала проношенные на локтях рукава. Пришлось искать средств для жизни, но что можно было делать в итальянском городке? Даше удалось получить несколько дежурств в местном госпитале, заменяя помощницу сестры.

Перед Рождеством мы с Наташей, очень ловкие в ручном труде, с помощью старых женщин стали делать на продажу игрушки — мягких матерчатых зверей: зайчиков и собачек из белой бумазеи, набитых стружками и опилками. Мы увлеклись, и мне удалось сделать замечательную саламандру из куска оранжевого бархата, украшенного черными пятнами; Наташа смастерила художественного тюленя, а мама сшила бобра из темно-коричневого плюша. Из обрезков шелка мы наловчились делать бабочек, разрисовывая им крылья акварелью. Таким образом мы заработали немного денег перед Рождеством.

Особенно трудной была последняя, очень холодная зима 1916–1917 года. Вся наша общая жизнь сосредоточилась в столовой, где для тепла постелили на пол коврики и лишние одеяла в доме. На ночь мы завешивали окна покрывалами от диванов: затемнение стало обязательным. Шла война, и в заливе Алассио немецкой подводной лодкой был потоплен большой пароход. А наш дом, стоящий отдельно на холме, издали светился как маяк.

В столовой по вечерам собирались все обитатели дома. Взрослые читали, мы с Наташей занимались русской словесностью с мамой; математику и анатомию мы проходили с Дашей по учебнику. Адя и Сева, сын М. Н. Андреевой, готовили заданные им уроки. Когда они уходили спать, вечер заканчивался чтением вслух. На ночь, когда хватало дров на согревание воды, каждый брал с собой в постель горячую бутылку — верхние неотопленные комнаты казались ледяными.

В это военное время к нам наезжал и подолгу гостил писатель Иван Егорович Вольный⁶⁹, эсер, автор талантливой книги о своем детстве в деревне. Он жил на острове Капри в окружении М. Горького. Это был еще молодой человек, с очень русским лицом, темными волосами и рыжеватыми усами. Казалось, ему хорошо было в нашем доме. Мы с Наташей, тогда нам было по двенадцати лет, дружили с ним, и он любил балагурить с нами, оживляя свою речь крестьянскими выражениями. Наша семья делилась с ним «единственным блюдом», которым довольствовались в те дни крайней бедности на обед: это был салат из помидоров и лука с каплей оливкового масла, вареный картофель или греческий соус из баклажан, который отлично готовила мама. Няни уже не было с нами.

Иван Егорович вел длинные разговоры с Дашей, пытаясь с нею разрешить свои домашние проблемы: он хотел развестись с женой. Даша, ездившая часто на Капри, знала ее и их маленького сына Илью. Даша очень огорчалась, ее тяготили эти разговоры. Иван Егорович казался ей не совсем чистопробным человеком, запутавшимся в своих личных делах. В ней боролись ее прямолинейность с прирожденной мягкостью. Вследствие этих разговоров, после отъезда И. Е., Даша получила от него письмо, в которой он сравнил ее беседу с лекарством: очищает, но остаешься больным. Грубость этого послания поразила Дашу.

В последний раз я видела Ивана Вольного летом 1918 года в деревне Гусёлки, около Саратова. Он приехал к В. М. за советом и инструкциями перед отъездом в Самару с партийным поручением. Он держал себя как друг и сердечно простился со всеми нами.

В 1920-м, отрекаясь от своего прошлого — деятельности члена партии с.-р. — и оправдывая себя перед Максимом Горьким, Иван Вольный в письмах к нему и в своих писаниях очень плохо отзывается о Викторе Чернове и о нашем доме.

На Лазурном побережье весна начинается рано, и в конце февраля в нашем саду на грядке цвели фиалки и распустились нарциссы.

Во время войны русские газеты доходили до нас с опозданием, и о русской революции мы узнали из итальянских газет. Известия были радостными: насчитывалось не много жертв. И вся демократическая Европа ликовала: рухнуло самодержавие, в течение веков подавлявшее русский народ.

Осуществилось то, чего так ждали, за что погибло много друзей нашей семьи и за что боролись все обитатели нашего дома. Казалось: «взошла она, заря пленительного счастья» и мы вернемся в свободную Россию. Ни у кого не возникало ни малейшего сомнения в том, что надо немедленно ехать, несмотря на все трудности и опасности путешествия во время войны.

В. М. приехал ненадолго в Алассио из Парижа. Было решено, что он выедет первый через Париж, Лондон и Скандинавию и будет ждать нас в Петрограде. А мама распорядится относительно дома, соберет вещи и выедет с нами вслед тем же путем. После его отъезда начались сборы. Дом был сдан через агентство итальянской семье из Генуи. И мы начали укладывать вещи на дорогу. М. Н. Андреева с Севой выехали вперед. А Даша сопутствовала нам.

Мы отдали знакомым итальянцам нашу молодую собаку; старшие — Пиччи и Нелло — умерли от старости незадолго перед тем, одна за другой. Мама была в приподнятом настроении и говорила нам о будущем, которое открывалось перед нами. Как интересно будет мне и Наташе учиться в русской гимназии!

Несмотря на общее радостное возбуждение и на захватывающее путешествие, которое нам предстояло совершить, у меня сжималось сердце при мысли о расставании со всем, что я так любила. Мама уговаривала меня, обещая, что мы скоро вернемся, но мне казалось, что мы уезжаем навсегда.

Весной 1917 года мы с мамой ехали в Россию из Италии, где на итальянском Лазурном побережье прожили семь лет. В. М. выехал раньше нас, еще в апреле, на одном из первых пароходов с русскими эмигрантами, возвращавшимися на родину. Вскоре по приезде он был назначен министром земледелия во Временном правительстве⁷⁰. Он ждал нас в Петрограде.

Из Италии мы поехали в Швейцарию, где в Цюрихе собиралась группа русских эмигрантов, стремившихся вернуться в Россию. Я помню, как в комнате нашего пансиона австрийский социалист Адлер⁷¹ уговаривал маму, жену министра земледелия, ехать в запломбированном вагоне через Германию тем же поездом, которым, может быть, ехал Ленин. «Этим вы покажете, — говорил он, — пример другим эмигрантам. Социалисты не должны считаться с империалистической войной — она их не касается». Адлер очень горячо доказывал это маме и предупреждал ее, что морской путь опасен — Северное море минировано немцами, неужели мама возьмет на себя риск ехать на пароходе с тремя дочерьми? Genosse Tchernoff тоже интернационалист и циммервальдец, и доводы его, Адлера, совпадают со взглядами русского левого социалиста. Он, однако, не убедил маму ехать через Германию, и мы присоединились к группе, направлявшейся в Петроград через Париж, Лондон, Норвегию, Швецию и Финляндию.

Путь был действительно небезопасным: один из пароходов с русскими эмигрантами был потоплен немецкой подвод-ной лодкой. В. М. первоначально получил билет именно на этот пароход, но он уступил старшему товарищу, заслуженному революционеру Карповичу⁷². Карпович погиб. Спасательных лодок не хватило на всех пассажиров. Об ужасной смерти утопающих мне рассказывал очевидец — с.-р. Ив. Ив. Яковлев, ехавший на этом пароходе. Он сидел в переполненной людьми лодке — ее борта едва возвышались над водой — и видел, как матросы били веслами плывущих пассажиров, пытавшихся влезть в лодку.

В 1916 году в Париже мама познакомилась и подружилась со своей сверстницей Идой Самойловной Сермус-Педдер. Эстонка по происхождению, в молодости она вступила в партию большевиков. Она вышла замуж за скрипача Сермуса⁷³, тоже эстонца, и они вместе эмигрировали и жили в Париже в эстонской колонии среди художников и богемы.

Вскоре после русской революции И. С. записалась в группу парижских эмигрантов, возвращающихся в Россию. Ее муж давал ряд концертов в Лондоне, и она должна была встретить его там, чтобы вместе продолжать путешествие.

В Париже выяснилось, что мы записаны в ту же самую группу возвращающихся в Россию. И когда мы приехали в Лондон, организаторы репатриации поместили нас в один и тот же недорогой пансион.

Незадолго до нашего отъезда И. С. постучала в наш номер. Лицо ее было заплакано, по щекам текли слезы, размазывая черную краску сильно подведенных глаз. Ее светлые волосы, обыкновенно завитые в крупные локоны, жалобно свисали вдоль лица неровными обожженными прядями. И. С. была довольно высокая и худая — она гордилась своей «декадентской» фигурой и охотно сравнивала себя с портретом Иды Рубинштейн Серова. По знаку мамы мы, девочки, ушли из комнаты и спустились в гостиную.

И. С. рассказала маме, что ее муж оставил ее и, не предупредив даже письмом, женился на англичанке. Она была в отчаянии, рыдала, говорила о самоубийстве и о том, что ее жизнь кончилась именно тогда, когда для других открывается будущее в России. Мама утешала ее как могла и старалась успокоить. Вечером пришел Сермус и уже при нас умолял маму не оставлять Иду и взять ее с нами в Россию. Там она найдет своих прежних друзей и товарищей по партии и постепенно втянется в жизнь. Мама, горячая и отзывчивая, обещала ему позаботиться об И. С. и просто взяла ее в нашу семью.

Я помню последний вечер в Лондоне. Сермус пришел проститься с Идой Самойловной и мамой. Он казался несчастным, и лицо его было серым. В потертой гостиной отеля с линялыми креслами в присутствии пожилых англичанок, живших в пансионе, он до поздней ночи играл на своем дивном Страдивариусе. И с того времени И. С. стала нашей постоянной спутницей.

По приезде в Петроград Ида Самойловна не сделала никаких усилий, чтобы найти своих прежних друзей и товарищей по партии большевиков или устроиться самостоятельно. Она продолжала пассивно оставаться с нами, как бы приткнувшись к нашей бездомной и неустроенной жизни. Сначала мама считала естественным поддерживать ее, затем это стало привычным, и у мамы не хватало характера сказать Иде, что пора самой стать на ноги и жить отдельно. Так она постепенно стала считаться членом нашей семьи и сопровождала нас и Виктора Михайловича во всех наших скитаниях в течение двух лет. Осенью 1919 года Ида Самойловна переехала вместе с нами в нашу единственную комнату у Яузских ворот в Москве и продолжала жить в нашей семье.

В Лондоне мы прожили больше двух недель. С нами ехал мой двоюродный брат Василий Васильевич Сухомлин с женой. Он был сыном народовольца Василия Ивановича Сухомлина — единоутробного брата мамы. Их мать, моя бабушка, Мария Михайловна Савинова была замужем первым браком за И. Сухомлиным, вторым — за писателем Елисеем Яковлевичем Колбасиным, отцом мамы. Еще к нашей группе присоединился Евгений Цивин⁷⁴ — молодой человек, лечившийся от туберкулеза в Давосе, близкий по убеждениям к партии эсеров. Будучи человеком состоятельным, он жертвовал деньги на партию с.-р., принимая ее программу.

Среди эмигрантов, ехавших с нами, мама была знакома с профессором С. Карцевским⁷⁵, который преподавал русскую филологию и литературу в Женевском университете. С ним ехала маленькая девочка Светлана. Мне запомнилась его высокая фигура и изящные манеры. В Лондоне он попросил маму помочь ему купить нарядные туфельки для его дочери.

Опасаясь немецкого шпионажа, английские власти до последнего дня скрывали дату отплытия парохода — никто не знал, когда и из какого порта он отойдет, и не сообщали его названия.

Был июнь. Погода стояла прекрасная. Мы с Наташей гуляли по Лондону и много времени проводили вдвоем или с Адей в Национальной галерее. В Британском музее все ценное — античные статуи и барельефы — было убрано и перенесено в подвальные хранилища из опасения воздушных налетов и бомбардировок, но в Национальной галерее по-прежнему все картины висели на своих местах.

Наконец нашей группе дали знать, что завтра утром мы уезжаем из Лондона в неизвестном направлении.

На другой день мы доехали до шотландского порта Абердин и ночью, при потушенных огнях, погрузились на пароход, который отплыл только перед рассветом.

В нашей группе ехал И. Г. Эренбург, еще молодой, тяжелый, с длинными нечесаными волосами по самые плечи и закутанный в темно-зеленый плед. Впоследствии он описал это путешествие в своих мемуарах. При встрече в 1962 году мы вместе вспоминали один из эпизодов переезда. На нашем пароходе ехал эстонский художник по имени Рудди — он был знакомым Иды Самойловны. Совсем небогатый, он все же купил себе специально изобретенный непромокаемый надувной костюм, способный продержать человека несколько суток на поверхности воды. Рудди в предвидении опасности все время ходил по палубе, облаченный в это чудно́е серо-зеленое одеяние.

На пароходе было тревожно: всем пассажирам были выданы спасательные пояса и номера на соответствующие лодки на случай, если пароход заденет мину. Во время путешествия каждый смотрел, не покажется ли где-нибудь среди высоких волн угрожающий перископ. Несколько раз возникала общая паника, и все бросались к нумерованным лодкам.

Какой-то богатый делец, датчанин или норвежец, предложил Рудди большие деньги за его надувной костюм и по мере путешествия постепенно набавлял цену. Но Рудди не соглашался до той самой минуты, когда на горизонте появилась узкая полоска берега. Однако покупатель, успокоенный видом уже недалекой земли, сразу отступил и независимо шагал по палубе, заложив руки за спину. А бедный художник не мог себе простить, что отказался от крупной суммы денег из-за опасности, которая теперь уже казалась ему призрачной.

В больших многоместных каютах третьего класса, отведенных для русских эмигрантов в самом нижнем ярусе парохода, было очень душно, а погода стояла хорошая, хотя и прохладная. Мы с мамой сразу же решили спать на палубе, кутаясь в одеяла и пальто. Горячей пищи, кроме ужасного чая с молоком, наливаемого в эмалированные кружки, — не полагалось. Всем пассажирам этого класса были розданы «куковские корзины» (вероятно, по имени пароходного агентства). В них были сухая и жирная колбаса, шоколад худшего сорта, хлеб и сыр и какие-то «морские» бисквиты, до того твердые, что даже я и Наташа, славившиеся здоровыми и крепкими зубами, не могли их разгрызть. От этой «куковской» пищи пересыхало горло, мучила жажда, и разливаемый в трюме чай казался менее противным.

Но все это было неважно: мы ехали по морю при ярком солнце — чайки белым облаком сопровождали пароход; вечером, лёжа на одеялах, мы любовались закатом, отражавшимся бронзовой полосой, которая протягивалась от сверкающего низкого солнца до самого парохода. Нас ждала новая незнакомая жизнь в большом городе, мы будем учиться среди сверстников. Это волновало, радовало и немного пугало меня, привыкшую к спокойной жизни на вилле в Италии у моря, где было так много лирики, красоты и созерцательной поэзии. Там мы были очень далеки от живой жизни и событий современности. Я и сестры учились дома, и у нас не было школьных товарищей наших лет.

Мне запомнился приезд в Берген — маленький порт, сверкающий чистотой и пропитанный запахом моря. В порту и на улицах стояли новые бочки из светлого дерева, наполненные свежей серебристой или копченой медно-золотой рыбой. Возле них лежали аккуратно сложенные рыболовные снасти и свернутые канаты. Это были последние числа июня, белые ночи еще не кончились, и было совсем светло, когда мы ехали ночным поездом из Осло (Христиания) в Стокгольм, где мы провели сутки. Затем наш путь лежал через Финляндию — Гаппаранду и Торнео.

В поезде кто-то сказал нам, что в Петрограде неблагополучно (это было 3 июля⁷⁶): большевики сделали попытку восстания и хотели арестовать Чернова[17]. Несмотря на то что рассказчик уверял, что все успокоилось, мы были очень встревожены.

В Петроград мы приехали вечером. В. М. встретил нас; он сильно охрип и с трудом мог говорить.

— Это наша общая министерская болезнь, — прошептал он. — Слишком много приходится выступать, произносить речи и спорить.

Мы сели в большую министерскую машину — кажется, это был единственный раз, и мы больше ею никогда не пользовались — и поехали по улицам Петрограда. Мы медленно ехали мимо Дворцовой площади, «сторожевых львов» и набережными до дворца великого князя Андрея Владимировича на Галерной улице[18]. В этом дворце помещались «штаб» партии с.-р. и редакция газеты «Дело народа». Там же В. М. принимал делегатов по делам Министерства земледелия.

В. М. провел нас через парадный ход: широкая мраморная лестница вела наверх, по сторонам ее стояли чучела темно-бурых медведей. Белые стены были украшены золотыми лепными узорами и охотничьими трофеями великого князя. Нас встретил высокий, довольно хмурый дворецкий с черными усами, из прежних служащих дворца; он называл себя «вахтером».

— Жена и детки господина министра… — И он проводил нас наверх в две более скромные комнаты, отведенные для нашей семьи.

Впоследствии Наташа и я старались разговориться с ним и узнать его отношение к революции. Но он никак не высказывался, как будто ему все равно, кому служить во дворце, к которому он привык.

Родители поместились в одной из спален, положив Адю на диванчик. А мы с Наташей и И. С. легли втроем на одну широкую кровать.

Ида Самойловна продолжала плакать, повторяя, что она одна, никому не нужна и жизнь для нее кончена. Мама уговаривала ее, заботилась о ней, стараясь ее уверить, что она будет незаменимым секретарем для В. М. и ее присутствие в нашей семье совершенно необходимо. Наташа, Адя и я жалели ее, как всякого человека, переживающего горе. Она была жалобно ласкова с нами. Мы считали ее жизнь в нашей семье временной. Хотя мы и привыкли к присутствию чужих людей в нашем доме, но мы всегда мечтали о более тесной жизни с родителями, без посторонних. Но время шло, и она так и оставалась с нами, хотя это было неудобно, нелепо и, вероятно, со стороны производило нехорошее впечатление: слишком много женщин окружало В. М.

Так началась наша жизнь в Петербурге — безалаберная, неуютная и интересная. Я и сестры рассматривали дворец, проходили через парадные залы, золоченые будуары c мебелью разных стилей — мавританскими, ампир или Людовика XV — и гуляли по длинным галереям с зеркальными окнами, выходившими на набережную Невы, прекрасную при дневном и ночном освещении.

Быт нашей семьи был не устроен. Кухни помещались в подвальных этажах дворца, мы ели всухомятку, в самые неурочные часы. Раза два в день можно было получить чай — его устраивали для комитета партии с.-р. Несколько пожилых дам, опекавших быт В. М. в отсутствие мамы, встретили нас недружелюбно и старались отстранить маму от партийной работы. Среди них самой властной была Елена Аркадьевна (фамилию ее я не помню), маленькая женщина с белоснежными волосами.

Вокруг В. М. толпилось множество народа. Постоянно приходили люди по делам министерства; происходили заседания по подготовке выборов в Учредительное собрание; приезжали делегаты от крестьян из провинции и ходоки из дальних деревень. Много было и неизбежных просителей со всевозможными, часто нелепыми ходатайствами: об освобождении от военной службы, о сохранении имений помещиков от реквизиций (иногда сопровождаемые угрозами), от людей, желающих получить земельные наделы. Мама принимала этих людей, стараясь разобраться и отделить серьезные просьбы от несостоятельных и вздорных.

Мы с сестрами ходили по улицам Петербурга, открывая новые места и узнавая уже знакомые по литературе, иллюстрациям и старинным гравюрам. Дни стояли солнечные, но солнце нам казалось туманным и бледным после ослепительно яркого, к которому мы привыкли в Италии.

Настроение улиц было тревожным — повсюду чувствовалась глухая угроза. Уличные митинги продолжались, хотя первый радостный подъем кончился. Большие группы людей собирались то там, то здесь на углах улиц, площадях и скверах. Особенно многочисленны бывали митинги на Марсовом поле, в те годы бывшем огромным немощеным пустырем. Ораторы стояли на случайных, наскоро сбитых из досок эстрадах, на бочках, повернутых днищем вверх, и обращались к толпе с импровизированными речами. Меня смущало выражение лиц, собиравшихся вокруг: угрюмое, недоверчивое, настороженное. Послушав оратора, люди молча расходились.

Мне запомнился однорукий военный, который, стоя на шаткой трибуне, бил себя в грудь единственной рукой и громко кричал, что он был на фронте (он произносил «на фллонте») и снова вернется на фронт; он призывал народ продолжать войну против Германии. Окружавшие его слушатели угрюмо уставились в мостовую и постепенно рассеивались.

Около булочных и продовольственных магазинов стояли длинные очереди. Меня удивили русские ярко-синие вывески с наивно выписанными на них продуктами: золотистыми хлебами, кренделем, розовым окороком и молочной бутылкой. Как они отличались от больших заграничных витрин!

После Европы и даже небогатой Италии нас поразила бедность одежды жителей Петербурга. Эти люди с печальными и озабоченными лицами были совсем не похожи на тот «революционный народ», который рисовало мое воображение подростка, когда я читала заголовки и текст иностранных и русских газет, доходивших до Алассио в дни революции. Везде чувствовалось недоверие; уличные ораторы и газеты всех направлений предостерегали против измены — справа, слева, на фронте и при разделе земли.

Видно было, что мама, хотя она и не хотела открыто соглашаться с нами, когда мы делились с нею своими впечатлениями, была сама в тревоге о том, какой оборот примет революция. В. М., однако, не терял оптимизма, и когда изредка удавалось видеть его между заседаниями министерств и партийными собраниями, он успокаивал нас, говоря, что все решит Учредительное собрание. А по всему видно, что эсеры получат несомненное большинство.

Мы уже прожили несколько недель в Петрограде летом 1917 года, когда приехала наша няня, сопровождавшая двоюродную сестру Асю с маленьким сыном. Они ехали в Киев к Сухомлиным. Перед отъездом на Украину няня хотела проведать свою семью в Новгородской губернии. И она предложила нам поехать вслед за нею и погостить у нее в деревне — это была ее давняя заветная мечта. Сколько раз она описывала нам свои родные места, представляя себе, как мы будем вместе ходить по грибы и ягоды.

Мама согласилась — ей представлялся случай побывать в провинции, присмотреться к тому, что происходит в деревне, и дать себе отчет о настроениях крестьян.

По бывшей Николаевской дороге мы к вечеру доехали до станции Окуловка. Там надо было переночевать и утром найти лошадь и телегу до деревни Вельигоры. Помню большую темноватую комнату с деревянными скамьями вдоль стен. Мы устроились в одном из углов, подстелив на доски одеяла и пальто. Но как только потушили керосиновую лампу, на нас напало множество клопов. И хоть мама вовсе не ложилась, а зажгла свет и простояла всю ночь, снимая с нас вылезавших отовсюду клопов, к утру мы были ужасно искусаны и даже лица у нас сильно припухли.

После долгих поисков и переговоров мама сговорилась с крестьянином, взявшимся довезти нас. Дело было нелегким — в деревне летом трудно найти свободную лошадь.

Был чудесный день середины августа. Мы ехали на трясучей телеге вдоль полей, мягких холмов и озер Новгородской области, известной своей красотой. По берегам небольших озер и прудов были рассыпаны дома деревень и сел. На возвышенностях, отражаясь в воде, стояли белые церкви со светло-зелеными или ярко-синими куполами, усеянными золотыми звездами. Изредка попадались усадьбы — дома, украшенные колоннами, среди садов и старых деревьев. Жатва еще не кончилась, и везде на полях были видны запряженные лошади и группы жнецов. Особенно ясно вырисовывались их силуэты на горизонте, против солнца. Поля покрывались снопами, пахло зерном и нагретой соломой.

Возница объяснил нам, что в этой части губернии крестьяне считались «государственными» и не принадлежали помещикам. А необъятные просторы полей и лугов, по которым мы ехали, были владениями семьи Рябушинских. Мы остановились на краю поля позавтракать. Я очень смутилась, когда крестьянин отказался от крутых яиц и творога, которые мы ему предложили, — день был постный.

Солнце уже зашло, когда, проехав Локотско, мы начали подниматься к Вельигорам — великим горам — склон был действительно крутой. Стало уже совсем темно, телега с трудом продвигалась по невообразимой дороге — колеса увязали до половины в глубоких колеях. Мы спрыгнули с телеги и шли рядом, а крестьянин толкал сзади колеса, то одно, то другое. В самых непроезжих местах встречались наскоро брошенные настилки: несколько тонких неотесанных стволов.

Когда мы добрались до деревни, нянины родственники и соседи вышли нас встречать с фонарями. Кто-то из них пригласил нашего возницу к себе домой ночевать. А нас няня повела к своей подруге детства — Аннушке. Эту Аннушку я помнила с младенчества. В Петербурге няня приводила меня и Наташу к ней в гости — к своей «землячке».

Это странное, немного страшное слово соединяло для меня понятие о земле — «мать сыра земля», как пелось в няниной грустной песне, — и круглое, похожее на яблочко, лицо Аннушки в белой косынке. В ее чердачной комнате стоял маленький, обитый жестью сундук, покрытый платком с яркими розами на черном фоне. Для меня в детстве за границей эта нянина землячка была как бы символом простонародной ласковой России.

При свете небольшой керосиновой лампы мы устроились на ночлег. Новая, только что сложенная, пахнущая свежей сосной изба была еще совсем пустая. В ней стояла только железная кровать, покрытая красным стеганым одеялом и аккуратно положенной горкой подушек с маленькой думкой наверху. Настоящая кровать была большой редкостью в Вельигорах — Аннушка заработала ее за долгие годы службы в городе. В избах спали на твердых лавках или на полу, подстелив старые одеяла и тулупы, без простынь. Мама и Адя легли на кровать, а мы с Наташей — на деревянные лавки, приделанные к стенам.

Утром мы с мамой вышли осматривать окрестности. Деревня была расположена на берегу маленького озера, и дома отражались в нем. Дальше, куда хватало глаз, высился густой темный бор.

Изба няниной семьи была старой и небогатой. На пороге стояла нянина мать — высокая худая женщина в белом платке до бровей. Она радушно приветствовала нас. Движения ее были неторопливы и степенны. Рядом с ней стояла ее дочь Поля, беременная на сносях. Вокруг нее бегало много маленьких детей: мальчики в одних рубашонках, а девочки одетые как взрослые, в кофты навыпуск и длинные, до полу, юбки с воланами из застиранного розового ситца. Все бегали босиком. Муж Поли был на войне, и они всё не могли дождаться его возвращения. Нянин приемный отец давно умер, и других мужчин в доме не было — с хозяйством справлялись одни женщины.

Указывая на ребят, Поля сказала: «Всё картошку едят, вот и животы у них пухлые».

Нас очень поразила крайняя бедность быта, но вместе с тем и строгий, благообразный уклад жизни и степенные манеры крестьян. Их воспитанность, конечно, отличалась от вежливости образованных людей: в ее основе лежала собственная, выработанная веками культура.

Внутри избы стены были бревенчатые, в углу на полочке стояли иконы и висели белые вышитые полотенца. Нянина мать пододвинула к окну выскобленный добела стол и, усадив нас, угощала ухой и запеченной с молоком яичницей — драчёной. Я в первый раз видела крестьянскую глиняную печь. Ловко управляясь с ухватом, Поля ставила в нее и вынимала пузатые чугунные горшки и черный хлеб.

Няня радовалась — наконец-то мы были в гостях в ее родном доме. После обеда мы пошли с нею в лес. Среди высочайших сосен на полянке, куда достигало солнце, мы набрали поспевавших ягод брусники и черники.

В деревне поражало отсутствие молодых и крепких мужчин: кроме пожилых, встречались только вернувшиеся с фронта раненые — некоторые на костылях или с перевязанным лбом или рукой. Другие — угрюмые и не вступавшие в разговор, — вероятно, были дезертирами, бежавшими с фронта. В первый же вечер в няниной избе собрались крестьяне. Они обращались к маме с вопросами, больше всего их волновавшими. На этом импровизированном митинге мы познакомились с общим настроением деревни. Оно было менее напряженным, чем в Петербурге, и казалось выжидательным. Ждали раздела земли. Когда же откроется Учредительное собрание? Но больше всего хотели окончания войны и возвращения мужчин с фронта.

В день Успения мы пошли в соседнее село, где каждый год устраивали «гулянье» в честь праздника. Со всех окрестностей собирался народ, особенно молодежь. Все были принаряжены. Старшие люди медленно прохаживались мимо церкви и по зеленому склону холма. На площади стояли лотки — продавали подсолнечные семечки, мелкие орехи и дешевые крашеные конфеты.

Девушки держались все вместе, гурьбой, в ярких головных платках и пестрых красочных платьях и юбках до полу. Несмотря на жаркий день и безоблачное небо, у местных франтих были для шику надеты черные, блестящие на солнце резиновые калоши. Парни в сатиновых ярко-розовых или красных рубашках с накинутыми на плечи пиджаками собирались отдельно и ходили вокруг девушек, задевая их шутками и остротами. Под треньканье гармошки, взвизгивая, они сыпали частушками. Девушки смеялись, закрывая рот рукой или уголком платка, и молча сплевывали шелуху подсолнечных семечек.

Через несколько дней пожилой крестьянин, Аннушкин знакомый, согласился повезти маму в село, где находился местный комитет партии с.-р. Мама отсутствовала несколько дней и вернулась взволнованная. Она рассказывала нам, как хорошо ее встретили партийные товарищи. Они устроили ей поездку по окрестностям. Мама несколько раз выступала на митингах и собраниях. Она описала нам, как они проехали мимо усадьбы, которая была сожжена накануне; на пожарище еще тлели угли. Произошел быстрый самосуд: среди крестьян распространился слух, будто бы владелец имения поспешил продать его иностранцу до начала раздела земли. Гневная толпа крестьян ворвалась в дом, выломав двери, выбила окна и сбросила мебель с террасы. Затем был пущен огонь, и спрятавшийся в подвале управляющий сгорел среди общего пожара.

Это было не грабежом, а местью и уничтожением. Местный крестьянин, везший маму, не одобрял такого разрушения народного достояния и больше всего сокрушался из-за загубленного сада. Сколько лет надо растить яблоки и груши, чтобы они начали давать плоды? И смерть управляющего ему представлялась преступным самоуправством.

Мама слышала и о других случаях расправ и разгромов с пожарами: пускали красного петуха. На деревенских сходках и митингах выступали неизвестно откуда взявшиеся подстрекатели, говорившие о неутолимом гневе крестьян и заслуженной мести эксплуататорам.

К счастью, вокруг села Локотско и окружавших его деревень не было богатых усадеб и поместий — и за месяц нашей жизни все оставалось спокойным.

Незадолго до нашего отъезда няня предложила нам пойти с нею в дальнее село на берегу большого озера, где жила ее младшая сестра Надя с сыном Федей тринадцати лет. Надя рано овдовела, и они остались вдвоем.

Мы долго шли вдоль леса и лугов и замерли в восхищении, дойдя до широкого тихого озера, открывшегося внезапно перед нами. Я почувствовала радость узнавания, как будто я уже видела его — может быть, на картине Левитана «Над вечным покоем»? На берегу стояли лодки, были разложены сети и морды[19]. Пахло свежей пресноводной рыбой. Надя жила в чистой и благоустроенной избе. Она была ткачихой и вышивальщицей, известной на весь округ.

Она сам ткала и белила тонкое полотно и вышивала полотенца старинным филейным и ажурным швом, работая на заказ. Рыженький Федя, с веснушками вокруг голубых глаз, — кроткий и ласковый — помогал ей в домашней работе и вышивал не хуже ее. С первого взгляда было видно, какая удивительная любовь связывает мать и сына. Когда Федя вышел за чем-то из комнаты, Надя сказала, хваля его: «Он и по хозяйству, и дров нарубить, и с коровой, и воды наносит. Ну а когда может — на озеро, рыбу удить, не удержишь. Вот только мальчишки дразнят его, что он сидит с иглой за пяльцами, как девчонка».

Мама заказала Наде несколько полотенец, украшенных старинной строчкой, и белое платье и оставила ей задаток. Надя успела исполнить заказ и прислать его нам в Москву до того, как разразилась буря, — до разгона Учредительного собрания. А мама не успела послать ей деньги. В разгар переворота, при нелегальной жизни, нам не представилось возможности вернуть Наде долг. У меня сохранился кусочек белого полотна с шитой сквозной мережкой — память о тихой жизни Нади и ее мальчика с веснушками.

В начале сентября мама вернулась в Петроград. Приближалась осень, и мама с Виктей решили, что на некоторое время останутся в Петрограде, а мы — дети — пойдем в школу в Москве, где климат был помягче и политическая атмосфера была не такой напряженной. Друзья наняли для нас квартиру в Нащокинском переулке около Арбата и записали нас в гимназию Поповой.

За нами в деревню приехала Ида Самойловна, мама поручила ей повезти нас прямо в Москву. Было грустно прощаться с няней — надолго ли? Но кто мог подумать, что мы с нею расстаемся навсегда?

Мы приехали в Москву рано утром. На извозчике от вокзала до арбатского переулка я смотрела во все глаза — Москва! Меня поразили маленькие деревянные дома и палисадники наряду с большими городскими зданиями, электрические трамваи, перегонявшие лошадок, впряженных в крестьянские телеги, женщины в платках, мужчины в армяках, наряду с горожанами, одетыми по-европейски, множество церквей, их яркие купола и частый перезвон колоколов.

В нашей квартире, где из окон был виден храм Христа Спасителя, стояла только самая необходимая мебель — надо было ее обжить. Скоро начиналось учение в гимназии. Было решено, что мама вернется в Петроград, a мы останемся с Идой Самойловной. Мама обещала навестить нас в октябре и затем взять нас в Петроград на рождественские каникулы.

И. С., однако, отказалась остаться с нами — ее тянуло в Петроград. Помимо мамы и В. М., она дружила с женой Луначарского и через них, по ее словам, надеялась найти себе место в жизни. Тогда мама обратилась к знакомой нам по Алассио Дуне Мосоловой, которая в довоенные годы служила бонной в не революционной семье Разорёновых, поселившейся в Алассио. Жители нашей виллы подружились с ними. Мама обратила внимание на способности молодой Дуни и на ее желание учиться и предложила давать ей уроки русского языка и истории. Владимир Михайлович, брат Викти, занимался с ней математикой. Дуня была крестьянкой из деревни Ронское, возле Осташкова, и приехала в Москву для заработка. Там она поступила к Разорёновым. Вернувшись в Россию, она продолжила учение и кончила прогимназию.

Дуня охотно согласилась взять на себя все заботы о нас и вести наше хозяйство. Она спросила маминого согласия выписать из деревни ее младшую сестру Фросю, хорошенькую, тонкую девушку с веснушками и ярко-рыжими волосами. Фрося никогда не бывала в городе. И она вскоре приехала, радостная и немного испуганная большим городом.

Все было для нас ново. Мы с Наташей поступили в 5-й класс передовой гимназии Поповой, находившейся на Крестовоздвиженской улице, недалеко от Александровского военного училища⁷⁸⁷⁹. Мы ходили пешком и отводили Адю в приготовительный класс. Наша подготовка с непрофессиональными учителями — политическими эмигрантами, жившими на нашей даче, — оказалась довольно основательной, за исключением тех предметов, которые мы не изучали за неимением учебников. Во время войны стало трудно выписывать книги из России. И нам надо было подогнать географию и физику.

Наша гимназия считалась передовой — дух ее был свободный, основанный на взаимоуважении, а не на внешней дисциплине, и учащиеся гордились доверием, которым они пользовались со стороны педагогов. Учение было совместным — «поповцы» очень ценили эту сторону воспитания: среди мальчиков и девочек установились товарищеские отношения, и не было заметно никаких ухаживаний или манерничанья, а попытки флирта безжалостно высмеивались. Их называли «пошлостью». Педагогический совет гимназии старался провести в классах «самоуправление» — каждый класс избирал двух старост, которые присутствовали при собраниях педагогов и могли участвовать в обсуждениях.

Наташа и я быстро освоились в гимназии, и на второй месяц мы обе были выбраны старостами. После нашей уединенной и созерцательной жизни в Алассио мы в первый раз очутились среди сверстников, и этот живой молодой мир был нов для нас. Мы обе учились не только с интересом, но и с жадностью. Нам непривычно было заниматься в классе: все предметы усваивались легко. С одноклассниками мы ходили на лекции и в театр — они доставали билеты для нас, «новеньких». Мы даже успели записаться в художественную студию Натальи Гончаровой.

Анна Евгеньевна, преподавательница русского языка, была нашей классной наставницей. Мы проходили древнюю письменность, но она любила на уроках касаться и более современной литературы. В нашем классе, как и во всех школах того времени, были учителя с острой бородкой, по прозванию «козлы» — такими оказались профессора математики и физики. Закон Божий считался необязательным предметом, но его преподавал известный Сергей Соловьев⁸⁰, племянник Владимира Соловьева. Он читал курс деяний Апостолов и был настолько интересным человеком, что на его уроках все ученики хотели присутствовать.

Наша жизнь за границей сообщала нам известный престиж в глазах соучеников, пожалуй, еще больше, чем то, что В. М. был министром земледелия. Вся гимназия переживала революцию. Большинство учащихся принадлежали к либеральным семьям, и общее настроение было приподнято. На перемене двор гудел от политических споров: молодые эсеры, большевики, меньшевики и кадеты громко отстаивали свои взгляды, стараясь перекричать друг друга.

В середине октября к нам приехала мама, а недели через две произошел октябрьский переворот.

Большевики начали его внезапно, отлично организованные заранее. Правительственные военные части и городское управление были не подготовлены, и Москва очень скоро очутилась в руках большевиков. Началось со стрельбы, очень близко от нашего дома. Ученики-кадеты Александровского училища отстаивали наш район, но сопротивление везде было слишком слабо. Городское управление не приняло даже мер для охраны складов с боеприпасами и их захватили большевики. Никто не ожидал их дерзкого нападения.

В день восстания с утра улицы были оцеплены, и люди сидели по домам. Гимназия была закрыта. Но, несмотря на все наши просьбы остаться с нами, мама отправилась в центр города в комитет партии с.-р. Мы — дети с Дуней и Фросей — пережили тревожные дни. С крыши нашего высокого дома стреляли. К нам в квартиру врывались то красногвардейцы, то солдаты городской обороны. И те и другие бегали по комнатам, искали под кроватями, уверяя, что кто-то стрелял из нашего окна.

Улицы были непроходимы. Дуня и Фрося решались делать покупки только в переулке, где напротив нашего дома оставалась открытой небольшая лавочка. Там стояли на полках банки с консервами — бычки в соусе или баклажаны.

Мама вернулась через два дня, подавленная поражением всех сил сопротивления против большевиков. Она с трудом выбралась из центра города: многие улицы были оцеплены, видны были баррикады, и ее несколько раз задерживали патрули, требуя, чтобы она возвращалась домой. Везде шла стрельба.

Очень скоро стало известно, что большевики одержали полную победу. Кремль был закрыт для посетителей — в нем расположилось правительство.

— Не все кончено, — повторяла мама, — судьбу России решит Учредительное собрание.

В начале ноября, когда мы вернулись в гимназию, настроение преподавателей и учеников совершенно переменилось. Уже не было общих споров на большой перемене, а когда они завязывались, тон делался слишком резким. Ученики-большевики стали заносчивыми. Среди них мне запомнился сутулый и некрасивый мальчик — сын большевика Скворцова^81, — он улыбался и потирал себе руки.

Когда наступили рождественские каникулы, мы с Дуней и Фросей собрались ехать в Петроград, где нас ждали родители. Путешествие оказалось нелегким. Когда мы подошли к платформе, люди с поклажей бегали взад и вперед вдоль полотна в ожидании поезда. Его наконец подали. Но он был заранее переполнен: на скамейках, на полках и на багажных сетках сидели и лежали солдаты с большими серыми мешками — плотная безликая масса защитного цвета. Мы с трудом втиснулись и сели на свои чемоданы в проходе. Огромные черные сапоги свешивались сверху и качались над нашими головами при движении поезда.

В первые годы революции вокзалы стали страшным явлением. Проезд был бесплатным, и люди ездили взад и вперед по бесконечной русской железнодорожной сети — солдаты возвращались с фронта, горожане стремились в деревни за продуктами, крестьяне — в город. Поезда отходили с опозданием, иные совсем отменялись, и на пересадках приходилось ждать по нескольку дней. Люди, главным образом крестьяне, в ожидании поезда ночевали со своими семьями на вокзале, на полу, забивая все проходы и закоулки. Было трудно пройти через эту людскую гущу, не наступив на лежащего человека.

В Петрограде родители жили в нежилой квартире художника Богданова-Бельского в районе Миллионной улицы. Ряд комнат и ателье были закрыты из-за холода — дров было мало, — и можно было отапливать только две комнаты. Делалось все труднее добывать продукты. Дуня и Фрося ходили на базар и приносили желтую брюкву, мерзлый картофель и мелкую салаку.

Меня поразил северный город — светало около двенадцати (время было передвинуто на два часа) и рано темнело, в конце декабря уже стояли морозы, и нам, выросшим в Италии, они казались невыносимыми. Петроград был засыпан снегом — наступила знаменитая зима «Двенадцати» Блока — зима 1917–1918 года. Город замер под обледеневшими сугробами. На улицах встречалось немного прохожих — люди уже начали бояться друг друга. Перед лавками и магазинами стояли унылые очереди женщин и мужчин в темной одежде. Краски исчезли из городского пейзажа, на фоне снега преобладал защитный цвет в сочетании с красным — флагов, плакатов и значков. Редкие газеты предупреждали о ночных грабежах. Вечером в темных улицах, казалось, затаился страх. Время от времени слышалась частая ружейная стрельба — красногвардейцы и бандиты грабили винные погреба. По сторонам улиц кое-где лежали неубранные трупы лошадей — может быть, с самого октябрьского переворота (7 ноября).

В эту зиму Шаляпин пел в Народном доме на Кронверкском проспекте. Уличных сообщений не было, и люди не решались ходить по ночному городу. Поэтому было возможно покупать билеты просто в кассе, не выстаивая долгих очередей и не обращаясь к перекупщикам. Бесстрашная мама решилась три раза пойти с нами в театр по неосвещенным улицам, проходя мост и переваливаясь через сугробы. Ветер дул неистово. У меня спирало дыхание и немело лицо. Но мы все-таки весело бежали вчетвером, с маленькой Адей, крепко держась за руки, и, если кто-нибудь скользил на льду, другие поддерживали и не давали упасть. Нам удалось два раза видеть «Бориса Годунова» и постановку «Русалки».

Газеты выходили нерегулярно — большевики закрывали немедленно все, что не соответствовало их направлению. На другой день запрещенные издания появлялись под измененным названием — до следующего запрета. Так эсеровская газета «Дело народа» превращалась в «Народное дело», «Дело народов» и т. д.

Большевики поддерживали и провозглашали Учредительное собрание, рассчитывая получить большинство голосов на выборах. В свое время для пропаганды они упрекали Временное правительство в том, что оно оттягивает и саботирует его открытие. Слово «саботаж» в это время получило большое распространение. Однако, как только стало очевидным, что список № 3 партии с.-р. идет огромным большинством впереди списка № 5 партии большевиков, Ленин круто изменил позицию и тактику.

В Петрограде среди рабочих большевики имели значительное влияние и численный перевес, но по мере голосования выяснилось, что вся страна не с ними и в большинстве голосует за эсеров. Тогда Ленин принял резкие меры, чтобы сорвать Учредительное собрание, ставшее, на его взгляд, «буржуазным». К большевикам примкнула фракция левых эсеров и поддержала их.

Открытие Учредительного собрания было назначено на 5 (18) января. За два дня перед тем рабочие-социалисты и сочувствующие Временному правительству солдаты и горожане организовали массовую невооруженную манифестацию. Устроители и участники подчеркивали, что демонстрация будет безоружной, хотя со стороны некоторых руководителей и слышались предостерегающие голоса. Но еще сильна была легенда о бескровной революции, и социалистам казалось преступным стрелять в других социалистов.

Мама приняла участие в выступлении одной из групп и с утра пошла в комитет партии с.-р. по подготовке к Учредительному собранию. С нас она взяла слово, что мы будем сидеть дома с Дуней и Фросей. В. М. мы мало видели в эти дни последних приготовлений — он возвращался поздно ночью. Мы очень беспокоились весь день: с улицы были слышны выстрелы, крики и конский топот.

Мама вернулась вечером, и от нее мы узнали о том, что произошло в этот день. Тысячи манифестантов двигались из разных районов, направляясь к Таврическому дворцу, где они должны были соединиться. Они пели старые революционные песни и несли красные знамена и плакаты с лозунгами Учредительного собрания, обещающими крестьянам землю. Мама шла с группой рабочих и социалистов по Литейному. Их путь был прегражден вооруженной конницей. Раздался окрик: «Назад!» и затем — «Огонь!» Конные солдаты стреляли по безоружным манифестантам. Молодой человек, шагавший рядом с мамой, державший в руках красный флаг, упал. Пули свистели, и тут же были ранены и убиты несколько женщин. Пятна крови окрасили примятый снег. Демонстранты повернули назад и бросились бежать. Конные догоняли их, и лошади топтали людей.

Большевики по обдуманному плану заранее разместили боевые части на перекрестках, площадях и мостах, чтобы разогнать сторонников «Учредиловки».

Создалось парадоксальное положение: депутаты, избранные большинством голосов по всей стране, съехались в Петроград, оказавшийся в руках большевиков. Таким образом, Учредительное собрание должно было открыться во враждебной ему вооруженной крепости. Верными ему и правительству остались только Семеновский и Преображенский полки. Поэтому большевики могли контролировать положение и принять полицейские меры накануне первого заседания в Таврическом дворце. Организация его была поручена большевику Урицкому. Решением Ленина, поддержанным фракцией отколовшихся левых эсеров, Учредительное собрание было обречено прежде его открытия. Для его разгона Ленин воспользовался всеми возможностями. Он опирался не только на русских красногвардейцев, но, главным образом, на отряды латышских стрелков, заранее распропагандированных. Эти латыши, сыгравшие большую роль на этом повороте истории, не знали русского языка и не понимали, на кого они наставляли винтовки. Ленин — замечательный организатор и стратег — оказался и хорошим психологом. Он боялся, что русские воинские части, крестьянские по составу, окажутся ненадежными, и на случай, если русский мужик заколеблется, он позаботился о доставке латышского полка. При дальнейшем развитии событий большевики не раз возвращались к этим испытанным привилегированным стрелкам.

Первое заседание Учредительного собрания затянулось до утра 6 (19) января, и В. М. вернулся домой, когда уже было светло. И он рассказал нам о событиях предыдущего дня и ночи.

В назначенное время, к двенадцати часам дня, все депутаты направились к Таврическому дворцу. Литейный проспект и улицы, ведущие к нему, были пустынны, однако во дворах по обе стороны улиц прятались вооруженные патрули. Изредка слышались окрики: кто идет? Площадь перед дворцом была загромождена сложенными винтовками, пулеметами и боеприпасами.

Перед открытием дворец был окружен надежными силами большевиков. Оставался открытым только узкий боковой вход: членов Учредительного собрания впускали по одному, после проверки документов. Внутри, в вестибюле и в коридорах, расположилась вооруженная стража. Солдаты-большевики держали себя нарочито развязно и грубо. Они бросали друг другу фразы о том, что хорошо было бы того или другого депутата ткнуть штыком в бок.

Зал постепенно наполнялся. По бокам трибуны стояли вооруженные солдаты и матросы. Среди битком набитой галереи для публики то здесь, то там торчали дула винтовок. Билеты для входа были распространены Урицким, и он позаботился о том, чтобы их раздать матросам, красноармейцам и латышским стрелкам. Перед открытием заседания большевики и левые эсеры удалились в отдельную комнату для совещания между собой.

Старый народоволец С. Швецов⁸², старейший из депутатов, открыл заседание. Однако, как только он поднялся на трибуну, разом, по данному сигналу, раздался неистовый шум: большевики, левые эсеры и послушная им охрана принялись стучать ногами, колотить кулаками по столам, хлопать пюпитрами и громко кричать. Швецову все-таки удалось сказать фразу о том, что собрание открывается. Для выборов председателя было представлено две кандидатуры: от большевиков и левых эсеров — Мария Спиридонова⁸³, эсерка, пострадавшая в царских тюрьмах и примкнувшая к левой фракции, и Виктор Чернов от эсеров и других социалистических партий, получивших большинство голосов. В. М. получил 244 голоса против 151 и был избран председателем.

В. М. рассказал нам, что ему пришлось собрать все свое самообладание, чтобы произнести вступительную речь. В зале большевики и их сторонники усилили свою обструкцию. Солдаты и матросы наставляли на него винтовки. Но он не поддался на эту провокацию и довел до конца речь под их угрозы и звяканье оружия. Он сообщил о том, что русский народ путем голосования высказался за социализм. Власть должна принадлежать Учредительному собранию, а Советы, как орган контроля, станут его союзниками, а не соперниками.

После В. М. выступили большевики: Скворцов и Бухарин⁸⁴ при полной тишине в зале. Зато когда меньшевик Церетели⁸⁵ взял слово, на него навели винтовки и грохот возобновился. Ленин присутствовал в правительственной ложе. Чтобы выразить презрение к собранию, он принял вид заснувшего человека, полулёжа и зевая по временам.

Когда В. М. снова взял слово и перешел к вопросу о земле, уже забрезжил рассвет. Вооруженный матрос подошел к нему и, потянув его за рукав, закричал: «Так что надо кончать. Караул устал, пора тушить электричество!» Не обращая на него внимания, В. М. огласил главные пункты основного закона о земле. По его предложению собрание голосовало под крики: «Довольно! Очистить здание!»

В этот момент В. М. получил ужасное известие — броневой дивизион, находившийся в распоряжении Учредительного собрания, который должен был двинуться к казармам Преображенского и Семеновского полков и выступить с ними на его защиту, оказался парализованным. Накануне, в ночь с 4 на 5 января (по старому стилю), организованные большевиками рабочие ремонтных мастерских сделали свое дело: они тайком саботировали броневые машины. Узнав об этом, оба полка — Преображенский и Семеновский — заколебались и не решились встать на защиту Учредительного собрания. Депутаты оказались в мышеловке.

На очереди оставался еще вопрос о форме правления. В. М. придавал ему большое значение, опасаясь заявления большевиков о том, что Учредительное собрание хочет возврата монархии. Сквозь шум и крики В. М. удалось провозгласить Федерацию демократических республик с сохранением ими своего национального суверенитета.

В это время слышались всё более угрожающие крики солдат и матросов. Уже наступило серое туманное утро, когда В. М. объявил перерыв до двенадцати часов дня. Перед выходом к В. М. пробрался сквозь толпу незнакомый немолодой человек и предупредил его, что автомобиль, ожидавший его, окружен кучкой убийц с винтовками наготове. Незнакомец сказал, что он сам большевик, но совесть не позволяет ему мириться с этим. Посмотрев на дверь, В. М. и его товарищи увидели, что вокруг автомобиля стоят вооруженные матросы. В. М. осторожно выбрался из дворца через боковую дверь и вернулся домой пешком.

В городе уже ходили слухи о том, что Чернов и Церетели убиты при разгоне Учредительного собрания. Большевики сразу конфисковали все газеты, содержавшие отчеты о ночном заседании, и их тут же сожгли. По их распоряжению двери Таврического дворца были немедленно запечатаны и вокруг него поставлена вооруженная стража.

В своих мемуарах В. М. пишет: «Это была воистину страшная ночь… И она решила судьбу не только России, но и Европы и всего мира»⁸⁶.

В. М. сразу перешел на нелегальное положение. Сначала он попробовал перекрасить волосы в черный цвет, но хорошей краски не удалось достать, и он решился сбрить бороду. Маме достали паспорт на ее девичью фамилию Колбасиной и в него вписали трех дочерей. Ида Самойловна, жившая некоторое время у друзей-эстонцев, снова примкнула к нашей семье.

До В. М. доходили сведения о том, что в Приволжье нарастает сопротивление большевикам. В Саратове была сильная партия с.-р., и В. М. решил переехать туда⁸⁷. Вся наша семья покинула Петроград, и несколько дней мы провели у Е. М. Ратнер и ее товарищей в Москве. Мы ждали поезда на Саратов. Дуня и Фрося не хотели возвращаться в свою Осташковскую деревню и предпочли полную неизвестность будущей жизни с нами.

Было решено, что мы с мамой поедем вперед, а В. М. в сопровождении И. С., но подождет некоторое время, пока мама приготовит ему безопасное жилище. И. С. много говорила о своих способностях и опыте конспиратора. И ей верили.

В день отъезда, когда мы пришли на вокзал, платформа перед поездом в Саратов казалась черной от народа. Толпа крестьян, солдат, баб, закутанных в серые платки, стояла плотной массой, и каждый старался пробиться к поезду, отталкивая других. Вагоны были товарные, глухие, без окон, окрашенные в грязный красноватый цвет, с надписью «8 лошадей или 40 человек». Это были теплушки, или, как тогда говорили, «Максим Горький», — они были отоплены чугунной печкой, расположенной посередине, между нар. Несколько пассажирских вагонов стояли уже набитые до отказа солдатами в папахах, с поклажей и винтовками.

В нашей группе было семь человек: кроме нашей семьи, Дуни и Фроси, к нам присоединилась мамина знакомая по Парижу, Ира С., пианистка, родом из Саратова. После многих лет жизни в эмиграции она решила вернуться в свою семью.

Мы подошли к открытой двери одной из теплушек — она была уже наполовину занята, и мы с большим трудом вскарабкались в слишком высокий вагон. Солдаты, сидевшие внутри, при входе молодых женщин с галантной развязностью помогали нам, втаскивая нас за руки и подавая наши вещи. Мы все втиснулись на нары, в задний угол вагона — там была щель, откуда шел свежий воздух. Скамеек в теплушках не полагалось — только нары, занимавшие половину пространства. На них и под ними расположились пассажиры, стараясь устроиться поближе к печке, около которой белела куча березовых дров. Одни лежали, другие сидели, скрючившись и поджав ноги, — кто как мог. Нас окружала сплошная и движущаяся гуща чужих тел, рук, ног и сапог, жестких сундуков, сумок и узлов с провизией. Казалось, не было никакой возможности двинуться или переменить положение, а люди с поклажей всё еще продолжали влезать в вагон.

В первые минуты я подумала, что теснота так невыносима, что лучше выйти из поезда, сесть где-нибудь на улице и просто умереть от голода и холода. Но я сдержала себя: что будет с другими, если я начну плакать и биться?

Вскоре тяжелая дверь задвинулась — солдаты, стоявшие возле нее, заперли ее на задвижку изнутри и больше никого не впускали. Поезд тронулся. Мы начали осматриваться и убедились, что все целы. Вокруг наши спутники уже налаживали свой быт. Каждый старался отвоевать побольше пространства, вещи были сложены поэкономнее. Постепенно из общей массы стали вырисовываться отдельные лица людей с их характером и особенностями. Соседи заговорили друг с другом, достали провизию и стали закусывать. Из узелков вынули жестяные чайники — на остановках можно было получать кипяток.

Вскоре растопили печку, и от нее пошел густой дым. Защипало глаза. Солдаты курили — они отрывали от газеты узкие длинные куски, сыпали на них щепотку корешков махорки и ловко скручивали «козью ножку». Стало еще душнее, и мы радовались струйке воздуха, пробивавшейся через щелку. Вокруг нас все лущили подсолнечные семечки, сплевывая кожуру прямо на нары. Некоторые делали это артистически — шелуха не падала на пол, а оставалась висеть на губе едока, образуя целую гроздь.

Солдаты, сидевшие вокруг нас, посматривали задорно и иронически — столько молодых женщин! Послышались залихватские замечания. Два солдата сделали попытку грубого ухаживания за хорошенькой Фросей, но она не смешалась и, вместо того чтобы их оттолкнуть, заговорила с ними просто, с достоинством и дружелюбно.

— Лучше скажите, как вас зовут? А вас? Миша и Коля, а я Ефросиния Ивановна — Фрося.

И все стало на место. Ее спокойное поведение сразу переменило отношение солдат к ней и к нам всем. Их нахальные приставания сменились чем-то вроде флирта с рыженькой девушкой. И это во многом облегчило наше путешествие.

До Саратова мы ехали четверо суток. При закрытых дверях было совсем темно днем и особенно ночью. Только здесь и там светились огоньки самокруток. Мама на всякий случай взяла с собой из Москвы несколько свечей. Духота делалась все тяжелее — к запаху пота присоединилась вонь деревенских нагольных тулупов и солдатских сапог. Но наши спутники спали как дети и громко храпели.

Поезд иногда замедлял ход и останавливался. Солдаты внезапно просыпались и дружно кричали: «Эй, Гаврила, чего стал? Крути накручивай!» Мы вслушивались в их разговоры и вскоре познакомились с окружавшими нас — с теми, в ком не чувствовалось враждебности. Когда у меня заболели поджатые ноги, я даже попросила соседа разрешения вытянуть их на его огромный нечищеный сапог, и он снисходительно дал мне возможность немного отдохнуть.

Другие, напротив, чувствуя «классового врага», задевали нас презрительными и дерзкими замечаниями, и нам делалось жутко. Один солдат, сняв серую шапку, достал из кармана частый гребешок с обломанными зубьями и, расстелив на коленях смятую газету, начал вычесывать вшей из головы. Насекомые падали на бумагу, и он тут же давил их, вызывающе глядя на меня. Я замерла от брезгливости и закрыла глаза, как будто задремала, но слышала треск под его ногтем. Я подумала: «Что ему стоит просто побросать их на меня?»

Закрытый поезд мчался по белым равнинам. Он проскакивал станции и останавливался неизвестно где, неизвестно, на сколько времени. Пользуясь этими остановками, пассажиры быстро сходили с поезда и, боясь отойти от своего вагона, устраивались тут же как могли, преодолевая стеснение. Так было после почти суточной езды без остановки. Поезд стал среди снежного поля. Все спустились и, боясь, что поезд уйдет, не слезли даже с железнодорожной насыпи, и женщины присели прямо перед вагоном. Какая-то старушка в черном салопе и сером платке сказала, покачав головой: «А все Ленин проклятый, до чего довел!» Так же быстро, помогая друг другу, взбирались назад в вагон; никто не пытался занять чужое место — по пути выработалась дорожная этика.

На редких станциях, где останавливался поезд, можно было получить кипяток из «куба» с краном, стоящего на платформе. Сильно морозило, и густой пар окутывал его. Фросины кавалеры проворно соскакивали и, захватив наш чайник, наполняли его, а Фрося благодарила, улыбаясь.

Солдаты пели частушки:

В это время уже возникла знаменитая песня о цыпленке:

В Саратов мы приехали рано утром. Ира С. предложила нам всем прямо с вокзала поехать на квартиру ее матери. И мы на двух извозчиках поехали к ее дому. Я никогда не забуду гостеприимства и сердечности матери Иры. Семья — традиционная еврейская семья — состояла из матери и четырех сыновей. Два старших были женаты, и все оставались вместе и жили дружно.

Первым делом мать Иры распорядилась, чтобы затопили колонку в ванной комнате. И мы все по очереди смогли вымыться с ног до головы. Затем, постелив чистые простыни, она уложила Наташу, Адю и меня в постель, а Ира принесла нам ломти пухлого белого хлеба, намазанные маслом. Я сразу заснула и блаженно проспала до самого обеда, когда, уже в сумерки, вся семья собралась в столовой. С. посадила маму справа от себя и, разместив всех нас, сказала маме с улыбкой:

— Не правда ли, Ольга Елисеевна, что для матери самое большое счастье на свете — это кормить детей?

Мама в тот же день разыскала в Саратове бывшую жену Владимира, брата В. М., Людмилу Николаевну. Ее брат, живший на хуторе в деревне Гусёлки под Саратовом, помог нам нанять одноэтажный отдельный домик, стоявший пустым на отлете. Туда без опасения мог приехать и скрываться В. М.

В Саратове еще можно было купить муку, крупу и масло. Нашлись и дрова, и наш дом стал теплым и уютным. Когда мы въехали, дом стоял занесенный снегом, и мы лопатами расчищали окна и деревянную террасу. Вокруг, сколько хватало глаз, простиралась белая равнина, и видны были только четко отпечатанные следы ворон.

В Гусёлках, в марте, я и сестры переживали нашу первую русскую весну. Наш дом стоял недалеко от Волги, и нам удалось видеть и слышать, как с громовым шумом треснул и, вздыбясь, тронулся лед. Из-под него показалась темно-синяя вода под осколками сверкающих глыб. Вдоль берега стояло множество людей, пришедших заранее, чтобы не пропустить этого мгновения.

С каждым днем подталины увеличивались, но снег еще лежал в тени, в оврагах и под деревьями. Всюду текли и журчали ручейки, и вскоре появилась молодая трава.

Через несколько недель после нас приехал из Москвы В. М. в сопровождении Иды Самойловны. В. М. с бритой бородой был неузнаваем. С его приездом к нам стали часто наезжать его товарищи из Саратова и разных городов России. Между этими деловыми свиданиями нам удалось всем вместе поехать на Волгу, в деревню Чардым, где жил знакомый В. М., волжский рыбак, державший связь с поволжской группой партии c.-p. Мы провели там неделю, ночуя в пустой избе на берегу, и спали на подостланной соломе. В. М. был всю жизнь страстным рыболовом. И в Чардыме он ездил с рыбаками на лодке забрасывать и тянуть сети.

В один из вечеров, когда уже стемнело, мы ждали их возвращения на берегу, при зажженном костре. Нас окружали тучи комаров и мошкары, и мы бросали в огонь лопатой землю, чтобы густой дым удалял насекомых. По местному обычаю, у нас всех на головах были надеты особые тонкие сетки, пропитанные гвоздичным маслом. Улов был необыкновенным — рыбаки с гордостью показали нам дно лодки, где кишели пойманные стерляди и сельдь. Рыболовы заранее повесили над огнем большой, продымленный чугун c водой и накрошили лук и петрушку. Они опускали в него свежую стерлядь, нарезанную кусками, и уха бурлила в котелке. Когда она сварилась, наш хозяин поставил чугун прямо на береговой песок, посадил нас всех вокруг и раздал нам по деревянной ложке. И мы дружно хлебали желтую прозрачную уху из одного котелка, по-крестьянски подставляя под ложку корочку хлеба.

Мы вернулись на пароходике в Саратов. В июле В. М., сопровождаемый Идой Самойловной, выехал из Саратова нелегально, пробираясь в Самару. Мы переживали памятное лето 1918 года. Поволжье было охвачено волнениями. Члены разогнанного Учредительного собрания (Комуч⁸⁸) собрались в Самаре и объявили социалистическое правительство, и В. М. должен был принять в нем участие.

Через несколько дней мы с мамой выехали вслед за ним, пользуясь теми же адресами и явками, которые были сообщены В. М. саратовскими товарищами. Путь в Самару проходил через фронт. Многочисленная красная армия, организованная Троцким, была направлена против соединенных сил Народной армии, поддерживающей Учредительное собрание, под командованием полковника Ф. Е. Махина⁸⁹ и Чехословацкого корпуса. Народная армия состояла из добровольцев — восставших против большевиков рабочих, крестьян и интеллигенции Поволжья. К ним примкнули чехословацкие легионы, составленные из бывших пленных войны 1914–1917 годов. Это были призванные на войну Австрией чехи, работавшие на австрийских заводах и взятые в плен русскими.

С начала русской революции они стремились вернуться к себе на родину: после конца мировой войны формировалась новая Европа. Однако правительство большевиков, заключившее Брестский мир с Германией, не могло отпустить их без согласия последней. Троцкий намеревался передать их германскому послу Мирбаху. И это побудило чехословаков примкнуть к боровшейся с большевиками Народной армии.

Время было трудное. Провести в жизнь лозунг В. Чернова и его сторонников — «Ни большевиков, ни Колчака» — было невозможно.

Вскоре Красная армия заставила отступить силы сопротивления на север. В Уфе было организовано совещание с целью снова созвать и провозгласить Учредительное собрание. Но это было неосуществимо: силы правых противников социализма не хотели его признавать. В это время была создана временная директория, полная внутренних противоречий, она не имела ни авторитета, ни власти. Реакционные силы сосредоточились за Уралом и одержали верх. Их возглавил адмирал Колчак.

В то же время командованием чешских войск завладел генерал Гайда⁹⁰, энергичный и честолюбивый; впоследствии он стал главой фашистского движения в Чехословакии.

Генерал Гайда заключил союз с Колчаком, и В. М. Чернов — социалист — оказался их злейшим врагом. Несколько раз по приказанию Колчака и Гайды были организованы покушения на его жизнь. Белые офицеры, тоже ненавидевшие В. М., устраивали против него заговоры. Но благодаря помощи сочувствовавших ему чехов, солидарности товарищей и собственной находчивости, В. М. удалось избежать грозившей ему опасности. Он перешел на нелегальное положение и, скрываясь, осторожно перебрался в Москву весной 1919 года.

Но все это мы узнали значительно позже, когда встретились снова летом 1919-го, под Москвой, где наконец съехалась наша семья после долгих странствий — мама, В. М., Ида Самойловна и мы — дети.

А в середине августа 1918 года, после отъезда В. М., мы простились c Гусёлками и собрались в дорогу. Фросю звали домой родители, и мы расстались с ней, а Дуня решила ехать с нами и разделить нашу судьбу.

Как было условлено, мы покинули Саратов и проехали несколько станций на поезде до одной из ближайших деревень. Там мама нашла телегу, чтобы ехать в городок Хвалынск через большое село Черкасское. Оттуда мы предполагали доплыть до Самары на пароходике.

Стояли жаркие августовские дни. Мы ехали на трясучей телеге по широкой степи, покрытой ковылем и душистой серебряной полынью. Хозяйственная Дуня покрыла одеялами и пальто жесткое дно телеги, слегка устланное соломой. Немногие чемоданы были разложены так, чтобы можно было на них опираться. Нас сильно подбрасывало на ухабах и колеях рассохшейся русской дороги.

Когда мы доехали до села Черкасское, уже вечерело. Мама расплатилась с возницей и, оставив нас ждать на маленькой площади, пошла разыскивать указанную ей саратовскими товарищами школу. Сельская учительница была эсерка, и саратовские друзья направили нас к ней. Мама вернулась расстроенная: учительница, по словам соседей, спешно уехала накануне, не оставив адреса. А нам надо было найти какой-нибудь другой ночлег.

Мама постучалась в несколько домов без успеха: никто не хотел впускать к себе незнакомых. Наконец нас согласились взять к себе хозяева большой избы — Семеновы, — они сдавали проезжим маленькую боковую комнату с деревянными лавками по стенам. Сами они жили в просторной передней части избы: отец, мать, бабушка, сын, сноха и двое детей со странными именами — Гамалиил и Геннадий. За скромную плату хозяева поделились с нами ужином — мы ели с ними мясо и запеченную картошку на противне.

На ночь мы застелили лавки своими одеялами и пальто и разместились впятером. Укладывая Адю спать, мама заметила, что у нее жар, она вся горела. Ночью температура еще поднялась, и у нее начался бред. Мы поняли, что она заболела «испанкой» — сильной формой гриппа, которая с ужасной быстротой распространялась в Европе в 1918 году. На другой день слегла и Дуня. Доктора в селе не было, еще хорошо, что у нас с собой был аспирин.

Мама устроила меня и Наташу в соседней избе, а сама не отходила от больных, днем и ночью меняя им на лбу мокрые компрессы. Мы провели в Черкасском томительные две недели. Когда кризис прошел, больные начали постепенно поправляться, но, встав с постели, едва могли ходить. Мама старалась, чтобы мы с Наташей были отделены от Ади и Дуни, и мы вдвоем или с хозяйской дочерью ходили гулять в поля, окружавшие село. Однажды вечером, проходя по улице, мы заметили группу красноармейцев и, прислушавшись к разговорам, поняли, что они принадлежат к чапаевским солдатам, оттеснившим к северу Народную армию. Теперь они направлялись к Саратову.

Наши хозяева относились к ним враждебно. В нашем присутствии в избу вошли несколько развязных солдат, требуя от крестьян молока и яиц. Среди них был китаец в красноармейской форме. После их ухода хозяйка ужаснулась тому, что «поганый» пил из нее, и закопала жестяную кружку в огороде.

Мама поняла, что Народная армия потерпела поражение, и заколебалась: не лучше ли нам вернуться в Саратов? С тревогой и сомнением она все-таки решила попытаться поехать в Самару через Хвалынск. Семеновы нашли для нас крестьянина с телегой, который взялся довезти нас до Хвалынска.

Мы снова ехали целый день на телеге, теперь среди сплошных полей желтых подсолнечников. Во все стороны, куда хватало глаз, возвышались их упругие зеленые стебли, и горели яркие цветы с огромной серединкой, полной бурых поспевающих семечек. Мы наблюдали, как эти цветы, форма которых как будто повторяет форму нарисованного солнца, медленно поворачивались к нему и следовали его движению. Солнце уже стояло низко и освещало поля косым светом, когда телега начала спускаться к Волге. Внезапно, на повороте, наш возница съехал на край дороги — нам навстречу тянулись отряды Красной армии. Их было очень много, и, пока мы ждали в телеге, они шли бесконечной вереницей. Первыми ехали всадники, за ними шла сплошная масса пехоты защитного цвета. Солдаты шли в беспорядке, с фуражками, надетыми набекрень, подбоченясь, с победоносным видом. Это были чапаевцы. Они оглядывали нас, но мы не привлекали их внимания — за ними ехали телеги с молодыми женщинами в ярких платьях, с цветными платками на головах. Лица их были вызывающе раскрашены.

Когда они скрылись за поворотом, мы двинулись дальше и увидели синевшую внизу Волгу. Наша телега спустилась и загрохотала по мощеным улицам Хвалынска. В доме, указанном маме саратовцами, эсеровской явки тоже не оказалось. При наступлении красных все сочувствующие Народной армии должны были скрыться. Мы разыскали гостиницу и спросили комнату. Служащий в засаленном фартуке проводил нас в номер. Мы с ужасом вошли в комнату. Ничего более грязного в своей жизни я не видела: на оборванных клоками обоях были видны кровавые следы раздавленных клопов, как будто нарочно оставленные напоказ. Посередине стояла колченогая железная кровать с бурым бесформенным тюфяком, тоже покрытым пятнами клопов. Видно было, что постояльцы только что покинули гостиницу.

Мы растерянно сели на чемоданы. Мама сказала, что у нее есть еще один адрес, данный ей в Саратове ее другом, женой известного окулиста, которая вспомнила свою подругу по гимназии, вышедшую замуж в Хвалынске за купца Шишова. Мама вышла одна на поиски, и, как только назвала эту фамилию, ей сразу показали на большой, зажиточный дом. Шишова оказалась дома и приняла маму с нескрываемой радостью. От нее только что съехал красный комиссар, занимавший комнату, и она боялась новых реквизиций. Поэтому она пригласила маму со всей семьей сейчас же переехать к ней, и мы сразу покинули гостиницу.

Шишова была еще молодая женщина с приятным, но маловыразительным лицом. Она казалась ужасно перепуганной последними событиями. Ее муж куда-то уехал, вероятно, скрывался от большевиков. У Шишовых было двое детей, восьми и шести лет, и, наездами, жила мать, нестарая темпераментная купчиха, как будто вышедшая живая из пьесы Островского. Дом с толстыми стенами состоял из множества маленьких, заставленных мебелью комнат с небольшими окнами.

Шишова вынула из большого сундука новые атласные стеганые одеяла, розовые и голубые, и покрыла ими наши кровати. Эти одеяла — часть ее приданого — не были предназначены для каждодневного употребления, но она очень боялась, что красноармейцы могут отнять их у нее.

Мать Шишовой сразу оказала нам самое широкое гостеприимство: ей было с кем поговорить, отвести душу и рассказать о прошлом.

— Вот вздудорим самовар, чайку попьем, побеседуем!

Она усадила нас за тяжелый дубовый стол и подала белые лепешки, повидло, черные сухари. Разговорившись, она рассказала о том, что произошло у них в Хвалынске после прихода большевиков. Их сосед, богатый купец, был арестован. Следователь хотел узнать, где лежат его деньги и ценности. Его посадили в подвал, где стоял настоящий скелет с освещенными глазницами черепа, и запугивали до тех пор, пока он не указал места в саду, где зарыл драгоценности и серебро. Он поседел в одну ночь. Затем она вспоминала свою молодость — она сама нажила богатство, покупая стада овец в Башкирии и продавая их в Самаре.

— Я была удалая, не то что моя дочь Катя. Я сама гурты гоняла по степям.

Шишова была спокойная и вялая, а у матери сохранился сочный и красочный язык. Рассказывая о том, как ее знакомая девушка пошла жить с красным комиссаром, она повторяла хвастливые слова ее матери: «Хорошо моей Оленьке живется — одна нога в сахаре, другая в меду!»

Через несколько дней, когда красноармейские части окончательно покинули город, мать Шишовой уехала. Шишова забрала у нас парадные одеяла и заменила их простыми, и постепенно спрятала хорошие вещи, которые дала нам для вида, на случай реквизиции. Мама предпочла меньше зависеть от нее и готовить наш собственный обед на краешке ее большой плиты. Мама и Дуня ходили на базар и покупали дешевые овощи и куски баранины, которую запекали в духовке. Денег было очень мало, и мама продавала на рынке кое-какие носильные вещи.

Было ясно, что ни в Самару, ни в Уфу уже не проехать, путешествие не могло продолжаться, и мы жили изо дня в день в ожидании чего-то, какого-то чуда, которое выведет нас.

Наташа, Адя и я ходили на далекие прогулки по берегу Волги. После жаркого лета стояла прекрасная осень, и мы видели, как желтеют деревья. До чего была красива синяя Волга в оправе золотых листьев! У нас с собой были акварельные краски и старые альбомы, мы спускались на берег и писали пейзажи. Я помню баржи, проплывающие по реке, полные темно-зелеными спелыми арбузами. Мы были так бедны, что не могли их покупать

Наконец мама решила съездить одна в Саратов в надежде встретить кого-нибудь из уцелевших друзей и знакомых, кто мог бы нам помочь деньгами и принять нас временно к себе. Мы продали еще два или три платья, чтобы купить для нее пароходный билет. Мама уехала, а мы остались ее ждать.

Через несколько дней мама вернулась из Саратова. Там она долго старалась найти кого-нибудь из друзей, кто мог бы нам помочь, приютить нас на время или дать немного денег взаймы. Но все поиски были неудачны, и мама уже начала терять надежду, когда вдруг случилось чудо: она неожиданно встретила на главной улице свою близкую подругу по гимназии в Одессе, Тоню Слеп, которую не встречала с юношеских лет и потеряла из виду. Оказалось, что Тоня — Теофилия Давидовна — вышла замуж за Наума Моисеевича Неймана⁹¹, ставшего крупным инженером-нефтяником в Баку. Он недавно получил командировку в Саратов, и они жили с тремя детьми в большой квартире на Немецкой улице.

Мама знала и Нёму — Наума Моисеевича — в Одессе, он был женихом Тони еще с гимназических лет. Встреча была радостной. Нейманы сразу взяли маму к себе и успокоили ее, предложив всей нашей семье переехать к ним.

По жилищным правилам того времени, городские власти уже начали «уплотнять», т. е. вселять совершенно чужих людей в шестикомнатную квартиру Нейманов. Тоня сказала маме, что будет счастлива, если вместо посторонних у них займет комнату наша семья. Она прибавила, что мы можем провести у них зиму; мама сможет оставить нас с нею, а сама поехать искать В. М.

В жизни бывают встречи и совпадения более неправдоподобные, чем в романах. Эта случайность явилась неожиданным выходом из нашего отчаянного положения. Мама заторопилась обратно в Хвалынск. И было пора! Стоял ноябрь, скоро должно было остановиться пароходное движение по Волге. Пароходы ходили, конечно, но не следовали никакому расписанию.

Мы быстро собрали вещи и сердечно простились с Шишовой, благодаря ее за то, что она выручила нас в самую трудную минуту.

Помню ноябрьский вечер, когда, уже в сумерках, мы погрузились на телегу и подъехали к Хвалынской пристани, расположенной далеко от города. Крестьянин довез нас до дощатого настила, уходящего в реку далеко от берега. Совсем стемнело, и Волга казалась черной под низкими тучами. Мы оделись очень тепло, готовые, если придется, ждать хоть всю ночь. Было холодно, и, чтобы не замерзнуть, сидя на чемоданах под открытым небом, мы стали бегать взад и вперед по маленькой пристани.

Но нам посчастливилось — не прошло и часа, как ярко освещенный, будто нарисованный огнями, пароходик стал быстро приближаться к берегу. Мы втащили вещи и спустились в каюту, где нас обдало приятным теплом. Пассажиров было мало, и я заснула под шум машин.

Мы приехали в Саратов утром и на извозчике добрались до квартиры Нейманов. У них нас окружил давно забытый уют благоустроенной жизни. Тоня была брюнеткой с резко обозначенными чертами лица и смуглой кожей. Наум Моисеевич, с интеллигентным еврейским лицом, отличался мягкостью и добротой. Их дочери Валя и Шура — шестнадцати и четырнадцати лет (а нам с Наташей было по пятнадцати) — оказались хорошенькими девочками с густыми темными волосами. Их брат Миша, черненький небольшой мальчик, был ровесником Ади.

Девочки ходили в гимназию — тогда уже Третью советскую школу, а Миша в младший класс. Квартира была хорошо обставлена, всюду лежали книги — Валя и Шура были записаны в библиотеку. Нейманы предоставили нам небольшую комнату, и мы в ней устроились вчетвером. Тоня охотно приняла и Дуню, обещавшую за уголок с кроватью взять на себя долю хозяйства.

Перед нашим приездом в квартиру уже вселились жильцы. В самой отдаленной комнате жила с мужем пожилая мадам Миттельман. Она носила традиционный парик и, приняв маму за еврейку, очень удивлялась, что у нее собственные волосы.

Другую часть квартиры уплотняла мадам Беккер с двадцатилетней дочерью. Мадам Беккер занималась не совсем обычной профессией: она была свахой, известной в Баку. Она продолжила свою деятельность в Саратове и, закутавшись в свою серую пелерину, с утра отправлялась в город по своим делам.

— Как же вы находите клиентов? — спросила ее Тоня.

— Я прежде всего иду к доктору — у старой женщины всегда найдется какая-нибудь болезнь. А во время консультации расспрашиваю его осторожно, нет ли у него незамужней тетки или свояченицы. Так и знакомлюсь.

Последним въехал военный комиссар кавказского типа. Маленького роста, в галифе и блестящих черных сапогах, с каракулевой шапкой, он старался придать себе важность. Через приоткрытую дверь мы видели, как, приняв картинную позу перед зеркалом, он учился произносить речь. Он поднимал руку и громко обращался к воображаемым слушателям: «Граждане, товарищи и друзья, мы переживаем великую историческую минуту! Всероссийская партия большевиков соединенными силами рабочих и крестьян…» К нему иногда приходил учитель пения из красноармейцев, и они вместе репетировали революционные песни. До нас доходили раскаты восклицаний и песен: «Этта будет последний и решительный бой! Этта есть наш последний… С Интернационалом восстанет…»

После того, как мы поселились у них, Нейманы могли не бояться новых уплотнений. Мы с Наташей поступили в последний класс гимназии, а Адя в первый. Мы спокойно прожили зиму 1918–1919 года в уютной, относительно устроенной обстановке. Продукты начали постепенно исчезать, и топливо было ограничено, но мы все бодро относились к этим небольшим лишениям.

В конце зимы маме удалось поехать в Москву. Передвижения становились всё более трудными. После того как проезд был объявлен бесплатным, стало немыслимо получить билет и место в поезде: требовалась служебная командировка или официальное назначение от какого-нибудь учреждения. Благодаря связям Наума Моисеевича маме удалось получить такую командировку в Москву.

Письма в Саратов не доходили, и мы долго ждали от нее известий прежде, чем ей удалось сообщить нам через знакомых, что она встретилась с В. М. и они стараются найти безопасное место, чтобы выписать нас. Мама просила Нейманов о том, чтобы мы еще пожили с ними. Мы подружились с Валей и Шурой и вместе ходили в гимназию. Весной, окончив 7-й класс Третьей советской школы, я и Наташа выдержали выпускные экзамены и обе получили аттестат зрелости.

Наконец мама написала нам, что она и В. М. поселились на даче под Москвой, и звала нас приехать, как только это будет возможно. Для ребенка не требовалось командировки, и нам вскоре удалось отправить Адю в Москву с попутчиками.

Срок командировки Наума Моисеевича кончался в мае, и вся их большая семья стала готовиться к отъезду обратно в Баку. Тоня огорчалась, что мы с Наташей остаемся одни в опустелой квартире. Мы простились с большой теплотой, обещая друг другу не забывать все хорошее, что было у нас в эту зиму. Дуне удалось уехать в Осташков. Только в июне знакомый Нейманов, недавно женившийся, попросил нас уступить ему комнату. За это он устроил мне командировку в Москву и обещал вскоре выхлопотать поездку и для Наташи.

Наташа перебралась в меньшую комнату в той же квартире. Мне было очень тяжело расставаться с нею, но я понадеялась на данное нам обещание.

Я сидела у окна в тесном купе и при стуке колес весело мечтала о Москве, о встрече с мамой и В. М. Я знала, что Ида Самойловна с ними. Напротив меня ехали влюбленные: полуинтеллигентная женщина все время пела романс про сирень:

И до самой Москвы я слышала про ту «истомленную ветку».

Утром мама встретила меня на вокзале — она получила мою телеграмму. Она повела меня на конспиративную квартиру в Трубниковском переулке, и на следующий день мы с ней поехали по Брянской железной дороге на станцию Жаворонки, где нас ждал В. М.

Мы провели это лето 1919 года в Звенигородском уезде недалеко от села Молоденово, в семи верстах от станции Жаворонки, по Брянской железной дороге. Наша прочная деревянная дача, принадлежавшая незнакомому нам доктору Лаврову, стояла в сосновом лесу, окруженная со всех сторон деревьями, недалеко от высокого крутого обрыва над Москвой-рекой. С нашей стороны был хорошо виден противоположный низкий берег, покрытый сплошными заливными лугами. Из-за темных, подходивших к самому краю сосен они казались подернутыми голубоватым туманом и уходили вдаль, сколько хватало глаз.

Шли частые дожди, и в конце июля зелень оставалась совсем свежей, а травы и цветы — васильки, ромашки и колокольчики — достигали человеческого роста. Я никогда прежде не видела таких лугов. Среди сосен уже начали появляться грибы, и мы собирали их у самого дома. И они были ценным дополнением к вечной пшенной каше — нашему единственному блюду в то голодное время.

В полуверсте, за опушкой леса, среди большого сада, выходившего на поля, стоял дом, построенный Саввой Морозовым в стиле русского ампира — светло-желтый с белыми колоннами и широкой лестницей, спускавшейся с террасы. Двери дома были вырваны, окна разбиты. В комнатах висели полоски содранного узорного ситца, покрывавшего стены, в зале остался диван с остатками обивки и вылезавшими пружинами, а посередине — большой концертный рояль, проломанный тяжелыми ударами. И дом стоял как печальный символ прошедшей здесь революции.

После долгих месяцев жизни в Саратове мне удалось поехать в Москву по командировке, добытой для меня молодой парой, хотевшей поселиться в комнате, занимаемой мной и Наташей в бывшей квартире Нейманов. В ожидании обещанного ей ордера на выезд Наташа поселилась в маленькой каморке. В 1919 году по железной дороге можно было ездить только по официальной командировке, заверенной каким-нибудь учреждением. Наташе пришлось прождать одной больше месяца — никакой другой возможности до тех пор ей не представлялось.

По приезде на дачу, где кроме мамы и В. М. скрывались и другие эсеры, я застала Владимира Михайловича Чернова, брата В. М., и Иду Самойловну. На даче Лаврова постоянно жил приятель В. М. — Василий Филиппович⁹², бывший эсером перед революцией и ставший убежденным толстовцем. Он и предоставил дом своим друзьям и знакомым эсерам.

Это был период обещанной большевиками «легализации партии социалистов-революционеров», которая кончилась преследованием и арестами.

Василий Филиппович был родом из крестьянской семьи в Молоденове и познакомил нас со своими сестрами-крестьянками и их семьями. Мне запомнилось, что одна из них, Анастасия Филипповна, замечательно вышивала шелками иконы старинным киевским швом.

Василий Филиппович, человек лет сорока, явно подражал Толстому. Он старался придать своей русой кудрявой бороде форму толстовской и ходил в холщовой рубахе навыпуск. Он был мягким, благожелательным и добрым и очень охотно говорил о своих убеждениях, стараясь повлиять на собеседников и особенно на собеседниц. «Анютины глазки», шутил его друг Михаил Александрович Веденяпин⁹³, эсер (член ЦК партии), тоже живший с женой и дочерью от первого брака, Валей.

Мы все полюбили М. А., живого, открытого человека, насмешливо и ласково глядевшего из-под густых темных бровей. Жена его — Екатерина Дмитриевна, сырая и чернявая женщина маленького роста, казалось, ничем не интересовалась, кроме домашнего хозяйства и добычи продуктов — а эта сторона жизни не процветала в Молоденове. У моей ровесницы — Вали — было миловидное лицо, короткие темные кудри и синие глаза, как у отца. Она не любила мачеху. М. А. женился на ней в Сибири, где долго прожил в ссылке.

Еще на даче скрывался молодой эсер — Михаил Петрович⁹⁴. Фамилию его я не помню — вероятно, ее не произносили. В. М. рассказывал мне, что он приехал из Саратова, где принадлежал к активной группе партии. Он был арестован вместе с товарищами и приговорен к расстрелу. Арестованных повели за город и выстроили на краю крутого обрыва. Когда раздался залп, Михаил Петрович почувствовал, что пуля его не задела; инстинктивно он покатился вниз и очутился на дне обрыва, среди окровавленных тел. Он лег ничком и притворился мертвым. Два человека из конвоя спустились, проверяя, все ли убиты: Михаил Петрович не двинулся. Когда наступила ночь, он выполз по откосу, и ему удалось бежать. Днем он дошел до Саратова и скрылся у друзей. Затем по чужим бумагам он получил возможность уехать в Москву.

У Михаила Петровича был прекрасный баритон, и он по просьбе друзей по вечерам пел романсы и старые русские песни. Дача была полупустой, в ней стояла только самая необходимая мебель: железные кровати с соломенными матрацами, столы и стулья. В лесу можно было собирать достаточно дров и веток, чтобы топить чугунную плиту в подвальной кухне. Семьи и одиночки жили раздельно и вели самостоятельно свое хозяйство.

Я не сразу освоилась на даче. В нашей семье Ида Самойловна делалась все более властной. Она стала реже жаловаться на свою ненужность и одиночество, но часто со вздохом говорила о своем здоровье — у нее всегда были слабые легкие и ей грозит туберкулез. Меня очень поразило ее отношение к больному Владимиру Михайловичу, брату В. М.

В 1918 году Вл. М. был арестован как сотрудник газеты «Воля народа» во время общих арестов в Петрограде. За ним не значилось ни преступления, ни вины, и Чрезвычайная комиссия просто забыла о нем. Он долго просидел в тюрьме в тяжелых условиях, без всяких передач и помощи.

По приезде в Москву из Саратова мама и В. М. узнали, что Вл. М. сидит в тюрьме в Петрограде. Они обратились к Екатерине Павловне Пешковой, она написала Горькому, и в письме Горького к Е. П. от мая 1919 года есть такая строчка: «Владимира Чернова вытащу скоро»[20]. Алексей Максимович сдержал свое обещание и добился освобождения. В июле Вл. М. смог приехать в Москву, где его ждали мама и В. М. Он был в ужасном состоянии от долгого заключения, одиночества и голода, и у него вскоре обнаружилось психическое заболевание именно на почве голода. Ему все время хотелось есть, и казалось, что он не может насытиться, — и это сделалось его навязчивой идеей. На даче Лаврова скромная, хотя и удвоенная порция за обедом, не удовлетворяла его. Когда он думал, что на него не смотрят, он, оглядываясь, искал в доме чего-нибудь съедобного, шарил в ящиках и на полках буфета. Глаза его были безумными.

И Вл. М. — мягкий, утонченный человек — вставал ночью босиком и прокрадывался в кухню; он разжигал плиту и ставил на конфорку большой чугунный котелок с водой. Затем из мешка с пшеном, стоявшего обычно в кухонном шкафу, он всыпал горстями непомерное количество желтой крупы в кипящую воду. Пшено разбухало, и каша переливалась через край, расползалась по плите и пригорала. Вл. М. торопливо старался подобрать и переложить избыток пшена в другую кастрюлю, но кухня наполнялась дымом и запахом гари. Он, спеша, ел недоваренную кашу, вытирая руками запачканную бороду и усы.

Эта сцена повторялась не раз, и было необходимо — думая прежде всего о здоровье самого Вл. М., которому было опасно такое переедание, — прятать и запирать продовольственные запасы. Мама очень жалела его и, когда я приехала, постаралась объяснить мне, что это временное помутнение рассудка и я не должна пугаться. Ласковым отношением, вниманием можно рассеять тяжелый кошмар тюрьмы и голода. В. М. шутил с братом и предоставлял женщинам заботы о нем.

Помимо этой мании или временного помешательства, Вл. М. оставался прежним интеллектуальным и образованным человеком и интересным собеседником. Он рассказывал мне о тюрьме, где он просидел больше года, и о первых днях после освобождения, когда он, с помутившимся умом, одинокий, бездомный и голодный, бродил по улицам Петрограда. Один случай глубоко потряс его. Во время своих скитаний он увидал маленькую белую собаку, которая, по-видимому, искала своего хозяина и принюхивалась к прохожим. В странном состоянии одержимости он заманил собачку в темный петербургский двор и там убил ее большим камнем.

— Это было ужасно, я испытал то, что Раскольников чувствовал перед убийством старухи-процентщицы или глядя на мертвую Лизавету. Я был в бреду, и я не помню, что было дальше, и не знаю даже, ел ли я ее мясо? Но я очень хорошо помню, как я подозвал ее хитростью — хитростью дикаря, мучимого первобытным голодом.

Стояли сильные морозы; он подбирал замерзших ворон и ел их.

Вместо сочувствия и желания помочь болезненное состояние Вл. М. вызывало в Иде Самойловне недоброе чувство: он уничтожает «запасы» в доме и обрекает всех на голод, он рыщет по ночам и с хитростью сумасшедшего находит все съедобное, он лжет и притворяется, он думает только о себе.

Когда наступила грибная пора, Вл. М. стал собирать грибы, уверяя, что многие сорта, которые считаются ядовитыми, вполне съедобны. Он приносил корзины лисичек, сыроежек, боровиков и больших зонтичных «луговиков», пугавших нас своим сходством с мухоморами. Мама спорила с ним и волновалась, боясь, что он отравится. И он, чтобы ее не тревожить, прятал от нас свою дневную добычу, а ночью спускался в кухню, зажигал плиту и варил себе похлебку из грибов.

И. С. приходила в негодование: он не только сжигает дрова по ночам, но и, чего доброго, может устроить пожар. Прятанье продуктов и наблюдение за тем, что делает Владимир Михайлович, не только повлияло на других обитателей Лавровского дома, но и приобрело какой-то злой характер. Жена Веденяпина, Екатерина Дмитриевна, стала запирать свои двери на ключ, а кухонный шкаф и буфет на замок. И все косились на больного.

По приезде мне стало больно. Я заметила, что даже девятилетняя Адя как-то запальчиво говорит о болезненной мании Вл. М. Только одна мама относилась к нему заботливо и ласково, и он не прятался от нее.

Дожди продолжались, и грибов было много. После лисичек и сыроежек появились и боровики. «Грибы питательны, как мясо», — повторяли голодные москвичи, утешая себя. В. М. очень любил ходить за грибами и был отличным грибником.

Ида Самойловна волновалась и все время говорила о запасах: все должны собирать и сушить грибы на зиму. Она сердилась, когда к столу подавали белые грибы: нужно их заготовлять впрок. Эти ее постоянные разговоры о голоде и напоминания другим о том, что надо делать, досадно разрушали всякую поэзию отношений близких людей, съехавшихся после долгой разлуки. «Грибное безумие», — говорил Владимир Михайлович.

Мы с Адей наслаждались русским лесом, и для нас он был полон очарования. Вместе с Валей мы собирали на лугах букеты ромашек и украшали ими пустые комнаты и углы деревянной дачи. Но неприятный басистый голос И. С. с ее эстонским акцентом врывался повсюду и напоминал о тяжелом и гнетущем, о скором наступлении осени и зимы и о нашей полной неустроенности.

Грибы сушились повсюду, и И. С., сидя на террасе, нанизывала их на суровую нитку.

Наташа все еще оставалась в Саратове. Молодожены, обещавшие ей помочь уехать вслед за мной, очевидно, не смогли устроить ей ордер. Письма не доходили — в то время проводился опыт бесплатной почты, — и она оставалась одна, совершенно отрезанной и без средств.

В полверсты от нашего дома находился Молоденовский конный завод и принадлежавшая к нему ферма. И. Э. Бабель впоследствии бывал на этом заводе и описывал его. В один из его последних приездов в Париж в разговоре мы выяснили, что И. Э. ездил в Молоденово и был знаком с родственниками Василия Филипповича. Бабель рассказывал нам о лошадях: «Теперь не время писать о людях. О лошадях еще можно писать, и я их изучаю», — сказал он.

Жена заведующего пришла к нам вскоре после моего приезда, чтобы предложить мне — «приехавшей гимназистке» — небольшую, но регулярную работу. За нее я буду получать полтора-два литра молока в день. Я ужасно обрадовалась — мне в первый раз предложили настоящую службу, и вдобавок мне будут платить молоком. Но радость моя продолжалась недолго. Ида Самойловна заявила, что она сама возьмет эту работу. При своем умении она сможет получить несравненно бо́льшую выгоду, чем я. С ее живостью и знанием, как обращаться с людьми, она по-новому организует работу. И, шутя на свою любимую тему, она прибавляла, что первым делом вскружит голову заведующему, который, вероятно, никогда в жизни не видел парижанки.

Я попробовала возразить, что место предложили именно мне — гимназистке. Может быть, заведующему удобнее иметь дело со мной, а не со взрослой женщиной. И почерк у меня очень хороший. Но мама вызвала меня в другую комнату и объяснила мне, почему я должна уступить работу И. С. Наше воспитание мамой было основано на альтруизме и полном отсутствии утверждения себя. Надо было входить в положение другого человека и помогать ему, надо было все уступать и всем делиться, надо всем уступать дорогу и всегда оставаться скромной. В те годы мамин авторитет оставался для меня неоспоримым.

— Она одна, — в который раз повторяла мама, — всецело зависит от нашей семьи. Для нее будет большим удовлетворением сознание, что она что-то вносит в дом.

Я больше не спорила, и на другой день И. М. в белом платье и туфлях на каблуках, прихорошившись, тщательно завив волосы в крупные локоны и подведя черным свои бесцветные глаза, отправилась на конный завод. Она вернулась к обеду с бидоном молока. Работа состояла в том, чтобы отмечать в книжку данные о каждой лошади: дату рождения, породу, особенности и сведения о происхождении. В другую тетрадь надо было записывать ежедневный удой молока на ферме.

На другой день И. С. принесла домой тетрадки, чтобы разлиновать их. Она сделала это очень плохо, вкривь и вкось, и просила меня поправить и разграфить дальше страницы. Почерк у нее был неровный и неразборчивый. Я постаралась как могла, но хорошей резинки и линейки у меня не было. На третий день И. С. опоздала. О заводе она говорила с пренебрежением и относилась к обязанностям спустя рукава: ошибалась в счете и путала графы, считая эту работу ниже своего достоинства. Недели через две ей сказали, что ее услуги не нужны, и мы лишились молока.

В начале августа, казалось, дожди прекратились, и несколько дней стояла жаркая и сухая погода. Обитатели Лавровского дома затеяли устроить ночной пикник у костра. В нескольких верстах от нас жили друзья Веденяпина — Рахманова с детьми и ее подруга, учительница. Для пикника выбрали место на опушке леса, на полдороге к ним.

Мы все вышли после обеда. Солнце уже клонилось к западу и искоса освещало темно-желтые колосья полей. Мы с Валей набрали букеты васильков. Придя на место, все расположились широким кругом и в середине его начали строить большой костер — сносили сухие ветви и сосновые шишки. Каждый принес что мог из еды, и неприхотливое угощение было разделено между всеми. Когда начало темнеть, мужчины разожгли костер, сразу запылавший с громким треском. Михаила Петровича попросили петь, и он сначала пел соло, и по лесу далеко раздавался его голос: «Лихою песнею не растревожу роскошный сон красавицы младой…» Молодая учительница в русской вышитой красным и черным крестом кофточке оказалась неутомимой певуньей. К ним постепенно присоединились другие, и В. М. составил хор и распоряжался им.

Я сплела венки из сорванных васильков для Ади, Вали и себя.

— Как хороша Валя в венке, — сказала мама, — «синий цвет ее глаз…».

— А по-моему, — неожиданно для меня возразила Рахманова, — венок из васильков особенно идет Оле.

У нас в доме никогда не хвалили нашу наружность — мою и Наташину, — и это замечание очень меня обрадовало. Не придавать значения внешности было одним из принципов воспитания девочек в моем детстве.

Огонь продолжал трещать; пламя то и дело ярко вспыхивало, озаряя дальние планы леса, и как бы раздвигало темные деревья, окружавшие нас. Пение утихало, короткая ночь шла к концу. Но небо постепенно заволокло тучами, и к утру закапал мелкий дождь. Мама покрыла меня и заснувшую Адю принесенными одеялами. Стало холодно и неуютно, и на рассвете все разбрелись по домам под сеткой моросящего дождя.

На другой день мама заболела — у нее сделался сильный припадок ишиаса и ревматизма. Она не могла двигаться, ей пришлось лечь, и вскоре ее перевезли в Москву. Так кончились беззаботные дни в лесу.

Маму приютили наши постоянные, бесконечно добрые друзья — семья присяжного поверенного Богорова, жившие на Пречистенском бульваре. Помню, что было нелегко осуществить переезд мамы; Василий Филиппович обратился к мужу сестры, и он свез ее со мной на телеге на станцию Жаворонки.

Лечение вызванного врача не помогало маме, и В. М. поручил мне разыскать доктора Дорфа и обратиться к нему за советом. Д-р Дорф был общественным деятелем, очень известным в Москве и ее окрестностях. Он был социалистом-революционером, но перед революцией отошел от партийной работы и занялся деятельностью Земства. Его доброта и отзывчивость стали легендарными. У Дорфа были парализованы ноги, и он передвигался на кресле с колесами. Несмотря на болезнь, он продолжал работать и в описываемые мной дни стоял во главе одного из учреждений здравоохранения.

Чтобы разыскать д-ра Дорфа, мне прежде всего надо было узнать название этого учреждения, я его узнала и отправилась к нему. Преодолевая бесконечные этажи — лифт бездействовал, — инертность служащих, а главное, свою застенчивость, я проникла к Дорфу. Я видела его у В. М. на Галерной улице в Петрограде в 1917 году, и он узнал меня и принял очень приветливо. Тут же он дал мне записку, назначив маме лечение в Травматологическом институте. Точного адреса он не помнил — где-то на Садовом кольце.

Я вернулась к Богоровым довольная. Но как найти Травматологический институт? Справочников и адресных столов тогда не существовало. По счастью, наш разговор услышала портниха, поденно работавшая у Богоровой. Она сказала, что часто проходила по улице мимо этого заведения и спрашивала себя, что означает это сложное название. И она объяснила мне, где оно находится. Мы решили, что сначала я пойду одна, чтобы обо всем условиться. Помню, что было жарко и я быстро шла по бесконечным бульварам. Я нашла заместителя директора, и он сказал, что маму можно перевезти завтра же.

На другой день мне удалось нанять извозчика и перевезти маму. В это время ничего нельзя было сделать просто, а все надо было «устроить», «добиться» или «получить».

В приемный день, с узелком гостинцев и приготовленной сменой белья, я пришла в лечебницу. Мама лежала в огромной, многолюдной палате — ряды кроватей, гул голосов, измученные лица женщин. Среди незнакомых я глазами нашла маму и быстро подошла к ней. У нее было усталое и испуганное лицо. Мама рассказала мне о том, что произошло за последние двое суток. Оказывается, на очередном еженедельном собрании низшего персонала — ночных сиделок, уборщиц и санитаров — было решено, что любая няня имеет такое же право управлять институтом, как главный врач: Ленин сказал, что всякая кухарка сможет управлять государством. Произошел бунт. Ночные сиделки отказались обслуживать больных, и женщины после операций остались без помощи. А прошлой ночью няня, раздраженная просьбами маминой соседки по кровати, ударила ее по лицу туфлей, тут же снятой ею с ноги. Больные в палате казались подавленными. Маму удручало еще и то, что белье на кроватях было невозможного цвета. Вместо наволочек подушки были завернуты в плохо выстиранные солдатские рубашки. Я старалась ободрить маму, обещав ей сразу повидать доктора Дорфа. Лежавшая рядом пожилая женщина с изможденным серым лицом и темными кругами под глазами посмотрела на маму и сказала:

— Вы счастливый человек. Вы, кажется, очень избалованы жизнью.

На другой же день я снова отправилась к Дорфу — опять бесконечные коридоры, лестницы, этажи и ожидание. Помню улыбку доктора, серьезно выслушавшего меня и обещавшего подумать и найти другую лечебницу для мамы. А пока я снова перевезла ее к Богоровым.

На несколько дней я вернулась на дачу и застала всех обитателей в тревоге: кому-то из товарищей эсеров было дано знать из «неизвестного источника», что в ЧК получены сведения о лавровской даче и теперь следует ожидать обыска. Все взволновались: В. М., Веденяпин и Михаил Петрович немедленно покинули дачу, чтобы скрыться в Москве у друзей. Ида Самойловна тоже вскоре уехала, и в доме остались только Е. Д. Веденяпина, Валя, Влад. Мих., Адя и я. Перед уходом В. М. и Веденяпин посоветовали нам, отвечая на вопросы обыска, придерживаться версии, что на даче проживает не Виктор Чернов, а его брат — Владимир.

Нам недолго пришлось ждать: на третий день утром вооруженные чекисты окружили дачу. Они были одеты в кожаные куртки и штаны галифе, вправленные в черные сапоги. Каждый держал в руке наготове револьвер. Один из них взбежал на террасу. Екатерина Дмитриевна и я вышли к ним навстречу.

— Кто живет на даче? Где прячутся бандиты?

Е. Д. отстранила меня рукой и заговорила медленно и раздельно, с очевидным желанием поразить чекистов.

— Я — Веденяпина. Мой муж, Веденяпин, работает в Москве в Закупсбыте.

Это сведение нисколько не заинтересовало спрашивающего.

— Здесь тоже живут девочки Колбасины.

Чекист молчал. Е. Д. сделала паузу и прибавила, рассчитывая на особое впечатление:

— И еще здесь живет Владимир Михайлович Чернов.

Неожиданный эффект от этих слов сильно превзошел ее ожидания. Чекист подскочил на месте и закричал:

— Жарно? Где Жарно? Давайте сюда Жарно!

Оттолкнув нас, он бросился в дом вместе со своими товарищами, и они обежали все комнаты, заглядывая за двери. Затем быстро спустились по ступенькам в лес и с криками «Жарно!» забегали вокруг дачи и рассыпались среди деревьев. Мы больше их не видели. Очевидно, обыск и облава были назначены по другой, не касающейся эсеров линии. Чекисты, может быть, действительно искали бандитов, а таинственный Жарно, имя которого они услыхали в произнесенном Е. Д. слове «Чернов», был главой их шайки. Впоследствии фамилия Жарно — Jarneau мне встретилась в Швейцарии, и я вспомнила сцену в лесу на даче Лаврова.

На другой день я поехала в Москву рассказать В. М. о том, как прошел обыск, и о том, что, по-видимому, произошла какая-то ошибка.

Этот случай послужил мне в жизни уроком. Имея дело с полицией, нужно всегда исходить из того положения, что полиции ничего не известно: не следует думать, что они что-то знают, и «забегать вперед», стараясь направить их на ложный след.

Я снова зашла к доктору Дорфу, и он сказал мне, что нашел для мамы загородную больницу, где лечат электричеством и массажами. Он устроит ей переезд через неделю.

Как раз в эти дни наконец приехала Наташа. Она рассказала нам про свою жизнь в Саратове в течение жаркого лета. Властями города был объявлен комендантский час: после семи часов вечера было запрещено выходить на улицу. Однако время было переведено на два часа вперед, и выходило, что при ярком летнем солнце, в жару, люди должны были сидеть взаперти.

В ожидании переезда мамы в лечебницу я и Наташа — наконец вместе — поехали в Молоденово. От станции мы пошли сокращенной дорогой вдоль сжатых полей и лугов. По пути надо было перейти Вязёмку, маленький приток Москвы-реки, где не было мостика, а просто лежали два бревна, тонкое и толстое, на разной высоте: это называлось «лавинки». Я очень боялась этого перехода, и меня удивляло — почему местные крестьяне не положили три или четыре бревна, чтобы облегчить переход? Однажды я видела, как крестьянин средних лет, поколебавшись, разулся, подкрутил штаны повыше и, спустившись к речке, перешел ее вброд, держа сапоги под мышкой. В этот раз мы с Наташей наблюдали, как старый бородатый мужик, испугавшись и не желая снять обуви, встал на четвереньки и попросту переполз по лавинкам.

По дороге я рассказывала Наташе о жизни на даче и обо всех ее обитателях. Я жалела, что она приехала так поздно, — лето кончалось, дни делались заметно короче, и мамы не было с нами.

За мое отсутствие все жители дома вернулись. Хоть я и предупредила Наташу о том, что происходит, она была поражена отношением Иды Самойловны к больному Владимиру Михайловичу. Теперь, вместе, нам было легче противостоять ей.

К назначенному Дорфом дню я вернулась в Москву. За мамой приехал знакомый доктора, заведующий где-то хозяйством, с лошадью, впряженной в небольшие дрожки, и довез нас до Ховрина. Лечебница была расположена напротив станции, в большом саду. Главный врач очень хорошо встретил маму, и обстановка больницы понравилась нам — все было благоустроено и чисто. На обратном пути лошадь шла медленно, и мы ехали молча. Помню только, что по дороге мой возница спросил меня, сколько мне лет. Я ответила, что мне скоро будет шестнадцать.

— Так-то, — ответил он раздумчиво. — Значит, только в жисть вступаете. Нелегкая она штука — жисть.

После нашего возвращения на дачу мы с Наташей стали по очереди навещать маму. Нам обеим лечебница казалась настоящим раем. Мама лежала с тремя интеллигентными женщинами. Вскоре после первых же сеансов состояние ног мамы улучшилось, и она смогла вставать и понемногу ходить.

У Ади была склонность к ревматизму, и в сырые дождливые дни у нее болели ноги и руки. Мама поговорила с главным врачом, и он принял ее на курс лечения. Ее поместили в большую комнату детского отделения.

Сентябрьские дни делались всё короче, и осень быстро надвигалась, хотя погода стояла теплая и ясная. Дача опустела — В. М. поселился в Москве у друзей — братьев Рабиновичей⁹⁵⁹⁶, Александра и Евгения Исааковичей, меньшевиков, живших на Никитском бульваре. Это были, кажется, единственные друзья Иды Самойловны, которые стали и нашими. Оба работали в крупном издательстве, и их жизнь была сравнительно благоустроена. Они оставались холостяками и жили в большой квартире. Оба брата всегда радовались приходу кого-то из нас и старались побаловать редкими сладостями и давали книги. Приезжая с дачи, мы у них встречались с В. М. Веденяпин работал в Москве и только в свободные дни приезжал в Молоденово. Валя тоже получила работу. Михаил Петрович совсем покинул дачу, считая ее уже ненадежным убежищем. Владимиру Михайловичу нашли место корректора в издательстве. Его душевное состояние совсем улучшилось, и ему не хотелось оставаться на даче без мамы под началом И. С.

Таким образом, кроме меня и Наташи в доме оставались Е. Д. Веденяпина, Василий Филиппович и И. С. Уже появились желтые листья, в лесу среди сосен вспыхнули красно-розовые кусты бересклета, и вместо ромашек мы собирали яркие осенние ветки.

Хорошая погода продолжалась до конца сентября, но уже было пора думать о переезде. Друзья-эсеры помогли нам найти пристанище — одну-единственную комнату — в домике-особняке, занимаемом эсером Синицыным. Доктор посоветовал маме не возвращаться в Молоденово, где она могла снова простудиться, — лучше подождать с Адей в Ховрине и сразу переехать в Москву.

В один из последних дней сентября я навестила маму. Я любила приезжать в Ховрино. Пользуясь солнцем, больные в халатах гуляли по парку. Меня ласково встретила фельдшерица Фанни Моисеевна, очень полюбившая маму. Вечером она оставила меня ночевать в своем флигеле. У Фанни Моисеевны была привычка громко вздыхать и повторять фразу, принадлежавшую, по ее словам, Шопенгауэру: «Жизнь есть цепь страданий, прерываемая кратковременными радостями». Ночевка на мягкой постели с белыми простынями и чтение при электрической лампе были для меня именно такой «кратковременной радостью».

На другой день около полудня я уехала в Москву, у меня было назначено свидание с В. М. у Рабиновичей на Никитском бульваре. Они очень тепло встретили и усадили за чай. Прощаясь со мной, В. М. сказал, что просит меня завтра, перед отъездом в Молоденово, исполнить его поручение: зайти в писчебумажный магазин на Арбате, спросить там Звереву и передать ей на словах, что очередная встреча состоится в назначенный день⁹⁷. В магазине была партийная явка, и В. М. точно описал мне его расположение.

Выйдя на Никитский бульвар, я пошла в сторону Пречистенского; погода была мягкой, казалось — еще продолжается лето. Пройдя несколько шагов, я неожиданно встретила Юлию Федоровну Черненкову⁹⁸, старого друга нашего дома. Черненкова была эсеркой и в годы эмиграции постоянно жила в Италии, в Кави-ди-Лаванья. Ю. Ф. подолгу гостила у нас на даче в Алассио со своей маленькой дочерью Тусей, ровесницей Ади. Революция застала ее в нашем доме. Мы все ее очень любили, но совершенно потеряли из виду после приезда в Россию в 1917 году. Она обрадовалась мне и предложила пойти к ней, поблизости, и переночевать у нее. Я предполагала провести вечер и ночь у Богоровых, но они не ждали меня, и никто не стал бы обо мне беспокоиться. Ю. Ф. привела меня в свою небольшую комнату, разогрела морковный чай, и мы сели за стол. Она расспрашивала меня о том, как мы живем, и огорчалась, что для меня и Наташи нет возможности поступить в университет, несмотря на то что у нас был диплом окончания средней школы. Она жалела, что Туся на даче. Мы вспоминали Италию и заговорились до поздней ночи.

Утром Ю. Ф. хотелось меня накормить, и она разожгла крохотную печурку и поставила кастрюлю с водой, опустив в нее свежую нарезанную капусту. Юлия Федоровна долго подкладывала светлые щепки и, когда вода закипела, выложила на тарелки еще хрустящие листья. Я с удовольствием съела свою порцию — хлеба у Ю. Ф. не было.

Мы попрощались, и я вышла на улицу. Светило солнце. На мне было мамино черное платье, которое я надела для поездки: оно было велико мне, и я казалась в нем взрослее. Мне было жарко, и я сняла верхнюю вязаную кофточку песочного цвета. Я дошла до Арбата и увидела на круглых часах, что уже около двух. Я без труда нашла магазин — в большой витрине бросались в глаза выставленные синие и красные тетрадки, блокноты разной величины, карандаши, разложенные веером. Не я одна была поражена необычным богатством редких товаров. Несколько человек стояли, разглядывая новые яркие писчебумажные принадлежности в окне, и покупатели один за другим входили в магазин.

Я внимательно посмотрела в глубину его. Все было нормально: покупатели толпились у прилавков, а за конторкой кассы сидела барышня, — по описанию В. М., именно к ней и следовало обратиться. Я вошла и, приблизившись к кассирше, спросила ее вполголоса, могу ли я видеть Звереву. Барышня, которую я приняла за служащую, вскочила, крепко схватила мою руку выше локтя и громко закричала: «Товарищи, здесь спрашивают Звереву!» Я вырывалась, но откуда-то снизу — в глубине магазина, очевидно, была лестница, ведущая в подвальный этаж, — появились три человека: двое из них подхватили меня под руки, третий, в черной кожаной куртке и фуражке, достал из кармана блокнот и карандаш и, глядя на меня в упор, стал задавать вопросы. Я поняла, что попалась в ловушку.

— Вы знаете Звереву?

— Нет, — ответила я — и это была правда.

— Но вы спросили ее.

— Я хотела купить тетрадку…

— Зачем вам нужна Зверева?

— Я хотела купить тетрадку.

— Кто вас послал?

— Я встретила подругу по школе, я давно не видела ее. Она сказала…

— Как имя вашей подруги?

— Таня Дрейзер, — выговорила я бог знает по какой ассоциации пришедшее мне в голову имя американского писателя.

— Как ваше имя и отчество?

— Катерина Ивановна Орлова.

Я почувствовала, что сейчас запутаюсь и, что еще хуже, запутаю других. Мне стало страшно. Но в это мгновение раздались взрыв голосов и громкий зов из нижнего этажа:

— Товарищ Ротман!

К чекисту с блокнотом подбежал другой.

— В подвале ротатор… Подпольная типография!

Мой допрос был прерван. При этом важном открытии Ротман оставил меня и бросился вниз со всеми окружавшими меня чекистами. Я перевела дух. Но что было делать? Ведь я поймана с поличным. Оглянувшись, я увидела, что магазин наполнился людьми, у дверей стоял чекист — он продолжал впускать покупателей, но не выпускал никого. Я отодвинулась подальше от конторки и, стараясь быть незамеченной, затерялась среди вновь вошедших. Я надела и застегнула бежевую жакетку и повязала голову синим платком, лежавшим в сумочке, чтобы хоть немного изменить внешность.

На мое счастье, у меня нет «особых примет». Я — маленького роста, довольно тонкая, волосы — русые, глаза — серые, нос — небольшой, и моя одежда не привлекала внимания.

Чекисты были взволнованы важной находкой — в большом возбуждении они звонили по телефону, спускались в подвал и совещались между собой. Про меня забыли, а протокол моих ответов так и остался неоконченным и без подписи. Толпа, собравшаяся в магазине, видимо, притягивала любопытных извне — входили всё новые люди, и их задерживали и проверяли личность. Начало темнеть, зажгли электричество. Мне запомнилось, как приоткрылась дверь и две бойкие девицы, курносые и толстомордые, одна в синем, другая в фиолетовом платье, и обе с перевязанным вокруг лба черным крепом, свисающим до края их подола, резво вбежали в магазин.

— А вы кто такие? — игриво спросил привратник.

— Мы артистки, — в один голос сказали девицы.

— Знаем, знаем, какие артистки, входите, пожалуйста!

Барышни попятились, но чекист не выпустил их. В это время в Москве шла борьба с проституцией, красноармейцы носили по улицам длинные полотняные плакаты, надетые на две палки, с надписями: «Долой проституцию», «Все на борьбу с проституцией и сифилисом!», «Сифилис несчастье, а не позор».

Уже совсем стемнело, когда начальник чекистов обратился к захваченной публике и сказал, что все арестованы. К магазину подъехал грузовик, и под конвоем нас заставили влезть в него. Задержанных было много, и мы стояли так плотно, что даже не качались при быстрой езде по московской мостовой. Нас отвезли на Лубянку в помещение МЧК. Московская чрезвычайная комиссия занималась менее важными делами, тогда как Всероссийская чрезвычайная комиссия ведала делами большого масштаба. В темноте нас собрали в огороженном дворе МЧК — помещении бывшего страхового общества — и отделили женщин от мужчин. По счету чекист передал нас латышке-надзирательнице, огромной широкоплечей женщине, которая в сопровождении конвойного солдата повела нас в женское отделение тюрьмы. Мы прошли по слабо освещенным коридорам, и латышка распахнула дверь в камеру.

Я замерла на пороге: большая комната была набитая арестованными, казалось, в ней больше нет места. Женщины метались в узком пространстве камеры, плакали, рыдали, ломая руки над головой. Это была сцена отчаяния в преддверии первого круга ада, описанная Данте:

Половину комнаты занимали деревянные нары. На них вплотную лежали и сидели арестантки; другие, не находя себе покоя, метались по тесному пространству камеры. Как только открылась дверь, они бросились к надзирательнице, и каждая, крича, старалась объяснить ей, что она арестована по ошибке, случайно, и ничего не сделала против Советской власти.

— Пишите заявление, — сказала латышка, отталкивая окружавших ее женщин, и, выйдя, гулко заперла дверь снаружи на засов.

Мне удалось протиснуться к нарам, и я наконец села после долгих часов, проведенных на ногах. Я осматривалась, стараясь дать себе отчет в том, что происходит вокруг. Меня окружали женщины всех возрастов. Интеллигентные и совсем простые. Все были страшно возбуждены. Одни говорили шепотом, другие громко кричали, некоторые сидели молча, сжав губы и неподвижно глядя в одну точку.

Внезапно раздирающий крик заглушил гул голосов. Арестантки бросились к центру нар и схватили за руки молодую женщину с золотыми крашеными волосами, причесанными парикмахером. Ее шея была перетянута длинным шарфом из голубого газа.

— Лучше умереть! Сразу умереть! — кричала она и билась в истерике.

Кто-то объяснил: она хотела повеситься на пустом крюке от лампы — артистка Художественного театра! И назвали известное имя. На взрыв голосов прибежала надзирательница и, убедившись, что беды не произошло, равнодушно положила на край нар пачку мелко нарезанных бумажек, на обороте которых были напечатаны проспекты бывшего страхового общества.

— Пишите заявления. Ужина для новых нэ будэт. Нэ пора.

Арестантки взяли листочки и, передавая друг другу чернильные карандаши, принялись старательно писать свои ходатайства. Ко мне подошла высокая седая дама с интеллигентным суховатым лицом и сказала вполголоса:

— Поверьте мне, старому человеку, — вы молоды. Не разговаривайте ни с кем, никому не доверяйте и не слушайте других. Молчите. Здесь есть всякие. Не давайте повода донести на вас — они только и ждут… А вы держитесь подальше. Вот, видите, там, возле двери, две чистенькие девушки, как будто институтки. Они сестры, обе проститутки. Ну кто бы сказал?

Я увидела двух девочек; они казались моложе меня, хорошенькие, с молочно-белой кожей и нежным румянцем, обе в темных платьях с белыми воротничками. Действительно, было бы трудно угадать их профессию.

— И вот там, на нарах, видите, сидят мать и дочь. Дочь молоденькая, со стрижеными волосами, — они замешаны в серьезное дело, связанное со шпионажем в Финляндии. Плохо.

Она указала мне на двух женщин, сидевших рядом на темно-зеленом пледе. Они не разговаривали, и их тяжелое молчание отделяло их, как стена, от других заключенных. Надзирательница вошла снова и, обойдя камеру, собрала все написанные прошения и унесла их с собой. Разговоры и движение не утихали; написанные заявления вызвали какую-то наивную надежду у арестанток. Я сидела молча, следуя разумному совету седой женщины, да и не хотелось вступать в разговор — мне было над чем подумать.

Становилось поздно. Латышка вошла и спросила, кому надо в уборную. Мы выстроились у двери, и она партиями, по очереди, водила нас через широкий коридор. В уборной канализация плохо действовала, и пол был залит. У двери стояли несколько ведер с водой. Когда вернулась последняя группа, одна из арестанток патетически закричала:

— А знаете, что они делают с нашими заявлениями? Они бросили их в ведро. Я видела, бумажки так и плавают с растекшимися фиолетовыми буквами. Над нами просто посмеялись!

Эти слова вызвали общее негодование и новый приступ отчаяния и жалоб. Я снова протиснулась в уже занятое мной местечко на нарах. Окно было наглухо забито досками, и воздуха не хватало.

Наступила ночь, и утомленные слезами и криками женщины начали постепенно стихать. Зато стали громче доноситься наружные шумы — послышалось гудение заведенного во дворе грузовика. Затем откуда-то раздались отчетливые ружейные выстрелы. Дверь распахнулась, и наша надзирательница вместе с другой латышкой вбежали с побелевшими лицами, затыкая руками уши. Кто-то на нарах объяснил:

— Это расстреливают в подвалах. А чтобы было не так слышно, заводят грузовик. Даже этих, вот, проняло — уж на что толстокожие. У них в коридоре еще слышнее.

Я лишний раз убедилась, что люди как-то всё узнаю́т, даже за стеной тюрьмы. Мои соседки заснули. Между лежащими телами мне удалось вытянуть сперва одну, затем другую ногу; под голову я положила свою потертую замшевую, еще заграничную сумочку, а от неугасающей электрической лампочки под потолком закрыла глаза синим платком.

И вдруг случилось чудо — молчаливая девушка с темными волосами, взятая по «финскому делу», неожиданно обратилась ко мне:

— У меня продолговатая подушка — вы можете лечь с одной стороны, а я лягу с другой.

Она положила между нами небольшую подушку в белой наволочке и улыбнулась мне. В ее желании уступить мне край своей подушки я почувствовала доверие и человеческую солидарность, мне стало тепло, и я подумала, что не все погибло и еще возможен проблеск доброты в окружавшем меня страшном мире. И мы легли: головы на подушку с противоположных сторон, а ноги врозь.

Смуглая девушка сразу заснула. А я долго лежала с закрытыми глазами, перебирая события дня. Самое главное — мне удалось выпутаться и я не значилась в «деле эсеровской типографии». Это было необычайной удачей. Я ничем себя не скомпрометировала и смогу смело отвечать на допросе, что вошла в магазин купить тетрадку, как любой из обывателей, попавшихся со мной в ловушку. Теперь надо забыть о Кате Орловой и о выдуманной мной Тане Дрейзер — я должна назвать свое имя и дать адрес Богоровых. Иначе я поступить не могу: я там прописана и другого адреса у меня нет. Это единственный выход — если я откажусь отвечать, меня не выпустят, и я сгину в тюрьме. В комнате, занимаемой нами у Богоровых, нет ничего, что могло бы им повредить, ни адресов, ни книг. Но когда же меня будут допрашивать? Так много арестованных, и все ждут рассмотрения своего дела. Мне, может быть, придется долго сидеть. Я исчезла, и близкие не скоро хватятся: мама будет думать, что я в Молоденове, Наташа — что я в Ховрине, В. М. уверен, что я преспокойно уехала в деревню. До него, конечно, дойдет слух о разгроме типографии, но поставит ли он в связь? Кончится тем, что встревоженная Наташа, не видя никого из нас, поедет к Викте и забьет тревогу.

Свет проникал через тонкий платок и мешал мне заснуть. Я старалась не ворочаться, чтобы не беспокоить девушку, спящую на той же подушке. Выстрелы в подвале редели и прекратились к концу ночи. Я долго лежала, размышляя, и внезапно сон победил усталость и волнение.

Рано утром камера зашевелилась. Заключенные просыпались одна за другой, и притихшие на время горе и страх охватывали их с новой силой. Послышались взволнованные голоса. Владелица подушки встала раньше меня и складывала свое одеяло. Она пожелала мне доброго утра и, когда я поднялась, подобрала подушку и перешла к стене, где сидела ее мать.

Дежурная староста помогла надзирательнице принести и раздать эмалированные белые кружки с горячей черноватой жидкостью — утренний чай. Несколько женщин поспешно застегивались и поправляли прическу — их куда-то вызывали, и они уходили с надеждой и страхом.

При дневном свете я снова обдумала свое положение и вернулась к ночному решению — назвать фамилию, под которой я жила, — Колбасина. Я успокоилась и стала внимательнее вглядываться в то, что происходило вокруг. Мне помогало то, что я смотрела как бы извне, глазами «наблюдателя», думая о том, как буду все это рассказывать маме, В. М. и Наташе.

Только после полудня нам принесли жидкий суп из капусты в металлических мисках. Когда мы кончили есть, латышка велела нам быстро собираться «с вещами по городу», потому что заключенные — и среди них все взятые накануне на Арбате — будут переведены в Бутырскую тюрьму. Это название испугало меня. В тесноте камеры МЧК казалось, что большинство арестовано случайно — нас постепенно проверят и освободят. А Бутырки — означало долгое сидение в настоящей тюрьме.

Женщины поспешно собрали свои немногие вещи — одеяла, подушки, верхнюю одежду. Во дворе латышки пересчитали нас. У другого выхода здания собрались мужчины, тоже захваченные накануне в писчебумажном магазине. Чекисты в черной коже суетились, конвойные солдаты ждали распоряжений.

На улице нас построили в ряды по пять человек; с каждой стороны шеренги нас сопровождали вооруженные конвоиры, а начальник шел впереди. У всех арестантов были утомленные, помятые лица.

Светило яркое послеобеденное солнце. Мы шагали по самой середине улиц, засыпанных осенним золотом; было безветренно, и листья с деревьев падали, медленно кружась. Я вдыхала с наслаждением мягкий, слегка влажный воздух. Солдаты подгоняли нас, надо было идти быстро, и многие женщины спотыкались на высоких каблуках.

Мы шли долго — расстояние показалось мне большим. Когда мы подошли к высокой тюремной стене из кирпича, солнце уже село. Перед нами распахнули тяжелые ворота, мы вошли, и они гулко захлопнулись за нами. Засов был задвинут, и я ощутила щемящую тоску: тюрьма.

В большой приемной комнате женщин снова отделили от мужчин. Всем раздали небольшие опросные листы: имя, отчество, фамилия, адрес. Мы заполнили бумаги и передали их коменданту. Сопровождавшие нас чекисты начали долгие переговоры с администраторами, которые, видимо, были смущены количеством приведенных арестантов. Мы долго ждали стоя. Наконец нас разделили на группы по четыре человека, и надзирательница повела нас в назначенные нам камеры. Меня и трех других случайно указанных комендантом женщин поместили в Полицейскую башню, в камеру № 14.

В Бутырках, по обе стороны главного корпуса, стоят две небольшие круглые башни из красноватого кирпича — одна называется Пугачевской, другая Полицейской.

По винтовой лестнице мы поднялись на третий этаж. Латышка впустила нас в маленькую полукруглую камеру, ярко освещенную электрической лампочкой, висящей под потолком. Она слегка втолкнула нас и заперла тяжелую дверь своим тяжелым ключом.

Мы очутились вместе — четыре женщины, совершенно чужие друг другу. Я внимательно посмотрела на спутниц. Старшая из них — московская дама лет сорока, брюнетка с интеллигентным, приятным лицом, вторая была моложе — лет тридцати, — тоже брюнетка с усталым и несчастным выражением лица. Третьей, высокой красивой шатенке с очень белой кожей, казалось, не больше двадцати пяти лет. В ее лице было что-то неподвижно, как будто оно застыло от страха.

Слава Богу! Все три не внушают подозрения. Ничего отталкивающего в них нет. Ни одна из них не может быть «тюремной наседкой». Они — просто обывательницы и на «партийных» совсем не похожи.

Каждая, растерянно стоя в камере, смотрела на других с пристальным вниманием. Но я, вглядевшись, сразу успокоилась, а они все три оставались напряженными, явно не доверяя остальным.

Я осмотрела камеру: странный полукруг, только внутренняя стена прямая, и к ней привинчена узкая койка с довольно чистым матрацем и сложенным бурым одеялом. Стены до половины выкрашены в черный цвет. Маленькое зарешеченное окошко под потолком. Темно-зеленая параша поставлена в углу, около двери привинчен откидной столик и такая же скамейка. В дверях — глазок. Невесело.

Мои спутницы продолжали молчать, как будто боялись скомпрометировать себя, начав разговор. Я, хотя и самая младшая, прервала молчание и обратилась к ним:

— Вот мы и в настоящей тюрьме. Здесь все-таки лучше, чем на Лубянке, — спокойнее и тише. Однако пора познакомиться: меня зовут Ольга Викторовна Колбасина. Я живу на Пречистенском бульваре, 11. Я вошла в магазин купить тетрадку.

— А я хотела купить карандаши, тетради и блокноты. Все было так аппетитно разложено в витрине, — сказала московская дама, — я живу близко от Арбата. Мое имя — Наталья Львовна Костаки[22]. Звучит по-гречески, но мой муж грузин; он известен в грузинской колонии.

— Я тоже москвичка — Лидия Матвеевна Матвеева. Я пианистка и учительница музыки. Вот, думала купить блокнотик… — и она сделала движение, поднеся лорнетку к глазам, как будто желая получше рассмотреть витрину.

При слове «блокнотик», третья, самая молодая из них, разрыдалась.

— Блокнот, боже мой, я тоже из-за блокнота… для мужа. Как же теперь — я не могу без мужа… Он ждет меня.

Ее слова прерывались громкими всхлипываниями. Мы все-таки поняли, что ее зовут Лариса Геннадьевна и она из купеческой семьи. Она совсем недавно вышла замуж.

Лед был разбит. Во время разговора я села на койку рядом с Натальей Львовной, Лидия Матвеевна примостилась на сложенном одеяле на полу, а Лариса Геннадьевна откинула привинченную к стенке скамейку. Она продолжала плакать.

— Что же теперь — ждать расстрела? — громко вскрикнула Наталья Львовна.

— Попались в засаду, в мышеловку. Столько арестованных, места не хватает. Что они с нами сделают? — ответила Лидия Матвеевна.

— Да будь они прокляты со своей типографией! Нас пристрелят, и никто не узнает.

— А перед расстрелом заперли, как перед бойней…

Я перебила их:

— Нет, нас не расстреляют. Ведь мы ни во что не замешаны. Мы просто вошли в магазин.

— Почему вы в этом уверены? Почем вы знаете? — раздраженно возразила Лидия Матвеевна.

— Я ничего не знаю, как и вы. Но думаю, что уж если нас хотели расстрелять, то было бы проще в подвале МЧК. Зачем же было гнать нас через всю Москву?

— Ну и флегма же вы, Ольга Викторовна! — не без досады воскликнула Наталья Львовна. — Скажите, вы вообще когда-нибудь волнуетесь? Что захотят, то и сделают: убьют ни за что или сгноят в тюрьме.

— Да, я боюсь, что о нас забудут. Придется долго сидеть. Если бы только знать, когда нас выпустят, — сказала я.

— А вы уже приготовились к долгому сроку, терпеливый вы человек!

— Как же я без мужа… Я не могу без него! — еще громче заплакала молодая женщина, и новый приступ отчаяния овладел всеми. Я почувствовала, что оно заразительно и ему легко поддаться. Я сделала над собой большое усилие и поспешила перевести разговор на самые обыденные темы.

Попросив извинения, я первая воспользовалась высокой парашей в углу. Когда я открыла крышку, сильный запах хлора ударил меня в нос: на дне пенился густой белый раствор. Моему примеру последовали другие. Я обратила их внимание на то, что в камере только два угла: стена с окном — полукруглая. Все громко возмущались черным цветом, которым была вымазана камера. Кто-то сказал, что это чтобы было страшнее, и все засмеялись. Но время шло, и золотые часики на браслете Натальи Львовны указывали на одиннадцать с половиной. Надо было ложиться, но как? Наталья Львовна осталась на койке, обтянутой парусиной, Лариса Геннадьевна устроилась на матраце, Лидия Матвеевна взяла одеяло, а мне не досталось ничего. Как в сказке? Лев, волк и лисица поделили между собой добычу по старшинству, а маленькому зайцу не дали ничего. Я об этом подумала и внутренне усмехнулась. И любопытство: а что будет дальше? — мне помогло.

Я легла на голый каменный пол без всякой подстилки. Было холодно и жестко. Потуже завернулась в легкую вязанку и положила голову на сумку. Рядом со мной не было черноволосой девушки с продолговатой подушкой, улыбнувшейся мне в камере МЧК.

Лидия Матвеевна, поджав ноги, укрылась с головой бурым одеялом. Наталья Львовна расстегнула юбку кремового костюма — нас взяли в солнечный день, — сняла высокий, подпиравший грудь, шнурованный корсет с китовым усом и при этом глубоко и облегченно вздохнула. Лариса легла ничком на матрац и, утомленная слезами, сразу заснула.

Я прикрыла глаза согнутой в локте рукой и крепко зажмурилась — лампочка из-под потолка бросала на нас свой беспощадный свет. У меня все закружилось и закачалось под опущенными веками. В сознании возникали впечатления вчерашнего и сегодняшнего дня — ночные выстрелы в подвале МЧК, гудение заведенного грузовика, яркий осенний свет и падающие листья в Москве, захлопнувшиеся ворота тюрьмы, узкая камера, запертая на ключ, и три чужих и чуждых мне женщины.

Я стала думать: ведь если они только заподозрят, что я связана с эсерами, с самим Виктором Черновым, они просто умрут от страха и могут наделать глупостей. Я должна если не лгать, то умалчивать и стать для них Ольгой Викторовной Колбасиной, дочерью разведенной или покинутой учительницы средней школы. В таких случаях обыкновенно не спрашивают о семейных делах. Мы приехали из Петрограда, и моя мать еще не нашла подходящей работы. О заграничной жизни или вовсе не говорить или свести ее к младенческим воспоминаниям поездки в Берлин, Париж и Италию. Мы пока остановились у знакомых. Мама заболела, и ее устроили в больнице в Ховрине, а младшая сестра с нею. А сестра-однолетка на даче у друзей. Вообще держаться как можно ближе к правде и поменьше выдумывать.

Я пробовала уснуть, но, едва забывшись, просыпалась от яркого света, от стонов моих товарок, от нервных рывков. Под утро сон стал крепче, но нас подняли — тюремная возня началась рано. Камеру открыли, и мы вышли на полукруглую площадку с винтовой лестницей. Надо было занять место в очереди в уборную; стоящие сзади торопили: тюремная утварь была рассчитана на жительниц одиночных камер, а в каждой из них сидело по четыре человека. Перед умывальником тоже началось ожидание. Я умылась без мыла и вытерла лицо носовым платком: полотенца не было.

Затем латышка велела подмести камеру веником из прутьев. В камере было не грязно, и мы не заметили никаких следов клопов. На стене я прочла две меланхолические надписи карандашом, поблескивавшие на черной матовой краске: «Розы цвет приятен, только не в тюрьмах…» Это было, вероятно, попыткой написать стихотворение. В другом месте кто-то вспомнил знаменитые слова Данте: «Оставь надежду всякий, входящий сюда». Надзирательница с помощью дежурной по камерам, быстрой и разбитной молодой женщины по фамилии Гиршпан, принесла нам бурый чай в белых эмалированных кружках и микроскопические дольки клейкого черного хлеба. Обжигая губы о горячий край, я с наслаждением выпила темную жидкость и разом съела хлеб, предназначенный на целый день. Наталья Львовна сказала, что трава, из которой приготовлен чай, называется «череда». Так мы и стали называть наш утренний напиток.

После завтрака та же дежурная обошла камеры с пачкой газет, предлагая их заключенным. Н. Л. купила номер «Правды», а я, проверив свое денежное достояние, взяла у нее пять экземпляров. Я подумала о предстоящей ночи и решила, что сделаю из них подстилку. Мне будет суше и мягче лежать. «Бумага — плохой проводник тепла», вспомнила я учебник физики. В то время газетные листы были огромных размеров.

Наталья Львовна развернула свой номер и воскликнула: «Взрыв на Леонтьевском переулке!⁹⁹¹⁰⁰ Покушение сделано левыми эсерами. Большая передовица Стеклова». Она начала вслух читать статью, в заключение которой Стеклов советовал для поимки виновных пропустить всю Москву через решето.

— Вот мы и застряли в решете! Проклятые, недаром я всегда ненавидела эсеров, хуже чем большевиков. Их «бескровная революция» и «земля крестьянам» — вот и распоясали хама! А теперь бомбы и типографии, а расстреливать будут нас.

Н. Л. громко кричала, и Лидия Матвеевна соглашалась с ней. Я молчала, а Лариса Геннадьевна, прикорнувшая на матраце, смотрела в пространство своими красивыми глазами без выражения.

— Да, теперь расстрел — недаром мы попались в их типографии.

И снова их охватило отчаяние. Я пристально всмотрелась в своих товарок, теперь уже «дневными» глазами. Да, они все мне чужие. Н. Л. не только московская дама, но и барыня. Л. М. кажется безличной — возможно, что она прячется от других еще глубже, чем я. Она не партийная, но у нее должны быть другие причины. Кто знает? А Лариса очень неразвита и совершенно равнодушна к другим. Она думает только о муже — они молодожены. Что же? Спутницы мои могли бы быть и гораздо хуже. Никто из них без особых воздействий не сделает другим зла и не донесет.

Я понимала, что сравнительно со мной они все ужасно наивны, ничего не понимают и не разбираются ни в общей ситуации, ни в нашем положении. Я недаром выросла в революционной среде. В обстановке тюрьмы я была старше других и знала несравненно больше. Я поняла очень отчетливо, что мне самой гораздо проще заниматься другими и помогать им, чем углубляться в свой собственный страх. Я отодвинула мысли о себе и от того, что меня ожидает, и постаралась как-нибудь успокоить их. Я очень хорошо запомнила эту сознательную минуту — она оказала влияние на всю мою жизнь.

Я стала уговаривать двух исступленных женщин, хотя они обе слушали меня почти враждебно, а Лариса вовсе не слушала:

— Не бойтесь расстрела. Нам поможет именно то, что так много арестованных, — все смешалось, и теперь концов не найти. Подумайте, ведь вместе с нами задержали четырех проституток за их профессию — я видела. Чекистам нелегко будет разобраться в этой каше. Помните двух девиц в черном крепе? Нельзя же их заподозрить в том, что они бросили бомбу? Но нас могут продержать долго, пока разберут…

Меня охватила тоска при мысли о бесконечных днях в этой камере вчетвером. Я продолжала:

— Если бы мы только могли знать, сколько они нас здесь продержат — две недели или месяц, было бы легче ждать. Каждый день приближал бы нас к свободе. Знаете что? — я немного оживилась. — Можно начертить календарь на стене, и потом каждый вечер будем вычеркивать прожитый день. Так всегда делали узники.

— Вы с ума сошли со своим Шильонским узником, — перебила меня Н. Л. с насмешкой. — Вы рассчитываете просидеть здесь целый месяц! Да я просто умру от такой мысли. Странный вы человек.

Все замолчали и погрузились в невеселое чтение «Правды». Вскоре нам принесли обед — жидкий суп из серого пшена с плавающей сверху зеленой капелькой конопляного масла. Н. Л. не выносила его вкуса и сняла его ложкой из своей миски и переложила в мою. После еды все прикорнули, каждая на своей постели, а я на куче купленных газет.

На ужин нам дали капустную похлебку с кусками подозрительного мяса. Эти два блюда, чередуясь или подряд, составляли наше обычное меню. Иногда капуста была сварена на селедочных головках. Один раз нам дали чечевицу — мы ели ее с наслаждением, но осторожно, из-за мелких камешков, перемешанных с ней.

Ложась спать в этот вечер, я тщательно обмотала ноги «Правдой», а сверху натянула чулки и под платьем завернулась в ее широкие листы. Оставшиеся номера я расстелила на полу. Стало сразу очень тепло и сухо. Я заснула с мыслью, что меня согревает древесина каких-то далеких лесов.

Утром стало видно, что мы уже немного подружились и между нами возникла солидарность: втроем — Лариса по-прежнему отсутствовала — мы смеялись, подчеркивая комическую сторону наших приключений. У Наталии Львовны было живое чувство юмора — она хорошо рассказывала и давала меткие прозвища людям и окружающим предметам. К сожалению, ее черты «барыни» обнаружились еще сильнее. Она рассказывала мне — приезжей девушке — о чудесной московской жизни до революции.

— Прежде всего — телефон. Я звонила с утра всем знакомым, а они мне. Уславливались о встречах; вечером театр, гости, выезды; перескажешь новости. Сижу, а хамка мне шнурует ботинки. Знаете, в первые годы войны были в моде высокие, под самое колено, на шнурках. Я такие носила, а юбки широкие и короткие. Я, конечно, была тоньше, и горничная мне туго затягивала корсет.

Слова о «хамке» возмутили меня, но я решила не возражать. Я не хотела ей говорить, что я думаю. Это может далеко завести. Кроме того, спор повлечет полемику и вспыхнет ненависть. А в этом узком пространстве, насильно запертые вместе, мы должны постараться найти общее человеческое, что на время объединит нас. Разве спорят в поезде со случайными спутниками? Мы — в купе и не знаем, долго ли будем путешествовать вместе. Может быть, она сразу почувствовала во мне человека из чуждой ей среды и нарочно провоцирует меня. Но я не поддамся.

В один из первых дней, когда Лидия Матвеевна задержалась дольше у умывальника, Н. Л. тихо спросила меня:

— А не думаете ли вы, что Лидия Матвеевна еврейка? Может быть, она поэтому не говорит о своей семье. Она не типичная, брюнетка — не знаю, право, но, скорее всего, она еврейка.

В этот раз я не промолчала и сказала ей, что сужу людей по их личным достоинствам, а не по происхождению. Мама из помещичьей семьи и дворянка, но антисемитизм…

— Ну что вы, что вы, Олечка, — перебила меня Н. Л. — Какое слово? Ну при чем же тут антисемитизм, когда лучшие друзья мужа и мои собственные именно евреи.

Так прошло пять однообразных дней, с тем же установленным порядком. Ничего нового не произошло, и никого из нас не вызвали на допрос. Газету, наш единственный источник информации, приносили не каждый день. Новых покушений как будто не было. Как-то вечером — а в эти часы особенно чувствовалась тоска и томила неизвестность — Наталия Львовна сказала мне:

— Знаете, Олечка — вы уж извините, я так вас буду звать, моя дочь на год вас старше, — мне теперь совсем не кажется смешным то, что вы сказали про срок в тюрьме. Теперь я согласна с вами и была бы счастлива, если бы знала наверное, что через месяц меня освободят. Знаете что? Давайте сделаем такой календарь на стене.

Пользуясь сложенной газетой как линейкой, я нацарапала головной шпилькой на стене прямоугольник и разделила его на тридцать квадратиков, проставила числа и сделала отметки на воскресных днях. И с тех пор, перед тем как лечь спать, мы вычеркивали прошедший день.

В один из следующих бесконечных вечеров, когда никому не спалось и обострялась тревога, я предложила, чтобы каждая из нас, по очереди, рассказывала другим что-нибудь из прочитанного или из своей или чужой жизни. Мои товарки охотно согласились, и, когда уже все спокойно лежали, каждая на своей постели, а я на прослойке из газет, ставшей к тому времени довольно плотной, Наталия Львовна первая, по старшинству, начала свой рассказ.

Мы не сразу привыкли, сначала немного стеснялись и говорили не всегда гладко, но мало-помалу освоились и стали рассказывать настолько хорошо, что все остальные слушали с увлечением. И каждая заранее готовилась, восстанавливая в памяти случай из жизни, рассказ или прочитанный роман.

Я знала много стихов наизусть, помнила классиков и совсем недавно прочла Гамсуна и Ибсена — и все это составило мой репертуар. Лидия Матвеевна рассказывала пьесы Метерлинка — «Слепые» и «Смерть Тентажиля», и мы вместе с нею вспоминали Мелисанду с коронкой в дремучем лесу и ее длинные волосы, свисавшие из окна башни. Наталья Львовна делилась с нами воспоминаниями о заграничных поездках, говорила о театре, особенно о Художественном и его постановках.

— Вам, Олечка, непременно надо увидеть Качалова в его главных ролях. Как он играет Барона в «На дне»! — «Я по утрам пил кофэ со сливками…» — или в пьесах Чехова. Вас прежде всего очарует его голос.

Даже Лариса приняла участие и в свою очередь познакомила нас со своим детством и описала поездку в Киево-Печерскую лавру. Это помогло ей выйти из своей отчужденности и понемногу открыть глаза на других. Но больше всего наши ночные выступления оживили Лидию Матвеевну. Она, вероятно, раньше увлекалась символистами, и, может быть, ей давно не приходилось говорить о Метерлинке.

Мало-помалу моя «флегма» перестала раздражать Н. Л. и превратилась в ее глазах в выдержку и хорошее воспитание. Она за это хвалила мою мать, и в представлении Н. Л. создался ее образ — совершенно противоположный настоящему. Моя мать представлялась ей самоотверженной женщиной и пуританкой, строго воспитывающей своих дочерей.

— Я бы очень хотела познакомить вас с моими девочками, — говорила она часто.

Н. Л. думала, что меня выпустят раньше других из-за моего возраста, и просила меня запомнить следующее: пойти к ее мужу — Костаки — и сказать ему, где она. Пусть он хлопочет через Цивцивадзе¹⁰¹, который может обратиться к Енукидзе¹⁰². Их адрес: Поварская, 1, угол Мерзляковского переулка.

Через несколько дней Лариса Геннадьевна сказала отдельно Н. Л. о том, что она беременна. Эта новость вскоре стала общей, и мы все старались поддержать ее лаской и вниманием.

— А муж ничего не знает… — повторяла она сквозь слезы.

Чтобы ее развлечь, я сказала, что можно заранее придумать имена — для мальчика или девочки — и каждая из нас предложит свой выбор.

— Все имена хороши, — заметила Наталья Львовна, — только два мне ненавистны: Владимир и Виктор. Вы, конечно, понимаете почему.

Я промолчала, хоть мне и ужасно хотелось сказать ей, откуда мое отчество. Но такое признание создало бы мгновенно обстановку ада в нашей узкой камере, не говоря уже о необходимости конспирации.

Однажды, после обеда, нас неожиданно вывели на десятиминутную прогулку. Мы шли долго, сложными тюремными переходами, и очутились в крохотном дворике, окруженном высокими стенами большого корпуса. Видны были маленькие зарешеченные окошки камер, но никто в них не смотрел — вероятно, они были расположены слишком высоко. Мы ходили кругом друг за другом, вроде знаменитых заключенных Ван Гога, но я тогда еще не знала его картины. Я жадно дышала, пока латышка не увела нас.

С тех пор нас стали выводить на прогулку каждые два или три дня; вероятно, было слишком много арестованных и не хватало персонала, чтобы нас сопровождать ежедневно.

На десятый день наконец под вечер, нас вызвали на допрос. Надзирательница провожала нас одну за другой по длинным коридорам тюрьмы. Следователь сидел в небольшом кабинете за столом, заваленном бумагами. Когда я вошла и назвала свое имя, он достал папку с моим делом и задал мне несколько вопросов. Я сказала ему, что зашла в магазин купить тетрадку. Следователь не затягивал допроса, считая его, видимо, неважным, и спешил закончить его. Я подписала показания, и латышка увела меня обратно в Полицейскую башню.

Допрос очень взбудоражил моих товарок, они опасались, что не так ответили, хотя они и не имели никакой связи с эсерами.

На другой день староста, та же Гиршпан, предложила нам почтовую бумагу и конверты и сказала, что мы можем написать письма родственникам. Мы заплатили ей какую-то мелочь, а почта в то время была бесплатной. Я задумалась. Мне представился первый случай дать знать о себе близким; с другой стороны, мне не хотелось писать на адрес квартиры Богоровых и тревожить их письмом, помеченным штемпелем тюрьмы. Но что было делать — я исчезла, и вся семья должна сходить с ума от тревоги. Да и сами Богоровы после обыска, вероятно, беспокоятся обо мне. Мне все равно уже два раза пришлось дать адрес Колбасиной, Пречистенский бульвар, 11. И я решилась написать Наташе, прося ее прислать мне смену белья, полотенце, книгу и, по возможности, какое-нибудь рукоделие — кусок материи, иголку и нитки.

Дни опять замелькали, похожие один на другой — с утренней чередой, газетами, с прогулкой или без нее, с «конопляшкой» или капустной похлебкой на селедочных головках и с вечерним рассказом одной из Шехерезад. Мы привыкли друг к другу и хорошо уживались вчетвером.

Однажды, поздно вечером, когда я уже задремала, а мерное посапывание указывало на то, что Лариса крепко спит, я услыхала громкий шепот Натальи Львовны:

— Лидия Матвеевна, я очень беспокоюсь, что у меня на квартире будет обыск и чекисты взломают несгораемый шкаф. Подумать только, какую я допустила неосторожность! Нет, нет, не думайте, что у меня там золото или нелегальные бумаги. Нет, я положила туда неприличную книжку, ну совсем непристойную. Я привезла ее из Парижа и сдуру не порвала тут же. Мне ее сунули в руку у газетного киоска при отъезде, когда я покупала журналы перед тем, как сесть в поезд. Я взяла и заплатила — было любопытно. Но какая гадость, оказалось, какая мерзость! Французы… И я сунула ее в несгораемый шкаф — думала, уж туда девочки не доберутся! И вот — наказана. Боюсь, что при обыске книжка попадет им в руки. Хороша — мать семейства называется.

Я слышала и внутренне смеялась, но было уже неловко открыть глаза и сказать, что я не сплю.

— Французы — это ужас, — продолжала Н. Л. — Мы с мужем поехали вместе в первый раз в Париж. Детей оставила у сестры. Муж повел меня показать ночной Монмартр, там знаменитые кабаре. Есть такие: L’Enfer[23], — Н. Л. говорила по-французски. — Вы понимаете? Ну и мы пошли в Ад. Снаружи сделано, как будто вход в пещеру, красный свет, дьявольские рожи, перевитые толстые змеи. Внутри нас встретил черт огромного роста, кланяется. Усаживая на диван возле столика, сказал: «Madame, posez dessus votre adorable fesse. Et vous, monsieur, votre gros pеtard…»[24] Вы понимаете? А подают молодые женщины с рожками на голове. Низ туловища — будто чертенята, а грудь обнажена.

Наталья Львовна еще много рассказывала о Париже, и я заснула под ее громкий шепот на своей плотной подстилке из газет.

Прошло четырнадцать дней с нашего ареста. На пятнадцатый, когда уже совсем стемнело, в камеру вошла надзирательница и, обратившись ко мне, сказала: «Собирайтесь с вещами. На свободу!»

Я быстро пригладила волосы, взяла сумочку и надела жакетку. И начала прощаться.

— Не забудьте же! — крикнула Наталья Львовна. Мы все помнили на память адреса трех остальных.

Но не успела я собраться, как вошла другая надзирательница и предложила гражданке Костаки тоже собраться «на выход». И мы обе пожелали спокойной ночи остающимся, надеясь на их скорое освобождение, и пошли за латышками по узкой лестнице и длинным коридорам. Надо было пройти через комендатуру. Следователь держал в руках наши документы, взятые при обыске. Он сказал нам, что оставляет их пока у себя и выдаст нам временное удостоверение — через неделю мы сможем обменять бумаги. И он протянул нам бумажки с печатью тюрьмы, где были вписаны наши имена.

Мы повернулись к выходу, и Наталья Львовна радостно вскрикнула — она узнала своего мужа, ожидавшего ее у тюремной двери. Это был большого роста, плотный человек грузинского типа, очень солидный и прилично одетый.

— Я уже нанял извозчика, дорогая. Теперь поедем домой. Я утром узнал, что тебя освободят.

Наталья Львовна познакомила меня с мужем и сказала обо мне несколько теплых слов. Они предложили мне довезти меня до Поварской. Я села в экипаж напротив них, на откидную скамеечку, и лошадь тронулась.

Н. Л. вполголоса разговаривала с мужем, а я, закинув голову, смотрела на темное ночное небо и любовалась на яркие высокие звезды — я наслаждалась.

Мы горячо попрощались на углу Поварской и Мерзляковского.

— Ну, бегите, бегите скорее! — крикнула мне вдогонку Н. Л. — Время не раннее! Скоро — полицейский час.

Я очень быстро дошла до Пречистенского бульвара. Освещенный фонарями, он казался золотым, листья шуршали под ногами.

Я позвонила, и мне открыла Богорова.

— Как я рада! Боже мой, если бы моей Шуре пришлось…

Я вкратце рассказала ей все, что со мной произошло. Узнав, что меня выпустили с тюремным «волчьим» паспортом, Богорова заволновалась и сказала, что боится меня оставить ночевать. Я не стала ей объяснять, что покуда я здесь прописана и в моей комнате не найдено ничего нелегального, я больше не могу повредить ее семье своим присутствием.

— Понимаете… если вдруг придут, а вы с этой бумагой! Бегите скорее к Рабиновичам, вы успеете.

Спустившись быстро по лестнице, я мчалась по опустевшим бульварам — № 11 в самом начале Пречистенского, — затем пересекла Никитскую площадь и половину бульвара. Задыхаясь, я поднялась на третий этаж и позвонила условным звонком. Мне открыл младший брат, Евгений Исаакович, и я должна сказать, что при виде меня он не обнаружил никакой радости. Он как-то смущенно ввел меня в комнату, где сидели его брат и Ида Самойловна. Она держала на коленях белую женскую рубашку и зашивала ее.

— Когда же вас выпустили? — спросил Е. И.

— А мы думали, что вы собирались там долго сидеть, — сказала И. С. — Вы просите рукоделие! Вот я штопаю для вас белье, думала сделать вам передачу.

Узнав, что я прямо из тюрьмы и у меня тюремное удостоверение, оба брата при поддержке И. С. в один голос отказались принять меня на ночь. Ведь каждую минуту может прийти Виктор Михайлович, и если явятся с обыском и найдут меня с таким документом… Это может погубить В. М. «Уходите, вы еще можете успеть к Богоровым», Евгений Исаакович посмотрел на часы. Мне хотелось сказать им, что мне за них стыдно и я презираю их: мужчины гонят ночью девушку на бульвар! Кровь бросилась мне в голову, но какое-то внутреннее чувство гордости и обиды, да и непривычка утверждать себя, остановили меня. Я повернулась молча и очень сильно захлопнула дверь за собой.

Я летела назад, на Пречистенский. Сердце так громко колотилось, что я сдерживала его рукой. Я задыхалась — по московским правилам все парадные закрывались в десять с половиной наглухо, на всю ночь. Подбегая к дому, я видела, что дворник уже запирает двери соседнего дома. Но я успела проскочить в свой подъезд.

Я сказала Богоровой, что Рабиновичи меня не приняли и я вынуждена ночевать у нее. Входная дверь уже все равно заперта. Богорова не сердилась, ее доброта одержала верх над страхом. В кухне она заставила меня раздеться догола, хоть я и уверяла ее, что у меня нет вшей. Собрав мое белье, она завернула его в газеты и принесла мне чистое. Она сняла с гвоздя большой цинковый окоренок, поставила меня в него и тщательно мылила меня и терла спину, поливая холодной водой. Я переоделась.

Богорова сказала мне, что вся ее семья на даче и она одна. На большой черной сковородке она разогрела для меня холодную вареную картошку с кусочками сала — это было вкусно и сытно! Как только я кончила есть, моя добрая хозяйка сказала мне, что завтра разбудит меня очень рано — ей дали знать, что в Ховрине очень больна мама. У нее сделался опасный нарыв в горле, и ее будут оперировать, и мне необходимо к ней поехать.

Богорова уложила меня на диване, но заснуть мне не удалось. Мамина болезнь, мой бег по бульварам, высокие лестницы и сердцебиение, страх ночи на улице, милые, всегда утешительные для нас братья Рабиновичи, которых я увидала вдруг «обезображенных страхом», холодное обмывание, необходимость рано проснуться — все это не давало мне ни на минуту забыться. А я-то воображала какое-то триумфальное возвращение на свободу! Хотела похвастаться, что перехитрила чекистов, рассказать обо всем, пережитом мною.

Когда я подошла к маминой койке в хирургическом отделении лечебницы, куда меня привела Фанни Львовна, мама была без сознания и громко бредила. Мама меня не узнала. Она делала жест рукой, как будто желая что-то отстранить от себя:

— Прогоните собаку, она мне лижет губы. Ну прогоните же, не давайте ей лизать меня. Где Наташа, где Оля? Пусть они уведут собаку!

Через два часа операция была сделана, и огромный хирург в белом халате сказал мне, что операция удалась и мама спасена. Ему удалось вскрыть нарыв, грозивший удушьем. Приходя в себя после наркоза, мама все еще говорила что-то непонятное. И только после долгого сна она узнала меня. В начале ее болезни ей сообщили, что я исчезла, а потом от меня получили письмо из тюрьмы.

Я переночевала у Фанни Моисеевны и сказала ей, что вот опять, после цепи страданий — тюрьмы и маминой болезни — испытываю кратковременную радость, лёжа у нее в комнате. Я провела еще целый день в лечебнице и долго сидела вместе с Адей у маминого изголовья. Затем я поехала в Молоденово, уже не останавливаясь в Москве: Наташа ждала меня в Лавровской даче, одна с Е. Д. Веденяпиной.

Я весело шла со станции Жаворонки — после моего заключения и перенесенной тревоги я наконец свободно дышала еще теплым осенним воздухом лугов и сжатых полей. На деревьях краснели очень яркие листья, последние цветы исчезли, и над Вязёмкой поднимался легкий туман. В этот раз я бесстрашно пробежала на другой берег по переброшенным бревнам-лавинкам. Уже смеркалось, когда я подошла к даче. Наташа была одна в доме.

— Ты думаешь, Екатерина Дмитриевна жила здесь со мной? Нет, Василий Филиппович вскоре уехал на свой толстовский съезд, а она не захотела оставаться здесь без мужчин. Когда мы с ней остались вдвоем, она потихоньку убежала, с бидоном в руках, сказав мне, что идет в деревню за молоком и скоро вернется. Так я ее и видела! Ей стало неуютно и страшно, а с другой стороны, она не хотела оставлять своих вещей без надзора, поэтому она не позвала меня с собой в Москву.

Я подивилась смелости сестры — ночевать одной в доме в такой глуши. Наташа засмеялась и сказала, что ей стало очень противно — и презрение и насмешка преодолели страх. Да, было жутко; ночью сосны скрипели под осенним ветром и совсем близко кричал филин. Наташа прожила одна несколько дней и ночей.

Стало темно, лес шумел, как разбушевавшееся море. Керосину оставалось совсем мало, и мы легли рано, продолжая разговор при слабом свете окна. Я подробно рассказала обо всем, что со мной случилось. Было уже совсем поздно, когда раздался отчетливый шум: кто-то вошел на другой стороне дома.

— Это возится котенок, — сказала Наташа, — он уже раз перепугал меня.

Нет, это был не котенок — мы слышали звук мужских шагов, гулко раздававшихся в пустом доме.

— Кто там? — закричала я.

Дверь открылась, и на пороге появился Василий Филиппович. Он только что вернулся с толстовского съезда и по дороге зашел к сестре в Молоденово, и это его задержало.

— Простите, уже поздно, и я, кажется, напугал вас. Неужели вы одни?

Он, видимо, обрадовался нам почти так же, как мы его приходу.

— Ну, вот что, вставайте, идемте ко мне чай пить, и всё расскажете.

В комнате Василия Филипповича было уютно. Толстовская коса и сноп колосьев висели на месте. Он разжег чугунную печку и поставил на нее большой эмалированный чайник, который скоро загудел. На столе, покрытом суровой домотканой скатертью, В. Ф. положил сотовый мед на блюдечке и ржаные лепешки, только что принесенные от сестры.

Наташа рассказала о том, как несколько дней назад Екатерина Дмитриевна ушла «за молоком» и, обманув ее, уехала в Москву. Василию Филипповичу, вероятно, не хотелось осуждать жену друга. Он заметил, не без елейности, что чужая душа — потемки и не следует произносить поспешных приговоров.

— Толстой пишет, что человек непрост и все зависит от того, какой стороной он повернется к вам…

Наташа перебила его и сказала, что, уходя, Е. Д. захватила с собой два кочана капусты из наших запасов. Тут Василий Филиппович не выдержал и, оставив свой поучительный тон, весело расхохотался:

— Ну, Екатерину Дмитриевну лучше, как козу, не допускать к капусте!

Мы с Наташей прожили в лесу еще несколько дней. Затем с помощью Василия Филипповича мы перевезли все наши вещи на станцию, насовсем покинув лесную дачу на берегу реки, и переехали в Москву, в дом у Яузских ворот.

Так, у Яузских ворот мы дожили до Рождества 1919 года. 24 декабря — день рождения Ариадны, и нам хотелось его отпраздновать. Я не помню, где мы раздобыли крохотную елочку, но у меня осталось в памяти, как Наташа, Адя и я делали за столом украшения из ранее накопленных разноцветных бумажек. Никакой бумаги в продаже уже давно не было. Мы выреза́ли кукол из тонкого картона и одевали их в юбочки из лоскутков материи, мастерили бабочек и птиц и клеили традиционные цепи. Звезду вырезали из картонной коробки. Никаких свечек, разумеется, не было.

Из отрезка бежевой бумазеи, купленной на толкучке, мы с Наташей сшили Аде платьице, украсив его вышитыми красными ягодами на воротнике и карманах. Аде исполнилось десять лет.

Вскоре случилось неизбежное: у нас появились вши. В Москве их называли «семашками» по имени комиссара здравоохранения Н. А. Семашко. Кто-то из нас захватил их в тесноте толкучки или в очереди и занес домой. Вши были бедствием того времени: они не только вызывали отвращение, но и служили носителями сыпного тифа. Эта болезнь, по счастью, миновала нас.

Люди покупали на рынках матерчатые ладанки с пришитой тесемкой, будто бы предохраняющие от вшей. На них было напечатано фиолетовыми чернилами «щит» или «броня». Мы носили их на шее, но они нас не защитили. Что было делать без горячей воды, без мыла, без возможности всем сразу сменить белье? Оставалось одно: каждый вечер перед сном и по утрам просматривать все носильные вещи, особенно около ворота и проймы рукавов, — и давить их. Когда удавалось нагреть утюг на печке, мы гладили им вывернутые наизнанку платья. Тело горело, как в жару, и я содрогалась от брезгливости.

Мы впали в отчаяние. Лечь в чистую постель в свежем белье, без обязательного «просмотра» одежды, казалось несбыточной мечтой.

Каждый вечер, когда мы были готовы ко сну, мама предварительно тушила свет на пятнадцать или двадцать минут. В это время засыпала Адя и те из нас, кого одолевала усталость. Затем снова зажигали свет, и остальные читали на ночь. Иногда электрического тока совсем не было, а лампой мы не пользовались, т. е. берегли керосин на какой-нибудь крайний случай.

Лёжа в постели с потушенным светом, в тесноте, иногда на полу, с телом, горящим от укусов — одной мысли о семашках было достаточно, чтобы бросить в жар, — я представляла себе огромный сверкающий кристалл. Я лежу внутри этого кристалла на очень высокой колонне под самыми звездами и сквозь его прозрачные стенки вижу темно-синее ночное небо. Лучи звезд преломляются в гранях кристалла и, звеня, светятся радугой. Меня успокаивала эта воображаемая гармония, и я засыпала.

Вскоре после Рождества, в середине ночи, к нам пришли чекисты с обыском. В тот вечер В. М. долго писал и оставил рукопись на столе; обыкновенно мы прятали ее на ночь под доской письменного стола. Ида Самойловна еще днем ушла к знакомым и осталась у них ночевать. Мы проснулись от шума голосов в передней за нашей дверью. Чекисты постучали со стороны Синицыных, которые и открыли им дверь с улицы и впустили их в дом.

Мы вскочили с постелей, не зажигая света. Первой мыслью было помочь скрыться В. М. К счастью, наше окно, проложенное резиновой прослойкой, могло свободно открываться: «на всякий случай» мы не заклеили его на зиму. Виктя поспешно оделся, натянул шубу и, забрав в охапку кое-какие свои вещи, лежавшие на виду, выскочил из окна (с улицы это был второй этаж). Но, как мы ни шарили в темноте, нам не удалось найти его шапки. В. М. стоял перед окном и просил нас бросить ему рукопись. Мы не соглашались — как было ему идти с таким «грузом» по ночной Москве? Нас беспокоила шапка — стояли морозы, и, не говоря о холоде, человек без шапки мог привлечь к себе внимание дозорной милиции. Все наши женские шапки были ему малы.

Мама выскользнула за дверь, будто спросонья, и крепко заперла ее за собой: дети спят, зачем будить их заранее?

В передней была бестолочь: трех чекистов, явившихся для обыска, сопровождали три красноармейца; на шум голосов вышли соседи — Чернов с женой. По правилам, приступить к обыску можно было только в присутствии понятых; кто-то бросился их разыскивать. Остальные ждали. Пользуясь сутолокой, мама шепотом и знаками объяснила соседке, что ей нужна шапка. Та сразу сообразила, в чем дело, и, удалившись на мгновение в свою комнату, сунула маме свою оленью шапочку с длинными завязывающимися ушами. Незаметно приоткрыв дверь, мама передала ее мне. В открытое окно я бросила шапку Викте, и он с силой натянул ее на свою могучую голову — мне послышалось, как она затрещала по швам. Но В. М. все стоял и смотрел на нас умоляющими глазами в ожидании рукописи. Его темная фигура ясно вырисовывалась на снежном фоне.

— Уходи скорее, сейчас начнут обыск! — крикнули мы и решительно захлопнули окно. Сквозь стекла было видно, как В. М. пожал плечами и медленно зашагал, исчезая в темноте.

Мы с Наташей засунули исписанные В. М. листы в обычную пряталку и быстро легли в постели, как будто только что проснулись, — в ту ночь я спала на полу. Адя притворилась спящей. Первым вошел рослый и еще молодой следователь Кожевников в длинном пальто и кепке — он тогда только что начал специализироваться по делам эсеров. Грузно усевшись на стуле, он ждал товарищей и понятого. Наташа накинула на плечи пальто, лежавшее у нее в ногах, присела на кровати и обратилась к Кожевникову:

— Скажите, у вас в Чека хорошо платят?

— А вы хотите у нас работать? — охотно отозвался следователь.

— О нет, — серьезно ответила Наташа, — у меня еще есть совесть.

— Вы думаете, у нас нет совести?

— Какая же совесть, — поддержала я, — ходить по ночам с обысками, расстреливать иногда ни в чем не виноватых людей.

Кожевников начал длинную тираду о том, что Чрезвычайная комиссия стоит на страже революции, которую точат контр-революция, спекуляция и саботаж.

Наташа возражала ему, и он увлекся разговором. В это время я встала и, надев на себя верхнюю одежду, нервно забегала по комнате, убирая то там, то здесь предметы, выдающие присутствие мужчины.

Тем временем мама вернулась в комнату, и Кожевников обратился к ней:

— Где Чернов? Вы его жена?

— Чернов с женой живет в комнате на другой половине дома, — спокойно ответила мама. — А я — Ольга Елисеевна Колбасина, живу здесь с дочерьми. Вы ошиблись дверью.

При проверке оказалось, что Чернов действительно живет рядом. Этот Чернов, еще молодой человек, совсем не был похож на председателя Учредительного собрания, лидера партии эсеров. Произошло замешательство. В комнату вошли два чекиста в кожаных куртках с понятой, которую наконец разыскали — пожилую дворничиху, закутанную до глаз серым вязаным платком. Она села на стул в углу и так и просидела безучастно все время, пока возились чекисты, и, позевывая, клевала носом.

Кожевников задавал вопросы и спорил с Наташей, а его два сотрудника перебирали книги и бумаги, рылись в чемоданах и просмотрели шкаф, в котором лежали и висели кое-какие мужские вещи. В те годы люди одевались во что придется, и всякая одежда казалась нормальной. Бритвенные принадлежности мне удалось рассовать в разные места. Чекисты заглянули в печурку, рылись в ящике стола, но, по счастью, не попробовали поднять доску.

На виду лежал большой кожаный портфель с мамиными конспектами — она читала популярные лекции по истории и литературе в Народном доме имени Желябова, около Таганки. Два раза мама взяла меня с собой, и я занималась с группой детей, пришедших туда вечером с родителями. Мне дали цветную глянцевитую бумагу, ножницы и баночку с клеем, и я учила ребят делать аппликации. Мне это очень понравилось. И детям тоже. Во второй раз их было вдвое больше, и я надеялась продолжать эти занятия.

— Ну, портфель ваш, товарищ Колбасина, мы все-таки заберем с собой, — сказал Кожевников. — Не беспокойтесь, мы его возвратим вам в целости.

После его ухода мама вспомнила, что накануне положила в портфель свое обручальное кольцо, спадавшее у нее с пальца. Для мамы, никогда не бывшей суеверной, этот эпизод с кольцом показался тяжелым предзнаменованием. Портфель, разумеется, никогда не был возвращен.

Чекисты еще долго искали, но не нашли ничего подозрительного. И с фамилией Чернова произошло недоразумение. Не ошибка ли? Во всяком случае, большие ожидания Кожевникова не сбылись.

Брезжило утро, серое, бессонное, и освещало серые лица, раскрытые и измятые постели и беспорядок в комнате. Кожевников пошептался со «своими ребятами». Они решили уйти, но оставить в квартире «засаду», назначив на дежурство — стеречь нас — двух красноармейцев. Солдатам было поручено задерживать всех, кто бы ни пришел к нам на квартиру.

Эта засада продолжалась пятнадцать дней. Солдаты, по два, сменялись каждые двое суток. Они должны были сидеть за дверью нашей комнаты в широкой передней, ведущей к выходу через двор. Синицыных все это не касалось, и у них не было никаких неприятностей. Офицер охраны Чека каждый раз сопровождал новых конвойных и уводил прежних.

Мне особенно запомнилась вторая смена, караулившая нас: это были простые солдаты в длинных защитных шинелях, совершенно примитивные, почти дикие. Старшему, чернявому, обросшему густой короткой бородой, было лет тридцать, другой, еще совсем молоденький деревенский парень со светлыми волосами и крохотными голубыми глазками, казался всегда заспанным. Начальство забыло про них. Прошли первые, вторые, третьи, четвертые сутки, но никто не приходил к ним на смену. Они вскоре проголодались, а нам нечем было кормить их.

В нашей передней стояла бочка с кислой капустой, чудом добытая Наташей и Адей. Поздно осенью, вдвоем, они съездили в деревню Молоденово, где мы жили летом, и купили у знакомых крестьян «грядку капусты» — еще не срезанные кочаны торчали из промерзшей земли. Хозяйка взялась нашинковать и засолить в бочке капусту и привезла их на санях в начале зимы. Это было большим подспорьем в голодные дни.

— Хозяечка, дай капустки! — клянчили наши сторожа, жалостно и доверчиво глядя нам в глаза.

Как откажешь? И мама накладывала им в тарелку капусты; так они ее и прикончили. Однажды ночью оба чего-то испугались в неосвещенной передней, где они нас стерегли, и с перепугу начали ломиться в нашу дверь. Мама пришла в ужас, и мы поспешно загородили запертую на ключ дверь столом и небольшим шкафом. Однако по их голосам, доходившим через баррикаду, мы поняли, что никаких дурных намерений у них не было. Наоборот, они искали у нас защиты от охватившего их ночного страха.

Наконец, на четвертые сутки, мама надоумила конвойных позвонить в МЧК. Оставляя их в нашей квартире, начальник оставил бородачу записку со своим именем и четко написал буквы МЧК, чтобы позвонить ему, если кто-нибудь будет задержан в нашей квартире.

У нас стоял телефон, но мы им почти не пользовались. Кому могли мы звонить? Вообще же в то время добиться того, чтобы вас соединили с кем-нибудь, было настоящим чудом. Бывало, сняв трубку, ждешь полчаса, час, пока не ответит телефонистка. Тогда нужно было быстро и отчетливо сказать номер и, если она соглашалась дослушать, снова ждать соединения — иногда без всякого результата.

Сжалившись над беднягами, мама посоветовала бородатому позвонить в ЧК и объяснила, как надо пользоваться телефоном. Он вынул из кармана замусоленную бумажку и, бережно расправив ее неловкими пальцами, прочел вслух и боязливо снял трубку. Когда после долгого ожидания послышался голос телефонистки, он сказал в трубку:

— Барышня, мне м-м-м, ч-ч-ч, к-к-к…

Не поняв его, телефонистка прервала разговор. Он попытался еще и еще, нечленораздельно мыча: «М-м-м, ч-ч-ч…»

Мама сказала ему, что надо выговаривать «эм-че-ка», но он посмотрел на записку и, хитро усмехнувшись, ответил: «Ты говоришь, „емчека“? Не омманывай! Здесь написаны три буквы, а у тебя что-то много выходит!»

Он еще долго старался, произнося по-своему, но так ничего и не добился. Наконец утром пятого дня пришел начальник с двумя солдатами. Он чувствовал свою вину перед забытыми им конвойными и потому яростно накинулся на бородача — с вечно заспанного парня нечего было спрашивать.

— Ты чего же не позвонил?

Несчастный пытался объяснить, что барышня не хотела его соединить с м-м-м-ч-ч-ч-к… но начальник прервал его:

— Ты кто: армянин или грек, что ли?

— Мы-то? Мы — калуцкие, — серьезно ответил бородатый.

Никто из сменявшихся солдат не притеснял нас. В то время еще не сформировалась специальная охрана — нас стерегли простые красноармейцы, не прошедшие выучки: они были в большинстве просты и человечны, даже не очень грубы.

Когда у нас истощились все припасы, а засада продолжалась, маме удалось убедить стерегущих нас, что не можем же мы умереть с голоду; ведь мы не арестованы, им приказано только задерживать приходящих. Пусть по очереди нас, девочек, выпускают для покупок — один из них может сопровождать нас. А «ребенку» — Аде — необходимы прогулки. И конвоиры согласились выпускать нас поодиночке или с Адей; однако выходить с нами они не захотели — это их стесняло.

Мама думала, что в случае повторного обыска нам опасно держать у себя рукопись В. М. Решено было, что перед очередной прогулкой я спрячу ее под одежду и отнесу ее давнему знакомому родителей, доктору Фрейфельду¹⁰³¹⁰⁴, бывшему эсеру, который заведовал крупной больницей недалеко от Яузских ворот. Может быть, он согласится спрятать рукопись у себя — он жил с женой при госпитале.

Так я и сделала. Однако Фрейфельд, всегда хорошо относившийся к нашей семье и даже однажды предоставивший нам для мытья больничную ванну с теплой водой, ужасно испугался моей просьбы. Узнав, что я пришла из квартиры, где устроена засада, он отказался взять пакет и велел мне сейчас же уйти. Я вернулась домой, возмущенная его «трусостью». И только впоследствии поняла, что нельзя было просить человека об услуге, которая могла ему стоить благополучия всей его будущей жизни — его и его близких. Тогда еще было неизвестно, какая участь постигнет всех, кто имел отношение к партии эсеров.

Дома, раздевшись, я сунула рукопись в прежнюю пряталку, переложив ее бумагами: мамиными конспектами, газетами, школьными тетрадями.

Снег продолжал падать, и вскоре наш задний двор совсем замело. С большим удовольствием мы на глазах солдат расчищали деревянной лопатой дорожку к воротам: по обеим ее сторонам образовались высокие сугробы. Снова и снова сменялся конвой. Никто не приходил к нам — очевидно, слух о нашей засаде распространился среди немногих друзей и знакомых, посещавших нас.

Одна мысль беспокоила — Даша! В своих постоянных разъездах узнала ли она? И вот однажды в сумерках из нашей комнаты сквозь запертые двери мы услыхали слабый стук: кто-то упорно стучал в дверь, обитую ватой и черной клеенкой, выходящую на двор. Мы с Наташей осторожно и как можно спокойнее вышли в переднюю, где сидели наши сторожа. Они тоже услышали глухой стук, но сразу не могли сообразить, в чем дело. Мы опередили их. Наташа подбежала к двери, а я постаралась загородить ее от солдат, встав перед ними и о чем-то громко спрашивая, чтобы отвлечь их внимание и на секунду задержать их.

Наташа приоткрыла дверь, и мы увидели Дашу, милую Дашу, закутанную в темный платок, запорошенный снегом, с котомкой за плечами и сумкой в руке. Взглянув на Наташу, Даша остановилась на пороге. Наташа крикнула:

— Уходите скорее. У нас засада! Виктя ушел, никто не арестован! — и захлопнула дверь.

Я только успела увидеть Дашино изменившееся лицо — она быстро повернулась и бросилась бежать. Солдаты оттолкнули Наташу и распахнули дверь. Даша скрылась из виду.

— Что это за женщина?

— Уборщица, ходит к нам мыть посуду. Вы бы ее не выпустили, а у нее дети дома, вот она и убежала.

— Убегла! А то мы бы по ней стрельнули. Стрекача дала! — и они громко хохотали. Конвойным, понятно, не было никакого расчета докладывать начальнику о случившемся.

Мы увиделись с Дашей через несколько недель, когда у нас уже была снята засада и мы не замечали за собой никакой слежки. Она рассказала нам, как в тот вечер брела с вокзала после долгой поездки в набитом вагоне, с тяжелым мешком и котомкой. Она шла на «огонек», продрогшая, голодная и смертельно усталая; и когда Наташа крикнула ей, что у нас засада, она пробежала несколько шагов к выходу и повалилась в сугроб, лицом в мягкий снег.

— Лежу — реву! Лежу — реву, — рассказывала Даша, — и не могу остановиться. Страх за вас, усталость, голод — все это вылилось в слезах.

Она долго не могла выплакаться. Наконец встала, натянула на плечи мешок и медленно пошла к Таганской площади, где жили ее знакомые, Буткевичи. Это были две молодые ласковые женщины и их мать. Мне и Наташе вскоре пришлось познакомиться с ними и воспользоваться их гостеприимством.

Наконец после двух недель засаду сняли: просто в один прекрасный день начальник охраны пришел один, увел солдат и никого не поставил на их место. Мы еще долго не чувствовали себя свободными и, выходя из дому, оглядывались, не наблюдает ли кто за нами на улице, но слежки не было.

В общении с людьми мы стали еще осторожнее. Виктя долго скитался, ночуя на разных квартирах. На время его приютили братья Рабиновичи. Когда он счел возможным вернуться домой, он продолжал соблюдать большую осторожность, всегда оглядываясь и наблюдая улицу, прежде чем выйти или войти в дом.

Вскоре после снятия конвоя Ида Самойловна вернулась к нам. Время засады имело для меня и Наташи то преимущество, что И. С. не было с нами. Когда она снова появилась, нам с нею стало еще тяжелее. И. С., видимо, было досадно, что обыск прошел без нее: она не была «героиней» дня и не могла говорить, что в этот раз, как и прежде, спасла Викте жизнь.

В первый же вечер по возвращении она начала жаловаться на то, что хотя она и «всем жертвовала» нашей семье, но чувствует себя лишней среди нас. Она никого не упрекает, она и не рассчитывала на благодарность. Но скоро, скоро мы освободимся от нее — она вряд ли переживет весну. Как раз на днях один знакомый врач осмотрел ее и нашел активный процесс туберкулеза. Ей необходимо усиленное питание, но она скорее согласится умереть, чем съесть лишний кусок. И. С. часто говорила жалкие слова в этом роде, особенно когда Викти не было дома. Мама всегда бросалась ее утешать, говорила о своей неизменной дружбе и о том, как Ида ей нужна и как она помогает нам всем жить.

В этот вечер И. С. плакала, лёжа на кровати, отвернувшись к стене, и согласилась встать только после того, как мама повторила ей еще раз, как она ценит ее заслуги, уверяя, что без ее энергии мы бы давно пропали. И. С. еще долго плакала, жалея себя и стараясь вызвать к себе жалость. Она закрывала лицо руками, и слезы катились вдоль ее пальцев.

С тех пор время от времени, возвращаясь домой, И. С. рассказывала, как у нее был обморок на улице: она упала на утоптанный снег, прохожие подобрали и перенесли ее в подворотню. Она слабеет, у нее постоянные головокружения, она теряет сознание. Дело идет к концу — она никому не нужна, и так — лучше. Обмороки ее всегда случались без свидетелей, и никто из нас их не видел.

Иногда И. С. не скрывала сожаления о том, что, будучи членом партии большевиков и приятельницей жены Луначарского, она могла бы занять какой-нибудь высокий пост и быть, например, комиссаром по искусству. К нашему сожалению, ее выбор в начале революции пал именно на семью Виктора Чернова. В то время он шел во главе избирательного списка № 3 партии эсеров для выборов в Учредительное собрание. А став его председателем, он мог быть избранным на пост президента Русской республики.

В отсутствие И. С. мы с Наташей доказывали маме, что она потворствует капризам и выдумкам И. С., которая разыгрывает у нас сцены из «Села Степанчикова» Достоевского.

— Как ты можешь соглашаться с тем, что она всем для нас пожертвовала? Ведь на самом деле она пользуется твоей добротой. Ты приютила ее, мы делимся комнатой и едой. Пусть она уйдет и начнет жить сама по себе!

Мама отвечала почти дословно то, что говорил про Фому добрый дядюшка из «Села Степанчикова»:

— Если тебе человек всем обязан, ты тогда-то и должен быть с ним великодушным. У Иды нет ничего своего — она всецело от нас зависит, — поэтому она так настойчиво подчеркивает все, что она делает для нас.

— Нет, нет, — возражала я или Наташа. — Ты говоришь «делает для нас» — этого мало. Она «всем пожертвовала», она нас облагодетельствовала, как Фома Опискин. Она злится потому, что не может всем рассказывать, как она своей находчивостью спасла Виктю во время обыска. И потому «она обижена», как Фома.

Мало-помалу мама начала что-то понимать. Возможно, она наконец почувствовала, что намерения И. С. в отношении Викти совсем не так чисты и благородны, как И. С. хотела бы представить перед нами. Вскоре мама перестала уговаривать Иду во время ее очередных жалоб и сцен. Ида Самойловна стала чаще уходить к своим знакомым, служившим в Авиахиме, и оставалась у них ночевать.

В памятный для нас вечер она вернулась возбужденная и говорила громко — ее эстонский акцент слышался сильнее обычного. Через инженера А. ей предложили службу в Вологде на место делопроизводителя в новом учреждении, которое ставило своей задачей организовать кустарные промыслы. Она дала согласие и через десять дней поедет в Вологду.

Мама всю жизнь любила путешествия в каких угодно условиях, перемены и всякий новый опыт. Она искренне обрадовалась за И. С.

— Как интересно! Старый русский город, крепко построенные бревенчатые дома с резными ставнями, и, вероятно, нет недостатка дров. Там удивительные изделия из дерева, шитые полотенца и рубашки. И прекрасный русский говор.

Воображение мамы сразу нарисовало жизнь северного города, места ссылки стольких русских революционеров.

— Вот только в дорогу вам надо одеться потеплее, — сказала я.

Мы с Наташей был сдержанны, боясь показать радость, охватившую нас при мысли об ее отъезде. Викти в тот вечер не было с нами, он по-прежнему часто менял место ночлега.

Мы едва успели лечь в постель и погасить свет. Адя сразу заснула. Мама и И. С. продолжали вполголоса говорить о Вологде. У меня сильнее билось сердце при мысли об отъезде И. С. Я запряталась под простыню, затаив дыхание.

Утром И. С., казалось, долго спала, повернувшись лицом к стене, укрытая с головой пледом и серым одеялом. Мы встали, тихонько осмотрели одежду — количество «семашек» постепенно уменьшалось, и они уже почти исчезли, — обтерлись холодной водой и оделись. И. С. не шевелилась. Я вышла за дверь развести самовар наколотыми накануне мелкими сосновыми щепками.

Когда я вернулась в комнату с кипящим самоваром, И. С. все еще лежала, но из-под одеяла слышался сдержанный плач, прерываемый горькими всхлипываниями. Мама подошла к ней.

— Идочка, что с вами?

Она села на кровати, размазывая по лицу слезы. Обожженные пряди волос были мокры, и лицо казалось жалким. Вызывать жалость — было самым сильным оружием И. С.

— Что? И вы еще спрашиваете, что? Теперь я узнала, как вы все относитесь ко мне! Вы так легко согласились на мой отъезд в Вологду… Вы отпускаете меня больную… Олечка сказала: «Потеплее оденьтесь»… А что мне при моей болезни нельзя работать, об этом вы не подумали! Одну, зимой, в мороз! Так знайте же — никакой службы в Вологде мне никто не предлагал. Я просто хотела испытать вас и теперь поняла ваше настоящее отношение ко мне. Я всем пожертвовала ради вас…

Эта сцена была слишком похожа на знаменитый «уход» Фомы Опискина из села Степанчиково, и мама больше не стала играть роль доброго дядюшки. И. С. переиграла, и мама наконец глубоко возмутилась. Она сдержала себя и холодно сказала: «Никто вас не гонит на мороз. Хотите — уходите, хотите — оставайтесь». И. С. перестала плакать, поняв, что ее слезы и упреки больше никого не тронут. Я заварила в чайнике горсточку сушеной моркови, и мы сели за завтрак в полном молчании. Мне было очень совестно из-за Ади. Мы старались ограждать ее от недоразумений и ссор между взрослыми. Что могла подумать десятилетняя девочка о том, что происходило у нее на глазах? И. С. никогда не обижала Адю и не говорила ей неприятностей, как она это делала по отношению ко мне и Наташе. Она часто со вздохом замечала, что ни одна настоящая мать не в силах так любить своего ребенка, как она любит Адю.

И. С. присела на кровать и прислонила небольшое зеркало к ее железной спинке. Она поставила на стул зажженную керосиновую лампу и стала греть на ней щипцы для завивки. Уложив волосы в локоны вокруг головы, она подвела глаза, оделась и ушла, не сказав ни слова.

Вечером И. С. вернулась, и прежняя жизнь как будто продолжалась. Но всякое подобие искренности и простоты исчезло в наших отношениях с нею. Было неловко. Было тягостно.

Так дни шли за днями, унылые и тревожные. Но среди их однообразия неожиданно промелькнула радостная встреча. Друзья сказали маме, что Борис Давидович Кац с женой живет нелегально в Москве, недалеко от нас, около Таганской площади, и дали их адрес.

Прошло два года со дня разгона Учредительного собрания. Левые эсеры после краткого союза с большевиками резко разошлись с ними. Они сделали попытку восстания 6 июля 1918 года¹⁰⁵, усмиренную с помощью верных коммунистам латышских стрелков. Теперь левых эсеров преследовали так же, как других «врагов народа», и они сами должны были скрываться в подполье.

Мы решили, что в первый раз, из предосторожности, на разведку пойдет кто-нибудь один, и выбрали меня. Я нашла указанный дом без труда, никого не спрашивая по дороге, и поднялась через черный ход. Лестница была покрыта льдом, как будто ее покрыли водой, — сосульки свешивались со ступенек. Держась за железные перила и отсчитывая этажи, я взобралась на четвертый и очутилась перед обитой ватой и черной клеенкой дверью. Звонок не действовал, я постучала в косяк и довольно долго ждала, пока из-за двери знакомый голос не спросил:

— Что вам нужно?

Я назвала себя, и дверь распахнулась — на пороге стоял Б. Д. с протянутыми руками. На его зов прибежала Евгения Андреевна, и они оба, радостно взволнованные, обнимали меня. На их лицах было столько непосредственной радости и любви, что этот день запомнился мне на всю жизнь. Спеша и перебивая друг друга, мы задавали вопросы, отвечали и пытались что-то рассказать.

— Нет, не два года прошло, а десятки лет. Помните? Скажите…

— А знаете, — воскликнула Евгения Андреевна, — у нас сын! Мы назвали его Вадимом. В память вашего Вади.

И она принесла мне красивого годовалого мальчика с черными волосами, поразительно похожего на Бориса Давидовича.

Меня усадили пить чай с сахаром и хлебом и еще чем-то вкусным. Я вернулась радостная. И после меня мама и Наташа еще успели сходить к ним.

В конце января 1920 года В. М. заговорил о возможности переехать нам всем в Башкирию. Нескольким членам партии с.-р. удалось там устроиться на работу в хозяйственных и культурных организациях. Председателем Башкирской республики был Валидов¹⁰⁶, общественный деятель, человек энергичный и предприимчивый. Под его руководством в Уфу съехались кооператоры, близкие к эсерам, и они звали новых людей на работу, чтобы расширить деятельность.

Оставаться дольше в нашей квартире было опасно: ВЧК проложила туда дорогу и, наведя справки, снова могла нагрянуть к нам. В нашей жизни была полная безвыходность: нас окружала петля, и она могла вскоре затянуться. В. М. и мама, а с ними, разумеется, и И. С. решили воспользоваться этой возможностью и переехать в Башкирию. Мы с Наташей тоже сможем там поступить на службу, работать или преподавать. Валидова ждали в Москве, и я помню, что меня несколько раз посылали в какие-то многоэтажные учреждения спросить, не приехал ли Валидов.

Наконец Валидов появился — небольшой человек слегка монгольского типа, в защитной полувоенной шинели и белой бараньей шапке. В. М. обо всем переговорил с ним. Он поедет под чужой фамилией, начнет работу, и никто не будет знать, кто он. Я не помню, в какой город Башкирской республики нас пригласили, но надо было ехать через Уфу. Вскоре должна была приехать в Москву по делам знакомая Валидова, жена крупного кооператора, работавшего с ним. Познакомившись с нами, она займется оформлением наших документов и командировок.

И мы стали ее ждать. Всякая перемена в нашей жизни мне казалась счастливым выходом, а всякая живая работа или преподавание — радостной мечтой. Я помню, что меня пугал только холод — говорили, что в Башкирии нередко бывает 50 градусов мороза, но при безветрии его можно переносить. Вскоре действительно приехала Вера Ивановна¹⁰⁷ (фамилии ее я не помню), небольшая, гладко причесанная женщина, очень энергичная и уверенная в себе. Она была беременна, и это уже было очень заметно.

При обсуждении предстоящей поездки Ида Самойловна предложила, чтобы, из осторожности, Вера Ивановна поехала вперед с мамой и нами — дочерьми, а В. М. под ее, И. С., надежной охраной выедет через несколько дней. Она убеждала всех в своем опыте старого конспиратора. Тем временем мама с помощью Веры Ивановны найдет нам жилище — так будет безопаснее для всех.

Вера Ивановна одобрила план Иды, поверив в ее организаторские способности и энергию. Решение принадлежало ей. День нашего отъезда был назначен — через несколько дней отходил специальный поезд в Башкирию. Мы принялись за сбор вещей и укладку.

Мне не было жалко бросать нашу комнату не потому, что мы испытывали в ней много лишений, обыск и засаду — вспоминались и уютные вечера с чтением вслух у лампы, и прочитанные в одиночку книги, и неожиданные приходы Даши, — а из-за вечного присутствия И. С. На новом месте что-нибудь изменится — мы больше не будем жить в одной комнате с нею.

Накануне отъезда я чувствовала сожаление о том, что мало видела Москву и недостаточно ее узнала, несмотря на то что пришлось исходить пешком большие расстояния.

Я боялась жизни. По улицам надо было ходить с оглядкой; посещать людей — с опаской. И у меня образовалась привычка втягивать голову в плечи и быстро бежать вперед, не задерживаясь и не фланируя. От мороза я закрывала лицо платком и куталась в недостаточно теплое заграничное пальтишко. Я много страдала из-за этого нарядного пальто, купленного в Лондоне по дороге в Россию: оно было светло-голубого цвета, и знакомые модницы в Саратове и Москве завидовали мне. Оно издали бросалось в глаза и запоминалось: «девочка в голубом пальто», и я охотно бы променяла его на что-нибудь серенькое и незаметное.

Теперь, готовясь к отъезду, я жалела, что мало разглядывала улицы и дома, боялась входить в церкви и останавливаться на площадях.

Мы сложили наши немногие книги и носильные вещи, остатки красок и карандашей, подобрали ремни и веревки, чтобы ими завязать в плед одеяла и подушки. Уложить вещи было нетрудно — наши фибровые чемоданы, купленные за границей, были еще крепкими. (Один из них с темно-красными сургучными печатями ВЧК сохранился у меня до сих пор.)

Но самой большой задачей было выстирать и просушить белье на дорогу. Мама хлопотала по делам, связанным с отъездом, и ходила по учреждениям с Верой Ивановной для оформления бумаг. За стирку принялись мы с Наташей. К этому времени наш запас щепок и дровишек почти кончился, их оставалось всего на несколько дней готовки. А «добывать» новые — уже не было времени. Поэтому нам не на чем было греть воду. По очереди, поставив доску в таз, мы терли белье кусочками суррогатного мыла, а затем полоскали его в холодной воде. Выжав его потуже, мы развешивали белье на веревки, протянутые вдоль и поперек комнаты. И оно медленно просыхало. А в комнате образовалась такая сырость, что после стирки в ледяной воде у нас обеих сделался припадок ревматизма: болели руки, локти и невыносимо ныли плечи.

Накануне отъезда (в середине января 1920 года) мы сговорились, чтобы встретиться с В. М. у братьев Рабиновичей в их квартире на Никитском бульваре: это будет наш прощальный вечер.

Уложив последние вещи, уже в сумерках, мы вчетвером вышли из дому. И. С. с утра была в городе и должна была зайти за нами к Рабиновичам. Взявшись за руки, мы долго шли по темным улицам, затем вдоль Кремлевской стены, как будто обрисованной снежной опушкой. С башенных крыш свисали белые шапки, украшенные длинными сосульками, блестевшими при свете редких фонарей и взошедшей луны. Кремль возвышался во всей своей красоте — я больше никогда его таким не видела. Теперь, когда у подножия стен разведены сады и цветники, мне кажется, что он потерял свое строгое величие.

Мы продвигались медленно в ряд по скользкой мостовой, крепко держась под руки; вокруг все было пустынно — ни езды, ни прохожих. У меня очень болела рука от плеча, но помню, мы шли бодро — у Рабиновичей тепло, мы у них согреемся!

Нам открыл младший брат, Евгений Исаакович, и, впуская, сказал, что В. М. уже ждет нас. В комнате было холодно — чугунную печку еще не успели растопить. Виктя, всегда любивший возиться с огнем, предложил ее разжечь; он сел на пол, засунул бумагу и стал медленно подкладывать щепки. Но как он ни старался, дрова не разгорались — бумага вспыхивала, щепки тлели, но пламя медленно гасло. В. М., низко наклонясь, пытался его раздуть, но ничего не выходило. И только перед самым нашим уходом он догадался выгрести из нее несгоревшие дрова и вчерашнюю золу, совсем забившую дымоход. Огонь затрещал, и загудела железная труба. Но было уже поздно, и нам было пора — завтра поезд! Виктя, всегда ласковый с нами, нежно простился с каждой из нас. Мы расставались всего на несколько дней. И. С. вернулась домой с нами — ей еще надо было сложить вещи.

На другой день после раннего обеда за нами зашла Даша, проводить на вокзал. И. С. осталась дома — у нее были еще какие-то дела, но ведь мы увидимся очень скоро. Утром мы попрощались с Синицыной и сказали ей, что оставляем комнату за собой — в ней еще лежали наши вещи, чемодан И. С. и самовар, принадлежащий друзьям, — все это заберут Даша и И. С. после нашего отъезда. Самого Синицына мы не видели последние дни — он не показывался.

Мы погрузили вещи на салазки и отправились на Казанский вокзал. Было холодно, замерзали лица, но мы шли быстро. Мы тащили салазки вдвоем по очереди и засветло добрались до вокзала. При помощи носильщика нам удалось найти вагон, отходящий в Уфу, и купе, где уже устроилась Вера Ивановна. Никого, кроме нее и нашей семьи, в нем не было. Поезд отходил ночью.

Вера Ивановна была рада, что мы пришли заранее, в назначенное время. Она как будто чего-то опасалась и нервничала. Мы начали устраиваться, поставили три чемодана на верхнюю полку, но еще не успели развернуть скрученные одеяла, как железнодорожный служащий обошел вагон и предупредил, что поезд задерживается из-за снежных заносов и не пойдет раньше суток. Он попросил всех покинуть купе, потому что он должен запереть двери. Наши вещи будут в сохранности.

Вера Ивановна сказала, что пойдет ночевать к друзьям. Мама решила, что Наташе и мне с Дашей лучше всего вернуться в нашу комнату. А она с Адей пойдет на квартиру Василия Викторовича Леоновича, бывшего эсера, которого мы хорошо знали еще по Парижу. Он жил со своей новой женой около Арбата в помещении Профессиональной организации швей — жена Леоновича заведовала там одной из артелей. Мама надеялась у них встретить В. М. Завтра часам к двенадцати мы все сойдемся в поезде.

Я очень устала от сборов и холода, и ужасно ныло плечо под тяжелой одеждой. И вот снова надо было куда-то тащиться по морозу. Даша старалась развеселить нас по дороге к Яузским воротам: теперь уже зима идет к концу, а весной она непременно навестит нас в Башкирии. Мы добрели до нашего дома и постучали в дверь со стороны Синицына. Его жена открыла нам и с растерянным видом проводила нас в нашу переднюю. Она ничего не сказала, но мы увидели наши оставленные вещи брошенными в беспорядочную кучу; самовар валялся в углу, как будто кто-то с силой швырнул его. Даша хотела войти в нашу комнату, но дверь с силой распахнулась, и на пороге появился Синицын. Он был в состоянии крайнего возбуждения и, увидев нас, закричал:

— Опять вы? Довольно! Я больше не впущу вас в этот дом!

Пораженная Даша попыталась ему объяснить, что поезд задержался из-за снежных заносов и мы вернулись переночевать в нашу комнату.

— Она больше не ваша. Довольно! Вы мне всю зиму отравили, и я вас не пущу на порог. Убирайтесь поскорее подобру-поздорову.

Даша строго возразила, что он не имеет никакого права гнать нас из комнаты, которая еще числится за нами.

— Мне плевать на ваше право!

— Вы ответите перед партийным судом чести, — сказала Даша.

Синицын уже совершенно не владел собой.

— Мне нет дела до партийных судов. Слышите, я вас выгоню, имею я на то право или нет! А если вы не уберетесь, я немедленно пойду в домовой комитет и скажу там, что вы за птицы. Я донесу на вас!

Его тяжелое лицо дрожало от бешенства, и он как будто упивался своими грубыми выкриками и властью над нами. Он бросился в свою комнату, выскочил в меховой шапке, наскоро запахивая шубу, и направился к двери. Даша загородила ему дорогу.

— Право! Идите и жалуйтесь кому хотите! — обратился он к ней.

Тут — и это воспоминание до сих пор мучительно для меня — я заплакала и не в силах была остановиться, хотя чувствовала жгучее унижение от этих слез. Даша обняла меня за плечи, взяла Наташу под руку, и мы вышли на двор и на улицу…

Мороз был сильный, и слезы застыли у меня на ресницах. Даша решила, что поведет нас ночевать к своим друзьям Буткевичам, которые жили около Таганки.

Было уже поздно, когда мы поднялись по лестнице их дома и постучали. Нам открыла одна из сестер в накинутом на ночную рубашку пальто — они только что легли спать. Я помню милые и ласковые лица двух сестер; их мать уже спала в соседней комнате. С нас сняли обледеневшую одежду и закутали во что-то теплое, напоили горячим и дали поесть. Мигом нам постелили на полу — одеяла, старые пальто и платки, и мы легли втроем в ряд.

Мы проснулись утром, еще в темноте; обе сестры собирались на службу. Их мать подогрела для нас самовар и заставила закусить перед уходом. Когда мы вышли на улицу, было уже светло, начинался новый хмурый и морозный день. По дороге на вокзал, проходя около толкучки, Даша остановила нас около женщины, продававшей горячее жидкое пюре из картошки с морковью. Она черпала его уполовником из высокого бидона и наливала в белые эмалированные миски. Это пюре показалось нам божественным и подбодрило нас.

В назначенный час, около двенадцати, мы вошли в наше купе. Мама и Адя уже сидели на скамейке, укрыв колени огромной енотовой шубой, вроде дохи, которую В. М. дал нам на дорогу. Вера Ивановна устроилась напротив в углу у окна. На ее месте было постлано одеяло и лежала большая подушка в чистой белой наволочке. Она была в мягких домашних туфлях и уютно куталась в темный плед.

Поезд чуточку подтопили, и после резкого уличного холода в вагоне казалось почти тепло. Поезд отходил только к ночи. Даша села в уголок и, пригревшись, задремала. Мы с Наташей достали из чемодана книги и начали читать при дневном, быстро угасающем свете. По вагону, как и накануне, прошел проводник и громко объявил, что поезд не пойдет в ближайшие сутки, т. к. пути еще не очищены от снега. Впрочем, сегодня все могут остаться в купе. Час отъезда еще не назначен.

Смеркалось. Я сидела в углу, со стороны коридора, и свет вокзального фонаря падал на мою книгу. Я читала «Индиану» Жорж Санд по-французски. Экзотический южный остров, где росла героиня, среди пальм и лиан, перенес меня в другой мир. Все было спокойно. Даже если мы сейчас стоим на месте — все равно, лишь бы снова не брести куда-то по морозу. Вера Ивановна, слышавшая наш рассказ о том, как себя показал Синицын прошлой ночью, сурово сказала:

— Ну и сидите тихо и никуда не ходите, а то и до беды недолго допрыгаться!

Однако мама не могла спокойно оставаться в поезде — она решила еще раз пойти к Леоновичам: она условилась с В. М. накануне, что в случае задержки поезда снова встретится с ним у них на квартире. Мама была озабочена — вероятно, она жалела, что дала себя уговорить поехать с нами, оставив В. М. на попечение И. С. Я стала просить маму не уходить. После вчерашней ночи я чувствовала страх: казалось, что что-то грозное нависло над обледеневшей Москвой.

— Не уходи, останься с нами. Ведь поезд может отойти неожиданно, что тогда делать?

Вера Ивановна была очень недовольна маминым решением, Она сказала об этом без обиняков и замолчала, делая вид, что читает книгу. Но было видно, что она раздражена. Мама поглубже надвинула шапочку, подняла меховой воротник своей заграничной темно-фиолетовой шубы фасона клеш и подпоясала ее для тепла кожаным поясом.

— Ну что вы все в такой панике? — сказала она. — Вы мои храбрые, мужественные девочки! Берите пример с Ади, мы с ней — «звери веселые», — прибавила она, ссылаясь на раздел известной детской книжки Моравской «Апельсинные корки». — Да и Даша останется переночевать с вами.

Мама ушла. Я продолжала читать. Индиана переехала во Францию; ее гордая прямота и искренность не понравились светским кузинам. В другом углу Наташа читала «Кузена Понса» Бальзака. Адя, закутанная в енотовую шубу, заснула, прижавшись к Даше. Вера Ивановна начала устраиваться на ночь и потушила свет. Я продолжала читать при свете уличного фонаря, но и меня начал одолевать сон, и я закрыла глаза.

Задвинутая дверь купе внезапно открылась, и на фоне освещенного прямоугольника ясно вырисовалась фигура высокого красноармейца в перетянутой поясом шинели и большой белой папахе. Мы вскочили и зажгли свет. Это был стройный молодой человек с приятным лицом.

— Кто из вас Колбасины? Меня к вам послал товарищ Леонович. Ваша мать была задержана на его квартире в здании профсоюза.

— А вы кто? — спросили мы.

— Я из охраны, но я личный знакомый товарища Леоновича. Ваша мать просит вас, чтобы вы сейчас же сообщили своему отцу, что там засада и он не должен больше туда ходить. Предупредите его.

Мои мысли завертелись: мама попала в ловушку, В. М. не арестован. Это провокация.

— Он провокатор, — шепнула Наташа.

Лицо Веры Ивановны покрылось красными пятнами. Она встала и, недружелюбно взглянув в нашу сторону, взяла руку солдата и крепко, с чувством, ее пожала.

— Спасибо, товарищ! Спасибо вам!

Он вышел.

— Что вы, Вера Ивановна! Это, несомненно, провокация! — закричали мы в один голос.

— Тут что-то нечисто, — сказала Даша. — Красноармеец из охраны и вдруг оказался приятелем Василия Викторовича. Это слишком странное совпадение.

— И вы тоже, Юлия Михайловна! — уже не сдерживая себя, закричала Вера Ивановна. — Вы все неосторожны, не можете сидеть на месте и делаете глупости, и вам повсюду мерещится провокация. Зачем ушла Ольга Елисеевна? Вот она и села в засаду. И вот… Теперь, девочки, слушайтесь. Командую я, и без меня не смейте ступить ни шагу! Я отведу вас в безопасное место, где вы не сможете повредить ни себе, ни мне. И там вы подождете, пока все разрешится. Может быть, вашу маму сразу отпустят. Адичку мы оставим на попечение Юлии Михайловны. Ее не тронут. А вы, Наташа и Оля, одевайтесь и идите за мной. Довольно мне неприятностей.

Вера Ивановна была в истерическом состоянии: из-за ареста мамы могла задержаться ее поездка к мужу. Она потеряла голову. У меня и Наташи было острое чувство вины перед ней, даже не за себя, а за маму, что было еще сильнее, — и это сознание ставило нас в зависимость от Веры Ивановны.

А у нее была одна мысль — бежать из поезда и увести нас. Боялась ли она наших неосторожных слов в случае ареста или просто была в беспамятстве? Она быстро надела шубу и шапку, накинула сверху плед и велела нам одеться. Обращаясь к Даше, она сказала, что оставляет пока вещи и надеется вернуться завтра утром. Она надела сумку на локоть, взяла нас, как маленьких, за руки и буквально потащила к вокзальному выходу.

Странное дело, хотя прошло по крайней мере полчаса, пока мы разговаривали и собирались, при выходе с вокзала мы столкнулись с нашим красноармейцем в белой папахе. Он сказал нам с улыбкой, что вот — запутался и ищет, как ему удобнее выйти в город. Я взяла В. И. под локоть и прошептала:

— Он ждал нас, он следит, куда мы пойдем.

Но В. И., пожав плечами, как назло, громко спросила красноармейца, как выйти на Садовое кольцо, и назвала нужный ей бульвар. Отойдя немного, мы с Наташей попытались ее убедить, что солдат сейчас пойдет за нами и лучше всего вернуться в вагон. Нас, может быть, и арестуют, но ее не тронут, и она сможет уехать в Уфу. Или пусть она оставит нас и скроется одна. А так, убегая с нами, она только себя скомпрометирует, поддавшись на провокацию.

Но при этом слове Вера Ивановна точно взвилась и начала свои обвинения, хотя и справедливые, но совсем не своевременные. Мы быстро шли по незнакомым улицам, неизвестно куда. Я совершенно не ориентировалась. Было уже поздно, и дома стояли темными. Редкие фонари бросали слабый свет на заснеженные улицы и пустынные перекрестки — нигде ни души. Внезапно, проходя мимо большого дома, я узнала ту же знакомую фигуру в высокой бараньей шапке, она четко вырисовывалась на оранжевом фоне открытой двери в освещенную лампой дворницкую. Я сделала знак Вере Ивановне. Увидев красноармейца, она, я думаю, в первый раз усомнилась. Но вместо того чтобы повернуть назад или остановиться, она сильнее сжала наши руки и еще ускорила шаг. Ею двигали всё те же раздражение и упрямство.

Мы бежали по широким улицам, которые я совсем не узнавала. Луна ярко светила на прояснившемся небе. Сильно морозило, и даже притоптанный снег искрился под ногами. Мы свернули и шли дальше по глухим переулкам с двумя рядами высоких сугробов.

— Вера Ивановна! Куда же вы нас ведете?

— Не спрашивайте. Молчите. Я веду вас в надежное место, и там вы переждете.

— Но ведь за нами слежка — вы же видите? Мы приведем с собой чекистов.

Вера Ивановна больше не спорила, но немного замедлила ход, чтобы отдышаться. В это время на противоположном тротуаре отчетливо послышались шаги: кто-то следовал за нами. Мы шли по освещенной стороне переулка; свет луны был настолько силен, что тень от домов вырисовывалась темными прямоугольниками на снегу, и мы сразу не могли рассмотреть идущего за нами. Однако вскоре, на повороте, мы ясно увидели бабу в серой туго подпоясанной шинели и в черном платке, завязанном по-крестьянски крест-накрест. Снег скрипел под ее валенками. Она уже почти не пряталась от нас, но, как под гипнозом, мы шли дальше.

В. И. попробовала свернуть в переулок направо, потом налево — бабища не отставала.

Если бы не все пережитое накануне, крики Синицына, голод, усталость и мороз, который сжимал голову и леденил лицо, превращая реальность этой второй ночи в какой-то бредовый сон, вероятно, у меня и у Наташи хватило бы воли не спорить с обезумевшей Верой Ивановной. Мы бы просто сели на тротуар, прямо в снег, и отказались бы идти за нею. Но странная оторопь сковывала меня. Шаги бабищи, как молоток, стучали в висках, и в мерном скрипе снега под ее валенками слышались слова медведя из сказки, пугавшей меня в детстве:

Наконец, завернув на небольшую улицу, В. И. шепнула нам, что мы пришли, и мы проскользнули в неосвещенную подворотню. Баба прошла мимо. Во дворе Вера Ивановна нашла нужный вход, и мы поднялись по знакомой ей лестнице. Только тут она сказала нам, что привела к старому другу, Ховрину¹⁰⁸, бывшему эсеру, который давно отошел от партийной работы; он знал ее ребенком.

Еще раз мы с Наташей попытались ее отговорить, но было уже поздно. В. И. постучала, сначала тихонько, потом громче. Мы подождали несколько минут на площадке, наконец на голос Веры Ивановны дверь открылась. Ховрин (я не помню, да кажется, никогда и не знала его имени-отчества), поспешно застегиваясь, впустил нас в кухню. Это был пожилой человек, худощавый, с короткими седыми волосами.

Отойдя в сторону, в передней, В. И. полушепотом объяснила Ховрину причину нашего вторжения. Я не могу сказать, чтобы он выразил восторг, выслушав ее, но он ни тоном голоса, ни малейшим жестом не выдал своего недовольства или страха. Он отнесся стоически к нашему приходу.

Ночь уже кончилась, но еще не светало. Ховрин усадил нас в кухне, разжег самовар и поставил его на узкий непокрытый стол. Он заварил в чайнике сухую морковь и налил нам по чашке горячей жидкости. На короткое время мне показалось, что я вырвалась из душившего меня кошмара.

Было нетоплено, но тихо и тепло после целой ночи на морозе. Медный самовар, пар, поднимавшийся над чашками, спокойный, слегка приглушенный голос Ховрина — все принадлежало к реальному миру, и я очнулась.

Но не прошло и часа, как раздался стук в дверь — сильный и непререкаемый. Ховрин вышел в переднюю и после недолгих переговоров впустил трех чекистов. Первым из них вошел уже знакомый нам Кожевников, в том же сером пальто, в котором он был у нас при обыске. Он уселся на табуретку, положил перед собой папку с бумагами и начал обычный опрос. Его спутники в черных кожаных куртках остались в передней: один охранял входную дверь, другой занял позицию около кухни.

Кожевников, по-видимому, был опять разочарован: худая фигура Ховрина и его точные ответы ясно доказывали, что он не Виктор Чернов. Затем Вера Ивановна дала все сведения о себе. Он обратился ко мне:

— Ваше имя, отчество, фамилия?

— Ольга Викторовна Колбасина.

— Где ваш отец?

— Наша мать давно разошлась с ним и потеряла его из виду. Его, может быть, нет в живых.

Я говорила уверенно и без запинки. Наташа повторила то же, и, может быть, Кожевников подумал, что он ошибся.

— Почему вы ушли из поезда? — обратился он к В. И.

— Было холодно. Разве я не имела права пойти к знакомому и взять с собой девочек?

К концу допроса совсем рассвело и наступило серое угрюмое утро. Кожевников сложил протоколы, встал и объявил, что мы все арестованы. Вероятно, в эту минуту Вера Ивановна поняла безумие своего поступка. Я чувствовала себя ужасно, думая о том, что эта малознакомая беременная женщина арестована из-за нас и вдобавок совершенно зря захвачен пожилой, больной сердцем Ховрин.

Это чувство вины с тех пор не оставляет меня. Мне совершенно неизвестна судьба бедной Веры Ивановны. Екатерина Павловна Пешкова не раз говорила нам о Ховрине впоследствии, когда после нашего отъезда из Москвы мы встречали ее в 1922-м в Херингсдорфе, в Германии, и в Париже в 1928 и 1936 годах. Несмотря на все наши уверения и клятвы, она так до конца и не могла поверить, что Наташа и я не только не были с ним знакомы раньше, но даже и не слыхали про него. Екатерина Павловна рассказывала нам, что после того, как Ховрин отсидел, одновременно с нами, месяц в тюрьме, его выпустили. Но при каждой новой волне арестов, которые периодически повторялись при всех начальниках ЧК, будь то Дзержинский¹⁰⁹, Менжинский¹¹⁰, Уншлихт¹¹¹, Ягода¹¹² или Ежов¹¹³, на протяжении многих лет — Ховрина хватали, как и всех, кто был арестован прежде, и снова сажали в тюрьму на несколько недель или месяцев. И он в разговорах с Екатериной Павловной прозвал нас в шутку «мои крестные мамаши».

Когда в 1957 году, после тридцатипятилетней жизни за границей, я посетила Екатерину Павловну на ее квартире в Машковом переулке, она сказала мне, что все эсеры погибли. Все. Может быть, уцелело где-нибудь два или три человека, которым удалось спрятаться. Утешая себя, я надеюсь, что Ховрин с больным сердцем умер тихо у себя на квартире, а не в тюремных стенах. Я никогда больше его не видела после того мрачного зимнего утра 1920 года.

Нас всех заставили спуститься и сесть в большой грузовик, охраняемый красноармейцами с винтовками, который ожидал нас у подъезда. Чекисты, видимо, надеялись взять самого Виктора Чернова. Было трудно влезть в высокую машину, и нас, без особых церемоний, втащили за руки. В открытом грузовике не на что было сесть, и мы простояли, держась за борта, пока он трясся по неровной мостовой до Большой Лубянки.

Нас привезли в приемную Всероссийской чрезвычайной комиссии на Лубянке, № 2. Вход был прямо с улицы — надо было подняться на несколько ступенек. Дверь охраняли два вооруженных солдата. Кожевников и его спутники сдали нас дежурному интенданту и удалились. Нас посадили под стражей, в ряд, подальше друг от друга, на длинную деревянную скамью вдоль стены узкой комнаты, приемной бывшего страхового общества «Россия». Напротив входа в окне сохранилось прежнее цветное стекло: серая птица — Феникс — на фоне желтых и красных языков пламени, окаймленных длинным свитком с надписью: «Из огня возрождаюсь». Пророческий смысл был ясен, и мы с Наташей не могли не поделиться усмешкой под впечатлением горькой иронии этого обещания.

Мы долго ждали и зябли на сквозняке, которым тянуло от двери, открываемой ежеминутно чекистами в черной коже, в шинелях или в штатском. Наконец нас стали вызывать поодиночке к высокой конторке напротив скамьи для заполнения бланков: имя, отчество, фамилия, год рождения, социальное происхождение и род занятий.

Затем нас с Наташей разделили. Конвойный передал меня надзирательнице — латышке огромного роста, которая долго вела меня коридорами и лестницами. На одном из поворотов я увидела маму, бледную, с осунувшимся лицом; она хотела броситься ко мне, но великанша латышка ее отстранила и, взяв меня за руку, привела в большую темноватую комнату. На широких нарах сидели женщины; каждая из них была окружена странным одиночеством: сразу бросалось в глаза, что они не доверяют и боятся друг друга. Другие ходили взад и вперед по камере, но и они были окружены взаимным отчуждением. Мне запомнилась староста — жгучая брюнетка лет под тридцать с ведром мыльной воды и шваброй в руках; она мыла полы, могла свободно выходить за дверь. Она громко и противно пела с нерусским акцентом:

Я не помню, дали ли мне есть в этот день. Когда надзирательница вызвала меня, было уже темно — часов у меня не было, и я потеряла чувство времени. Мы снова шли по бесконечным коридорам, и, подойдя к деревянной некрашеной двери, надзирательница отперла ее большим ключом и, подтолкнув меня, впустила в крохотную темную каморку (теперь их называют «боксами»). Я ничего не видела, свет просачивался только сквозь узкие щели между досками. В темноте я нащупала привинченную к стене жесткую скамейку. Когда я села, я почувствовала, что кто-то сидит рядом со мной. Я услышала сначала неровное дыхание моей соседки, затем узнала знакомый мне с детства, очень характерный голос Ии Денисевич¹¹⁴.

Ия была младшей дочерью члена партии с.-р. Анны Яковлевны Денисевич. Мама хорошо знала их семью и дружила со средней дочерью Викторией, своей ровесницей, женой эсера А. Фельдмана¹¹⁵. Старшая сестра Ии, Анна Ильинична¹¹⁶, вторым браком вышла замуж за Леонида Андреева и была мачехой моего мужа. Ия всегда оставалась в среде эсеров, жила с матерью за границей, а в начале революции объявила себя невестой Н. Д. Авксентьева. Незадолго до нашего ареста Даша узнала, что она вышла замуж за следователя ВЧК Бердичевского¹¹⁷. Мы с ней не встречались несколько лет.

— Это Оля или Наташа? — спросила Ия своим неприятным скрипучим голосом. — Я ведь всегда вас плохо различала. Ты тоже ждешь допроса?

— Ия, вы служите в Чека?

— Нет, что ты! Я поступила регистраторшей в ВЧК нарочно, чтобы спасать товарищей. Вот и попалась; это пустяковое дело, и меня скоро выпустят. Сейчас будет последний допрос — пустая формальность, и меня освободят. Скажи, маму тоже арестовали? Как ужасно! Но я постараюсь ей помочь, у меня есть связи. Они ищут Виктора Михайловича. Я сразу пойду его предупредить, как только буду свободна. Мама давала мне ваш адрес, я недавно встретила ее на Кузнецком… но я забыла номер… напомни мне.

— Ия, вы служите в Чека! — Я замолчала и больше не отвечала на ее уверения в дружбе к маме и желании предупредить Виктора. Я отвернулась, но дверь открылась, и надзирательница вызвала ее и увела, будто бы на допрос.

Меня оставили одну. Глаза постепенно привыкли к темноте, я слушала звук шагов в коридоре и напряженно думала. Ия — провокаторша; ее подсадили ко мне, и от нее я узнала, что В. М. не нашли. Внезапно ключ загремел в замке, и вошла другая надзирательница. Она взяла меня за руку и вывела меня из каморки. После темноты электрический свет жег мне глаза, и я защищала их ладонью. Спустившись по лестнице, мы пошли по коридору, устланному ковровой дорожкой: мы проникли в сферу следовательских кабинетов.

Надзирательница остановилась перед белой двойной дверью, охраняемой часовым; он открыл ее перед нами. Моя спутница исчезла, а я очутилась на пороге огромной, роскошно обставленной комнаты и зажмурилась от нестерпимо яркого света.

Вероятно, это был кабинет одного из бывших директоров страхового общества. С потолка свешивалась хрустальная люстра, сверкавшая всеми подвесками. Пол был устлан узорным ковром, на котором лежали белые медвежьи шкуры; по стенам стояли мягкие кресла. Три письменных стола были поставлены на некотором расстоянии один от другого, и за ними сидели следователи — их лица были скрыты в тени абажуров настольных ламп, а свет направлялся в середину комнаты. На белых стенах, украшенных позолотой, висели зеркала. За небольшим столом с пишущей машинкой расположился наготове секретарь. Меня вежливо попросили сесть на табуретку в середине комнаты. Когда мои глаза немного привыкли к свету, я различила за столом направо от меня Кожевникова. В ходе допроса, по обращению следователей друг к другу, я поняла, что прямо передо мной сидит знаменитый Лацис¹¹⁸, а слева — Романовский¹¹⁹.

Среди них, по-видимому, Кожевников играл меньшую, исполнительную роль: он и по внешности казался простоватым и неотесанным. Был он все в том же сером распахнутом пальто с кепкой, лежащей рядом на стуле. Перед ним были разложены бумаги, вероятно протоколы наших прежних допросов. Он что-то сверял, переворачивая страницы.

О следователе Романовском знали, что он садист и наркоман. На вид ему было лет сорок. Он был одет в штатский костюм с галстуком. Его огромный лоб переходил в лысину, окруженную пепельно-серыми пушистыми волосами. Мертвенно-бледное лицо, тоже пепельно-серое, казалось неподвижным, а бесцветные глаза, окруженные синеватой тенью, смотрели пристально.

Самой красочной фигурой среди них был Лацис с его яркой внешностью: рыжеватые волосы и борода, тщательно расчесанная, очень белая кожа и розоватый румянец. Плотный и тяжелый, он придавал себе барственный вид — откинувшись на спинку кресла и поглаживая бороду холеной рукой, украшенной перстнями и золотым браслетом-цепочкой. Движения его были нарочито медлительны, слова наигранно добродушны, но выражение его светло-зеленых латышских глаз оставалось холодным и острым. На нем был щеголеватый френч защитного цвета, из-под которого виднелись белоснежная рубашка и галстук.

Я сидела на неудобной табуретке под перекрестным светом направленных на меня ламп, при перекрестном допросе. Лучи ламп били прямо в глаза; хрустальные письменные приборы, безделушки, позолота, перстни Лациса — все блестело и сверкало и, умноженное, повторялось в зеркалах.

Хотя я и не видела своего отражения, но сознавала, что у меня был довольно жалкий вид. Меня знобило, и я куталась в свое голубое пальто. Непричесанные волосы были связаны сзади черным бантом, который уже успел измочалиться. Ноги были обуты в мамины серые ботики, слишком большие для меня, надетые на старые Виктины носки. Лицо обветрилось и горело после двух ночей странствования по морозу, а глаза слезились от бессонницы и слишком яркого света. Это сознание угнетало и унижало меня. Я тогда не знала, что даже при моем небольшом росте, если выпрямить плечи, отбросить их назад и поднять голову подбородком вверх — совершенно меняется сознание своей собственной силы. Я научилась этому много позже, во Франции при немецкой оккупации, когда мой муж был арестован и мне пришлось разговаривать с немецкими офицерами и солдатами.

Допрос вел Лацис. Кожевников задал мне ритуальные вопросы, и я ответила то же, что утром.

— Ваш отец дворянин? — спросил Лацис.

— Я не знаю. А разве сословия не отменены революцией?

— А ваша мать ведь была дворянкой при царском режиме?

— Да.

— Так, так. — Лацис провел рукой по усам и бороде. — Ну, расскажите, были ли вы при прощании вашей мамы с Виктором Михайловичем? Где? На вашей квартире? — Лацис снова провел рукой по бороде и усам, видно было, что это его любимый жест, и пристально посмотрел мне в глаза.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— Напрасно, напрасно. Товарищ Денисевич дала нам сведения о всей семье.

— Ну, так и спрашивайте у товарища Денисевич.

Лацис весело расхохотался. Он встал из-за стола и сел в кресло ближе ко мне, развалясь и заложив ногу на ногу.

— Вот видите, какая разница: ваша сестренка, дочь Виктора Михайловича, совсем не такая, как вы. Он ведь не дворянин, он человек из народа — стержень покрепче. А вы говорите — званья отменены. Да, ваша сестричка — такая говорунья, такая стрекотунья! Она нам все рассказала про своего папочку.

Лацис смеялся, за ним Кожевников, и даже на испитом лице Романовского скользнула улыбка. Их что-то забавляло и веселило во время моего допроса. Или они все трое просто отдыхали от более серьезных, быть может, кровавых дел.

— Поймите хорошенько, — неторопливо продолжал Лацис, — Виктор Михайлович наш враг, но он одновременно и наш друг. Он наш друго-враг, и, пожалуй, нам достаточно поговорить с ним, потолковать часок, чтобы понять друг друга. Ведь только небольшая разница в методах разделяет нас. Он социалист, и мы во многом согласны с ним. И если он, в свою очередь, сделает шаг для сближения с нами, мы вместе разрешим все недоразумения. Мы хотим с ним встретиться, понимаете? Так и передайте от нас Виктору Михайловичу.

Лацис продолжал поглаживать усы и бороду. Я молчала.

— В какой гимназии вы учились? — внезапно спросил Романовский.

— В Саратове, в Третьей советской.

— А почему вы поехали в Саратов?

— От голода.

— А где вы жили раньше?

— В Москве, с матерью.

— Но ведь вы учились под фамилией Черновой? Товарищ Денисевич сказала нам, что «Колбасина» — девичья фамилия вашей матери. А как фамилия вашего отца?

— Я не знаю.

В соседней комнате кто-то говорил по телефону, громко и отчетливо произнося каждую букву:

— С-е-р-м-у-с, С-е-р-м-у-с…

Но меня не спросили об Иде Самойловне.

— Ваша сестренка, — снова начал Лацис, — сказала нам, что ее папочка дал мамочке свою шубу в дорогу…

— Вы лжете! — перебила я. Лацис залился громким смехом.

— Вы воспитанная девушка, дворянка, и вдруг так выражаетесь. Значит, вы с ним попрощались в поезде, — прибавил он как бы невзначай.

— Я ни с кем не прощалась.

— Куда вы ехали?

— В деревню, в провинцию — куда-нибудь.

— Товарищ Денисевич, — перебил Лацис, — сказала нам, что с вами всегда жила ваша нянюшка. Где она? Вы ехали к ней?

— Я не знаю, где она.

— Ай-ай-ай, — смеялся Лацис, — как нехорошо забывать свою старую нянюшку. Очень нехорошо…

— А товарищ Зубелевич (Даша) — тоже ехала с вами? — спросил Романовский, перелистывая какие-то бумаги. — Она здесь у нас. Мы с ней тоже побеседуем.

Было еще много вопросов. Лацис в игривом тоне снова возвращался к выдуманной им сцене прощания В. М. с нами в поезде. И еще настаивал на необходимости встретиться с ним для выяснения принципиальных вопросов. О Вере Ивановне и Ховрине, как ни странно, меня не спросили.

Наконец допрос кончился. Секретарь все еще стучал на машинке. Как только он кончил, мне протянули протокол для подписи. Я заупрямилась, говоря, что хочу сначала прочесть его, но буквы прыгали и сливались в моих усталых глазах. Я подумала, что все это чепуха и инсценировка, а основное они узнали от Ии Денисевич. Я подписала, и меня отпустили и сдали надзирательнице.

Ночь кончилась, вторая ночь без сна. Волнение и возбуждение от допроса прошли, я почувствовала страшную усталость и упадок духа. Меня особенно мучила мысль, что я не смогла внимательно прочесть протокол, — ведь они могли внести чьи-либо имена, мной не произнесенные, — а я подписала.

Я едва шла за надзирательницей по длинным коридорам, как во сне. Она открыла дверь в какую-то камеру с зажженной под потолком темноватой лампой. На нарах спали женщины, и я приткнулась к стене, поджав ноги. Я мысленно перебирала один за другим вопросы следователей и свои ответы. Теперь мне приходили в голову другие, более удачные, хлесткие и дерзкие слова, которые я могла бы сказать, и я была недовольна собой. Меня удивила настойчивость Лациса относительно «дворянского происхождения». Я тогда не знала, что в это самое время он писал свой труд, доказывающий, что при судебном следствии понятие «вины» имеет второстепенное значение; основной, решающий фактор — «происхождение». Меня мучило беспокойство за маму и сестер. Постепенно стало светлее — наступило утро. В камеру вошла другая тюремщица, тоже латышка, курносая, объяснявшаяся больше жестами, чем словами, и повела меня в нижний этаж. Спускаясь по лестнице, я снова услышала вчерашнюю песню старосты: «Ты менэ гонишь, тебэ не жалко…»

Спустившись по лестнице на первый этаж, мы прошли через комендатуру и повернули налево. В конце небольшого коридора была дверь, охраняемая часовым. Она открылась, и я увидела маму, Наташу и Адю, сидящих на широких нарах. Я бросилась к ним. Надзирательница ушла, нас заперли на ключ, и мы остались одни — все вместе, без посторонних. Мы обрадовались друг другу и начали рассказывать о том, что произошло после того, как нас разлучили. Дверь снова открылась, и часовой принес нам три жестяных кружки с черноватой жидкостью (чай) и на оббитой эмалированной тарелочке три тщательно отвешенных осьмушки черного сырого хлеба с приколотыми к ним деревянной палочкой довесками, величиной в косточку домино. Красноармеец пересчитал нас, тыча пальцем:

— Одна, две, три, — и прибавил, указывая на Адю: — Ребенок не считается.

Так, в течение всего нашего заключения ребенок продолжал «не считаться», и на четырех нам выдавали три порции питания. Я не думаю, чтобы это было мерой притеснения или желанием тюремных властей сделать режим строже, — попросту это было последствием правил. Ребенка не имели права арестовывать, следовательно, он как бы не существовал. Так или иначе, при недостаточном пайке это усиливало наш и без того острый голод.

Мы узнали от мамы, как она попала в засаду, устроенную в квартире Леоновичей. Кто был осведомлен об условленном с Виктей свидании? кто выследил? кто донес? Вероятно, это навсегда останется для нас тайной.

Мама рассказывала, что, когда она подошла к дому, где помещался профсоюз, что-то заставило ее насторожиться. Она посмотрела во все стороны: в тихом Арбатском переулке все казалось спокойным — не было ни людей, ни машин. Подойдя к двери, мама постучала условленным стуком — и дверь мгновенно открылась: чекисты, видимо, ждали ее, притаившись в передней, или следили за ней сквозь щелку притворенной ставни. Ее окружили вооруженные солдаты и сначала отвели в задние комнаты, где она долго ждала, потом отвезли на Лубянку. Ее беспокоила судьба Викти. Но когда ее заперли в темную каморку, вероятно ту самую, где сидела я, и подсадили Ию Денисевич, она успокоилась: Ия предложила ей, как и мне, сразу после своего освобождения пойти предупредить Виктю и настойчиво спрашивала его адрес. И мама поняла, что его не арестовали. Вопросы следователей на допросе это подтвердили.

Впоследствии Виктя рассказал нам, что он отправился на свидание и, по-видимому, пришел раньше, чем мама. Перед тем как войти, он осмотрелся и увидел на снегу очень свежие отпечатки автомобильных шин и следы сапог, ведущие к дому. Вокруг никого не было, и, недолго раздумывая, он свернул в первую поперечную улицу и быстро скрылся.

Меня очень поразило печальное лицо мамы с несвойственным ей скорбным выражением глаз.

Адю арестовали в поезде: за ней явилась целая группа чекистов. Дашу тоже задержали, но их сразу разлучили. Какая-то совсем чужая женщина из соседнего купе очень взволновалась, видя, что девочку ведут одну. Она даже вызвалась ее сопровождать, но, разумеется, чекисты ей не позволили. Адю отвезли в легковой машине на Лубянку и посадили в комендатуре, в углу. И она просидела там неподвижно несколько часов. Наконец она возмутилась и, встав со скамейки, громко сказала:

— Что это? Я арестована, почему же мне не дают есть?

Ее заявление показалось очень забавным дежурившим в комендатуре, и они все засмеялись. Начальник велел накормить Адю, и ей принесли тарелку чечевицы. Адю допрашивал Лацис, задавая ей все тот же вопрос:

— Милая деточка, видела ли ты, как папочка передавал мамочке свою енотовую шубу? В поезде или на квартире?

Адя смело ответила, что никакого папочки у нее нет, и не сдвинулась с этого утверждения, несмотря на все уловки Лациса.

Наташа тоже очень измучилась; она вела себя как герой, подбадривая и утешая нас всех. Узнав всё друг о друге, мы стали сравнивать впечатления от наших допросов, и вскоре их юмористическая сторона развеселила нас.

В нашей камере — небольшой комнате страхового общества — было полутемно. Окно, заделанное прочной решеткой, выходило почти на уровне пола на узкий дворик. Под потолком горела день и ночь ничем не защищенная лампочка. Широкие деревянные нары занимали половину пространства. В углу, налево от двери, выступала полукруглая белая печь. Она не топилась, и было холодно. Пол настолько промерз, что приходилось все время сидеть на нарах, поджав ноги.

После обеда, состоявшего из серого капустного супа, сваренного на селедочных головках, и жидкой пшенной каши с зеленоватой каплей конопляного масла, конвойный принес охапку дров и постарался разжечь печку, но сырые дрова горели плохо и не давали тепла. А на дворе стоял мороз. Уборная была далеко: дежурный часовой, стерегущий дверь, водил нас по лестнице на второй этаж. Довольно чистый WC с небольшим умывальником был отгорожен дверью с выбитым стеклом. Солдат становился вплотную и без особого любопытства наблюдал за нами.

Во время второго или третьего посещения выбитое в уборной стекло было заменено приколотым кнопками листом розовой промокательной бумаги с чернильными пятнами. Через весь лист по диагонали было написано синим карандашом крупными буквами: И. Денисевич, Ия Денисевич. Нас водили в уборную всех одновременно, и мы по очереди прочли эту надпись. Промокашка, по-видимому, лежала прежде на служебном столе Ии и являлась новым доказательством, как бы распиской в том, что она работает в Чека.

На ужин нам принесли тот же самый, но еще более разжиженный суп. Мы легли спать на голые нары; ничем не покрытые, мы теснее прижались друг к другу, стараясь согреться. Мы вспомнили семью Меншикова в Берёзове на картине Сурикова; кстати, оттенок моего лондонского пальто напоминал юбку дочери, читающей Библию в избе. Мы тревожно заснули, прикрывая локтем или воротником усталые глаза от беспощадного света лампочки.

Утром, когда я проснулась, мама уже не спала. Ей приснился мучительный сон — будто Виктя и Ида Самойловна сели в отходящий поезд, а она спешит влезть в вагон вслед за ними, но поезд тронулся и пошел, сначала медленно, затем ускоряя ход. Маме не удалось вскочить, и она упала на снег, а поезд скрылся из виду. Мама рассказала нам свой сон — драму, давно подсознательно переживаемую ею, которая только теперь, в тюрьме, открылась ей с полной ясностью.

После утреннего чая мы начали осматривать наше помещение. Обои были содраны со стен, и на неровной штукатурке сохранились записи и рисунки сидевших в камере раньше нас. Среди них выделялся грубо нарисованный чернильным карандашом военный в профиль, с эполетами и лентой через плечо и в фуражке. Под ним была надпись: «Черт-гинрал» и стихотворение:

По-видимому, здесь был заперт дезертир в ожидании суда.

Нас беспокоила лампочка под потолком; она мешала спать и даже днем жгла глаза. После обеда — того же серого капустного супа, сваренного на костях конины, и жидкой кашицы — мы спросили конвойного, не может ли он дать нам газету, старую, прочитанную, или купить новую на наши деньги. У нас оставалось немного «дорожных» денег, и он пообещал. Мы надеялись сделать из бумаги подобие абажура.

К вечеру этот же солдат пришел с охапкой дров и протянул нам купленную газету. Он постарался разжечь печку, но дрова едва тлели, шипели, и из них капал древесный сок.

К концу дня неожиданно дверь открылась, и в камеру впустили Ию Денисевич. Она вошла неуверенно и встала как-то боком. Не глядя в глаза, она снова стала убеждать маму дать ей адрес Викти, чтобы предупредить его или передать ему несколько слов от нас: пусть мама укажет адрес товарищей, и она сейчас же разыщет их — ведь за Виктей слежка, это ей известно, и нельзя терять времени. Ия была одета в модное черное пальто, отделанное темным обезьяньим мехом, окружавшим длинной бахромой воротник и свисавшим вдоль подола. Меховая шапочка была надвинута ниже бровей.

— Я забыла, где вы живете, — упорно и нудно продолжала Ия. — Записывать адреса нельзя, а у меня такая дырявая память. Скажи, Оля? (Она так называла маму.)

— Тебе не стыдно, Ия? — тихо сказала мама.

Но Ия казалась очень жалкой, и было так противно, что не хватало духу бросить ей в лицо слово: «Провокаторша!»

Как заведенная, она повторяла одно и то же. Мы отвернулись от нее, она еще постояла, чего-то ожидая, и ушла. Мы облегченно вздохнули.

— Вероятно, на нее оказали сильное давление, — сказала мама, — ведь она же видит, что мы не верим ей.

Утро началось счастливо: нам неожиданно принесли три чемодана, которые были с нами в поезде. На каждом из них была наложена крупная темно-красная сургучная печать с буквами ВЧК.

Какая радость — можно будет наконец сменить белье, достать теплые вещи, а главное — книги! Одеяла и подушки остались в поезде, как и начатая мною «Индиана». А енотовую шубу, вероятно, Лацис взял себе на память о Викторе Чернове и его смелой дочке. Во всяком случае, шубу, как и мамин «по́ртфель», забранный Кожевниковым, мы никогда больше не увидели.

Мы начали устраивать свой быт. Всю теплую одежду, вынутую из чемоданов, мы постилали ночью на нарах, а днем, скатав эти подстилки, сидели на них по-восточному, сложив ноги, и опирались спиной о чемоданы. Книги мы положили на нарах, даже их вид радовал нас.

У нас был однотомный Лермонтов в зеленом переплете — старое издание, где на одной странице помещалось по четыре иллюстрации. Рисунки были очень наивны и выразительны, под ними было несколько строк текста: «Пред алтарем, при блеске свеч, в часы торжественного пенья, знакомая, среди моленья, ей часто слышалася речь…»; «Ты ошибаешься, черкес! — с улыбкой русский отвечает…»; «Всю жизнь свою в единый стон, в одно лобзанье вылил он…»; «Арбенин сидит полулёжа с остановившимися глазами…».

С нами была и «Божественная комедия», по-итальянски, маленькая книжка в пергаментном переплете с золотым обрезом. Мы привыкли ее читать с детства вдвоем с Наташей. Впоследствии, когда мне пришлось изучать Данте, я только удивлялась, как правильно мы с ней разбирали самые трудные места текста.

Мы взяли с собой несколько французских книг: Анатоля Франса, которого в те годы очень ценили в России, как и во Франции, Бальзака и маленькую антологию французской поэзии: Les cent meilleurs poêmes de la langue française[25]; еще в чемодане был небольшой сборник рассказов Мопассана по-русски.

Пушкина у нас не было, но мы все знали очень много наизусть. И вечером, когда уставали глаза, мы вспоминали его вслух, как и Тютчева и Блока. У Ади была необыкновенная память, и она помнила много поэм Алексея Толстого: «Василий Шибанов», «Садко», «Князь Ростислав», но больше всего ей нравился «Боривой».

Наша главная удача или огромная привилегия заключалась в том, что мы сидели все вместе и без посторонних. И мы могли говорить свободно, лишь изредка понижая голос. Кто мог нас подслушивать? На сплошных оштукатуренных стенах не было никаких отверстий или щелей, в окно мы видели всех проходящих по двору; у дверей стояли по очереди полуграмотные солдаты. А сложных аппаратов, регистрирующих разговоры, в то время еще не изобрели.

Мы могли по-своему располагать бесконечным временем, отдыхать, читать про себя или рассказывать. Никто не стеснял нас и не вмешивался в наши разговоры. Отношение к нам конвойных было вполне человечным, как и во время засады у нас на квартире. Хуже и грубее солдат были надзирательницы-латышки, но они очень редко показывались.

Еда оставалась такой же, почти несъедобной. Вспоминались стишки про барина из «Записок из мертвого дома»: «Нальют капусту мне с водою — и ем, так за ушьми трещит». Иногда, несмотря на голод, есть было невозможно: помню, один раз нам дали эти же щи с кониной, но в миске плавали куски челюсти с длинными лошадиными зубами.

Печь по-прежнему плохо топилась. Однажды, когда холод проник острее, чем обычно, мама пожаловалась конвойному, и он вызвал дежурного коменданта. В камеру вошел высокий офицер в сапогах и папахе. Он поздоровался и, встав на одно колено около печки, очень элегантно перерубил толстые осиновые поленья на тонкие щепки. Когда он ушел, мы разожгли огонь и поддерживали его, подкладывая к дровам эти мелкие куски дерева.

Мы собрали оставшиеся у нас деньги — их было немного — и просили того или другого из сменявшихся конвойных купить нам чего-нибудь съедобного. Но что? Хлеба достать нельзя было без карточек, картошка не спеклась бы в скудных угольках, нагоравших в печке. Мы вспомнили про морковку, которую ели полусырой в нашей комнате у Яузских ворот. И наши сторожа время от времени покупали нам «моркву» и приносили ее завернутую в обрывок газеты. Никто из них не обманул нас.

Однажды конвойный отворил дверь, и к нам вошла маленькая, скромно и незаметно одетая барышня и протянула нам тарелку с неначатым обедом. На ней лежала запеканка из пшена и кусочек хлеба. Она смущенно пробормотала, что у нее есть что-то другое и обед ей не нужен. Она ушла, и мы больше никогда ее не видели.

По вечерам мы большей частью читали вслух: это оживляло нас, вызывая беседы и обсуждения. Как-то раз мама приготовилась читать и держала в руках сборник рассказов Мопассана. В камеру вошел конвойный с охапкой дров, чтобы разложить их около печки для просушки на завтра. Он взглянул на книгу и с удивлением посмотрел на маму. Замявшись, он сказал:

— Товарищ, ведь это, кажется, того… Не для семейного чтения.

— У Мопассана есть разные рассказы, — ответила мама, улыбнувшись. — Вы, товарищ, садитесь здесь, на нарах, и послушайте.

Он присел на самый краешек, и мама прочла замечательный рассказ о двух рыболовах, расстрелянных немцами во время оккупации Парижа в 1870 году. Солдат вздохнул и покачал головой.

— Вот оно как… — и вышел, пожелав нам спокойной ночи.

Так проходили дни за днями, прогулок не было. Мы не видели солнца даже в те редкие дни февраля, когда, может быть, оно и светило где-нибудь в Москве. В узком и глубоком дворике, куда выходило наше окно, ничего не происходило: утоптанный грязный снег и, на уровне наших глаз, проходившие изредка солдатские сапоги. Двойные замазанные рамы никогда не открывались, и вентиляция происходила только через дверь и печь. Как и у многих женщин во время голода, у нас, к счастью, прекратились менструации. Без прогулок, без всякого движения, кроме хождения в уборную на второй этаж, мы очень ослабели. Появилась инертность. Из-за холода мы все время сидели в верхней одежде, и это не располагало к гимнастике. Мы ограничивались несколькими движениями. Жаль, что я тогда еще не читала воспоминаний Кропоткина: его рассказ об упражнениях со стулом послужил бы нам примером.

Мама очень мучилась, глядя на нас, и хотела писать следователю, грозя начать голодовку. Но мы убедили ее не делать этого. Достаточно было вспомнить о Лацисе и Романовском, чтобы понять бессмысленность такого заявления. Будет хуже, если нас разлучат или посадят в общую камеру с другими арестантками и наседками. А голодовка мамы представлялась нам совершенно невыносимым испытанием.

Прошло четыре недели, дни должны были удлиняться, но мы этого почти не замечали в постоянных сумерках нашей камеры. Был уже конец февраля. Мы жили совершенно отрезанными от мира и ничего не знали о Викте. Вероятно, известие о нашем аресте не дошло до Политического Красного Креста, председательницей которого была Екатерина Павловна Пешкова, бывшая эсерка, старинный друг нашей семьи. Представители Политического Красного Креста в эти годы посещали заключенных в тюрьмах и делали посильные передачи. Казалось, мы были забыты всеми.

И вот однажды поздним утром мы услышали шум голосов за дверью. Часовой открыл ее, и в комнату вошла небольшая женщина средних лет. Она представилась маме — Дивильковская, жена редактора «Известий». Она узнала о том, что десятилетняя девочка сидит в тюрьме, и Дзержинский разрешил ей лично взять ребенка к себе на поруки. Она живет с семьей в гостинице «Националь». Дивильковская сказала нам, что они тоже бывшие эмигранты и долго жили в Швейцарии.

Мама радостно согласилась на предложение Дивильковской, и мы начали быстро собирать Адины вещи в небольшой чемодан: ее платья, туфли, книги. Дивильковская села на нары и говорила с мамой очень бодрым и оживленным тоном. Она сообщила, что «они все не одобряют целиком действий Чека и в своем кругу называют ее „чересчурка“». Это звучало почти весело. Она не задавала нам никаких вопросов.

Мама спросила ее, а как же с нами — мной и Наташей, — долго ли мы еще будем под арестом и за что сидим? Не может ли она узнать об этом? Дивильковская ответила, что нас держат «как заложниц» и она постарается взять и нас на поруки под свое ручательство.

Вещи Ади были сложены, я застегнула ей серую плюшевую шубу и повязала поверх шапочки узорный шерстяной платок, Она надела варежки — самодельные, сшитые Наташей из обрезков материи, — и мы попрощались. Мама горячо поблагодарила Дивильковскую,

Мы радовались, что Адя вышла из тюрьмы на воздух, на свет, в жизнь. И ее будут кормить. Но были и опасения: после всего перенесенного незнакомые и чужие люди — это ведь тоже испытание. Впрочем, Дивильковская казалась доброй женщиной, и нас это успокаивало. У мамы появилась надежда, что и нас с Наташей вскоре освободят.

С уходом Ади стало пусто и тоскливо. Мы всегда старались ободрять и веселить ее, и это нам самим давало силы бороться с тяжестью неизвестности и лишениями. Мы вспоминали с нею стихи, рассказывали ей романы Диккенса или драмы Шекспира, и это населяло камеру иными образами и помогало забыть окружающее.

Время тянулось еще однообразнее. В первые дни мы надеялись, что Дивильковская, познакомившись с нами, подумает о том, чтобы сообщить нам о здоровье Ади, и сделает какую-нибудь продовольственную передачу, Но мы ничего не получили от нее. Так протянулись еще две недели, и мы просто не знали, что думать.

Но Дивильковская не забыла нас, и в один из первых дней марта ее впустили в нашу камеру в сопровождении коменданта нашего отделения тюрьмы ВЧК. В руках у нее были бумаги с печатями — постановление о том, чтобы я и Наташа были переданы ей, под ее ручательство. Комендант проверил бумаги, посмотрел на нас и велел собираться «на выход с вещами». Дивильковская присела на нары, пока мы с Наташей, торопясь, собирали свои вещи и укладывали в чемодан. Она сказала, что Адя ждет нас в машине у выхода.

Было мучительно оставлять маму одну. Мы очень сжились вместе, деля голод и холод, и поддерживали друг друга. Каково ей будет одной? Да и оставят ли ее одну в камере? У меня сжималось сердце при расставании, хотя мама и казалась счастливой при нашем уходе.

Был солнечный день: ледяные сосульки со звоном падали с крыш и ломались, блестели лужи, искрился и трещал лед под веселый ритм капель. Небо было светлое, голубое. Но этот весенний день не радовал меня — в нем было что-то оскорбительное, и солнце только слепило глаза. Мы обе щурились, влезая в машину, на которой Дивильковская приехала за нами. Адя бросилась к нам. От Лубянки до «Националя» — всего несколько минут езды. Шофер внес наши вещи. Дивильковская у входа назвала свое имя швейцару и попросила пропуск для меня и Наташи — без этого нельзя было входить в гостиницу. В «Национале» жили ответственные работники и видные члены партии с семьями — их надо было охранять.

Мы поднялись на третий или четвертый этаж, и Дивильковская ввела нас в небольшой номер, предоставленный нам. Это была типичная отдельная комната с темно-красными бархатными занавесками, креслом и диванчиком. Небольшой круглый стол стоял посередине, а в углублении — двуспальная кровать. Дивильковская сказала нам, что мы все три до дальнейшего решения будем жить здесь. Нам выдадут талоны на обеды и завтраки, которые отпускают в кухне, в самом нижнем этаже гостиницы. Она прибавила, что должна уйти, но придет вскоре проведать нас.

Это устройство показалось нам неправдоподобным сном: паровое отопление, умывальник с текучей водой! Наконец-то после стольких недель мы сможем вымыться с головы до ног. И будем получать готовые обеды, как привилегированные большевики!

Пока мы раскладывали вещи, Адя сказала нам, что Дивильковская очень заботилась о ней, укладывая ее на ночь на диване в их гостиной. Но когда Адя, не решаясь прямо просить о передаче для нас, наводила разговор на тюремный режим, Дивильковская никак не отзывалась и «не понимала». С большим юмором Адя рассказала нам, что ее водили в Большой театр на «Лебединое озеро». В их ложе сидел Демьян Бедный, толстый и самодовольный, и в антрактах все время шутил с нею. А где-то в другой ложе присутствовал сам Ленин.

Дивильковская сказала нам, что однажды вечером жена и сестра Ленина, бывшие у них в гостях, захотели посмотреть на спящую Адю. Но Дивильковская возмутилась и решительно заявила, что девочка не «ученый медведь» и надо ее оставить в покое. Адя очень жалела впоследствии, что из-за принципиальности Дивильковской ей не удалось увидеть Крупскую и Ульянову.

Дивильковская вернулась и дала нам продовольственные талоны. Мы благодарили ее за все, что она сделала для Ади и для нас. Она села и охотно разговорилась.

— Слух о вашем аресте дошел до Ленина. Узнав, что детей Черновых держат в тюрьме, он очень возмутился и велел «немедленно прекратить этот скандал!». А то, — прибавила она опрометчиво, — Чернов воспользуется этим и даст знать за границу, а там это послужит пропаганде против большевиков.

Она сама не заметила, как испортила впечатление от благородного гнева Ильича.

Мы узнали уже гораздо позже, что после нашего ареста В. М. написал письмо Ленину, поздравив его с тем, что, не сумев арестовать его самого, Чека арестовала его несовершеннолетних детей. Он выразил уверенность, что при помощи таких методов большевики добьются всего, чего они хотят.

Мы всё приготовили, чтобы помыться. Из крана текла только холодная вода, и мы в кухне попросили горячей для мытья головы. И в обеденный час, чистые, переодетые и причесанные, мы спустились вниз. Нас поразили огромные, сверкающие плиты, кастрюли и чистота во всем. Через широкое окно повар в белоснежной куртке и колпаке выдал нам в обмен на талоны три аккуратные нагретые тарелки с аппетитно разложенной едой. Порции были небольшие, но обед казался роскошным по тем временам: картофельные котлеты с соусом из сушеных грибов, клюквенный кисель и по кусочку хлеба. Напротив кухни была столовая: длинные деревянные столы и вдоль них скамейки. Однако обедающих было очень мало, вероятно, большинству из живших в «Национале» подавали обед в комнаты. Мы присели к столу и с жадностью съели наши порции.

После обеда — какое блаженство! — мы с Наташей легли на кровать — настоящую, с пружинным матрацем и мягкими одеялами. И это после голых нар! Адя устроилась читать на диванчике, и мы все наслаждались физическим отдыхом и комфортом. А вечером мы спустились к ужину. Дивильковская еще раз зашла навестить нас и обещала узнать, как нам хлопотать о свидании с мамой.

Вечером к нам пришла наша старая знакомая — Верочка Боброва¹²⁰¹²¹, бывшая каторжанка, на протяжении стольких лет приезжавшая гостить у нас в Феццано и Алассио. Как она тут очутилась? Была ли она левой эсеркой, еще связанной с большевиками? Я не помню. Верочка, которую мы хорошо знали, показалась нам странной: все время чего-то опасаясь, она тихо уговаривала нас держать язык за зубами и даже не говорить громко в номере. Она напомнила нам, что мы еще не на свободе, а находимся под надзором и Дивильковская отвечает за нас.

Мы, однако, чувствовали себя вполне свободными, по крайней мере морально. Та роскошь (после нашей жизни у Яузских ворот и в тюрьме), тепло, готовые обеды и удобства, которые нам предоставили, ничуть не налагали на нас каких-либо обязательств или зависимости от «тюремщиков», в каких бы условиях они нас ни содержали. И эта настойчивая независимость пугала осторожную Верочку. Вечером, уже лёжа в постели, мы долго не могли заснуть от возбуждения, вызванного сытостью, теплом и прикосновением свежих простынь к телу — ведь мы неделями спали в верхней одежде.

На другое утро у меня вдруг сделался жар, и я вся покрылась сыпью. Встревоженная Дивильковская привела мне докторшу, еще молодую полную самоуверенную женщину, которая, приоткрыв дверь, с порога брезгливо спросила нас:

— Что, много у вас вшей?

Она напомнила мне рассказ о Людовике XIV, который осматривал галеру и с отвращением зажимал нос, проходя мимо прикованных гребцов-каторжников. Во всяком случае, она предвосхищала собой тип немецкой лагерной врачихи, с презрением ругающей заключенных за зловоние и грязь, в которых те принуждены были жить.

Докторша едва поверила, когда я сказала, что у нас нет вшей. Во всяком случае, она не подошла ко мне и не смогла издали определить характер сыпи. Однако она успокоила Дивильковскую, сказав, что это не сыпной тиф, и посоветовала мне лежать, пока не пройдет температура.

У меня ничего не болело, а жар только приятно туманил голову, и мне было очень хорошо лежать в мягкой постели. Наташа и Адя не заболели, и, пока я лежала три или четыре дня, они даже побывали на балете в Большом театре.

Когда я совсем поправилась (у меня, я думаю, была какая-то лихорадка на нервной почве), Дивильковская пригласила нас в свои комнаты и познакомила с мужем и дочерью. У меня остался в памяти облик худощавого человека с бородкой и в пенсне. Дочери было года двадцать два. Блондинка, высокого роста, с неяркой внешностью, она была приветлива и разговаривала с нами охотно и просто, несмотря на разницу лет. Она рассказала нам, что кончила в Швейцарии хозяйственную школу, и меня очень удивило, что домашнее хозяйство может быть предметом изучения. Вскоре ей представился случай показать нам, как артистически она умеет гладить: она расставила доску и показала несколько приемов и принципов глаженья. Вообще в ней было много примечательного, кроме того, что она была невестой страшного чекиста Петерса¹²². На мраморном камине ее комнаты стоял его большой фотографический портрет в фуражке и френче, с надписью крупным почерком в правом углу. Когда она показывала его, я внутренне содрогнулась. Мы знали его репутацию — одного из самых бесчеловечных вождей Чрезвычайной комиссии.

Нелишним будет отметить, что ни Петерса, ни Дивильковского в Большой энциклопедии нет — официально они никогда не существовали, хотя первый был ближайшим сподвижником Дзержинского, а второй редактором «Известий». Впрочем, удивляться не стоит — в энциклопедии нет даже Троцкого, но зато есть «троцкизм». В полном собрании сочинений Ленина (4-е изд.) Дивильковский А. А. (Авдеев) и Петерс упоминаются по одному разу без малейшего указания, кто были эти партийные товарищи. О том, как кончилась их партийная карьера, мне так и не удалось ничего узнать.

Как только я выздоровела, я стала выходить с Наташей и Адей. Я чувствовала какое-то странное отчуждение, когда смотрела на начинавшуюся в городе весну, открытое небо и толпы прохожих в распахнутых шубах.

Дивильковская продолжала заходить к нам. Она сказала, что мы вскоре сможем навещать маму — это еще надо было оформить. Когда она, говоря о том и о сём, в двадцатый раз произнесла слово «чересчурка», я не выдержала и спросила: почему так ласково называют это страшное учреждение? Она ответила, что комиссия борется с реальными врагами революции и неизбежно, что при ее работе происходят некоторые ошибки и преувеличения: «Лес рубят — щепки летят». Мы с Наташей вступили с ней в спор, говоря, что сами методы Чека отнюдь не социалистические с их моральным шантажом, провокацией, обманом и запугиванием. Это недостойные средства борьбы и охраны революции. Мы рассказали ей, как во время поездки летом 1919 года по приволжским деревням мы застряли в городке Хвалынске и сняли комнату у тамошней купчихи. От нее мы узнали, как устрашали купца, арестованного большевиками, заставляя его назвать место, где спрятаны их драгоценности. При допросе в подвале были пущены в ход скелет и череп с освещенными глазницами. Он поседел и, не выдержав воздействия страхом, объяснил, где в саду были зарыты ценные вещи. Его не выпустили, но жену и детей оставили в покое.

Дивильковская передала наш рассказ Верочке Бобровой, которая, возмущенная нашей бестактностью, пожаловалась Е. П. Пешковой. А мы с Наташей были довольны — высказали правду матери невесты Петерса.

Вскоре Екатерина Павловна навестила нас в «Национале». Свойственным ей бесстрастным голосом она рассказала нам об испуге Бобровой, не выражая при этом своего мнения и не высказывая осуждения. Мы встретились снова с ее постоянной суровостью, которая всегда стесняла нас и лишала смелости в общении с нею. Мне казалось, что в этом смущении мы представлялись ей в самом невыгодном свете. И только позже мы узнали, как она любит нас и даже, в какой-то мере, гордится нами.

Е. П. принесла нам два кусочка туалетного мыла — для нас и мамы — и большой круглый сыр вроде голландского, со светлой коркой. В это время она и Михаил Львович Винавер¹²³ были представителями Политического Красного Креста, ставшего во время войны с Польшей и польским Красным Крестом. Красный Крест держался только на личном престиже Екатерины Павловны в глазах Дзержинского, глубоко уважавшего ее. Е. П. сказала нам, что маму уже перевели с нижнего этажа наверх, в особый отдел ВЧК. О свидании с нею мы можем похлопотать лично у Лациса или Романовского, которые, оказывается, жили в «Национале».

На следующий день, узнав у Дивильковской номер телефона Лациса, мы позвонили ему и попросили принять нас. В назначенный час мы поднялись вдвоем с Наташей в его великолепный номер. Он принял нас как старых друзей — приветливо и даже как будто радостно, попросил сесть, а сам по старой привычке развалился в кресле.

За большим массивным письменным столом сидела совсем молодая женщина со стрижеными завитыми волосами. Перед ней были разложены акварельные краски и лежал бог знает какими путями попавший сюда номер иллюстрированного журнала La Vie Parisienne[26], она срисовывала картинки в альбом и раскрашивала их кисточкой.

— Познакомьтесь с моей супругой, — сказал Лацис. — Чем могу вам служить?

Мы попросили его дать нам пропуск на свидание с мамой, и он тут же написал нам на бланке ВЧК разрешение на «личное непосредственное свидание с заключенной Колбасиной» на завтрашний день. Это значило, что мы имели право видеть маму не через окошко и не через решетку.

— Ну а как поживает ваша сестренка? Занятная девчушка. Из нее выйдет толк. Я вот подумываю, не отдать ли ее в нашу колонию, устроенную для детей работников ВЧК. Дочь Чернова — в колонии ВЧК, пикантно получится!

— А как поживает товарищ Денисевич? — спросила я.

— Да признаюсь, нам пришлось немало потрудиться с нею. Было совсем не просто ее уговорить.

Мне вспомнилась жалкая фигура Ии в новом пальто с обезьяньим мехом, стоявшая боком в нашей камере.

На другой день в указанное на пропуске время мы пошли втроем на Лубянку и очутились в той же комендатуре, куда нас привезли на грузовике почти два месяца тому назад вместе с Ховриным и Верой Ивановной. Комендант прочел пропуск и велел конвойному проводить нас на второй этаж. Солдат провел нас по длинным переходам и лестнице в светлый коридор: справа окна выходили во двор, слева были устроены в ряд крохотные комнаты-клетушки из свежего, еще белого дерева, с большими замками, выкрашенными блестящей черной краской, — это были боксы.

Нам навстречу вышла надзирательница и, ознакомившись с пропуском, гремучим ключом отперла одну из дверей. Мама вышла к нам в своей фиолетовой шубе. Я не успела заглянуть в каморку, видела только, что туда не проникал дневной свет. Конвойный и надзирательница немного отошли от нас, но они всё же могли слышать наш разговор. Впрочем, когда между собой говорят очень близкие люди, понимая всё с полуслова, посторонним недоступна их речь.

Мама шепотом сказала нам, что к ней подсадили провокаторшу — старую баронессу, которая днем и ночью не дает покоя, выпытывая адрес В. М. Как Ия, она была «накануне освобождения» и предлагала найти его и передать ему записку. Впоследствии мама рассказала нам, что эту несчастную женщину, аристократку, запутанную в какое-то дело монархистов, повели на расстрел в подвал ВЧК. И там, стоя на окровавленном, еще не вымытом полу, она согласилась — ценой жизни — стать тюремной наседкой. Мучение мамы заключалось в том, что, как только она засыпала крепким сном — она всегда отличалась здоровьем и могла спать даже при отсутствии прогулок, — баронесса наклоняла над ее изголовьем свое худое, измученное лицо и в упор смотрела на нее. Мама вскакивала, а баронесса говорила ей с недобрым смехом;

— Как вы можете здесь спать как ребенок? Я вот ни на минуту не могу заснуть, а вас ничто не берет.

Она начинала уговаривать маму открыться ей и дать ей адрес В. М. В подтверждение своих слов несчастная утверждала, что всегда относилась с симпатией к «социал-революционерам», наивно прибавляя, что она сама не раз ходила «на партию», и спрашивала о месте, где она теперь собирается. В тесной каморке при постоянно горящей электрической лампе некуда было скрыться от глаз, которые вонзались, как буравчики, и преследовали маму. Когда мама ложилась, она видела ее высокую худощавую фигуру и слышала, как она взад и вперед шагала по узкому отведенному им пространству,

Наше приношение — душистое мыло, сыр, чистое полотенце и выстиранное белье — очень обрадовало маму. Мы рассказали ей, в каких чудесных условиях мы оказались. Она попросила нас, когда мы придем еще раз, принести ей чего-нибудь сырого: кислой капусты, клюквы или луку; у нее болели десны — признак начинающейся цинги. Следующее свидание нам было обещано через неделю.

Надзирательница подошла и сказала, что время прошло, и мы попрощались. Когда мы шли обратно, нам показалось, что за нами кто-то идет, и, обернувшись, мы увидели двух молодых солдат, которые как будто следовали за нами на некотором расстоянии. Они исчезли, не дойдя до гостиницы. В этот раз мы не придали этому большого значения.

Погода стояла хорошая. Утром светило солнце и снег таял, а к вечеру подмерзало. Наши силы постепенно восстанавливались, и мы стали больше гулять. На ближайшем Охотном рынке нам удалось купить для мамы клюквы — к счастью, она недорого стоила. С этим выходом у меня связано одно воспоминание, казалось бы пустяк, но он до сих пор огорчает меня. Во время прогулки, проходя мимо писчебумажного магазина, Адя увидела в окне маленькую игрушку — зайчика, стоящего на задних лапах, выпиленного из фанеры и покрашенного в белый цвет.

— Какой миленький зайка! — воскликнула Адя.

Мы с Наташей посмотрели друг на друга и не остановились, а прошли мимо витрины. Каждая из нас подумала, что денег очень мало и их надо беречь на покупку для мамы сырых продуктов, чтобы остановить цингу. Адя никогда ничего не просила и не капризничала по-детски, но она была еще ребенком. И как могли мы, большие, не исполнить этого ее даже невысказанного желания? Наших грошей, вероятно, хватило бы на покупку зайчика. Ну а потом надо было преодолеть свою гордость и попросить денег для заключенной мамы у Дивильковской или даже пойти специально к Екатерине Павловне. Это острое сожаление о нашем отказе вместе с другими случаями — теми, которых, по выражению Ремизова, «не вернуть и не поправить», — сопутствует мне всю жизнь.

Дивильковская никогда не спрашивала нас о маме и не предлагала ей помочь — ну мало ли? — передать чистую рубашку, какую-нибудь мелочь или книгу. Взяв на поруки детей Чернова, она подчеркнуто не хотела создавать впечатления, что она помогает эсерам.

Во время наших длинных прогулок мы снова заметили издали двух сопровождавших нас парней. В этот раз один был в штатском, другой в военной шинели. Мы поняли, что они приставлены к нам для слежки. Они всегда следовали за нами, куда бы мы ни ходили. Иногда, для проверки, мы разделялись и шли в разные стороны: тогда один следовал за Наташей, другой за мной. Они вскоре догадались, что мы их заметили, и, когда мы на них внезапно оборачивались, смеялись в кулак. Очевидно, следователи всё еще надеялись, что мы наведем их на след В. М. Поэтому мы не ходили ни к кому из наших знакомых и жили как отрезанные.

Когда прошла неделя с первого свидания с мамой, мы снова позвонили Лацису, и он, как и в первый раз, после салонных шуток и расспросов, выписал для нас троих пропуск в тюрьму. Мама вышла к нам в тот же коридор, и мы при надзирательнице передали ей темно-красную клюкву в серой расползающейся бумаге и капусту, туго набитую в баночке из-под консервов, добытой на кухне «Националя». Мама сказала нам, что баронессу наконец убрали — несчастная так ничего и не добилась от нее — и мама радовалась одиночеству.

Так и установилось — нам разрешали свидания в тюрьме один раз в неделю. Когда Лацис отсутствовал, мы обращались к Романовскому, предварительно позвонив ему. Он был всегда подчеркнуто вежлив, но не пускался в разговоры, как его коллега.

Однажды мы решили пойти на нашу прежнюю квартиру у Яузских ворот и взять там все, что мы оставили из вещей и книг. Чекистам адрес уже был знаком, и мы не могли никому повредить. Я не помню, кто нам дал салазки, вероятно, Дивильковская попросила их у кого-нибудь. В «Национале» жили семьи с детьми. Мы выбрали будний день и час, когда, по нашим соображениям, сам Синицын был на службе, и втроем отправились в путь, сопровождаемые нашими вечными спутниками, которые шли за нами на приличном расстоянии. День был морозный, и лужи затянуло льдом. Снега было уже немного, но по обеим сторонам улицы грязные истаявшие сугробы всё еще белели из-под покрывавшей их копоти.

Мы застали Синицыну одну. Смущенная, она впустила нас и открыла дверь в свои комнаты — ей хотелось показать нам подросшую за это время девочку. Провожая нас в переднюю, она сказала:

— Сюда еще в январе приходила какая-то провокаторша и долго приставала ко мне, чтобы я сообщила ей адрес Виктора Михайловича или хотя бы назвала его знакомых. Она, подлая, говорила, что должна немедленно предупредить Чернова, потому что одна из дочерей выдала его на допросе, а я ее спросила: «А вы кто такая? И откуда вы знаете про допрос?» Она говорила что-то несвязное. По всему видно было, что подосланная чекистка.

По описанию наружности — пальто с длинным висячим мехом, блондинка — мы поняли, что это была Ия.

Мы взяли свои вещи, погрузили и привязали их веревкой к санкам и, попрощавшись с Синицыной, отправились в обратный путь. Салазки стали тяжелыми, и мы боялись поскользнуться на льду, покрывавшем тротуары. Досадно было смотреть, как два здоровенных парня идут сзади порожняком. Мы остановились и в шутку сделали им знак, чтобы они помогли нам. Они оба хихикали, закрывая лица, и всю дорогу точно играли в прятки — то скрывались за углом, то снова выглядывали и веселились, подталкивая друг друга.

Мы постепенно оживали. Под откровенным надзором Чека нам более не надо было скрываться и прятаться, и мы чувствовали себя свободными. Однажды во время прогулки мы прошли мимо Поповской гимназии, в которой мы учились в 1917 году. У меня и Наташи возникла идея, что мы могли бы попробовать поступить в наш прежний класс, хотя у нас обеих был уже аттестат зрелости, полученный в Саратове в Третьей советской школе прошлым летом. Осенью 1917 года мы вместе поступили в 5-й класс этой гимназии и проучились в ней до рождественских каникул, затем на праздники мы поехали в Петербург, где нас ждали Виктя и мама, думая возвратиться в Москву на второе полугодие. Но разгон Учредительного собрания решил иначе, и нам сразу пришлось перейти на нелегальное положение.

С тех пор для нас прошли «триллионы лет» — Петербург, разгон Учредительного собрания, подпольная жизнь, Саратов, скитания вдоль Волги, Саратовская гимназия, лето в Молоденове Звенигородского уезда, комната у Яузских ворот и арест, — а на самом деле неполные два с половиной года. Наш 5-й класс стал теперь 7-м — выпускным. Нам захотелось поступить туда снова в гимназию и еще раз окончить ее с нашими сверстниками. А Адя вернется в свой бывший приготовительный — теперь уже 2-й класс — и будет наконец учиться среди детей. Эта мысль показалась нам лучезарной.

Гимназия Кирпичниковой всегда была передовой. До революции из-за каких-то правительственных преследований она была переименована в Поповскую, оставшись в прежнем составе и продолжая свой педагогический путь. Учение было совместным, и в классах проводили самоуправление: среди гимназистов выбирали старост, которые присутствовали на педагогических советах.

Мы с Наташей учились хорошо, несмотря на то что по нескольким предметам были не подготовлены. Ведь мы проходили курс дома, с нашими случайными преподавателями, и во время войны нам не хватало учебников — геометрии, истории древних веков, географии. В конце полугодия в гимназии нас обеих избрали старостами. В Поповской гимназии учились дети московской интеллигенции, в частности из среды Художественного театра: сыновья Качалова, Москвина и Вахтангова. Однако в нашем классе мальчики составляли довольно инертную массу. Наша классная наставница Анна Евгеньевна Петрова, преподававшая русскую словесность, старалась их заинтересовать и оживить, но безуспешно. Девочки были ярче. Мы сразу подружились с двумя из них — Еленой Спендиаровой¹²⁴¹²⁵ и Эммой Герштейн¹²⁶.

Елена Спендиарова стала впоследствии артисткой Камерного театра Таирова. В 1922 году, когда мы уже были за границей, она приезжала в Берлин с театром, а затем в 1925-м в Париж, и мы встречались с нею. Она была прелестной Giroflе-Girofla в пьесе, поставленной Таировым[27], и имела большой успех в этой роли.

Эмма Герштейн отличалась в классе умом и развитием. Она хорошо знала русскую поэзию и читала Блока наизусть. Часто во время уроков она быстро записывала по памяти какое-нибудь стихотворение и передавала бумажку мне или Наташе, сидевшим за одной партой перед ней. Впоследствии она стала выдающимся знатоком Лермонтова и написала талантливую книгу «Судьба Лермонтова». Она была младшим другом Анны Андреевны Ахматовой, и я встретила Эмму у нее в 1960 году.

Анна Андреевна больше двадцати лет не решалась записать свою поэму «Реквием». Кроме нее самой эту поэму знали наизусть две женщины: Лидия Корнеевна Чуковская и Эмма Герштейн.

Чуковская рассказывала нам, как Анна Ахматова имела обыкновение читать ей и Эмме только что написанные стихи. Они обе запоминали их при первом или втором чтении. Затем А. А. сжигала над пепельницей бумажку со стихотворением.

Я помню, как в 1962 году осенью мой муж и я посетили Ахматову и она прочла нам «Реквием» целиком; раньше она читала его при нас только в отрывках. Она сказала, что в этот день она впервые решилась записать его на бумаге и даже дала своей приятельнице напечатать его на машинке. Анна Андреевна тогда позволила Вадиму списать и взять с собой за границу несколько строчек из поэмы с условием никому не показывать.

Мы с Наташей решили повидать наших бывших одноклассников и поговорить с ними, а затем обратиться к Дивильковской за разрешением, чтобы оформить наше поступление. Мы приблизительно рассчитали время и подошли к зданию гимназии незадолго до выхода учеников по окончании занятий. День был светлый и солнечный. У нас просто дух захватило, когда мы очутились среди молодых веселых лиц. Нас не забыли, и мы тотчас же были окружены толпой знакомых, немного подросших сверстников.

— Черновы! Чернушки! Откуда вы? Что же вы к нам не поступаете, возвращайтесь скорее!

Мы кое-как объяснили нашим прежним друзьям, что мы должны сначала получить позволение, а потом уже поговорить со школьным начальством. И мы рассказали о своем необычном положении: нас выпустили из тюрьмы, но держат под надзором в качестве заложниц.

Елена Спендиарова со свойственным ей темпераментом набросилась на стоявшего рядом с ней тонкого рыжеватого мальчика:

— Троцкий! Какое безобразие вы делаете! Черновых держат как наложниц!

— Заложниц, Лена, — поспешила я поправить ее.

Но, возмущенная, она продолжала стыдить сына Троцкого и теребила его, дергая за рукав.

Нас сильно потянуло к молодой здоровой жизни учащихся. Мы попрощались, пообещав как можно скорее вернуться в гимназию. По дороге в «Националь», оглянувшись, мы увидели наших постоянных провожатых, и вид их немного вернул нас к реальности. Не откладывая, мы поднялись к Дивильковской и сказали ей о нашем желании.

Наша попечительница не только не одобрила этого шага, но пришла в ужас от подобного своеволия. Тем не менее, прежде чем ответить нам окончательно, она посоветовалась с кем-то из «руководящих» и подтвердила нам их категорический отказ. С нашей стороны было наивно надеяться, что нам позволят встречаться с молодежью в одной из самых видных школ в Москве.

Вероятно, именно тогда, тяготясь возложенной на нее ответственностью, Дивильковская поговорила с Пешковой и попросила ее взять нас на свое попечение. Е. П. добилась этого, думая, вероятно, что жизнь в ее доме будет нормальнее для нас, чем жизнь в «Национале», и так кончилась наша привольная жизнь в гостинице с ее комфортом и небывалой, почти беззастенчивой свободой.

Мы вскоре переехали в квартиру Пешковой на Машковом переулке, ставшем улицей Чкалова, в дом № 1[28], где теперь прибита мемориальная доска, указывающая, что в этом доме останавливался Максим Горький. С Екатериной Павловной постоянно жил их сын Максим, или Макс, и ее мать, которую все называли Бабушкой.

Макс занимался во «Всевобуче» («Всеобщее военное обучение»), но больше всего его увлекал спорт, особенно его новая, подаренная отцом мотоциклетка. В то время он не проявлял никаких интеллектуальных интересов, и это, видимо, огорчало и даже уязвляло Е. П. Макс встретил нас весело и добродушно и по старой привычке шутил с нами по-французски, по-итальянски и по-немецки. Мы его мало видели. Он отсутствовал днем и проводил вечера со своими друзьями из театрального мира.

Бабушка отнеслась к нам сначала недружелюбно. Е. П. объяснила нам позже, что ее мать была дочерью генерала и выросла в богатой семье. Когда она была еще молодой, они потеряли состояние и сразу обеднели. С тех пор у Бабушки остался болезненный страх бедности, и она стала маниакально скупой.

Еще членом семьи считался Михаил Константинович Николаев¹²⁷¹²⁸, друг и неофициальный муж Е. П. Брак этот оставался негласным, как бы «морганатическим». Михаил Константинович жил в том же доме на одном из верхних этажей. Днем он работал в «Международной книге», но обедал и проводил вечера у Пешковых.

Е. П. жила тогда очень бедно, как большинство москвичей. Она с помощью Михаила Львовича Винавера весь день была занята делами Политического Красного Креста. Они посещали тюрьмы и сами носили арестованным передачи из немногих продуктов, которые удавалось достать Красному Кресту. Это был большой самоотверженный труд: тюрем было много в Москве — на Лубянке, в Бутырках, Новинская женская тюрьма, Таганская мужская. Сообщения не было, и они отправлялись вдвоем с салазками, нагруженные передачами. Центр Красного Креста помещался на Кузнецком мосту, и они должны были проходить пешком большие расстояния. Е. П. возвращалась домой к вечеру, замученная тяжелым днем работы. В квартире было холодно — топлива хватало только на печку в столовой и на небольшую кухонную печурку.

Нас поместили в маленькой нежилой комнате. Для меня и Наташи поставили две железные кровати, а для Ади постелили на двух сундучках. Е. П. достала простыни из шкафа в нетопленой комнате, и вечером, когда мы легли спать, оказалось, что они совсем влажные. Я и Наташа продрожали всю ночь — простыни так и не могли высохнуть. Ночью Адя проснулась с громким плачем: у нее ужасно ломило руки и ноги. Испуганная Е. П. перевела ее к себе в комнату на диванчик, и Адя спала на нем долгое время.

В большой столовой-гостиной, рядом со спальней Е. П., зеркальные окна выступали полукругом, образовывая как бы внутреннюю веранду, где стояли зеленые растения в горшках и кадках и среди них, на консоли, круглый аквариум с золотыми рыбками. На письменном столе справа были расставлены в рамках фотографии Горького и Максима, снятого в детстве, в отрочестве и взрослым. Слева от окна помещался большой черный рояль, справа — диван, а ближе к двери — массивный обеденный стол и такой же буфет. В этой комнате обедали, пили чай и принимали гостей. Здесь по вечерам затапливали печку.

Было естественно, ввиду большой работы Е. П., что, оказавшись в ее доме, мы с Наташей взяли на себя значительную часть хозяйства. Бабушка не много занималась домом; она часто сидела одна в своей большой темноватой комнате, патологически заваленной всяким хламом вперемешку с ценными вещами и сувенирами. Однажды я извлекла из-под кучи неопределенных предметов на столе книжку Ходасевича «Путем зерна» с надписью автора: «Моему дорогому учителю, глубоко уважаемому мной Алексею Максимовичу». Бабушка хранила все: стеклянные банки, рваную оберточную бумагу, отмытые жестянки от консервов, старую одежду, веревочки. Однако бывало нелегко выпросить у нее тряпку для вытирания пыли, а метлой, по ее словам, надо было пользоваться осторожно и никогда не прижимать ее к полу, чтобы не снашивался волос.

Максим со свойственным ему юмором любил пародии на правительственные лозунги, которые красовались на улицах, заборах и учреждениях: «Царству пролетариев не будет конца», «Воду зря не выпускай, краны крепче закрывай», «Граждане, хищнически расходующие воду, будут призываться к строгой ответственности», «Чтоб избежать холеры муки, мой чаще хорошенько руки», «Рукопожатия отменяются», «Дети — цветы жизни», «Все на единый трудовой фронт по борьбе со вшами». Он вывесил плакат с надписью: «Все на единый трудовой фронт по борьбе со стеклом и железом в Бабушкиной комнате!»

Е. П. была неласкова со своей матерью и, усталая, часто на нее сердилась и раздражалась; другие домочадцы или просто с нею не разговаривали, или обращались грубовато и свысока. Поэтому всегда угрюмая Бабушка вскоре оценила нашу вежливость в обращении с нею. Кроме того, мы освободили ее от самой трудной хозяйственной работы, и она стала хорошо относиться к нам трем.

Главная моя и Наташина задача состояла в том, чтобы к приходу Е. П., часам к пяти или шести, сварить обед на маленькой буржуйке в кухне. К сожалению, эта печка была похуже нашей у Яузских ворот — ведь наша была «настоящий Бромлей». Сырые дровишки приходилось колоть на мелкие щепки, и нам стоило больших усилий поддерживать огонь. Обед большей частью состоял из одного супа. Поставив высокую эмалированную кастрюлю с холодной водой на печку, мы чистили овощи — морковь, свеклу, капусту и картошку и, дав им покипеть, всыпали пшенную крупу. Иногда закипевшая было вода больше не кипела, и мы подолгу старались оживить пламя.

Я помню, как однажды в кухне у меня проходили часы за часами, а суп, как проклятый, не варился, вода не могла достигнуть точки кипения, как я ни старалась подкладывать щепки и дуть на огонь. Было уже около пяти часов, когда я, в панике, попробовала его: суп был готов! Овощи стали мягкими, и крупа аппетитно разварилась. Какую радость я испытала от этого чуда! Через минуту пришла Е. П., и я смогла подать на стол горячую кастрюлю.

Хуже всего было то, что Е. П. как будто не замечала наших усилий и труда. Войдет молча — и никогда ни слова поощрения или удовольствия от сделанного нами. Она была неизменно сурова и только иногда улыбалась Аде и говорила ей два-три ласковых слова.

В спальне Е. П. над кроватью висел портрет прелестной маленькой девочки, похожей на Максима. Бабушка объяснила мне в отсутствие Е. П., что это Катя, старшая дочь Е. П. и Алексея Максимовича, умершая от менингита пяти лет. Я тогда подумала, что, если бы она осталась жить, все было бы по-другому. Любовь Е. П. к Максиму была бы менее исключительной, и, может быть, она была бы мягче. Суровости Е. П. боялись не только мы, девочки, но и многие женщины, работавшие с нею в Красном Кресте и заключенные в тюрьмах. В общении с мужчинами Е. П. была менее взыскательной, и в ней пробуждалась женская обаятельность. Мама рассказывала нам потом из своего тюремного опыта, что женщины охотнее обращались с просьбами к Винаверу, простому, горячему и добрейшему человеку.

Однажды Максим вернулся раньше обычного и застал нас всех в столовой.

— Знаешь, мать, — сказал он Е. П., — глядя на Наташу и Олю, у меня глаза отдыхают после всех моих приятелей!

Е. П. улыбнулась — это был редкий случай, когда она проявила свое благосклонное отношение к нам.

Мы продолжали посещать маму в тюрьме, заранее позвонив по телефону Лацису или Романовскому и заручившись их обещанием дать нам пропуск на свидание. И что за мучение был этот телефон: иногда, с трубкой в руках, приходилось простаивать целый час в передней, прежде чем ответит телефонистка. Случалось, что Е. П. просила меня или Наташу вызвать для нее ВЧК по делам Красного Креста, и мы были рады, когда после долгого ожидания могли передать ей трубку телефона, соединенного со следователем.

Мама продолжала сидеть в том же боксе одна. У нее всё еще болели десны, но витамины (впрочем, это слово тогда еще не было в ходу), которые мы регулярно ей приносили, задержали процесс цинги, и ей удалось сохранить зубы. Нас по-прежнему всюду провожали молодые парни, и кто-то из наших общих знакомых сказал Е. П., что видел на улице девочек Черновых с двумя поклонниками; поэтому мы не старались встречаться с прежними друзьями.

Недели через две после того, как мы переехали к Е. П., Ида Самойловна неожиданно пришла к нам. Е. П. была уже дома, и мы сидели с нею в столовой. Открыв И. С., она впустила ее в свою спальню, и мы вышли к ней. И. С. казалась нервной и натянутой. Она не задала нам никаких вопросов, не спросила о маме. Вместо того чтобы похвалить нас за достойное поведение в тюрьме и среди чужих людей, она начала упрекать нас своим неприятным голосом. Как могли мы пользоваться большевистскими привилегиями, живя в «Национале»? До нее дошел слух, что мы даже бывали в Большом театре. Неужели нам не стыдно? Ведь этим мы не только компрометируем себя и В. М., но и содействуем пропаганде большевиков.

Однако цель ее визита была не только в том, чтобы поставить это нам на вид. И. С. сказала, что она с В. М. собирается нелегально уехать в Эстонию, и потребовала, чтобы мы ей отдали мамины драгоценности. У мамы сохранились от бабушки ее фамильные украшения: старинная брошка с сапфиром, окруженная алмазами в серебре, бриллиантовое кольцо, оправленный в золото изумруд и несколько нитей мелкого жемчуга. Во время засады у Яузских ворот мы с Наташей зашили эти драгоценности в Адины плюшевые игрушки: в белку, медведя и самодельного бобрика. Эти игрушки были уложены в наш чемодан перед отъездом в Башкирию, и мы вынесли их из тюрьмы. И с тех пор, не расшивая, берегли белку, медведя и бобра на квартире Е. П. На требование И. С. мы ответили отказом, утверждая, что это мамины вещи, а не наши, и мы держим их для нее в сохранном месте и никому не отдадим, пока мама в тюрьме. Ида Самойловна заговорила густым басом, как всегда, когда сердилась.

— Что за глупости, сейчас не такое время, чтобы хранить драгоценности. От имени В. М. я требую, чтобы вы отдали мне сейчас же по крайней мере бриллиантовое кольцо. Она знает, что кольцо принадлежит В. М., а не Ольге Елисеевне.

Мы продолжали спокойно повторять, что не отдадим ей маминых вещей. Она долго не уходила, кричала и настаивала, размахивая руками. Это, конечно, не заставило нас отступить от сказанного, и ей пришлось уйти ни с чем и уже не скрывая своих враждебных чувств. Когда я закрыла дверь за И.С, мы с Наташей вернулись в столовую. Е. П. слышала весь разговор.

— Я поражаюсь, да, дивлюсь на вас, — живо воскликнула Е. П., — хороши же ваши воспитатели! И при таких педагогах вы все-таки стали людьми и даже ухитрились кончить гимназию. Удивляюсь.

И тут она неожиданно прибавила:

— Если бы ваша мама согласилась, я охотно взяла бы вас к себе насовсем. Я бы удочерила вас трех.

Однако, сделав нам это признание, глубоко нас тронувшее, она очень скоро возвратилась к своей обычной суровости.

Однажды вечером Макс вернулся домой возбужденный, прошел в комнату матери и запер за собой дверь, Е. П. рассказала нам позже, что он встретил В. М. на улице и узнал его, несмотря на измененную внешность и бритую бороду.

— Понимаешь, мать, по партийному долгу коммуниста я должен был бы немедленно задержать его. Но я не сделал этого, я не смог.

— Кроме долга, Макс, — ответила ему Е. П., — на свете существует еще и честь. Не забывай этого.

Когда она пересказывала нам этот разговор, видно было, что Е. П. гордилась своим ответом.

Еще при нас к Екатерине Павловне приехал Горький из Петрограда и в первый раз после долгого периода остановился у нее на квартире. В доме сразу появилось много народа, вечером пришли гости. В присутствии Алексея Максимовича Е. П. преображалась — куда исчезала ее обычная строгость? Она молодела, улыбалась, лицо становилось мягче, движения более легкими.

Когда я смотрю на его портреты того периода, Горький кажется мне еще молодым, но тогда в моих глазах он был уже пожилым человеком. С Алексеем Максимовичем было всегда легко: он смотрел в лицо добрыми глазами из-под мохнатых бровей, задавал вопросы и вдумывался в сказанное. И я и Наташа нисколько его не стеснялись. Он относился к людям внимательно и видел их как художник. Когда за столом начались обычные шутки над моим сходством с Наташей, А. М. заявил, что никакого такого сходства не замечает: перед ним два различных человека. А когда однажды домашние захотели его разыграть, представив Наташу как Олю, он сразу заметил обман. С его приездом дом оживился: к Горькому приходили молодые писатели и музыканты. Я помню Пильняка¹²⁹, Леонова¹³⁰ и много начинающих прозаиков и поэтов. Чаще других к Пешковым приходил пианист Добровейн¹³¹ и охотно целые вечера играл для А. М. Стол накрывали праздничной скатертью и расставляли красивый чайный сервиз. Их было два — голубой и розовый, и я никак не могла понять, в каких случаях надо было пользоваться одним, а когда — другим. Бывало, Бабушка или кто-нибудь из нас накроет стол, но в мгновение ока Е. П. меняла наше решение и вместо голубых просила поставить розовые чашки.

Горький не любил этих приготовлений, и Наташа вспоминает, как однажды мы сели пить чай одни с А. М.:

— Наташа, уберите, пожалуйста, эти тряпки, — сказал он, снимая скатерть. — Давайте пить чай по-настоящему, на клеенке.

А у меня осталось в памяти, как за обедом, вылавливая из мною сваренного борща кусочки свеклы, которую он терпеть не мог, А. М. выкладывал ее на край тарелки. При этом он рассказал, как таким же образом в тюрьме облепил давлеными клопами писчую бумагу и написал на ней губернатору в Нижнем Новгороде о том, что он приговорен к одиночному заключению, а ему приходится сидеть в обществе этих насекомых.

Я уже говорила, что Е. П. как будто не замечала нашей работы в доме: об этом не говорилось. А Горький сразу это увидел, и однажды, когда я вошла в столовую, где пили чай, держа в руках стопку перемытых тарелок, чтобы поставить их в буфет, он возмутился и сказал, сильно ударяя на «о»:

— Что же это — роботает человек, роботает, а ему даже чаю не дают.

Во время второго или третьего приезда Горького из Петрограда, когда он оставался на несколько дней на Машковом переулке, в доме появились редкие продукты: белая мука, сахар, сало, присланные из Кремля. Е. П. говорила нам, вздыхая:

— До чего в первый раз мне было совестно принимать все это. Ну а потом… Человек ко всему привыкает.

Вспоминаю, забегая вперед, в то время, когда мы уже не жили у Е. П., но, работая в Серебряном Бору, продолжали в дни отпуска приходить в Москву на свидания с мамой и останавливались у нее, что именно Горький рассказал нам подробно о собрании, устроенном Союзом печатников в честь приехавшей в Москву рабочей английской делегации. Собрание происходило в зале Консерватории. Виктя решил во что бы то ни стало выступить на нем. Это могло показаться безрассудным, так как из-за приезда иностранных гостей Чека удвоила свою бдительность, охраняя английских делегатов от всяких нежелательных для правительства встреч и разговоров. Однако В. М. именно понадеялся на дерзость своего неслыханного по смелости поступка.

Ему помогли предупрежденные заранее сочувствующие эсерам печатники, а их было в то время большинство, и они поставили надежных людей у входов и выходов. В. М. давно ходил без бороды, но для этого случая он побрил и голову. Неузнанный, он пробрался к трибуне и после речей нескольких делегатов, когда трибуна временно опустела, он попросил слова в качестве русского делегата. Взойдя на трибуну, В. М. начал говорить. В своей краткой речи он сравнил надежды социалистов перед русской революцией с чаяниями христиан первых веков. Так же как церковь, утвердившая свою власть на земле, переродилась и отошла от трудящихся и обездоленных — партия большевиков, захватив власть, забыла об интересах рабочих и крестьян и водворила беспощадную диктатуру, подавив все свободы.

Прежде чем В. М. кончил, раздались аплодисменты. Присутствовавшие спрашивали имя оратора, и он крикнул с трибуны:

— Я — Виктор Чернов.

Его окружили англичане и стали задавать ему вопросы, но друзья перебили их — «здесь вам не Англия» и, подхватив его под руки, проводили его к выходу. Чекисты, бывшие на собрании, растерялись, смешались, а когда сообразили и подняли тревогу, было уже поздно. В. М. покинул здание и затерялся в переулках Москвы.

Горький рассказывал об этом за столом, громко смеясь, подчеркивал смелость В. М. и шутил над одураченными чекистами. В то время коммунистическая идеология Алексея Максимовича была еще шаткой. Об этом свидетельствуют его письма 1920 года.

Время шло, а наша жизнь у Е. П. оставалась все такой же временной, как будто в ожидании какого-нибудь выхода. У нас не было своего угла. Небольшая проходная комната, которую мы занимали, была целиком заставлена кроватями, шкафом и гладильной доской. Она выходила во двор, и в ней было темно даже днем, а вечером горела только слабая лампочка под потолком, и читать было невозможно. Поэтому нам всегда приходилось быть на людях, и только урывками удавалось сесть за книгу в гостиной или спальне Е. П. У нас не было ни своей жизни, ни своего дела.

В те годы, кроме Красного Креста, Екатерина Павловна состояла в правлении Лиги спасения детей. Эта общественная организация, созданная усилиями Короленко¹³², Кусковой¹³³, Прокоповича¹³⁴, Кишкина¹³⁵ и других общественных деятелей для оказания помощи голодающим детям, организовала колонии в окрестностях Москвы, и в частности в Серебряном Бору. Воспитательной частью заведовала Репьева, очень известный московский педагог. В колониях не хватало руководителей для занятий с детьми, и Е. П., поговорив с Репьевой, предложила мне и Наташе поехать в Серебряный Бор в качестве «воспитательниц-практиканток», надеясь поместить Адю в колонию детей ее возраста. Мы согласились — нам обеим хотелось начать работать, ведь учение было закрыто для нас. И эта возможность попробовать силы в идейной организации помощи нуждающимся детям представилась нам как выход и начало самостоятельной жизни.

Я помню разговор с Репьевой, небольшой сухой женщиной с маленькими серыми глазами. В беседе она подвергла нас экзамену, сразу обдав холодом и сильно умерив наш первоначальный энтузиазм. Но после наших ответов на ее строгие вопросы она все же сочла нас достаточно взрослыми, чтобы принять на работу: меня в 1-ю колонию, под начало Надежды Поликарповны Поповой, а Наташу в 4-ю к Алисе Федоровне Вебер. Адю она решила поместить в 3-ю колонию¹³⁶ с ее сверстниками, детьми от десяти до четырнадцати лет, к Марии Ивановне Перешивкиной.

Так началась для нас совсем новая жизнь с незнакомыми людьми, в среде русских педагогов. Дело нашлось для нас сразу, и нас обеих встретили как необходимых сотрудниц.

Детей привозили из Москвы на полтора или два месяца из нуждающихся интеллигентных и рабочих семей — одинаково голодных, недостаточно одетых и часто покрытых вшами.

Нашу работу — общую самоотверженную работу русских воспитателей — я могу назвать только служением. Там, в Серебряном Бору, у меня и у Наташи тоже не оставалось ни уголка собственной жизни: все время целиком мы отдавали порученным нам детям — дошкольникам от пяти до восьми лет. Только один раз в две недели нам полагалось два дня отпуска. Мы с Наташей по очереди, иногда с Адей, ходили в Москву для свиданий с мамой в тюрьме. По уговору мы всегда останавливались в доме Пешковой и оттуда начинали хлопоты для пропуска в тюрьму.

Я помню солнечный день апреля, когда нас трех повезли в Серебряный Бор на санях-розвальнях. С нами ехала Репьева. При отъезде из московского центра Лиги спасения детей на Собачьей Площадке она распоряжалась погрузкой мешков с продовольствием, предназначенным для колоний. Когда они были уложены на подводу, Репьева села рядом с извозчиком, а мы устроились среди мешков. Лошадка тронулась, и сани заскользили по мостовой. Мы ехали через Пресню, затем свернули на Хорошёвское шоссе.

Снег и лед еще покрывали дорогу, а поля были совсем белыми, но синее небо и кусты, черные ветки которых уже пробивались сквозь толстый, зимний покров, напоминали о близости весны.

В Серебряном Бору на обрывистом и заросшем камышом берегу Москвы-реки в сосновом лесу стоял небольшой летний санаторий. Длинный спуск к песчаному пляжу начинался глубоко в чаще и вел к самой кромке воды. Здесь, среди деревьев, стояли живописно разбросанные домики Лиги, в которых жили дети.

К занесенным снегом постройкам мы подъехали на санях. Первая остановка была у деревянной дачи, называвшейся «2-я колония». Здесь вместе с Алисой Федоровной Вебер высадилась Наташа, которая должна была работать воспитателем детского сада под ее прямым руководством. Алиса Федоровна была немкой по происхождению и руководила всеми колониями Серебряного Бора. Потом мы отвезли Адю в 3-ю колонию и доехали до 1-й колонии, где я должна была жить и работать.

Мешки, которые мы привезли с собой на подводе, — Лиге спасения детей удалось достать продовольствие на Украине — разделили на три равные части и оставили в каждой из трех колоний. Мы проехали по дорожке и вдруг увидели изящную светло-серую дачу с верандой и витражами из цветного стекла. Это была 1-я колония. Три женщины — весь педагогический состав колонии — вышли с нами поздороваться.

Из глубины саней, разбуженные взрослыми, вылезли двое заспанных малышей. Им было лет по пять-шесть. Они с любопытством оглядывались вокруг хоть и немного смущенно, но бойко. Их должны были поместить в 1-ю колонию для детей от пяти до семи лет. За мальчиками из-под другого одеяла появилась крошечная девочка. Ее звали Рая, и она была похожа на совенка.

Мы поднялись на веранду, где нас окружила группа бодрых и веселых детей. Поначалу они все показались мне на одно лицо, все были коротко подстрижены и носили одинаковую одежду цвета хаки. Взрослые тоже были одеты в хаки. Все были очень приветливы.

Одна из женщин подошла ко мне и сказала: «Сначала нам надо помочь новым детям устроиться. Потом мы пойдем обедать. Попозже, когда дети лягут спать, попьем чаю и познакомимся поближе. Вы очень молоды, и это замечательно. Надеюсь, что жить в 1-й колонии вам понравится. Мы тут все зовем друг друга просто по именам, чтобы создать семейную атмосферу. Я — тетя Катя, экономка. Познакомьтесь с нашей директрисой тетей Надей — она здесь ответственный педагог — и тетей Лидой, ее помощницей».

Тетя Лида была пышнотелой брюнеткой, чью полную фигуру подчеркивал подпоясанный халат цвета хаки. В руке у нее были ножницы и гребень. «Мы стрижем и купаем в горячей ванне всех новоприбывших», — сказала она и попросила меня ей помочь. Я пошла за ней в удобную просторную ванную. Там был большой котел с горячей водой и натопленная печь, в которой жарко горели щепки. Из крана щедрой струей лилась горячая вода.

Тетя Лида расстелила газету на стоявшем в ванной столе и посадила Раю в высокий стульчик. Наклонив ее голову над газетой, тетя Лида ловко и быстро обстригла малышку и раздавила вшей, сыпавшихся вместе с волосами. Потом она наполнила горячую ванну и тщательно вымыла девочку с головы до ног, переодела ее в чистую одежду и повязала голову белым платком. Теперь малышка стала еще больше похожа на птенчика, и скоро дети прозвали ее Совушкой. Такой же процедуре — стрижка и баня — подверглись и мальчики.

Скоро зазвонил колокол — всех звали обедать. Столовая, большая комната с некрашеными бревенчатыми стенами, находилась на первом этаже дачи. Взрослые усадили детей за длинные сосновые столы и сели вместе с ними, ели сами и следили за порядком. Обед подавали две симпатичные девушки, работавшие на кухне. Вместе с уборщицей и кухаркой они составляли «технический персонал» колонии.

Тетя Надя, начальница колонии, поставила на стол тушеную капусту, которую дети с жадностью съели. За этим последовала немаленькая порция горячей густой пшенной каши. Выйдя из-за стола, дети чинно поблагодарили тетю Надю за обед. После еды им разрешили поиграть тут же, в столовой. Маленькая Рая, только что съевшая кашу до последней крупинки, бросилась на кухню и спросила у поварихи, дрожа от радостного нетерпения: «А завтра тоже будет обед, да?» Так продолжалось целую неделю — малышка, конечно испытавшая голод, каждый раз, поев, заглядывала на кухню, чтобы спросить, накормят ли ее в следующий раз, и убегала счастливая.

Когда детей уложили спать, взрослые собрались в столовой. В эмалированные кружки был налит настоящий чай. Екатерина принесла мой сахарный паек, мне был положен фунт коричневого сахара в месяц. Такое изобилие меня просто потрясло.

«Вы не приходитесь родственницей Черткову, последователю Толстого?» — с явной симпатией спросила тетя Надя, пожилая женщина, уже седая, в пенсне на черном шнурочке. Она была типичной русской учительницей тех лет — за внешней педантичностью и строгостью скрывались здравый смысл и способность к сопереживанию. Большевики начали преследовать толстовцев за принципы непротивления злу насилием. Вероятно, услышав, что моя мать в тюрьме, она перепутала Чернова с Чертковым.

«Каждый вечер Алиса Вебер читает лекции во 2-й колонии, вам надо бы туда ходить, — сказала тетя Надя. — Она учит воспитателей детских садов по методу Монтессори». И, чуть поморщившись, добавила: «Надо заметить, что здесь, в 1-й колонии, всё просто, в русской манере и без иностранных теорий». Тетя Катя, виновато улыбнувшись, сказала, что мне придется спать в одной комнате с четырьмя детьми, но она надеется, что позже удастся организовать для меня отдельную комнату.

В спальне, где я должна была ночевать, приятно пахло свежим некрашеным деревом. В свете маленького ночника угадывались очертания детских кроватей. Моя кровать была совсем новая, узкая и жесткая, как матросская койка. Через двойное окно смутно виднелись деревья в темном саду. Было тепло и уютно, это был совершенно другой мир по сравнению с тем, в котором мы жили в России, — будто Лубянской тюрьмы и нервозной атмосферы дома Пешковой не существовало и вовсе.

Наутро мне выдали халат цвета хаки, и я стала тетей Олей для двадцати детей 1-й колонии. Мы с тетей Лидой помогли детям одеться в одинаковые ватники и шапки того же цвета хаки и отправились с ними на прогулку по тихому заснеженному лесу. Тетя Лида шла рядом со мной и спокойным ровным голосом объясняла, какие обязанности мне придется выполнять. Дети радостно бежали впереди нас. Моей спутнице было около тридцати пяти лет, ее смуглое пухлое лицо излучало доброжелательность и дружелюбие. Она рассказала, что решила целиком посвятить свою жизнь тому, что она считала самым важным на свете, — воспитанию детей.

День был морозный и солнечный. На белом пушистом снегу лежали четкие тени от небольших елок, и казалось, будто это картинка из детской книги.

Выйдя из дачи, мы прошли всю территорию санатория. Там, на краю леса, на заснеженном лугу были видны следы птиц и зверей. После нашего возвращения, перед обедом, у детей был урок рисования. Весь день был подчинен жесткому, но разумному расписанию. Так, всего через несколько дней, спокойный и содержательный размеренный ритм жизни 1-й колонии поглотил меня целиком.

Наташа, которая работала во 2-й колонии, тоже с головой окунулась в этот новый для нас обеих мир, где все делалось для доверенных нам детей и где не оставалось места, чтобы задуматься о наших собственных проблемах. Однако мы сильно волновались за Адю — как она чувствует себя в этом новом окружении? Сможет ли она выдержать жизнь в детском доме, которая так отличалась от всего того, к чему она привыкла? Зная, как она чувствительна и застенчива, мы с Наташей беспокоились, получится ли у нее наладить отношения с другими детьми. Мы сговорились как можно скорее навестить ее в 3-й колонии. Тетя Лида согласилась отпустить меня после обеда, и я пошла встретиться с сестрами.

Когда Адя вошла в комнату для посетителей, она улыбалась, и мы сразу поняли, что у нее всё хорошо. В Серебряном Бору она совершенно расцвела — у нее появилось много друзей, и она скоро стала одной из лучших учениц в классе. Всю жизнь потом она вспоминала Серебряный Бор с нежностью и благодарностью. После всех приключений, выпавших на нашу долю, побыть в кругу сверстников в спокойной обстановке было для нее огромным облегчением.

Сотрудникам Серебряного Бора полагался один выходной день в неделю. Мы с Наташей дважды в месяц брали по два дня. Таким образом, одна из нас могла раз в неделю навещать маму в тюрьме. Иногда с кем-то из нас ездила и Адя. Официально мы были всё еще под опекой у Е. П. Пешковой, и она служила посредницей между нами и Чека. Сложные формальности, необходимые для получения пропуска в тюрьму, она брала на себя.

Каждый раз, когда мы ездили в Москву, мы останавливались у Пешковой. Когда мы входили в дом, она встречала нас так, как будто мы никуда не уезжали. Мы никогда не чувствовали, что она рада нас видеть, она даже не здоровалась. У нее мы были дома. Как только мы появлялись там, на нас перекладывали все хозяйственные дела. Но мы знали, что Пешкова заботится о нас, и очень серьезно. Каждую неделю, когда одна из нас приезжала в город, то пропуск в тюрьму — чего мы хотели больше всего на свете — уже ждал нас.

Мама провела еще один месяц в специальном отделении Чека на Лубянке. Ей повезло: в соседней с ней камере сидели хорошо известные общественные деятели того времени — Е. Д. Кускова и ее муж Прокопович. Кускова была одной из основательниц Лиги спасения детей. Ей и ее мужу было позволено читать книги, и они менялись ими с мамой. В частности, все трое прочли написанную Ламартином «Историю жирондистов», чья судьба так зловеще напоминала их собственную.

Довольно скоро маму перевели в Бутырскую тюрьму. Там политзаключенные-социалисты путем неоднократных голодовок добились существенного смягчения условий: их отделили от уголовников, камеры закрывались только на ночь, а днем заключенные могли гулять по коридору, заходить друг к другу в гости и меняться книгами. Политические выбрали своих представителей — им было разрешено общаться с тюремным начальством от имени своих товарищей.

До Москвы от Серебряного Бора надо было долго идти пешком. Мы добирались до Пешковой только во второй половине дня, к чаю, и узнавали новости от нашей хозяйки. После того, как все вставали из-за стола и мы заканчивали мыть посуду, мы сразу отправлялись спать, чтобы на следующий день встать на рассвете. Свидания в Бутырке обычно происходили рано утром, в комнате для посетителей — большом пустом помещении, заполненном стульями и скамейками. Два солдата и тюремный охранник расхаживали взад и вперед в середине зала и наблюдали за нами с близкого расстояния. Как правило, в разговоры они не вмешивались.

Посетителям позволялось сидеть рядом с заключенными, прикасаться к ним и обнимать их. Когда положенные полчаса заканчивались, охранник грубо прерывал свидание. Передачи от родственников сначала тщательно проверяли охранники.

Один раз по ошибке нас вызвали на свидание в общий зал. В тот день комната для посетителей была разделена двумя параллельными загородками из колючей проволоки, по узкому проходу между которыми взад и вперед медленно ходили двое охранников. Посетители и заключенные находились по разные стороны, разговаривали громко, кричали, подкрепляя слова жестами. К счастью, такое свидание было только один раз. Я хорошо помню, как мы были расстроены, возвращаясь после этой встречи домой.

В Бутырке мама была почти счастлива. Благодаря новым условиям заключения, которых добились социалисты, там происходило много интересных встреч и появилась возможность дискуссий. Иногда они даже читали друг другу лекции из разных областей знания. Мы были очень рады, что у мамы хорошее настроение и условия заключения стали легче.

После похода в тюрьму мы обычно возвращались к Пешковой ночевать. Она подробно расспрашивала нас о маме. Кроме того, она хотела знать все о нашей работе в Серебряном Бору. Хотя она была все так же сдержанна по отношению к нам, мы чувствовали, что она гордится и нами, и тем, как мы справляемся.

Снег в Серебряном бору таял медленно, ночи были всё такими же долгими. Наконец вдруг, как взрыв, наступила весна — за одну ночь все вокруг стало зеленым и полным жизни.

Лига спасения детей открыла еще пять дач, которые должны были служить летними домами для детей из бедных и неблагополучных семей. Молодых женщин, посещавших лекции Алисы Вебер, заметно прибавилось. В лесу можно было встретить группы неизвестных нам детей со своими новыми воспитателями. По вечерам весь персонал колоний собирали на семинары и дискуссии по педагогике. Наконец наступил день, когда Наташу перевели в 1-ю колонию и нам дали свою собственную комнату.

В начале лета 1920 года в Серебряном Бору прошел слух, что некоторые дачи отдадут на время летнего сезона семьям высокопоставленных большевиков. Дачу рядом с ними Совет народных комиссаров отдал Стеклову — он когда-то жил по соседству с нами на улице Газан в Париже. Когда в 1919-м я сидела в Бутырке, мы с сокамерницами прочитали его статью в «Правде», в которой он призывал пропустить всю Москву через решето, чтобы найти тех, кто устроил теракт в Леонтьевском переулке.

Маленькая собачка-терьер по кличке Пика была одним из самых веселых обитателей 1-й колонии. Все дети ее любили. Весь день они с ней играли, а ночью она охраняла нашу территорию. Как только Стекловы въехали на предоставленную им дачу, выяснилось, что жена Стеклова очень недовольна близким соседством с детьми. Днем ее раздражали детские голоса, а ночью она не могла уснуть от собачьего лая. Прислуга Стекловых сказала тете Наде, что Пику надо убрать. Все в 1-й колонии были страшно возмущены. Было решено, что лучшей реакцией на это заявление будет отказать Стекловой и не прогонять Пику.

Прошло несколько дней. Однажды ночью мы проснулись от топота тяжелых сапог. Три красноармейца с винтовками бегали по саду под лунным светом, пытаясь поймать Пику. Пика яростно лаяла; она спряталась в погребе-леднике, устроенном в глубине сада. Полная луна сверкала на штыках солдат, пока они безуспешно пытались выманить собаку из укрытия то угрозами, то ласковыми уговорами.

Все дети проснулись. Они бросились в сад, за ними — весь персонал колонии. Увидев нас, трое солдат — они были совсем молоденькие — смущенно остановились.

— Что вы здесь делаете? — спросили мы.

— Комиссар Стеклов приказал нам убить вашу собаку.

— У вас нет никакого права это делать! Вы разбудили детей! Уходите, пожалуйста. Вам должно быть стыдно!

К нашему великому облегчению и удивлению, солдаты молча ушли. Но дети слышали, что Пику хотели убить. Они были так расстроены и возбуждены, что нам стоило большого труда их успокоить.

На следующее утро тетя Надя попросила Лиду, Наташу и меня пойти к Стекловым, чтобы поговорить об угрозах убить собаку. Мы все три делегацией пошли к воротам роскошной стекловской дачи, которая была совсем рядом с нашей. На веранде, как на сцене, сидели в плетеных креслах Стекловы и пили чай. Он был грузный и рыжебородый; его жена, полная дама средних лет, сидела со скучающим и высокомерным выражением лица. Наташа заговорила первая. Она сказала, что мы пришли из-за собаки. Услышав это слово, Стеклова вскочила с места. Прервав Наташу, она закричала, что наша собака ее страшно раздражает, что из-за нее она ночью не может уснуть и что она больше ни минуты не собирается это выносить.

— Но собаки в Серебряном Бору — обычное дело, — сказала я.

— Дачу подальше по дороге тоже охраняет собака, — добавила Наташа.

— Не держите меня за дуру! — пронзительно завопила Стеклова. — У той собаки лай хриплый. Он меня не раздражает, а ваша Пика ужасно визгливо тявкает. Мне это тявканье спать не дает. Собаку надо убрать!

— Как вы могли послать в сад вооруженных солдат? Кто вам дал такое право? — спросила я.

Тут уже сам Стеклов впал в ярость и закричал: «Я убью вашу собаку, и можете жаловаться кому угодно!» Мадам Стеклова была очень довольна.

— А вам не доводилось читать «Муму» Тургенева? — спросила я.

— Называйте собаку как хотите, — холодно ответил Стеклов, которому явно очень не понравилось, что на него навесили классический ярлык злобной барыни, которая из самодурства приказала убить любимого питомца ее слуги. — Но я больше не желаю ее ни видеть, ни слышать.

Спорить с этим человеком, упивавшимся собственной властью, было бессмысленно. Мы молча ушли.

Обитатели 1-й колонии занялись спасением Пикиной жизни. Днем собаку не выпускали во двор, а ночью прятали в самой глубине дачи и запрещали лаять. Дети были в восторге, они решили, что злые силы угрожают их любимице и они должны ее спасти. Теперь они называли ее Белоснежкой.

Через несколько дней после этих событий Наташа ходила в тюрьму на свидание с мамой. Как обычно, она ночевала у Пешковой, куда как раз в это время зашел Горький. Когда за чаем она рассказала историю с Пикой, Горький был очень доволен — Стеклова он всегда недолюбливал. «Наташа, запишите мне, пожалуйста, эту историю во всех подробностях. Включая штыки, сверкающие при лунном свете», — попросил он.

Наша жизнь в 1-й колонии казалась однообразной, хотя ее наполняли разные неожиданные события, маленькие испытания и победы. Теперь мы хорошо знали доверенных нам детей, любили их и отлично с ними ладили. Сложно бывало только по воскресеньям. Это был родительский день, когда родители — те, кто мог, — навещали своих отпрысков. Одинаково трудно было и детям, и персоналу. Даже те дети, кто, казалось, совершенно привык к жизни в коллективе, в ожидании своих родных вдруг становились тревожными и беспокойными. Это происходило даже с теми, кому дома не было хорошо. Они начинали тосковать по матерям и по жизни в своей собственной семье. Те, у кого не было родителей, которые могли бы к ним прийти, были в отчаянии. По воскресеньям было грустно и нам. Было так жаль, что у опекавшей нас Е. П. Пешковой нет возможности увидеть, как хороша и как наполнена смыслом наша жизнь в Серебряном Бору.

В конце лета для всего персонала детских домов Серебряного Бора устроили праздник. Было очень тепло и солнечно. Приехала Кускова, новая мамина приятельница из Лубянской тюрьмы, — ее только что выпустили; приехали Пешкова и Винавер и другие члены Лиги спасения детей. В праздничных мероприятиях участвовали все, даже самые маленькие подопечные. Игры и танцы на берегу Москвы-реки в декорациях из огромных сосен продолжались весь день. Пели песни, устраивали спортивные соревнования, а вечером зажгли большой костер. После того как дети ушли спать, под импровизированный оркестр устроили танцы. Вечер был теплым, воздух благоухал, и пары, танцевавшие между стройных деревьев, выглядели очень романтично. Мы втроем — Наташа, Адя и я — были совершенно счастливы.

В начале осени временные детские дома расформировали. Дачи заколотили досками. Как и можно было ожидать, такая организация, как Лига, долго сохранять свою независимость при большевиках не могла. Той осенью административное и педагогическое управление детскими домами перешло в руки Наркомпроса.

Эта перемена начальства поначалу была совсем незаметной. Персонал детских домов остался на своих местах, а программу обучения еще некоторое время не меняли. В 1920 году большая часть русской интеллигенции все еще бойкотировала советскую власть. После большевистского переворота многие учителя и университетские профессора в знак протеста ушли в отставку со своих постов. Среди людей образованных мало кто безоговорочно симпатизировал большевикам. Поэтому власти и не торопились ничего менять в Серебряном Бору.

Но это был только вопрос времени — небольшие изменения в нашем повседневном существовании уже начались. Тетя Надя ушла на пенсию. Наш верный друг Лида вскоре уехала в Москву. Мы с Наташей справлялись легко. Детей становилось все больше. Неделя за неделей во мне росла уверенность в себе, и я получала все больше удовлетворения от работы. Жить в отдельной комнате вместе с Наташей было счастьем, это позволяло нам обеим вести свою собственную жизнь даже в нашем обезличенном окружении. Мы часто встречались с Адей, которая расцвела в компании своих сверстников.

Относительно либеральным условиям, которых добились социалисты в Бутырке, пришел конец — они завершились серьезным противостоянием между заключенными и тюремной охраной¹³⁷¹³⁸. Без всякого повода чекисты вызвали солдат Красной армии, которые погнали куда-то всех узников. Тех, кто сопротивлялся, связали. Всех посадили в поезд, направлявшийся в Ярославль, старинный торговый город на Волге. Там была большая тюрьма.

Мы узнали об этом от Пешковой и Винавера, которые пытались утешить нас как могли. Но было заметно, что судьба политических заключенных их очень беспокоит. Они старались задействовать все свои связи в среде высокопоставленных большевиков, чтобы вернуть политзаключенных в Москву.

Мы продолжали ходить к Пешковой, даже пока мама была в Ярославле. Через месяц Красный Крест добился перевода политзаключенных обратно в Москву, но на этот раз мужчин и женщин разделили и условия стали гораздо жестче. Мама теперь сидела в старой Новинской тюрьме, той самой, откуда Наташа Климова и ее подруги бежали в 1909 году. Примерно тогда же мы узнали от Пешковой, что Викте и Иде Самойловне удалось бежать из России и укрыться в Эстонии.

Весной я вдруг очень ослабела. Долгие походы из Серебряного Бора в Москву стали выше моих сил. Наташа забеспокоилась и настояла, чтобы я пошла к постоянному врачу, обслуживавшему Серебряный Бор. Доктор выяснил, что у меня небольшие проблемы с сердцем, и посоветовал немедленно прекратить работать. Все в 1-й колонии были полны сочувствия. Алиса Вебер сказала, что я могу остаться в Серебряном Бору на время болезни, но встревоженная Пешкова потребовала, чтобы и я, и Наташа оставили работу и переехали в Москву. У Винавера была трехкомнатная квартира в городе, и он пригласил нас поселиться у него. Мы с радостью приняли это предложение — в обществе Винавера мы всегда чувствовали себя легко и свободно. Было решено, что Адя останется в 3-й колонии, чему она была очень рада.

Михаил Львович Винавер, по происхождению поляк, был человеком очень высокой культуры и хорошего вкуса. Он сохранил польское гражданство и часто ездил в Варшаву, где жила его жена. Он был меньшевиком, и у него были тесные связи с польскими социал-демократами.

Нам с Наташей очень понравилось жить у Винавера. Чтобы отплатить ему за гостеприимство, мы взяли на себя хозяйские обязанности и работу по дому. В доме всегда было полно гостей, нам это напоминало виллу «Арианна». Политическим, только что освобожденным из тюрьмы, давали приют, и это разумелось само собой.

В те годы по настоянию Красного Креста политзаключенных еще освобождали. У Винавера и Пешковой, как у сопредседателей Красного Креста, была политическая неприкосновенность. Позже, в 1938 году, на пике сталинского террора Винавера арестовали в поезде, едущем в Орел, и он исчез навсегда. Пешкова выжила — вероятно, благодаря связям с Горьким.

Я помню некоторых из этих людей, только что выпущенных из тюрьмы. У них были такие лица, как будто они долго сидели в темноте и вдруг им разрешили выйти на яркий солнечный свет. Среди них были социалисты, эсеры, меньшевики. Другие назывались просто — контрреволюционеры. Я помню одну из них, молодую и привлекательную девушку-монархистку, которая гордо называла себя Vendеenne (вандейкой).

Адя иногда навещала нас. Они вдвоем с подругой приходили пешком из Серебряного Бора и приносили огромные букеты полевых цветов — васильков и ромашек, которые они собирали по дороге. Ночевали у нас. На следующее утро мы с Адей шли в тюрьму на свидание с мамой. Мама была довольна, что мы живем у Винавера, так ей было легче переносить тяготы одиночества и заключения в Новинской тюрьме.

Винавер делал все, чтобы наше пребывание в Москве было приятным. Он водил нас в театр и знакомил с интересными людьми. У него было много друзей в Камерном театре Таирова, особенно он дружил с замечательной Александрой Экстер¹³⁹, работавшей в этом авангардистском театре художником-оформителем.

В это время к нам присоединилась тетя Соня, она поселилась вместе с нами у Винавера, мы делили с ней комнату. По вечерам, если мы оставались дома, она читала своим неповторимым звучным голосом переводы древнегреческих классиков и стихи Пушкина и Верлена. Винавер отдал нам плотную зеленую занавеску, и мы сшили ей теплое красивое платье. Соня, когда-то такая элегантная, ходила в лохмотьях, у нее не было никакой обуви — в это время в Москве купить хоть что-нибудь было невозможно. К счастью, мне удалось найти в квартире моток тонкой веревки и сплести для нее пару сандалий. С помощью тети Сони мы полностью отмыли и отчистили всю квартиру Винавера — она была очень запущена; долгое сражение с мышами, портившими хранившиеся в чулане припасы Красного Креста, увенчалось нашей полной победой.

В Москве положение тех, кто был в оппозиции большевикам, с каждой неделей становилось все опаснее. Будущее нашей семьи рисовалось в мрачных тонах. Маму в тюрьме и нас у Винавера держали как заложников за Чернова, которому удалось ускользнуть из лап большевиков целым и невредимым. Несмотря на все усилия Горького, никакой надежды продолжать образование у нас не было.

С началом НЭПа ЦК большевистской партии объявил новую политику в отношении эмиграции. Теперь официальным лозунгом стало: «Кто не с нами, пусть уезжает из России». По приказу Ленина на Запад высылали интеллектуалов. В 1922 году были вынуждены покинуть страну философы Бердяев, Булгаков и Франк, писатели Ремизов, Замятин[30], Осоргин и многие другие.

Пешкова, сама бывшая эсерка, была глубоко обеспокоена тем, что готовила судьба членам ее партии. Волна арестов эсеров прокатилась быстрее, чем кто-либо ожидал. Большевики собирались устроить масштабный суд над лидерами партии социалистов-революционеров. Несмотря на все давление западных социалистов, уделом практически всех членов этой самой большой политической партии, когда-либо существовавшей в России, стали казни и ссылки в Сибирь и Башкирию.

Ничего не говоря нам заранее, Пешкова решила предпринять все возможное, чтобы вызволить маму из тюрьмы и добиться для нас четверых разрешения уехать за границу. Со своей просьбой она пошла к Дзержинскому, который с давних пор был ее личным другом. Дзержинский пошел ей навстречу. Все произошло с невероятной скоростью. Маму выпустили из тюрьмы за пять дней до нашего отъезда.

Зная мамину любовь к приключениям, Винавер категорически запретил ей выходить из квартиры после освобождения. Он боялся, что она может попасть в очередную ловушку, устроенную чекистами. Из-за этого наши московские друзья — те, кто был посмелее, — чтобы с нами попрощаться, приходили к Винаверу домой. Даша, конечно, была здесь. Хотя после ареста в поезде, едущем в Башкирию, ее довольно скоро выпустили, деятельность в провинции ей пришлось прекратить.

Маме выдали паспорт на имя Ольги Елисеевны Черновой, нас троих вписали туда. Чтобы вклеить в паспорт фотографию, надо было сняться всем вместе. Это было довольно сложно — в то время в Москве никакие принадлежности для фотосъемки добыть было невозможно. Но у нас получилось, и нам выдали действующий паспорт. На нем стояла подпись какого-то Ягоды.

Вещей у нас было очень мало, и все они легко поместились в те самые коричневые чемоданы, с которыми мы приехали в Петроград в 1917 году. Теперь на них были красные сургучные печати Чека, поставленные на Лубянке. Мы были опасными политическими отщепенцами, и проводить нас на вокзал пришла одна только тетя Соня. Последними словами, которые мы услышали в Москве, были ее, сказанные со слезами: «Прощайте, дорогие, будьте счастливы!» Перед самым отправлением поезд, направлявшийся в Эстонию, тщательно обыскали чекисты. У нас опять проверили документы. Потом поезд тронулся, мы ехали в Таллин. Внутри у меня было пусто — только ощущение надрыва, как будто мы оставляли позади, в России, что-то очень важное, что-то незавершенное. Мы столько пережили за эти пять лет — голод, жизнь в подполье, неумолимое преследование враждебной политической машины — все это было невыносимо. Теперь мы волновались о том, что ждет нас там, впереди, за границей, и что уготовила нам судьба.

«Этого просто не может быть. Это ненадолго, мы скоро вернемся», — одна и та же мысль была у нас четырех, мы это поняли, посмотрев друг на друга. За окном поезда садилось солнце. Мы ехали через русский лес, позолоченный кистью осени.

Длинный и худой кондуктор-эстонец проверил билеты. «Вы едете в Эстонию. Как хорошо», — сказал он. Он прошел мимо нас и вернулся с большой буханкой хлеба с толстой коркой, разрезал ее и дал маме кусок сливочного масла, завернутый в белую бумагу. Мама поблагодарила его и спустила с полки чемодан. Порывшись там, она достала несколько небольших яблок, мы съели их вместе с неописуемо вкусным хлебом и маслом. Доброта и сердечность эстонского кондуктора немного подбодрили нас, но мы молчали. Я вспоминала Петроград в 1917 году, леса и озера няниной деревни, ледоход на Волге. Вдруг с невероятной ясностью я вспомнила ту старуху в Москве, которой помогла поднести ведра холодной ночью. Мы уезжали — и я чувствовала только, что теряю что-то очень важное.

Закат все еще пылал, потом за окном стемнело. Ритмичный стук колес стал отчетливее. Мы покинули Россию.

Личные архивы З. А. Андреевой (Париж) и А. А. Сосинской (Страсбург).

Русский архив в Лидсе, Лидский университет, Великобритания — РАЛ/MS 1351/1.

Chernov Andreyev O. Cold Spring in Russia. Foreword by Arthur Miller. Translated by Michael Carlisle. Ann Arbor: Ardis, 1978. 283 p.

Боевой восемнадцатый год. Сб. документов и воспоминаний / науч. ред. Я. В. Леонтьева. М.: Русская книга, 2018.

Будницкий О. Женщины-террористки России. Бескорыстные убийцы. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.

Виктор Федоров — воздушный герой России и Франции. https://topwar.ru/80468-viktor-fedorov-vozdushnyy-geroy-rossii-i-francii.html.

Горький М. Полн. собр. соч. Письма в 24 т. Т. 12. М.: Наука, 2006.

Дивильковский С. Жизнь и смерть Анатолия Авдеевича Дивильковского. http://samlib.ru/d/diwilxkowskij_s_i/zhiznxismertx.shtml.

Дувакин В. Беседы с Ариадной и Владимиром Сосинскими. Воспоминания о Ремизове, Махно, Цветаевой и других. М.:Common place, 2020.

Колбасина-Чернова О. Воспоминания о советских тюрьмах. Париж: Изд. Парижской группы содействия партии социалистов-революционеров, 1921.

Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее. Дневник-воспоминание. М.: Советский писатель, 1991.

Новиков А. В. М. Чернов и его потомки // Научно-методический электронный журнал «Концепт». 2015. Т. 13. С. 716–720. http://e-koncept.ru/2015/85144.htm.

Патронова А. Государственные преступники на Нерчинской каторге (1861–1895 гг.): Материалы к «Энциклопедии Забайкалья». Чита, 1998. Вып. 1–3.

Рожков А. Борьба с беспризорностью в первое советское десятилетие // Вопросы истории. 2000. № 11. С. 134.

Санкт-Петербургские высшие женские (Бестужевские) курсы, 1878–1918: Сб. статей. Л.: Изд-во ЛГУ, 1973.

Художник Митрофан Федоров, 1870–1941 // сост. М. С. Шендерова, Л. Е. Шендерова. Воронеж: Центр духовного возрождения Черноземного края, 2013.

Че-Ка. Материалы по деятельности чрезвычайных комиссий. Берлин: Издание Центрального Бюро Партии социалистов-революционеров, 1922.

Чернов В. Записки социалиста-революционера. Берлин; Петербург; Москва, 1922.

Чернов В. Перед бурей. Воспоминания. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953.

Эфрон С. Автобиография; Записки добровольца. М.; Берлин: DirectMEDIA, 2016.

База данных жертв политических репрессий общества «Мемориал»[59] — https://base.memo.ru/.

Вся Москва. Адресная и справочная книга на 1916 год. М.: Т-во А. Суворина «Новое время», 1916.

Политическая каторга и ссылка: биографический справочник членов О-ва политкаторжан и ссыльно-поселенцев // [Всесоюз. о-во полит. каторжан и ссыльно-поселенцев]. — М.: Всесоюз. о-во политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1934.

Протокол допроса задержанных в 1918 году. Музей М. А. Булгакова. http://dom10.bulgakovmuseum.ru/documents/protokol-doprosov-zaderzhannyh-v-kvartire-5-v-1918-godu.

Революция и Гражданская война в России 1917–1922 гг.: фотоальбом / науч. ред. Р. Г. Гагкуева. М.: Издательский дом «Достоинство», 2017.

Революция и Гражданская война в России: 1917–1923 гг. Энциклопедия в 4 т. / Большая энциклопедия. М.: Терра, 2008.

Российские социалисты и анархисты после октября 1917 года. https://socialist.memo.ru/index.htm.[60]

Русское присутствие в Италии в первой половине XX века. Энциклопедия / [ред. — сост: Антонелла д’Амелия, Даниэла Рицци]. М.: Политическая энциклопедия, 2019.

Электронная еврейская энциклопедия: https://eleven.co.il

http://www.newfoundglory.ru/krug-obscheniya/stepan-nikolaevich-sletov.html.

https://it.wikipedia.org/.

https://fr.wikipedia.org/.

https://ru.wikipedia.org/.