Dinah Jefferies

DAUGHTERS OF WAR

Copyright © Dinah Jefferies, 2021

This edition is published by arrangement with Hardman and Swainson and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© И. Б. Иванов, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022

Издательство Иностранка^®

Черный Перигор, Франция Весна 1944 года

Элен остановилась в нерешительности, оглядываясь по сторонам. Она уже собиралась на всякий случай заглянуть в гостиную, когда заметила Элизу. Та, кряхтя от натуги, спускалась по лестнице с внушительным узлом, откинувшись назад, чтобы уравновесить тяжелую ношу. Одежда сестры, как всегда, состояла из темных широких брюк, выцветшего синего джемпера и коричневых сапог со шнуровкой. У Элизы были темные вьющиеся волосы и большие выразительные глаза коньячного цвета. Точная копия матери. Увидев сестру, Элен облегченно выдохнула.

– А ты сегодня рано вернулась, – сказала Элиза, но, посмотрев на наручные часы, добавила: – Впрочем, не так уж и рано.

– Ты оставила ворота открытыми.

– Не я. Наверное, Флоранс.

– Я напугалась. – (Тяжелый узел не помешал Элизе пожать плечами.) – И что у тебя там?

– Так, всякая всячина для нового укромного местечка. – Элиза склонила голову набок и прищурилась. – А ты знаешь, что у тебя волосы в краске? Прилично измазалась.

– В самом деле? Боже мой!

Элен подошла к зеркалу в прихожей: яркие белые полосы в волосах и маленькое пятно на левой щеке.

Стены прихожей были увешаны картинами, афишами и детскими рисунками сестер, вставленными в рамки. Большое зеркало, в которое сейчас хмуро смотрелась Элен, обрамляла резная рама, богато украшенная гроздьями винограда и вьющейся виноградной лозой. В это зеркало сестры смотрелись бóльшую часть своей жизни. В детстве – сидя на руках у матери, Клодетты; в те дни они улыбались и смеялись, видя собственное отражение. Сейчас – чтобы мельком взглянуть на прическу. К раме была приколота старая пожелтевшая фотография, запечатлевшая мать с ее сестрой Розали, которая вскоре сбежала из дома. Из всех мест, где довелось жить сестрам, здесь история их семьи, родственные узы и корни ощущались острее всего.

– Как прошел рабочий день? – спросила Элиза.

– Уго попросил покрасить стены в больнице. Этого не делалось много лет, а сейчас, когда там нет пациентов, самое время заняться покраской.

– Что ж, твое разностороннее обучение в больнице Сарла нашло свое применение! Хм… – Элиза почесала затылок, изображая задумчивость. – Когда же это было?

– Это длилось три долгих года, – засмеялась Элен. – Сама знаешь. Кстати, я с удовольствием малярничала. – Элен помолчала и, вспомнив слова сестры, спросила: – Зачем вам понадобилось новое тайное пристанище?

– Немцы становятся все раздраженнее. А раздраженный нацист еще опаснее. Участники Сопротивления стараются, чтобы хватало мест, где можно спрятаться.

– Лучше бы ты залегла на дно, как мы с Флоранс. Элиза, честное слово, из-за тебя мы все можем оказаться под ударом нацистов.

Сестра не ответила.

Элен посмотрела на нее, но, зная, что Элизу не переупрямишь, оставила эту тему.

– А где наша Флоранс? Надеюсь, она не играет в сорвиголову, как ты.

– Едва ли она на это способна, – отмахнулась Элиза. – Возится в саду. Наверное, поливает грядки… Ой, чуть не забыла. Там, на столе, письмо.

– «Чуть не забыла»? – недоверчиво переспросила Элен, поворачиваясь к столу.

Письма к ним приходили так редко, что она и не подумала взглянуть.

– Оно адресовано тебе.

– Марка швейцарская, – сказала Элен, беря конверт. – Штемпель женевский.

– Вскрой.

– Дождемся Флоранс. Тогда и почитаем вместе.

Элен знала, что письмо пришло от Клодетты. Получить письмо из Англии можно было лишь в том случае, если мать сначала отправит его своей подруге Ивонне в нейтральную Швейцарию, а та вложит конверт в другой и отошлет сестрам.

Услышав хлопок задней двери, сестры пошли на кухню. У порога стояла Флоранс. Невысокого роста, лицо сердечком, кожа цвета алебастра, темно-серые с голубым оттенком глаза. Подол ее платья был перепачкан землей, золотистые волосы растрепались, а щеки пылали румянцем от физической работы и свежего воздуха, на котором она провела целый день. Флоранс была женственнее сестер и предпочитала носить платья и юбки везде, даже во время работы в саду и на огороде.

Элен помахала письмом.

– О-о, наконец-то! От маман?

– Наверное.

Элен вскрыла конверт и торопливо прочла письмо. Затем растопырила пальцы, позволив листу бумаги упасть на кухонный стол.

– И о чем она пишет? – с интересом спросила Флоранс.

– Почти ни о чем. Прочти сама.

Флоранс взяла письмо. Судя по лицу, содержание несколько ее разочаровало. Закончив читать, она передала письмо Элизе.

– М-да, – хмыкнула Элиза. – Какое захватывающее послание!

– Нечего ехидничать по поводу маман, – сказала ей Флоранс.

Элен вздохнула. Она понимала чувства Элизы. Письмо было кратким. Мать писала, что постоянно занята тем, что оказывает посильную помощь армии. Она вступила в «Женский институт», где занималась преимущественно вязанием и варкой варенья. Мать даже не спрашивала, как живется ее дочерям, ни словом не обмолвилась, как трудно им, должно быть, жить в условиях оккупации. Зато она не забыла пожаловаться на шумных соседей и тяготы жизни в Англии, где продукты по карточкам и сплошные ограничения.

– Она хотя бы нам пишет, – сказала Флоранс.

Элиза повернулась и вышла, сгибаясь под тяжестью своего узла.

С утра на Элен напала задумчивость. Она открыла окно своей комнаты, желая послушать перезвон церковных колоколов. Хвала небесам, что сегодня воскресенье и не надо идти на работу! Элен нравилось созерцать волшебные виды в этой части департамента Дордонь, которую их мать всегда называла Черным Перигором. Это была земля дубов и сосен, каменных ущелий и замков на вершинах скал. Только здесь существовали на редкость красивые деревушки. Их дома, построенные из известняка, казались ломтями белого хлеба, намазанными маслом. Элен смотрела, как солнце пробивается сквозь туман раннего утра, чтобы посеребрить ленту реки и позолотить крыши. Здесь царила настоящая весна. Воздух был свежим и прозрачным, как хрусталь.

– Как чудесно мы здесь заживем! Правда, Элен? – спрашивала Флоранс семь лет назад, когда они только поселились в старом летнем доме, унаследованном матерью.

Извилистая дорога соединяла дом с ближайшим городком Сент-Сесиль.

Бедняжке Флоранс тогда было всего пятнадцать, и Элен, вдруг оказавшаяся in loco parentis[1], постоянно напоминала себе, что ее младшая сестра еще ребенок.

– И мы побываем в замках и пещерах? – допытывалась простодушная Флоранс.

– Конечно. Обязательно побываем, – отвечала Элен, всеми силами желая сохранить невинные представления младшей сестры о мире.

Внезапная смерть отца Шарля Бодена бесповоротно изменила жизнь каждой из сестер.

В детстве мать часто приезжала в Сент-Сесиль на каникулы. Наведывалась она сюда и в первые годы замужества; в основном летом, когда отец работал дома. Он был наполовину англичанином и наполовину французом. До своей смерти отец служил чиновником в лондонском Форин-офисе. В деревне хорошо помнили прежнюю маман, и потому сестры без труда вошли в деревенское сообщество, хотя находились и те, кто не одобрял решение Клодетты, возмущаясь, как она могла отправить трех дочерей в самостоятельную жизнь.

– Прогуляюсь в кафе, – сообщила Элиза, приоткрыв дверь.

– В воскресенье? – Элен пристально взглянула ей в глаза.

– Всего на несколько минут.

– Не боишься?

– Конечно боюсь. Едва проснусь, и до самой ночи страх постоянно со мной. Те, кто говорит, что им не страшно, врут.

– Элиза, прошу тебя, будь осторожна.

– Беспокоишься по пустякам, как старуха, – засмеялась Элиза.

– Это создает тебе романтический ореол? – спросила Элен. – Будоражит кровь?

– Конечно же нет. Работа в Сопротивлении опасна, а не романтична. Видела бы ты тех людей, тогда бы поняла.

– Прости. Я не хотела тебя…

– Они вынуждены прятаться в ужасных местах, – не дослушав сестру, перебила Элиза. «Ну как она не понимает?» – говорило ее нахмуренное лицо. – Терпеть голод и холод. Помнишь, как мы мерзли зимой?

– Элиза, прошу тебя…

– А когда я разношу оружие, пряча его под картошкой в продуктовой сумке, то рискую больше, чем если бы направляла это оружие на врагов.

– Вот это-то меня и страшит, – вздохнула Элен.

Элиза бесшумно подошла к двери, потом обернулась и сердито посмотрела на сестру.

– Я же извинилась, – напомнила ей Элен.

– А люди думают, будто мы бандиты какие-то. Террористы, – бросила она, пропустив слова Элен мимо ушей. – Нет, Элен, тут никакой романтики нет.

Входная дверь шумно захлопнулась. У Элен испортилось настроение. Она терпеть не могла ссор с Элизой и вовсе не собиралась преуменьшать важность того, чем занималась средняя сестра, но раздосадованная Элиза делалась неуправляемой. Элен в растерянности стояла посреди комнаты, как вдруг услышала вопль из комнаты Флоранс. Мирного утра как не бывало! Вздохнув, Элен накинула халат и поспешила младшей сестре на выручку. Флоранс забилась в угол. Ее лицо было бледнее обычного. Окно было открыто, и легкий ветерок теребил шторы из светлого муслина.

– Слышала? – отрешенно спросила Флоранс, поворачиваясь к Элен.

– Извини, но я ничего не слышала.

– По-моему, это была… лесная фея.

Элен едва удержалась, чтобы не выпучить глаза. Некогда ей разбираться с мечтами и фантазиями младшей сестры.

– Флоранс, проснись, – твердо произнесла Элен. – Лесных фей не существует. Здесь летают только стрекозы. Ты услышала шум снаружи и не более того.

– Ты так думаешь? Мне показалось, что я видела ее. Она была в белом платье. Присела в изножье кровати.

– Если бы лесные феи существовали, чего быть никак не может, то обитали бы в пещерах и гротах. – Элен засмеялась, но по-доброму и протянула сестре руку. – Они бы не прилетали и не садились на кровать обычной девушки.

Флоранс на мгновение прищурилась, затем взяла протянутую руку и встала с пола.

– Ты права. Но мне подумалось, что я слышала ее нашептывания.

– Нашептывания? О чем?

– О жутких вещах, – пробормотала Флоранс.

– Тебе всего-навсего приснился сон. Понимаешь?

– Да, – повесив голову, ответила Флоранс. – Прости.

Несколько военных лет заставили младшую сестру повзрослеть, но и сейчас она оставалась хрупкой и восприимчивой, сохраняя наивность, свойственную ей с детства.

– Забудь об этих нашептываниях, – добавила Элен, крепко обняв Флоранс. – Одевайся. Может, напечем блинчиков? У нас еще остались лимоны и мед.

– А ты знаешь, что они создают ветер?

– Кто?

– Как кто? Лесные феи. И они же могут его успокоить… Во всяком случае, я читала об этом.

Как Элен ни подавляла в себе раздражение, оно все же прорвалось.

– Флоранс, ну сколько можно?! Все это досужие сплетни вроде лурдских «чудес». Давай одевайся.

– Куда пошла Элиза? – спросила Флоранс. – Я слышала, как хлопнула дверь.

– Открывать свой чертов «почтовый ящик», куда ж еще? Я так хочу, чтобы она прекратила это делать.

– Она не прекратит. Она верит в то, что делает. Как и ты. Ты веришь в свою работу медсестры. Веришь, правда? – Флоранс взглянула на сестру.

Элен пошла к двери, раздумывая над вопросом. А верит ли она?

– Элен!

Элен обернулась:

– Иногда мне кажется… одна ты у нас веришь в то, что делаешь.

– Моя возня с огородом и приготовление еды – это не те занятия, в которые надо верить. Просто работа, которую я делаю.

– Но ты делаешь то, что любишь.

– Полагаю, что так…

Элен вымещала злобу на чесноке и травах, которые измельчала в ступке. Все сестры собрались на кухне, помогая Флоранс готовить жаркое из кролика. Нынче они почти забыли о своих любимых кушаньях вроде cassoulet, noisettes de’agneau или coq au vin. Элиза натирала жилистого кролика горчицей. В таком состоянии он пролежит несколько часов, а завтра Флоранс будет тушить его на медленном огне. Сейчас она чистила картошку.

Покончив с кроликом, Элиза откинулась на спинку стула и положила ноги на стол.

– Элиза, в конце концов! – взорвалась Элен. – Сколько раз тебе повторять? Ты хочешь сломать еще один стул? Между прочим, на столе мы готовим еду.

– Прошу прощения, – пробормотала Элиза, ничуть не устыдившись, но ноги со стола убрала и села прямо.

– Так что? – спросила Элен, поднимая голову от ступки. Ее все еще злило безразличие средней сестры. – Ты продолжаешь поддерживать отношения с Виктором? Полагаю, это он попросил тебя закопать взрывчатку.

– Конечно. Он же спас мне жизнь.

– Ты этого не знаешь.

– Хорошо, он спас меня от ножа, приставленного к моему горлу.

Элен отвела взгляд, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Потянувшись, она сжала руку Элизы:

– И маки́ снова действуют, невзирая на произошедшее?

– Особенно после того, что произошло.

В здешних краях участников Сопротивления называли маки́. Они сражались против немецких оккупантов. Многие гибли. На их действия нацисты отвечали жестокими карательными мерами. Несколько недель подряд на всей территории Дордони зверствовала немецкая дивизия Бремера[2] и их французские приспешники из Северо-Африканской бригады (САБ). Элен и сестры едва успели обрести хоть какое-то душевное равновесие, оправились от ужаса тех недель. Военизированных молодчиков из САБ Элен впервые увидела на главной площади Сарла. Хвастливые, красующиеся. Как потом выяснилось, бригаду составили из отпетых уголовников парижского дна. Имелись и выходцы из Марокко, однако большинство родились и выросли во Франции. У них были широкие ремни с настоящими эсэсовскими пряжками, темно-синие береты, темные комбинезоны и полушубки. Вооруженные до зубов, в том числе и пулеметами, они ходили с карманами, полными гранат, которые разбрасывали, словно конфетти. Сущие злодеи, привыкшие насиловать, убивать и издеваться, безучастные к страданиям других. Они арестовывали партизан и простых обывателей, казня по собственному произволу, сжигая дома и усадьбы и забирая себе все, что приглянется. Их ненавидел почти каждый… за исключением коллаборационистов, о чем Элен постоянно себе напоминала. Этих громил из САБ натравили на Дордонь, потому что гестапо и полиция не справлялись с партизанами. Маки взрывали мосты, загромождали туннели, нападали на немецкие отряды и уничтожали склады. САБ и дивизия Бремера были местью нацистов.

– Я слышала, они вернулись, – с неестественным равнодушием сказала Элиза.

Элен вспомнился день, когда Виктор привел Элизу домой. Ее лицо было расцарапано, а глаза пылали безудержным гневом. Услышав о возвращении маки, Флоранс вздрогнула, зажала уши и затянула: «Ла-ла-ла». Элен выразительно посмотрела на Элизу. «Нужно сменить тему», – говорил ее взгляд.

Элен надеялась (естественно, в пределах возможного) создать мир, где война не давила бы слишком тяжело на жизнь сестер. Ей более или менее удавалось оберегать их, однако после того страшного дня Элиза больше не желала оставаться в стороне от деятельности Сопротивления.

– Ладно. – Элиза подняла руки. – Я уберу взрывчатку из сада. А сейчас займемся пончиками из акации. По-моему, масло уже достаточно разогрелось.

Флоранс сразу просияла:

– Называй вкусное блюдо его настоящим именем – beignets de fleurs d’acacia[3].

Флоранс уже вымыла соцветия и положила в миску, добавила сахар и несколько капель остававшегося арманьяка. Теперь она занималась приготовлением жидкого теста: немного драгоценной муки, яйцо, молоко и вода. В эту смесь Флоранс погрузила цветы. Хорошо прожарив бенье, она посыпала их сахаром, и сестры с удовольствием принялись поглощать пончики.

В их доме всегда царило счастье, хотя по приезде они сражались с сыростью в комнатах, а Флоранс вступила в битву с запущенным садом. Нынче, когда Флоранс изобретала им угощения, эти военные вечера очень много значили. Комендантский час вынуждал сидеть дома, что еще больше сближало сестер и помогало отодвигать страх, господствовавший по всей округе. В первые годы жизни здесь они и понятия не имели, каково это – ждать и молиться, страшась худшего; каково просыпаться по ночам и лежать без сна, не зная, что принесет утро. И даже после июля 1940 года, когда нацистская Германия вторглась во Францию и страна оказалась разделенной на две части, они еще не так страдали от военного присутствия стран Оси. Так продолжалось, пока в ноябре 1942 года нацисты не оккупировали и пресловутую свободную зону. Вот вам и свобода. Вишистская Франция тоже оказалась под оккупацией, что завершило вторжение немцев и деморализацию страны. Это был сокрушительный удар.

– Мы с Элен хотим примерить шляпы нашей маман, – сказала Флоранс, взглянув на Элизу, которая вытирала с губ хрустящие крошки. – Хочешь присоединиться?

Элен с Элизой отправились на чердак искать шляпы. Флоранс осталась на кухне мыть посуду. Пространство кухни с примыкавшими к ней кладовой и прачечной, со шкафами, покрашенными в голубой цвет, старинным сосновым столом и разномастными стульями было сердцем дома, любимым местом Флоранс.

Из просторной прихожей на первом этаже широкая лестница вела наверх. Гостиная тоже находилась внизу. Мать настаивала, что это помещение нужно называть именно так, хотя сестры обычно называли его просто общей комнатой. Там стояло пианино. Элен редко садилась за изрядно расстроенный инструмент. Местный настройщик ушел на войну еще в тридцать девятом. С общей комнатой соседствовала другая, поменьше. В ней девушки занимались шитьем. Была еще одна комната, в прошлом людская, имевшая выход на лестницу для слуг.

Впервые приехав сюда, сестры повесили на окна полосатые бело-голубые шторы, соорудили красивые абажуры и разноцветные диванные подушки. Однако все это убранство не гармонировало между собой. В комнатах сестер классические яркие персидские ковры, купленные матерью много лет назад, скрывали под собой рассохшиеся дубовые половицы. Пол в гостиной – она же общая комната – был устлан более спокойными по расцветке обюссонскими коврами с изящным цветочным орнаментом.

Со второго этажа на чердак вела другая лестница. Но прежде чем подняться на пыльный чердак и заняться поисками материнских шляп, Элен пришлось освобождать ее от разного хлама. Только после этого они с Элизой вступили в пространство чердака. Ко времени их приезда он уже был изрядно забит всевозможным старьем. Сестры лишь иногда заглядывали сюда в поисках старых книг и журналов и не испытывали желания наводить здесь порядок. Поиски шляп решили начать с пары массивных сундуков; не исключено, что шляпы находились там. Подняв крышку первого сундука, Элен увидела множество предметов кухонного обихода, и никакого намека на шляпы. Это ее не обескуражило. Она извлекла из сундука желтый эмалированный кувшин со ржавчиной по краям, набор полосатых желто-синих чашек, из каких пьют кофе с молоком, две старинные тарелки под колбасу, набор из шести голубых эмалированных коробок под специи, типично французскую масленку и несколько керамических предметов ручной работы. Последним Элен вытащила фарфоровый ночной горшок, по краям которого тянулись розовые цветочки.

– Розы. Какая прелесть! Жаль, что их аромат не может заглушить запах.

Сестры засмеялись.

– Смотри-ка… – Элиза наклонилась над сундуком. – Тут еще полно разных медных штучек.

Она подала Элен медный кофейник, старинную кофеварку, большую кастрюлю для варенья и чайник.

– Флоранс будет в восторге, когда отчистит эти сокровища.

– Флоранс обожает любую старину, – усмехнулась Элен, продолжая рассматривать содержимое сундука.

Но, по правде говоря, она очень ценила работу Флоранс в саду и на кухне. Большинство того, что они ели, было выращено руками младшей сестры. Она же готовила им завтраки, обеды и ужины, варила потрясающее клубничное варенье и душистое мыло. Мясо, макароны, сахар и хлеб отпускались строго по карточкам, но пока нацисты не реквизировали их припасы и не знали о существовании таковых, сестры питались довольно сносно. Семенной картофель Флоранс прятала в прачечной под бочкой с водой. Вне дома у нее были устроены тайники для яиц и других ценных продуктов. Это считалось преступлением, за которое ее могли арестовать. Мужчины получали талоны на сигареты и по четыре литра вина в месяц, зато шоколад ценился на вес золота. Элен отдала бы что угодно за плитку шоколада. Сливочное масло было трудно достать, но Флоранс делала свое, из козьего молока, довольно жидкое, зато без примесей. Она варила и домашний сыр, а из выращиваемых трав делала лекарства, за что сестры любовно называли ее маленькой ведьмой.

Элиза достала из сундука старинную миску и керамический кувшин для вина.

– А это пригодится мне в кафе.

– Ты его снова открываешь?! – воскликнула Элен. – Я и не знала. Тебе не кажется, что это безумие?

– Безумием было бы не открыться, – ответила Элиза, выдержав взгляд сестры, и быстро сменила щекотливую тему. – Давай сложим все это в корзины. Я сбегаю вниз.

С нарастающим беспокойством Элен смотрела, как Элиза пробирается к двери, и молилась, чтобы сестра сошла с опасной дороги или хотя бы занималась только кафе и больше ничем. Желая отвлечься, Элен выдвинула верхний ящик старого комода. Внутри лежали аккуратно сложенные ветхие простыни, синее шерстяное одеяло и не менее ветхие полотенца. Второй ящик был заполнен таким же тряпьем, зато в третьем она обнаружила что-то красное и блестящее, завернутое в выцветшую упаковочную бумагу. Осторожно ее развернув, Элен даже присвистнула, увидев малиново-красное шелковое платье. Она провела пальцами по материи, затем подняла платье и приложила к себе. И тут же его подол распался на десятки колышущихся лоскутов. Низ платья был варварски искромсан.

– Боже милостивый, где ты это откопала? – спросила вернувшаяся Элиза, просунув голову в дверь.

Держа платье на весу, Элен молча указала на комод.

– Видишь, в каком оно состоянии? Все изрезано. Прикинь-ка на себя, – предложила она сестре.

Элиза взяла платье и приложила к себе.

– Мой размер, – улыбнулась она.

– Да.

– Давай сложим находки в корзины, отнесем вниз и покажем Флоранс.

– Мы еще не нашли шляп, – напомнила Элиза.

– Как-нибудь потом. Платье я тоже отнесу вниз…

Элен умолкла и замерла.

– Элен, что с тобой? – насторожилась Элиза.

Элен стояла неподвижно и глядела в пространство, ошеломленная и растерянная.

– Элен!

Элен моргнула.

– Я…

– Что случилось? Ты изменилась в лице.

– Мне вдруг стало страшно.

– Почему?

– Сама не знаю. На меня что-то нахлынуло.

– Откуда?

– Из далекого прошлого. Я была одна, в темноте. Кажется, я уже видела это платье.

– Здесь, во Франции?

– Не знаю.

Два дня подряд погода была на удивление ясной и теплой. Флоранс решила вскопать участок земли, где до сих пор властвовали кусты ежевики. Она любила сад, особенно в преддверии лета. Через несколько месяцев плодовые деревья принесут обильный урожай: яблоки, груши, фиги и сливы. Конечно, все это изобилие нужно будет разложить по банкам, законсервировать и спрятать от немецких патрулей, рыскавших в поисках еды. Закрыв дверь, Флоранс срезала ветку жимолости, заполонившей заднюю стену дома. Ничто так не пробуждало ощущение лета, как пьянящий аромат жимолости. Скоро вся стена будет усеяна золотистыми цветками.

Сопровождаемая чириканьем домового воробья, Флоранс двинулась по тропинке, затем спустилась по крутому склону, ведущему к каменистому участку в нижней части сада. Эта часть не просматривалась из дома и пока оставалась в запустении. При необходимости землю здесь можно вскопать и засадить овощами. Нацисты никак не заметят ее нижнего огорода и не отберут урожай. Над головой распевали скворцы. Ветерок шелестел в высокой траве. Флоранс полной грудью вдохнула потрясающий свежий воздух и ощутила прилив сил. Над головой промчался канюк, спеша на призывный свист другого. Над красными дикими маками порхали коричневые и белые бабочки. Тут же рос перечник с красивыми темно-сиреневыми цветками и кустики лаванды, цветки которой были помельче, зато обладали более сильным ароматом. Ничто не приносило Флоранс столько счастья, как время, когда окрестные луга покроются лавандой и вереском.

Она благодарила судьбу за то, что жива, что может любоваться бабочками и замирать, ощущая истинную душу этого места, не затронутого войной. Ей не хотелось уезжать отсюда. Конечно, она устала от войны, как и все, но она умела наслаждаться каждым мгновением покоя и безмятежности, как сейчас. Флоранс раскинула руки и закружилась. Ну и пусть сестры считают ее взбалмошной. Зачарованная звуками призрачного оркестра, она танцевала, воображая себя Титанией в светлом развевающемся платье. Ее окружали Душистый Горошек, Паутинка, Мотылек и Горчичное Зерно. «Сон в летнюю ночь» был ее любимой шекспировской пьесой, а королева фей и эльфов – любимым персонажем.

Но Флоранс не настолько витала в облаках. Проведя в мире грез лишь несколько минут, она натянула самые прочные садовые рукавицы и принялась выдергивать ежевику, попутно удаляя камни. Вскоре ей стало нестерпимо жарко. Убедившись, что рядом никого нет, она сняла блузку, а затем разделась до нижней юбки.

Расправившись с ежевикой и убрав большинство камней, Флоранс принялась копать. Вскопав не более метра будущей грядки, она услышала чье-то покашливание. Резко выпрямившись, она застыла на месте: перед ней был молодой, коротко стриженный блондин. Он следил за ней, стоя на тропе, что проходила рядом с этой частью сада. У ног блондина лежал рюкзак, возле которого прыгал черный дрозд. До войны здесь ходили местные охотники, высматривая оленей и диких кабанов. Нынче их высокими обзорными площадками иногда пользовались партизаны, устраивая там свои наблюдательные пункты. Судя по безупречно чистой одежде незнакомца, Флоранс заключила, что он не охотник и не партизан. Солнце нещадно припекало ей затылок. Флоранс подхватила блузку и юбку, беспечно брошенные поодаль, затем собрала разметавшиеся волосы и завязала их в конский хвост.

Пока она одевалась, незнакомец отвернулся, не желая ее смущать.

Когда же она привела себя в надлежащий вид, он улыбнулся и протянул ей бутылку:

– Это лимонад. Угощайтесь. – (Флоранс оторопело смотрела на него.) – Я не кусаюсь.

У блондина оказались красивые синие глаза – цвета летнего неба.

Увидев, что она не отвечает, он попятился:

– Ради бога, простите меня! Я вам помешал. Вы так потрясающе выглядели.

Он прекрасно говорил по-французски, но Флоранс уловила акцент и нахмурилась:

– Вы немец?

– Боюсь, что так, – глотнув воздуха, ответил он.

– Ваш французский…

– Знаю, – перебил он. – Я переводчик. Хорошо говорить по-французски – в моих интересах. Моя любовь к языку – единственный фактор, уберегающий меня от передовой. – Он огляделся. – Это ваш сад?

Флоранс мешкала с ответом. Разумно ли с ее стороны вступать с ним в разговор? Вдруг он собирает сведения или что-то в этом роде? Но выражение его глаз было искренним. Ну чем ей может повредить разговор с ним?

– Мы с сестрами здесь живем, – наконец ответила она. – Я занимаюсь садом. Спасибо за предложение. Я с удовольствием выпью лимонада.

Немец протянул ей бутылку. Они уселись на ствол поваленного дерева. Флоранс сделала несколько жадных глотков, затем вернула ему бутылку.

– По-моему, пахнет лимонной вербеной. – Немец принюхался.

– Да. – Флоранс указала на желтовато-зеленые листья вербены, росшей в нескольких футах от них. – Вы умеете различать растения?

– Я заядлый садовник. Это у нас семейное. Кстати, я бы мог вам помочь, – кивнув на лопату, предложил он. – У вас найдется вторая?

– В самом деле? Второй лопаты нет, но есть перекопочные вилы.

– Отлично. Вместе мы тут камня на камне не оставим.

– Надеюсь, не в буквальном смысле, – засмеялась Флоранс.

Она сбегала в сарай и вскоре вернулась с перекопочными вилами.

Блондин снял куртку, засучил рукава. Они вдвоем принялись за работу. Флоранс пыталась разобраться в своих ощущениях. Невесть откуда здесь появился незнакомец, причем немец. Он предложил помочь, и она согласилась. Окружающие подумали бы, что она спятила. Продолжая копать, Флоранс украдкой посмотрела на его чистые руки с длинными красивыми пальцами и аккуратно подстриженными ногтями. Никак не скажешь, что такие руки привыкли к физическому труду.

– Что-то не так? – спросил немец, заметив ее взгляд.

– Я пытаюсь понять, не собираетесь ли вы меня убить, а потом лопатой разрезать на мелкие кусочки.

– Как вы догадались? – засмеялся он.

– Давайте закончим вскапывание, – тряхнула головой Флоранс.

Час прошел в сосредоточенной работе и вполне дружелюбном молчании.

Потом раскрасневшийся немец распрямил спину и, медленно дыша, стал растирать плечевые мышцы.

– Давайте посидим в тени, – предложил он.

– Давайте. У вас не найдется еще лимонада?

Пусть ей с сестрами сейчас недоступны все прежние радости жизни, но не стоит упускать шанс угоститься настоящим лимонадом.

Немец порылся в рюкзаке и достал вторую бутылку.

– У меня и бутерброды есть, – сообщил он.

– Какой вы предусмотрительный.

– Я люблю бродить на природе. Сейчас у меня выдалось несколько свободных дней.

– Мне повезло. Может, пойдем в лес? Там гораздо прохладнее.

Они двинулись по траве, пятнистой от солнечного света, что пробивался сквозь деревья. Обходя кустики барвинка и ветреницы, они достигли любимого места Флоранс, где она обожала устраивать пикники. Эту полянку сестры обнаружили вскоре после приезда сюда и соорудили там неказистый стол и такую же скамейку. Даже в самый жаркий день здесь всегда было прохладно, что добавляло очарования этому месту.

– Тут красиво в любое время года, – сказала Флоранс, – но мне особенно нравится приходить сюда осенью. Куда ни глянь – среди травы розовеют цикламены.

Он улыбнулся, оглянулся на деревья и, услышав что-то, приложил палец к губам.

– По-моему, там косуля. – Он достал из рюкзака пакет с бутербродами. – Я высматриваю виверру. Говорят, их здесь видели, но мне пока не посчастливилось. Полным-полно лис, барсуков и кроликов. Есть ласки и горностаи.

Флоранс испытывала тягу к лесному зверью. Иногда она даже воображала, будто в ее жилах течет их необузданная энергия. В детстве, когда они жили в Ричмонде, она пыталась спасти покалеченную лису, но та умерла, и горю Флоранс не было предела.

– А вы ловите рыбу в реке? – спросил немец, прерывая ее мысли.

– Да, хотя у меня плохо получается. Моей сестре больше везет.

Немец наклонил голову и посмотрел на нее:

– А я люблю ловить рыбу.

Рот Флоранс был набит довольно вкусным сырным багетом.

– Кстати, вы из какой части Германии? – спросила она, продолжая жевать. – Вы живете где-то на природе?

– Нет, мы живем в Мюнхене, но мое любимое место в Германии – замок Лихтенштайн в Баден-Вюртемберге. Его называют сказочным вюртембергским замком. Замок выстроен на скале, с видом на долину реки Эхац.

– Должно быть, вы романтик, – улыбнулась Флоранс.

Он наклонил голову. «Возможно», – говорил его жест.

– Какие еще красоты есть в Германии? Я там никогда не была. Боюсь, большинство французов считают ее очень угрюмой и мрачной страной.

Его глаза погрустнели.

– Понимаю, – тихо произнес он.

– Неужели понимаете?

– Думаю, да. Но не каждый немец – нацист.

Флоранс задумалась над услышанным. Конечно же, не все немцы являются фашистами. Должны быть и те, кто не согласен с захватнической политикой Гитлера.

– А почему вы другой? В смысле, не нацист?

Немец взглянул на небо, словно в поисках ответа.

– Высматриваете воздушные замки? – спросила Флоранс. – Или не хотите отвечать?

Его синие глаза вспыхнули, и она вдруг ощутила симпатию к этому парню. Несмотря на все, что она знала о нацистах, она была уверена: он совсем другой. Мягкий, чувствительный, а главное – любит животных и сады. Ее сестры, конечно же, не одобрят этого знакомства. Она и сама должна себя спросить, правильно ли поступает, но такой человек, как он, не мог быть коварным и жестоким, подобно остальным оккупантам.

– Отвечу вам так: я люблю свою страну ничуть не меньше, чем вы – свою, но не могу оправдывать происходящее.

Флоранс поняла. Должно быть, ему приходится несладко. Она переменила тему:

– Вы бывали в замке Бенак? Это один из самых известных замков Перигора. Во время Столетней войны он служил оплотом французских войск.

Немец покачал головой.

– Может, вы мне его покажете? – (Флоранс мешкала с ответом.) – Простите, я слишком тороплю события. Но все равно был рад с вами познакомиться. Кстати, меня зовут Антон, – сказал он, протягивая руку и вставая.

– Очень рада встрече с вами. – Флоранс тоже встала и протянула свою.

– А как вас зовут?

– Ой, я забыла представиться. Флоранс Боден.

Антон подхватил рюкзак. Они простились, и он свернул на тропку. «Вот видишь, – мысленно сказала себе Флоранс, идя к дому. – Даже сейчас происходит что-то хорошее».

Элен возвращалась домой с работы уставшая, сильно проголодавшаяся, мечтавшая вымыться в ванне и провести тихий вечер у огня. Но, подойдя к дому, увидела, что задние ворота распахнуты настежь. В ней вспыхнуло раздражение. Нынче никакая предосторожность не была чрезмерной. Войдя в дом, Элен оглянулась, ища глазами Флоранс. В это время сестра обычно находилась на кухне и готовила ужин. Может, она уже закончила? Заметив рядом с плитой кастрюлю, Элен подняла крышку и понюхала содержимое. Оно было еще теплым и соблазнительно пахло. Элен взяла лежавшую рядом деревянную ложку, зачерпнула и попробовала. Это было фирменное блюдо Флоранс – чечевичный суп с чесноком и особым набором трав, который маленькая ведьма держала в секрете. Сестры обожали этот суп. Элен лишь сняла пробу, едва удержавшись от желания налить целую тарелку. Но сестры условились: по возможности есть всем вместе. Они старались следовать семейным традициям, что помогало среди все возрастающих трудностей сохранять иллюзию нормальной жизни.

Сегодня Элен несколько часов провела за письменным столом Уго, разбирая карточки пациентов. Расправив затекшие плечи, она вышла в коридор, чтобы повесить жакет, потом заглянула в гостиную. Темную старомодную мебель, доставшуюся Клодетте в наследство, Флоранс покрасила в пастельные оттенки синего, зеленого и кремового цветов, включая и французский книжный шкаф XIX века. Здесь же стояло элегантное бюро, которое их мать очень любила. Прежнюю обивку на маленькой repose-pied[4] Флоранс сменила на новую, с цветочным орнаментом. Потолочные балки младшая сестра выкрасила в красно-коричневый цвет. Поначалу Элен противилась этой идее, но затем согласилась, что это добавило им шарма. Гостиная была пуста, а потому Элен снова вышла в прихожую, мельком взглянув на себя в зеркало. Ну и вид у нее! Она хотела пригладить волосы, но в этот момент услышала шепот, доносящийся сверху.

Насторожившись, она взбежала по винтовой лестнице на второй этаж и увидела, что чердачный люк открыт, а Флоранс пытается заслонить собой кого-то, скрючившегося на полу возле ее ног. Чердачная лестница была наполовину опущена.

– Это что за чертовщина? – спросила Элен.

– Лестницу заклинило, – ответила младшая сестра, словно это было главной причиной случившегося.

Кого она решила обмануть?

Элен возмущенно посмотрела на Флоранс:

– Кто у нас на чердаке? Что он там делает?

– Понимаешь… – Флоранс вызывающе надула щеки. – Я нашла его, когда он пытался спрятаться в нашем сарае, и хотела отвести на чердак.

Человек, которого Флоранс загораживала собой, поднялся, и Элен увидела тощего парня в немецкой солдатской форме, от силы лет семнадцати. Он весь дрожал, голубые глаза были полны ужаса. Щеки покрывали прилипшие комья грязи, короткие светлые волосы стояли торчком.

– Боже милостивый! Никак к нам немецкий солдат пожаловал? – косясь на парня, спросила Элен. – Он вооружен?

– Я проверяла. Нет у него оружия. Его зовут Томас. Он почти не говорит ни по-французски, ни по-английски. По-моему, он в шоке.

– Не верится мне что-то, – заявила Элен, складывая руки на животе.

– Мы должны ему помочь.

– Флоранс, не будь идиоткой! Мы не можем оставить его у себя.

– Мы должны это сделать, иначе его расстреляют. Он сбежал из Тулузы.

На лестнице послышались шаги. Обернувшись, Элен увидела поднимавшуюся Элизу. Утром Элиза заплела свои густые каштановые волосы в косу, которую уложила на затылке, но сейчас вокруг лица торчали выбившиеся пряди. При виде незнакомца ее глаза округлились.

– Какого черта немецкий солдат ошивается в нашем доме?! – зашипела Элиза.

Дрожащий парень мгновенно поднял руки, показывая, что сдается. Элен увидела, как у него между ног расплывается мокрое пятно.

«Ну и ну», – подумала она.

– Он сбежал, – пробормотала Флоранс, загораживая парня собой.

– Ты хочешь сказать, он дезертир.

Элиза оттолкнула сестру, чтобы получше рассмотреть незваного гостя.

– Я не хотела называть его этим словом, – выпятила нижнюю губу Флоранс. – Оно плохо звучит.

– Плохо звучит. Дело не только в звучании. Это плохо со всех сторон. И для него, и для нас, – ответила Элиза. – Самое время отдать его маки.

– Нет, – вмешалась Элен, пытаясь говорить со спокойной уверенностью, хотя ее ощущения были далеки от этого. – Мы просто должны сообщить властям.

– Нет! – повернувшись к ней, заявили сестры. – Только через мой труп!

– Только не военной полиции, – мотая головой, добавила Флоранс.

Элен раздраженно вздохнула. Неужели у них всегда так будет? Когда мать впервые предложила дочерям пожить самостоятельно, Элен была в восторге. Это же так здорово! Можно делать все, что пожелаешь, в любое время заниматься живописью и есть, когда тебе хочется. Но очень скоро беззаботная жизнь закончилась: ей пришлось поступить медсестрой к деревенскому врачу Уго и одновременно обуздывать сестер. И конечно же, тогда никто не верил, что так скоро начнется новая война.

– Надо передать его партизанам, – гнула свое Элиза.

Флоранс вновь стала дергать заклинившую чердачную лестницу. У нее раскраснелись щеки.

– Они его убьют, – сказала она, поворачиваясь к сестре.

В ее глазах появились слезы.

Воцарилась напряженная тишина.

– Вот что, – наконец приняв решение, объявила Элен. – Мы разместим его на чердаке. Это единственный гуманный шаг, на какой мы способны.

– Спасибо! – обрадовалась Флоранс и бросилась обнимать Элен.

Элиза возмущенно вскинула руки:

– Ну почему она всегда за нас решает?

– Помолчи, Элиза. Она решает, потому что…

– Только на одну ночь, – вмешалась Элен. – А мы тем временем сообразим, как быть дальше. Флоранс, принеси ему поесть. Мы можем поделиться с ним чечевичным супом? Вид у него совсем оголодавший.

– Значит, теперь мы добровольно кормим проклятых немцев, – пробормотала Элиза. – А откуда мы знаем, что у него нет оружия? Вдруг он шпион?

– Посмотри на него. Он еще совсем подросток. Флоранс проверяла. При нем нет оружия.

– Воняет от него будь здоров.

– Мы же не знаем, сколько дней он сюда добирался и где спал.

– Он действительно оголодал, – добавила Флоранс. – Посмотрите, какие мешки у него под глазами.

Парень испуганно поглядывал на сестер, понимая, что между ними возникли разногласия, но не разбирая торопливую французскую речь.

И как назло, снаружи донесся шум подъехавшей машины. Сестры беспокойно переглянулись. Скоро начнется комендантский час, и новые незваные гости не предвещали ничего хорошего.

– Надо везде погасить свет, – прошептала Флоранс.

– Поздно. Затаскивай его на чердак, а я спущусь вниз.

Флоранс опять заговорила, но Элен приложила палец к губам и пошла к лестнице.

Кухонные ставни были закрыты, но маленький лучик света все равно пробивался наружу. Его могло скрыть только полнолуние. Разве сейчас полнолуние? Элен сомневалась. Какое-то время снаружи было тихо, затем раздались шаги на мощеной дорожке, ведущей к задней двери. «Их несколько», – подумала Элен. Может, немецкие солдаты приехали за дезертиром? Или случилось нечто похуже? Элен стояла возле двери, вслушиваясь в шаги. Боже, только бы опять не это зверье из САБ.

Раздался знакомый стук: два раза, пауза, затем еще три раза. Услышав его, Элен облегченно вздохнула. Значит, кто-то из друзей. Выждав еще несколько минут, она открыла дверь и с удивлением увидела, что жена доктора приехала не одна. Рядом с возбужденной Мари стоял незнакомый мужчина в гражданской одежде. Светловолосый, с усами песочного цвета. Вид у него был довольно хмурый. За плечами незнакомца висел рюкзак.

– По-моему, он из УСО[5], – сказала Мари, поправляя заколотые в пучок седеющие волосы. Она кивнула появившимся Элизе и Флоранс. – Прости меня, Элен. Я знаю, что ставлю вас под удар, привезя его сюда, но другого выбора у меня не было.

Элен стало дурно, но она все же заставила себя вопросительно посмотреть на Элизу. Сестра прищурилась и едва заметно кивнула. Это означало, что немецкий дезертир уже спрятан на чердаке. «Только бы сидел там тихо», – с надеждой подумала она.

– Специальные операции, – произнес незнакомец.

Элен сосредоточилась на нем. Надо будет порасспросить его об Англии. Ей уже приходилось задавать подобные вопросы, и она поклялась себе больше так не делать. Видно, придется нарушить клятву.

– Значит, британец?

– Англичанин. У вас тоже английский выговор. Но вы не англичанки?

Сестры покачали головами. Ему ответила Флоранс:

– Мы француженки.

Он вскинул брови и присвистнул:

– Значит, юные леди, вы все двуязычные?

– Никакие мы не леди, – возразила Элен.

– Говори за себя, – засмеялась Флоранс.

– Все просто, – включилась в разговор Элиза. – Когда мы жили в Англии, то дома говорили с родителями по-французски, а в школе – по-английски.

– Это бывает полезно.

– Присаживайтесь, – предложила Элен, выдвигая стул.

– С превеликим удовольствием, – улыбнулся англичанин. – А не найдется ли у вас пива?

– Как насчет домашнего вина? – доброжелательно улыбнулась Флоранс, показывая ему открытую бутылку. – Сливовый ликер.

– Что угодно, – обрадовался он. – Главное, чтобы там содержался спирт.

– Мари, вы не присядете? – спросила Элен, обняв гостью за плечи.

Мари покачала головой.

– Я великолепно могу стоять, – ответила она, поцеловав Элен в щеку.

– И что же привело вас сюда? – спросила Элен, глядя на англичанина.

– Пару дней назад меня сбросили на парашюте в эти места. Приземлился неудачно. Мой напарник Билл куда-то пропал. Я попытался его найти, но местность кишит нацистами… – Он передернул плечами. – Всю ночь я провел на дереве, прямо под носом у немецкого поискового отряда. Спускаясь с дерева, не удержался и рухнул вниз. К счастью, поблизости оказалась Мари. Она меня подобрала. Ночь я провел в кабинете доктора.

Элен заметила перевязанную руку.

– Доктора Уго?

– Да. Но рана пустяковая. Так, царапина.

– Только эту царапину пришлось зашивать, – добавила Мари.

Слушая англичанина, Элен внимательно наблюдала за ним. Физически крепкий, уравновешенный, держался он легко и непринужденно. У него было открытое честное лицо и такие же честные зеленые глаза. Этот человек никак не мог быть немецким шпионом.

– И все же, спокойствия ради, я должна задать вам несколько вопросов, – сказала Элен. – Из-за чего вспыхнула Семилетняя война?

– Французы воевали с англичанами за право владеть североамериканскими землями.

– И кто победил?

– Разумеется, мы, хотя в данном случае, поскольку вы француженка, я должен был бы сказать, что вы проиграли. Я не ошибся?

– С вашего позволения, вопросы задаю я, – прищурилась Элен. – Назовите мне самое большое озеро в Англии.

– В Англии? – переспросил он, мастерски пародируя лицо испуганного школяра. – Озеро Уиндермир в Лейк-Дистрикт.

Элен задала еще несколько вопросов, на которые он ответил точно и без запинки.

– Откуда вы родом?

– Из Сайренсестера. Графство Глостершир.

– Где учились?

– В Челтнемском колледже.

– На какой улице он находится?

– На Бат-роуд. Это все вопросы? Я выдержал испытание?

– Выдержали, – улыбнулась Элен.

Сестры уже слышали о нескольких разведчиках из УСО, сброшенных на парашюте в их местности, а также к северу и востоку отсюда. Если все, что им довелось услышать, – правда, его вместе с напарниками забросили для подготовки бойцов Сопротивления к непосредственным действиям.

– Как нам вас называть?

– Джек. Можете звать меня Джеком.

Все это время Мари стояла, прислонясь к стене, и с полузакрытыми глазами слушала их разговор. Теперь настал ее черед говорить.

– Элен, дело в том… – Мари помолчала, словно подготавливаясь к продолжению. – Ты могла бы оставить Джека у себя на несколько дней, пока не заживет его рука? Потом его переместят.

Элен почувствовала, как у нее на шее затягивается петля, шумно втянула воздух и принялась медленно выдыхать.

– Так как? – спросила Мари.

Элен молчала. Просто стояла, жевала щеку изнутри и пялилась в пол. Почему Мари обратилась к ней с такой просьбой? Ведь знает, что это невозможно.

– Нет, – подняв глаза, наконец ответила Элен. – Риск слишком велик. Мы не можем. Мари, вы и сами знаете, что не можем.

Элен чувствовала растущее напряжение сестер. Дать пристанище разведчику УСО всегда было делом рискованным. Прежде она неизменно противилась таким просьбам. Но сейчас, когда у них на чердаке прячется немецкий дезертир, это стало абсолютно невозможно. Едва Флоранс заговорила, Элен тут же оборвала младшую сестру и вопросительно посмотрела на Элизу. Та пожала плечами. Элен поняла: решение снова придется принимать ей.

– А Джек не может побыть у вас? – спросила она, не ожидая положительного ответа. – Или на какой-нибудь из конспиративных квартир?

– Поначалу мы так и хотели, но сейчас, когда вокруг полным-полно гестаповцев, перемещать его куда-либо рискованно. В другое время я бы не обратилась к тебе, но кабинет и клиника находятся слишком на виду. Уго считает, что Джеку сначала нужно залечить рану и только потом перебираться в другое место.

Элен подумала о красивом доме четы Маршан, выстроенном в XVIII веке. Окна дома выходили на главную площадь в средневековой части Сент-Сесиль. Рядом журчал фонтан, а поблизости стояла старинная церковь. Стены докторского особняка были из того же золотистого камня, что и их дом. Оттуда открывался такой же захватывающий вид на реку Дордонь, протекавшую по самому сердцу Черного Перигора. Внутри дома были старинные камины, потолочные балки и паркетные полы – ровесники особняка. Элен воспринимала его как образец настоящего уютного дома. Как часто в обеденный перерыв они с Мари сидели в огороженном саду, где благоухали розы, потягивали аперитив и говорили о жизни. Но особняк действительно находился в самом центре деревни, и, скорее всего, за ним велось наблюдение.

– Что-нибудь известно о пропавшем напарнике Джека? – спросила Элен.

– Не исключено, что его схватили. Наверное, потому гестаповцы и понаехали сюда.

Чувствовалось, Джек оскорблен подобным ответом.

– Билл ничего не выдаст. Мы с ним уже бывали во Франции. Это наше второе задание.

Элен закрыла глаза и мысленно пожелала: пусть, когда она их откроет снова, немецкий парень испарится с чердака.

Она жестом позвала Элизу с собой. Они вышли в коридор и там встревоженно переглянулись.

– Что за чертовщина? – шепотом спросила Элиза.

– Могу задать тебе такой же вопрос. Что нам делать?

– Придется оставить его у нас.

– Он услышит, что мы постоянно шастаем на чердак. Как нам быть с Томасом?

– Я же предлагала сдать его партизанам. Еще не поздно.

– Элиза, он совсем еще мальчишка.

– Немецкий мальчишка.

– Представь, как кто-то из наших ребят вот так же оказался бы в Германии. Один, не зная, куда идти.

– Но теперь ему никак нельзя оставаться у нас.

– Может, рассказать Джеку правду?

– Ты с ума сошла! – Элиза сердито посмотрела на сестру.

– По-моему, Джек – человек порядочный, – сказала Элен, чувствуя, как краснеет.

– Элен Розмари Боден, я уверена, он тебе приглянулся.

– Не говори глупостей.

– Ну и куда же мы поместим этого порядочного человека?

– Пока в твою комнату. Она в задней части дома.

– Но почему в мою? – нахмурилась Элиза.

– Ты и сама знаешь почему. Из твоей комнаты есть выход на другую лестницу. Там ему будет меньше слышно, как мы ходим на чердак по главной.

– А я где буду спать?

– Идем ко мне.

– Спать с тобой в одной постели? Нет уж, уволь! Ты храпишь и вертишься. А мне нужно выспаться как следует. – Элиза надула губы, демонстрируя свое недовольство.

– Будет тебе выдумывать, – засмеялась Элен. – Поставим раскладушку.

– Спасибо, дорогая. – Элиза угрюмо вздохнула.

Они вернулись на кухню.

– Ну что же, – сказала Элен, ловя на себе пристальный взгляд Джека. – Джек сможет провести у нас пару дней.

– Благодарю вас, мэм. – Он подмигнул ей.

– Мне пора возвращаться к Уго, – сказала Мари.

Расцеловав сестер в щечки, она пошла к двери.

– Будьте осторожны, – хором напутствовали ее сестры.

– И вы тоже, mes cherries[6], – ответила Мари, скрываясь за дверью.

Когда все поднялись наверх, Флоранс осталась внизу, зная, что не заснет. Да и можно ли уснуть, если в голове мчатся мысли? Ее беспокоило присутствие в доме двоих незнакомцев. Разыгравшееся воображение начнет рисовать ей картины одна страшнее другой, что обеспечит стойкую бессонницу, поскольку ее комната не имела замка. Ее всегда называли слишком легковозбудимой и импульсивной. Флоранс с этим не соглашалась. Пусть иногда она и бывала задумчивее сестер, но, по ее мнению, Элиза была такой же импульсивной, пусть и по-своему. Однако Джек показался ей внушающим доверие. И хотя чердачный люк обычно оставался просто закрытым, сегодня его с наружной стороны дополнительно заперли на задвижку. Так что при всем желании Томасу с чердака не выбраться. Эта мысль успокаивала Флоранс.

Она достала одну из старых потрепанных кулинарных книг матери. Обычно ей не требовались подсказки; рецепты любимых блюд она помнила наизусть, а с началом войны изобрела и собственные. Однако сейчас не могла решить, что лучше испечь.

Флоранс листала страницы, глотая слюнки от вида деликатесов, предлагаемых книгой: baba au rum, gâteau Basque, petit fours[7]. Увы, для большинства этих вкусняшек требовалась остродефицитная мука. Пролистав книгу дальше, она наткнулась на рецепт перигорского кекса с грецкими орехами. Флоранс повязала фартук, проверила, есть ли у нее все необходимое, и удивилась: почему она раньше не додумалась испечь такой кекс?

Грецкие орехи в их краях росли повсюду, масло она делала из козьего молока, куры исправно неслись. Вот только сахара у нее в обрез. Правда, в банке оставалось немного меда, полученного Элен в знак благодарности от одного деревенского старика. Старшая сестра часто получала за свою работу съедобные подарки: фрукты, сыр, утиные яйца, а иногда даже кролика или фазана. Флоранс достала все необходимое и принялась за работу. Первым дело она смолола грецкие орехи до состояния хлебных крошек. Она уже представляла соблазнительный аромат свежеиспеченного кекса. То-то сестры обрадуются, увидев его утром. Эта мысль согревала Флоранс.

Конечно, она поступила опрометчиво, приведя в дом этого немецкого солдатика, но разве она могла оставить его в амбаре умирать с голоду или, хуже того, вообще прогнать? Он ведь совсем молоденький, даже моложе ее. Флоранс всегда спасала от кошачьих когтей мышей, мелких зверюшек и птичек. Конечно, ее сегодняшний поступок не означал, что сама она не испытывала страха. Мысли переместились на другого немца – Антона, с которым она познакомилась, когда вскапывала новый участок в саду. Флоранс была вынуждена себе признаться, что он ей понравился.

Так это или нет, вряд ли она увидит его снова. Флоранс переключила внимание на кекс. В отдельной миске она взбила мед с маслом, после чего добавила смесь в измельченные орехи. Затем разбила несколько яиц, отделив белки от желтков и добавив последние в смесь. Белки она взбила до плотной консистенции и тоже добавила к общей смеси. Наконец, переложив все в форму для выпечки, Флоранс поставила будущий кекс в духовку и уселась ждать.

Кухонную книжную полку занимали в основном кулинарные книги матери. Они стояли вразнобой, словно покосившаяся цепочка костяшек домино. Среди них Флоранс заметила книгу сказок братьев Гримм. Книга явно была не на месте. Но нынче все сдвинулось: правила, люди, жизни. Порою она ощущала, что и сама куда-то сместилась, как будто прежнее тело стало ей тесно.

Ее завораживали мрачные, пугающие произведения этих сказочников. Флоранс потянулась за книжкой. В сказках братьев Гримм странным образом уживалось страшное и комичное, но ее привлекала психологическая подоплека. Найдя сказку о Рапунцель, Флоранс стала читать о несчастной девочке, проданной своими ужасными родителями. Злобная колдунья купила Рапунцель за несколько пучков салата – это растение тоже называлось рапунцель. Пленницу посадили в высокую башню, имевшую лишь окно. Ведьма взбиралась туда по длинным золотистым волосам Рапунцель. В детстве Флоранс сочувствовала слабым, бедным и обездоленным, но эта сказка всегда вызывала у нее недоумение неукротимой тягой матери Рапунцель к вожделенному лакомству. Такое всепоглощающее желание пугало Флоранс. Ведь мать Рапунцель была соучастницей пленения свой дочери.

Кухня освещалась тусклой электрической лампочкой. Флоранс закрыла книгу. Практичные сестры смеялись над ее сохранявшейся любовью к таким историям, но сказки дарили ей надежду. Элиза и Элен считали, что их младшая сестра беззаботно плывет по жизни, ожидая, что при любых обстоятельствах все будет прекрасно. Такое отношение сердило Флоранс. Она же не дурочка. Она знала о жестокостях оккупации, о хладнокровном садизме гестаповцев и войск СС, об их ненависти к евреям и о трагедиях, случавшихся каждый день. Но что она могла с этим сделать? У нее не было смелости Элизы, она не занималась важным делом, как Элен. Вместо этого Флоранс вкладывала душу и сердце в поддержание домашнего уюта, старалась, чтобы сестры всегда были сыты, и как могла поднимала им настроение.

С раннего возраста сказки помогали Флоранс справляться с чувствами, слишком сильными и будоражащими: стыдом, гневом и ревностью. И еще с одним чувством, которое она не могла даже назвать. Стоило ей подумать об их прежней жизни в Ричмонде, в мозгу начинали кружиться воспоминания. Ей было не удержать ни одно из них; при малейшей попытке воспоминания ускользали. Она старалась докопаться до правды, перед ней мелькали картины из прошлого, однако мысли тут же обволакивали и искривляли их. Кончалось тем, что она вздыхала, позволяя всему уноситься прочь.

Флоранс взглянула на книгу, которую все еще держала в руках. Самые страшные сказки были и самыми интересными, поскольку даже в них судьба обычно делала поворот и все заканчивалось благополучно. Добро и зло были четко отделены друг от друга; их границы переставали быть размытыми, обретая четкость. Ты примыкал либо к одной стороне, либо к другой, но никогда к обеим сразу. Не то что в нынешней жизни.

Флоранс поставила книгу на полку, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Ее одолевал сон. Захотелось пойти и лечь в кровать, но по кухне расплывался аромат пекущегося кекса. Она вскочила, боясь, как бы он не подгорел, надела защитную рукавицу, открыла духовку и вытащила противень. Флоранс поднесла кекс к свету. Выглядел он потрясающе. Правда, чуть подгорел с краев, но это не страшно. Выждав немного, она осторожно переложила кекс на сетчатый поднос. Пусть остывает. Уф! Как вовремя она вытащила кекс из духовки. Флоранс оставила лакомство на столе, выключила свет и пошла наверх.

Ночью Элиза почти не сомкнула глаз. Обычно она спала очень чутко. А тут попробуй заснуть на неудобной раскладушке, когда рядом Элен храпит, как полковая лошадь. Была и более серьезная причина, мешавшая Элизе погрузиться в глубокий сон, – двое беглецов, попавших в их дом. Конечно, дом стоял в уединенном месте, на достаточном расстоянии от деревни, и тем не менее… Решив одеться на кухне, она подхватила одежду и спустилась вниз.

Пару лет назад Виолетта Куртуа, портниха и лучшая подруга Элен, сделала ей и Элизе выкройки, позволявшие перешивать мужскую одежду, обнаруженную сестрами по приезде в этот дом. Обычно они с Элен носили удобные брюки, сшитые своими руками. Сегодняшняя одежда Элизы состояла из непритязательных темно-синих брюк и голубой рубашки.

В кухне ее внимание привлек вкусно пахнущий кекс. Он стоял на середине стола, появившись словно по волшебству. «Наша маленькая ведьма, поди, полночи возилась с ним», – подумала Элиза. Повесив одежду на спинку стула, она отрезала себе кусок кекса, намереваясь позавтракать на ходу.

Одевшись и завязав волосы, Элиза взяла в коридоре узел с несколькими одеялами и вскоре покинула дом. Может, Виктор уже в кафе? Сегодня они втроем должны обсудить пригодность новой конспиративной квартиры. Такие квартиры были рассеяны по всему Перигору – в старых заброшенных амбарах, пустующих крестьянских домах и даже в хижинах и сараях. В редких случаях – в деревнях, прямо под носом у нацистов. Как никогда, Элизе сейчас требовалась помощь Виктора. Только он подскажет, как быть с Томасом.

Выйдя из дому, Элиза прошла по грунтовой дороге, миновала рощу, где росли грецкие орехи. Дальнейший ее путь пролегал вдоль поля, усеянного дикими маками. Жуя кекс, она думала о событиях вчерашнего вечера, о появлении немецкого дезертира и английского разведчика Джека. Парень беспокоил ее сильнее всего. Джек – тот в состоянии сам о себе позаботиться; пусть только доктор Уго снимет швы. И все же Мари рисковала, привезя англичанина к ним в дом.

Элизе вспомнился первый визит Мари, когда они только что приехали в Сент-Сесиль. Открыв дверь, они увидели невысокую, слегка полноватую энергичную женщину. Ее волосы, уже тогда начавшие седеть у лба и висков, были наспех закручены в узел. Словом, она выглядела именно так, как и должна выглядеть жена деревенского врача. Она вплыла на кухню в светло-зеленом хлопчатом платье с белым орнаментом. На руке у нее покачивалась корзина.

– Вот, решила немного вам помочь, – объявила она, опуская корзину на стол. – Меня зовут Мари Маршан. Я жена доктора Уго.

– Очень любезно с вашей стороны, – ответила Элен. – Но…

– Никаких «но», – улыбнувшись, перебила ее Мари. – Принесла вам кое-что из съестных припасов. Я слышала, что ваша матушка пробудет здесь не больше двух недель.

Все сестры находились в это время на кухне. Туда вошла и Клодетта, как всегда элегантная, но глаза ее были холодны, как куски мрамора. Элиза видела, как мать слегка поклонилась Мари, оценила обстановку и тут же отвернулась.

Мари, наоборот, тепло приветствовала ее:

– Клодетта, рада вас видеть.

– Вы очень щедры, мадам Маршан, – Клодетта искоса посмотрела на нее, – но мои девочки не нуждаются в вашей благотворительности.

– Будет вам, – нахмурилась Мари. – Никакая это не благотворительность. Просто решила по-соседски принести немного домашних консервов. Лишними не будут, особенно после вашего отъезда.

Флоранс уже заглянула в корзину и начала с восторгом доставать банки.

– Маман, ты только посмотри! Foie Gras[8], желе из чернослива, консервированные яблоки с корицей и сливы, цельные сливы.

Обнаружив картонную коробку, Флоранс подняла крышку.

– Нет, chérie[9], мы никак не можем это принять, – изрекла Клодетта, встав со скрещенными на груди руками.

Флоранс умоляюще посмотрела на мать:

– Но, маман, там корзиночки с клубникой и ванильным кремом. Ты же знаешь, как я их люблю.

– Нет, Флоранс, – еще суровее произнесла Клодетта.

– Замечательно, мадам Маршан, – сказала Флоранс, игнорируя мать. – Вы еще и шоколадный кекс принесли. Научите меня его готовить?

– Непременно научу, – засмеялась Мари.

Клодетта шумно вдохнула и смирилась.

– Может, только на первый раз, он же последний. Девочки, я оставляю вам мои кулинарные книги, и вы прекрасно сможете готовить без посторонней помощи. Надеюсь, это вам понятно.

Материнская неблагодарность настолько ошеломила и рассердила Элизу, что она пожала Мари руку и сказала:

– Мадам, мы вам очень признательны за вашу доброту. Большое спасибо.

Все это время Клодетта держалась крайне холодно, а как только Мари Маршан ушла, сердито посмотрела на Элизу и молча удалилась наверх.

Элиза ожидала, что все закончится хуже.

Пока они росли, самые злобные и язвительные нападки Клодетты доставались Элизе – дочери, больше всех похожей на нее. Становясь старше, Элиза делалась все более непокорной, не лезла за словом в карман, убегала из дому и пропадала по несколько часов. Клодетта даже не замечала ее отсутствия. Такая форма протеста не давала желаемых результатов. Элиза надеялась, что мать хотя бы взорвется и устроит ей сцену. Наткнувшись на материнское равнодушие, она решила дальше вести себя так, как заблагорассудится, не опасаясь последствий, поскольку мать ограничивалась лишь занудными тирадами.

Вопреки утверждениям Клодетты Элиза помнила, как остро они нуждались в помощи Мари, когда мать вернулась в Англию. Мари показывала им, где покупать качественные продукты по умеренным ценам. Рассказывала, кто из крестьян выращивает лучшие овощи, пока Флоранс не развела свой огород. Мари познакомила их с местными жителями, похлопотала о привозе дров и угля. Она уже убедила Уго послать Элен учиться, чтобы затем та смогла помогать ему в качестве медсестры. Мать слишком рано отправила их в самостоятельную жизнь. Элизе тогда было всего семнадцать, Флоранс – на два года меньше. Элен в свои двадцать два пришлось взять на себя слишком много забот.

Без Мари их жизнь складывалась бы гораздо тяжелее. Элиза до сих пор злилась на мать за столь гадкое обращение с этой доброй женщиной. Проходя мимо, она взглянула на дом врача. В этот ранний час ставни на окнах еще оставались закрытыми. Элиза передернула плечами, поймав себя на том, что подспудно продолжает сердиться на мать. Зачем? Они давно уже живут самостоятельно, и ей сейчас хватает других хлопот. Пройдя еще немного, Элиза подошла к кафе, открыла дверь и проскользнула внутрь, где ее уже ждал Виктор.

Поднявшись на чердак, Элен увидела, что Томас спит. Она оставила ему кружку воды и кусок кекса. Можно было бы обойтись и хлебом, но она решила не скаредничать. Нынешний хлеб, который пекли из кукурузной муки и дробленого риса, получался жестким, и его приходилось долго жевать. Почти всю пшеничную муку немцы забирали для снабжения своих войск. Элен посмотрела на спящего Томаса, тихо вздохнула и пожелала, чтобы этот парень поскорее исчез из их дома.

Вернувшись на второй этаж, она постучалась к Джеку, затем открыла дверь. Голый до пояса, англичанин сидел на кровати и смотрел из окна на зеленый островок травы вокруг сараев. У него был красивый профиль с крепким носом и волевым подбородком, под стать мускулистому телу и решительному характеру.

У Элен участилось дыхание, и она закашлялась, чтобы это скрыть. Джек обернулся и почесал голову, отчего его волосы встали торчком. До этого его лицо было весьма суровым и даже где-то печальным, но стоило ему улыбнуться, как оно полностью изменилось. Глаза сделались живыми и теплыми. Похоже, собственный полуголый вид его ничуть не смущал, но, когда Элен наклонила голову, выказывая легкий упрек, он тут же прикрылся одеялом.

– Извините, – пробормотал он.

– Ничего страшного. Я же медсестра. Насмотрелась всего.

Джек изогнул бровь. Элен улыбнулась.

– А вы сегодня выглядите по-другому, – заметил он.

Волосы Элен были уложены в узел и закреплены на затылке. К тому же она успела надеть берет. Ее рука инстинктивно потянулась к волосам.

– Униформа медсестры, – сказал он.

– Да.

– Ночью я слышал какие-то странные звуки. – Джек поглядел на потолок и провел пятерней по своим непокорным волосам. – Похоже, там водятся крупные крысы. – (Элен отвела глаза.) – Вчера я видел, как вам стало не по себе, когда Мари попросила разрешения оставить меня здесь. Это было написано у вас на лице.

Элен задумалась над услышанным, затем подошла к кровати, поставив на тумбочку воду и тарелку с кексом. Англичанин явно отличался цепким умом. И сейчас, когда она оказалась совсем рядом с ним, в ней что-то шевельнулось. Элен посмотрела на Джека. Так что же она хотела сказать?

– Садитесь, – велел ей Джек.

– К вам на кровать?

– Стула я не вижу. Послушайте, я обещаю не приставать к вам. – Он прикрыл глаза и улыбнулся во весь рот. – Хотя рядом с такой привлекательной женщиной, как вы…

– Вы смеетесь надо мной?

– С чего вы так решили? Я еще не видел таких проникновенных глаз.

Она присела на краешек кровати у изножья.

– Джек, давайте без шуток. Я слишком встревожена, чтобы шутить.

– Конечно, – спохватился Джек. – Еще раз извините. Но почему бы вам прямо не рассказать, что происходит?

Элен медленно вдохнула и, убедившись, что Джек не подтрунивает над ней, заговорила:

– Дело в том… вчера мы нашли… точнее, это Флоранс его нашла.

– Билла? – встрепенулся англичанин. – Вы нашли Билла?

– Нет, – покачала головой Элен. – Простите. Флоранс нашла молодого немецкого дезертира. Он прятался в нашем сарае.

– Боже милостивый! И теперь он обитает у вас на чердаке?

– Да, – поморщилась она. – Выйти оттуда он не может. Оружия при нем нет, но он находится в ужасающем состоянии. Трясется, заикается. Вчера я дала ему сильное снотворное, чтобы не поднимал шума. Меня волнует, как быть с ним дальше.

– Значит, никакие это не крысы. Так я и думал. Если хотите, я с ним поговорю.

– Вы знаете немецкий?

– Более или менее. Но ради вашей же безопасности этого парня нужно как можно скорее удалить из дома.

– Знаю. Я уже пожалела, что согласилась оставить его у нас. Но когда его увидела… Жуткое зрелище. Весь грязный. Оголодавший. Словом… – Она вздохнула. – Нелегко принять правильное решение, когда вокруг сплошная неопределенность. Но если немцы станут его искать и найдут у нас… вы представляете. О последствиях лучше не думать.

Судя по его взгляду, Джек это понимал.

– Мне нужно на работу. Флоранс позаботится о вас. Вам пока придется остаться здесь, но если вдруг случится непредвиденное, прыгайте из окна. Внизу сарай, у него жестяная крыша. Выдержит. А потом уходите в лес.

– Не беспокойтесь. Я опытный боец. Уж если я смог пережить тот ад в начале года, переживу и другие напасти.

Элен в этом не сомневалась. Если на кого и полагаться, то на такого, как он.

– Скажите, а что именно вы собираетесь здесь делать?

– Что именно? – переспросил он и улыбнулся. – Подробностей рассказать вам не могу. Полагаю, вы слышали о налетах авиации союзников? О бомбардировках военных заводов, складов, железных дорог, портов, других промышленных объектов и в особенности электростанций?

– Конечно слышала.

– Тогда вам известно, что это нанесло ощутимый урон немецкой военной машине.

– Ага, так это по вашей вине у нас то и дело гасло электричество?

– Боюсь, что так, – признался он. – В этот раз меня сбросили для осуществления следующей стадии.

– В чем она будет выражаться?

Джек поднял брови и выразительно посмотрел на Элен:

– Это я оставляю вашему воображению.

«Он намекает на диверсии на железных и автомобильных дорогах», – подумала она, но промолчала.

– Вы, случайно, не знаете, у кого спросить насчет какого-нибудь неприметного ровного лужка?

Элен нахмурилась, потом сообразила: союзникам понадобилось место для сброса оружия или даже приземления небольшого самолета.

– Я передам ваш вопрос.

– А ваша сестра Элиза сейчас дома?

Элен подняла глаза к потолку и лишь потом снова посмотрела на Джека:

– Скорее всего, она пошла в свое кафе. Оно служит центральным почтовым ящиком.

– Понимаю.

– Я за нее волнуюсь. Здешних мужчин насильственно отправляют на работу в Германию. На два года. Они всячески стараются уклониться. Мы называем их réfractaires[10]. Эти люди приходят в кафе и спрашивают, как им вступить в ряды Сопротивления. Элиза передает их просьбы в партизанские отряды. Командиры отрядов сообщают о местах встречи и уже там решают, кому из réfractaires можно доверять. Думаю, вы понимаете, что кое-кто из обратившихся на самом деле оказываются шпионами.

– Славная девушка! – восхищенно присвистнул Джек. – Храбрая. Она будет нам полезна.

– Храбрая? Я бы назвала ее бесшабашной. Но она сможет свести вас с кем-то из агентов УСО, которые уже здесь.

– Вы должны гордиться ею.

– Наверное, но я очень за нее боюсь. Вы правы, она смелая и стойкая. Но она сильно рискует. Ведь нацисты могут пронюхать, каким целям служит ее кафе. К тому же она сблизилась с одним из маки. Его зовут Виктор. Это создает ей дополнительную опасность.

– Это ее сердечный друг?

Элен пожала плечами и пошла к двери.

– Кстати, отличный кекс, – похвалил Джек, откусив кусок.

– Благодарите Флоранс.

Джек откусил еще, прожевал и вдруг спросил:

– Пока вы не ушли, можно у вас полюбопытствовать?

– О чем?

– Как вы втроем здесь оказались?

– Долгая история, – отмахнулась Элен, не желая говорить на эту тему.

– Тогда изложите самую суть.

Элен согласилась.

– В общем, после внезапной кончины нашего отца мама продала наш прежний семейный дом и купила себе домик в Глостершире, где сейчас и живет. А мы переехали сюда.

– И всё?

– Да. А теперь отдыхайте. Я потом загляну.

Она не стала говорить, какой шок испытала вместе с сестрами, когда Клодетта объявила, что их прекрасный ричмондский дом выставлен на продажу, а дом в Сент-Сесиль слишком мал и всех не вместит, поэтому семья разделится. Сестры отправятся во Францию и будут получать скромное пособие, которым будет распоряжаться Элен. Мать останется в Англии в небольшом коттедже, купленном ею. Через какое-то время Клодетта отвезла их сюда и помогла устроиться, однако вскоре вернулась домой. Их деревенская жизнь казалась временной мерой, но потом вмешалась война. Клодетта была вынуждена остаться в Англии, а они – здесь.

Почти все семь лет, прожитых в этом доме, сестрам приходилось вести самостоятельную жизнь. Мать иногда присылала короткие письма вроде недавнего, но прямое почтовое сообщение с Англией давно прекратилось, а при отсутствии телефонной связи их контакты с матерью свелись к минимуму.

По дороге к центру деревни, проходя по стертым булыжникам старинных улочек мимо сгрудившихся домиков и садов, Элен сознавала, что появление Джека пробудило в ней давно погребенные чувства. Или ее так всколыхнуло присутствие Томаса. Как бы то ни было, она приучила себя не думать о Жюльене и о том, как могла бы сложиться ее жизнь. А теперь на нее нахлынули воспоминания. Жюль был единственным, кого за эти семь лет она по-настоящему любила, но он ушел на войну и пропал без вести. Она помнила его жаркие руки у себя на теле. Помнила их прощальную ночь, когда она наконец отдалась Жюлю, быстро высчитав, что сейчас – самое безопасное для нее время. Вскоре после их близости он ушел, а она осталась в амбаре, слушая успокаивающие звуки ночи. Уханье сов, крики ночных птиц, шорохи мелких зверюшек, снующих в траве. Она и сейчас любила это ощущение покоя, наступавшего после захода солнца. Листва на каштанах и дубах становилась темной, от земли поднимался жар, и все дышало покоем. Иногда раздавалась короткая соловьиная трель. Нынче этот промежуток между днями давал ей шанс ощутить покой. Сестры укладывались спать, а она садилась в темноте сада, медленно вдыхая ароматы ночи наедине со своей жизнью.

Элен прошла мимо стайки деревенских старух, любивших выползать на улицу ни свет ни заря. Старушечьи плечи были покрыты теплыми вязаными платками, хотя наступила весна, а ветер был легким и приятным. Со стороны железной дороги донесся свисток проходящего поезда. Где-то во дворе голосисто кукарекал петух. В другой деревне, за рекой, лаяли собаки. Там на утреннем солнце сияли красные крыши и охристые стены домов.

Вокруг главной деревенской площади сосредоточились основные магазины: boulangerie, patisserie, épicerie, boucherie[11]. Чуть поодаль находилась кузница Мориса Фаброна, а за углом – auberge[12], которой владела придурковатая мадам Дешан, по-прежнему красившая свои завитые седые волосы в огненно-рыжий цвет. Всеми делами в гостинице расторопно заправляла ее пухленькая грудастая дочка Амелия, предпочитавшая облегающие платья. Большинство магазинов и лавок оскудели, предлагая лишь самое необходимое: морковь, брюкву и еще кое-что из овощей, а также яйца. Но те, у кого водились деньги, всегда могли воспользоваться услугами черного рынка. Невзирая на комендантский час, окрестные крестьяне все так же приезжали по ночам на телегах, привозя овощи.

Вверх по улице полз голубой пикап из местного гаража. Скорее всего, за рулем сидел Виктор, отцу которого принадлежал гараж. Элен подумала о бойцах Сопротивления. Одни продолжали работать, сохраняя видимость обычной жизни, тогда как другие прятались по заброшенным амбарам и темным лесным чащам. Сейчас сестрам, как никогда, требовалась помощь Виктора.

В коридоре ее встретил Уго.

– Доброе утро, Элен. Боже, что с тобой? Ты, часом, не заболела? Лицо совсем бледное.

– Я вполне здорова. Просто немного устала.

– Бывает. Будь любезна, помоги престарелой мадам Дешан раздеться.

– Я как раз думала о ней. Как она?

Уго скорчил гримасу:

– Боюсь, только хуже. Она сейчас в комнате ожидания.

– Опять жалуется на память?

– Да, и еще на прерывистое сердцебиение. Я хочу тщательно ее осмотреть.

– Ее полнота отнюдь не способствует здоровью.

– Конечно.

Элен надела сестринский фартук и прошла в комнату ожидания, чтобы препроводить пациентку в кабинет Уго, где за голубой ширмой находился уголок для раздевания. Однако старуха находилась в возбужденном состоянии и отказывалась покидать комнату ожидания. Она крепко цеплялась за стул и мотала головой. Элен прибегла к хитрости, пообещав угостить мадам Дешан печеньем. Старуха была сама не своя до сладкого. Услышав про печенье, она согласилась пройти в кабинет, но не пожелала зайти за ширму, заявив, что расположится на стуле у стола доктора и будет есть печенье там.

– Печенье после осмотра, – с натянутой улыбкой сказала Элен.

Наконец ей таки удалось завести капризную старуху за ширму, где мадам Дешан плюхнулась на табурет и упрямо обхватила себя руками.

– Позвольте, я помогу вам снять кардиган, – как можно мягче произнесла Элен.

У нее кончалось терпение, а старуха, явно это чуя, лишь усугубляла ситуацию.

– Отвали от меня!

– Не надо грубить, мадам.

Всякий раз, когда Элен пыталась снять с мадам Дешан ее злосчастный кардиган, та упрямо снова напяливала его на себя. Обычно спокойная и выдержанная, Элен вся напряглась, захлестываемая отчаянием. После очередной попытки кончик старушечьей прядки обмотался вокруг пуговицы, и мадам Дешан завопила, как банши. В этот момент в кабинете появилась привлеченная шумом Мари.

– Позвольте, я помогу? – Мари взглянула на старуху, которая теперь запустила руки себе в волосы и что-то бормотала о нынешней молодежи.

– Я буду только рада, – глубоко вздохнула Элен. – Простите меня, пожалуйста. Сама не знаю, что со мной.

– Сделай-ка нам всем травяного чая, а я тем временем подготовлю мадам Дешан к осмотру.

Радуясь избавлению от пытки, Элен отправилась прямо на кухню. Обычно она прекрасно ладила с пациентами и страшно не любила подводить Уго. До войны женщины вообще не имели никаких прав и до 1938 года не могли даже устроиться на работу без разрешения отца или мужа. Однако Уго сумел обойти этот закон, взяв Элен на работу и организовав ее обучение.

Она открыла шкаф над раковиной, решив приготовить мятный чай, но обнаружила, что в банке с сушеной мятой пусто. Элен собралась вымыть стеклянную банку, но усталость сделала ее неловкой. Банка выскользнула у нее из рук, ударилась о плитки пола и разбилась.

Элен хотелось закричать, но она лишь сдавленно застонала и, взяв метлу и совок, тщательно собрала осколки. Проверив шкаф, она нашла только ромашку, которую Уго терпеть не мог. Что же делать? Снова подступило отчаяние. Элен решила заглянуть в кафе – может, у Элизы найдется сушеная мята.

Сняв фартук, Элен перешла площадь. Возле дверей кафе за одним из трех выносных столиков сидели двое стариков, весело пожелавших ей доброго утра. Когда Элиза только открывала кафе, она покрасила стулья и стены в яркие цвета, вызвав подозрение местных жителей. Население деревни придерживалось старомодных взглядов, признавая только то, к чему они привыкли, и в штыки воспринимая все новое. Но Элиза не сдавалась, и ее дружелюбный смех в сочетании с кулинарным искусством Флоранс быстро завоевали сердца посетителей. Мать прислала Элизе деньги для открытия кафе, но с условием, чтобы заведение как можно скорее стало самоокупаемым. Нынче Элиза и ее кафе являлись неотъемлемой частью деревни. Жители давно забыли, что когда-то у них не было кафе.

Заведение служило не только «почтовым ящиком», но и любимым местом встречи деревенских стариков. Они усаживались кучкой и вспоминали прошлое, угощаясь тушеным мясом с овощами. Настоящего кофе не было и в помине. Его сменила отвратительная смесь цикория, ячменя, солода и желудей, называемая эрзац-кофе. Элен предпочитала травяные чаи. Летом возле кафе появлялась музыка. Клеман, сгорбленный усатый девяностолетний старик, приходил со своим стулом и аккордеоном и играл классические парижские уличные мелодии, вспоминая юность, проведенную в Париже. Такая музыка называлась bal-musette[13], и при ее звуках на глазах старшего поколения неизменно наворачивались слезы.

Войдя, Элен увидела Элизу сидящей за столиком. Сестра украдкой посматривала на карту, спрятанную между страницами романа. В углу молодая мать встала и взяла на руки своего малыша, собираясь уйти. Элен приветливо ей улыбнулась, а когда та ушла, спросила у сестры:

– Что это?

– Да вот, проверяю место.

– Ты никак еще глубже втянулась во все это?

– Успокойся. Глубже «почтового ящика» я не лезу. Просто смотрела, где находится новая конспиративная квартира.

Элен села рядом и принялась ковырять заусенцы.

– Нервничаешь? – спросила Элиза.

– Ужасно.

– Я тоже. – Элиза понизила голос. – Я говорила с Виктором.

– Насчет перемещения сама знаешь кого?

Элиза кивнула:

– Завтра вечером Виктор за ним придет.

– Завтра? Почему не этим вечером?

– Сегодня он не может.

Следующий день выдался солнечным. Элен шла по дороге, окаймленной деревьями. В воздухе пахло сосновой смолой. Путь пролегал мимо платанов, кедров, каменных дубов и, конечно же, ореховых деревьев. Элен смотрела на их листву – такую зеленую и свежую, еще не тронутую неумолимым летним зноем. Сама деревня выглядела очень живописно. Синели головки ирисов. В садах цвели сирень и яблони, на которых к концу лета появятся райские яблоки. Во всем ощущалась гармоничная вневременная простота, однако Элен ощущала сильное беспокойство. Пожалуй, никогда еще она так не волновалась, как сейчас. Правильно они вчера сделали, что сожгли все содержимое шкатулки, и это хотя бы немного ее успокоило. Сейчас она усиленно старалась выбросить из головы мысли о Томасе и Джеке и сосредоточиться на работе.

Легко сказать – выбросить из головы. До сих пор ей удавалось держаться в стороне от бед. Но несколько дней назад беда сама явилась в их дом. Разумеется, Элен понимала причины, приводившие людей в ряды Сопротивления, где они ежедневно рисковали собой. Но она не могла последовать их примеру. Ее задача – работать, выживать, оберегать сестер и постоянно молиться, чтобы вскоре они услышали добрые вести о действиях союзников и чтобы жизнь вернулась в нормальное русло.

Она остановилась поболтать с Клеманом. Тот шел к кафе, постукивая палкой по булыжникам. Из кармана белой рубашки торчала пачка сигарет «Голуаз». Элен уловила едкий запах табачного дыма, окружавший старика.

– Доброе утро, – приветствовал ее Клеман; как и все глуховатые старики, он говорил громче, чем требовалось. – На работу?

– Да. Я еще до полудня загляну к вам и проведаю Габриэль.

– Вот и славно.

Ей нравился этот старик, всегда приветливо улыбавшийся каждому. Его жена Габриэль, почти его ровесница, страдала ишиасом и артритом, из-за чего была часто вынуждена оставаться в постели. Элен навещала ее каждую неделю, помогая справляться с пролежнями.

Простившись с Клеманом, она пошла дальше. Утреннее солнце окрашивало дома в янтарный цвет. В их деревне помимо открытых участков встречались и тенистые уголки, особенно желанные, когда ослепительное летнее солнце жарило так, что начинали плавиться кости. Дух этого места пока еще не был сломлен, хотя война ударила и по нему. На главной площади стояло здание рынка, построенное в XVIII веке. Его крыша держалась на каменных колоннах. Поблизости от врачебного кабинета находился местный муниципалитет, или mairie[15]. Там регистрировали рождения, смерти и браки. На его ступеньках Элен заметила приходского священника, отца Бернара Шарье. Он лишь помахал ей и пошел дальше.

Кондитерская была закрыта, но ее владелица, рыжеватая блондинка средних лет по имени Анжела, отличалась неугомонным характером и любила посплетничать. Сейчас она сидела на складном стуле в дверном проеме магазина. Как говорится, на людей посмотреть и себя показать. Несколько лет назад ее муж умер от инфаркта. С тех пор магазин с полом, выложенным старинной плиткой, сверкающими прилавками, отделанными красным деревом, и висячими светильниками был ее миром. Этому же миру принадлежала толстая кошка Бо, рыжая с белыми полосками. Элен шла по другой стороне улицы и ограничилась приветственным взмахом руки.

Хвала небесам, сегодня все в деревне выглядело достаточно мирно. Никаких эсэсовцев на площади и прилегающих улицах. Вскоре Элен убедилась, что это лишь видимость. У нее замерло сердце, когда она увидела Мари, выбежавшую из боковой двери в халате, не сняв с головы бигуди.

– Слава богу, вы здесь! – воскликнула Мари, страдальчески морщась и заламывая руки. – Эти мерзавцы забрали Уго. Чуть свет приехали на штабной машине. Не солдаты.

– Гестапо?

– Наверное.

Элен заморгала, пытаясь понять смысл случившегося, но в голове безостановочно звучал пронзительный крик. Ей стало трудно дышать. От жуткой новости сдавило грудь. Произошедшее грозило сгубить все, что ей было дорого. Доктор Уго. Как могло случиться, что его арестовали? Она посмотрела на бледную Мари, чьи губы стали почти синими, и не смогла подобрать слов. Боже мой! Она должна быть сильной, иначе какая из нее помощница Мари?

Элен сглотнула, сумела вдохнуть и протянула руки к Мари.

Женщины крепко обнялись.

Уго Маршан был единственным здешним врачом. Едва ли можно было найти человека добрее и щедрее, чем он. То, что он одновременно исполнял обязанности мэра, очень устраивало бойцов Сопротивления. Должность вынуждала его поддерживать вишистский режим, но поддержка была лишь внешней. Он тормозил выполнение распоряжений вишистов везде, где только мог. Однако немцы сменили ему секретаря, поставив некоего Паскаля Жиро, тощего, долговязого человека, чья роль оставалась неясной.

– Что им известно? – спросила Элен.

Мари покачала головой:

– Они забрали его мимеограф. Но Уго пользовался аппаратом только для медицинских целей. Предписания для пациентов и все такое. Как они вообще узнали про мимеограф? Должно быть, этот Паскаль донес. Хотя Уго говорил, что вполне ему доверяет.

Мимеографом называлась недорогая копировальная машина, в которой чернила подавались через трафарет текста, оставляя оттиски на бумаге. Такими устройствами часто пользовались бойцы Сопротивления для печати листовок.

– А его радио?

Приемник Уго был их единственным источником информации. Нацисты лезли из кожи вон, разыскивая приемники и наказывая их владельцев.

– Надежно спрятано, – покачала головой Мари. – Мы по-прежнему можем получать известия по Radio Londres[16].

– Вы думаете, это может быть как-то связано с внезапным появлением Джека?

– А ты ему доверяешь?

– Да, Мари. Вполне. И Джек никак не мог знать о мимеографе.

Элен замолчала. Неужели она подпала под обаяние Джека? Можно ли доверять человеку, которого она знает считаные дни? Ведь были же англичане, работающие на немцев. Возможно, его история о пропавшем напарнике Билле – не более чем выдумка.

– Может, Паскаль видел, как я сажала его в машину после комендантского часа? – предположила Мари.

Элен заставила себя думать, не терять спокойствия и сосредоточиться на фактах.

– Это могло быть совпадением. Я поговорю с Элизой.

– Как быть с кабинетом? – растерянно спросила Мари.

– Пациентов много?

– Пока нет, но думаю, скоро их битком набьется. Дурные вести распространяются быстро.

– Попросите пришедших обождать. Когда я вернусь, начну прием. Те, кому нужен доктор Маршан, пусть придут в другой раз.

Мари согласилась. Элен похлопала ее по плечу:

– Держитесь, Мари. Не теряйте надежды. А сейчас оденьтесь, съешьте что-нибудь, и потом будем решать.

Элен торопливо пошла в сторону кафе сестры, где намеревалась дождаться Элизу. Она отдала бы что угодно, только бы этого не случилось. В присутствии Мари она еще пыталась сдерживать страх, но сейчас он опять стал подниматься изнутри. Как бы ей хотелось вырвать Уго из застенка и надежно спрятать.

Но это была неисполнимая мечта.

В задней части кафе имелась комнатка с отдельным входом. У Элен был ключ. Открыв дверь и войдя, она уселась на единственный удобный стул и стала ждать. Ее сердце болело за доктора Уго с его умными серыми глазами и традиционными перигорскими усами, кончики которых он завивал наверх. Он всегда так элегантно выглядел в своем костюме и неизменной серой фетровой шляпе, а зимой – в темно-синем шерстяном пальто с меховым воротником.

Захлестнутая чувством беспомощности, Элен заставила себя думать о таких женщинах, как Элиза, Мари, как ее подруга Виолетта. Какой путь они прошли от начала Сопротивления до нынешнего времени. Они боролись; им хватило смелости заявить о своих способностях и, преодолев насмешки, сломать стереотип о женской слабости. Некоторые женщины стали активными участницами Сопротивления, целиком посвятив себя борьбе. Они собирали сведения и даже участвовали в диверсионных операциях. Четыре года назад такое казалось немыслимым. Эти женщины воевали не только против гитлеровского нацизма, но и сражались с предрассудками, окружавшими слабый пол. Ограничения, считавшиеся нормой в начале войны, только усугубились вследствие репрессивных мер Петена. Глава вишистских коллаборационистов, этот престарелый маршал с синими глазами-буравчиками жил в роскоши в отеле «Дю-Пар». Он запретил женщинам работать в общественном секторе, запретил разводы, а за аборты нынче полагалась смертная казнь.

Что касается Сопротивления, в других частях Франции его деятельность была более организованной и возглавлялась признанными руководителями. Но здесь маки чувствовали себя более чем вольготно. Дордонь была идеальным местом для партизанской войны. Партизаны были сильны, пока САБ не подавила их волной террора. Сейчас они вновь набирали силу, но сумеют ли они найти способ помочь Уго?

Элен наблюдала, как Элиза распахивает дверь, вкатывает свой велосипед, прислоняет к стене и бросает сумку на стол. Затем она сняла с багажника продуктовую корзину и только тогда, подняв глаза, заметила старшую сестру, сидящую в сумраке помещения.

– Чтоб мне провалиться на месте! Ну ты меня и напугала. Что случилось? Видок у тебя жуткий.

– Ох, Элиза, тут такое дело… Нам всерьез нужна твоя помощь.

– Так что случилось?

Элен прижала ладонь к груди.

– Уго… его забрали, – дрогнувшим голосом произнесла она.

– Когда?

– Сегодня. Рано утром.

Элиза побледнела. Ее глаза округлились от услышанного.

– Боже! Поспешу-ка я за Виктором. Он совсем недавно ушел.

– Может, Лео что-то знает.

Леонар Делакруа, местный полицейский, симпатизировавший Сопротивлению, прослушивал телефонные линии, пытаясь разузнать о планах немцев и передвижении войск. Он предпочитал, чтобы его называли просто Лео. Этот человек сильно отличался от французских gendarmes[17], обычно принимавших сторону маршала Петена. Нынче большинство полицейских превратились в немецких марионеток и вместо СС выполняли всю грязную работу.

– А Виктор?

– У них утром дела. Чем меньше ты знаешь…

– Спрошу у Виолетты, не слышала ли она чего. Может, она виделась с Сюзанной.

Если Элиза по натуре была индивидуалисткой и бунтаркой, Элен предпочитала приспосабливаться к обстоятельствам и действовать скрытно. Сюзанна, добрая подруга Элен и Виолетты, была жилистой блондинкой, принадлежавшей к высшему классу и придерживавшейся идеалистических воззрений. Она жила вдвоем с мужем Анри, французским офицером, метким стрелком. Эсэсовцы его было арестовали, но затем выпустили. Выйдя на свободу, Анри узнал, что его шато превращено в немецкий командный центр и временную тюрьму. Внешне казалось, что он сотрудничает с врагами (его и Сюзанну заставили работать в шато), но Сюзанна вносила свой вклад в дело Сопротивления, передавая подслушанные сведения о пропавших людях и планах немцев.

Возбужденная Элиза взбежала на второй этаж. Наконец-то она будет участвовать в чем-то более серьезном, чем «почтовый ящик» в кафе. Втайне она уже давно на это надеялась, хотя и ничего не говорила Элен. Элиза надела брюки цвета хаки, серую рубашку и темно-зеленую мужскую куртку, которую Флоранс переделала ей по фигуре. Волосы она убрала под кепку.

– Готова, – прошептала она себе и улыбнулась.

Когда она вернулась на кухню, Флоранс уже успела привести туда Томаса. Элен торопливо собирала нехитрый паек в дорогу: воду, сухофрукты и немного печенья, испеченного младшей сестрой. Мужчины вполголоса переговаривались.

Оказавшись на кухне, Томас, которому предварительно завязали глаза, застыл от ужаса. Джек заговорил с ним по-немецки. Флоранс ободряюще похлопывала его по плечу, убеждая не волноваться. Но парень ее не понимал и дрожал, скрючившись в углу. Джек объяснил ему, куда и зачем его поведут, затем повторил по-французски для собравшихся.

– Может, и мне стоит пойти с вами, – добавил Джек и посмотрел на Виктора, успевшего надеть шлем-маску.

– Вы говорите по-немецки. Это плюс. Но трое сопровождающих – многовато. И потом, вы не знаете местности. Если нам вдруг придется рассредоточиться, тогда…

Виктор опустил уголки рта, давая понять, что не несет ответственности за возможные последствия.

– Вы правы, – пошел на попятную Джек. – Я просто подумал…

– А что будет потом? – спросила Флоранс. – В смысле, с Томасом.

– Своевременный вопрос, – усмехнулся Виктор. – Если мы успешно доставим его до места, он пока останется на конспиративной квартире.

Флоранс нахмурилась:

– Но это может растянуться на долгие месяцы. А дальше, когда война закончится?

– А дальше пусть выворачивается как знает. Дезертиров обычно нигде не жалуют.

Элиза покружилась на месте. С волосами, убранными под кепку, она бы вполне сошла за мужчину.

– Я взяла все необходимое. Не будем терять время. Пошли.

– Прошу тебя, будь осторожна, – Элен поцеловала сестру в обе щеки. – И не рискуй.

Элиза запрокинула голову и посмотрела на потолок, избегая пристального взгляда Элен. Виктор уже рассказал ей про свой план. Чем меньше Элен знает, тем меньше будет волноваться. Зачем ей знать, что их план был гораздо опаснее и перемещение Томаса – только его часть? Элен и не подозревала, что сначала они отправятся в Ла-Рок-Гажак – забрать фальшивые аусвайсы у тамошнего жителя, занимавшегося их изготовлением. Затем повернут назад и проделают пятикилометровый путь до укрепленного городка Дом. Там у немцев аванпост, но там они передадут Томаса провожатому, который и поведет парня на конспиративную квартиру. Там же они заберут мотоцикл Виктора, который ремонтировался после аварии, случившейся неподалеку.

Все трое тихо вышли из дому.

Миновав спящий Сент-Сесиль, они направились на запад, стараясь держаться как можно дальше от дороги и проверяя, нет ли за ними хвоста. Поскольку Томас и понятия не имел, откуда его вывели и где он находится сейчас, ему развязали глаза. К счастью для их плана, небо затянули облака, почти скрыв луну. Ночь не была холодной, хотя назвать ее теплой тоже было нельзя. В спокойном состоянии Элизе думалось лучше, но стоило ей разволноваться, как мысли превращались в хаотичный поток. Сейчас она удивлялась собственному спокойствию. Они шли гуськом: Виктор впереди, за ним Томас. Она замыкала процессию. Ночная тишина действовала на нее умиротворяюще. Почти на всем протяжении пути единственным звуком был звук их шагов.

И вдруг Томас встал как вкопанный. Его лицо перекосило от ужаса, а глаза забегали по сторонам. Казалось, он и сам готов сбежать. Элизу захлестнуло раздражение. Неужели этот глупец не понимает, что они рискуют жизнью, пытаясь ему помочь? Если бы вместо нее отправился Джек, он бы сумел вправить мозги этому перетрусившему немцу. Неужели Томас решил, что они собираются его убить? Элиза грубо толкнула парня в спину, и они пошли дальше.

Тихие шаги в ночной темноте. Элиза шла, стараясь ни о чем не думать.

Через какое-то время они достигли Ла-Рок-Гажак, средневековой деревушки, притулившейся под известковыми скалами, на самом берегу реки Дордонь. Здесь тоже было тихо. Поскольку деревня находилась между скалами и рекой, обойти ее не представлялось возможным. Они двинулись по спящей главной улице, стараясь держаться в тени. Не пройдя и двух десятков шагов, Элиза заметила впереди три качающихся силуэта. Кто-то шел им навстречу.

– Прижимаемся к стене, – прошипел Виктор. – Немецкие солдаты.

Те шли, болтая и смеясь, но потом один стал озабоченно чесать в затылке, всматриваясь в темноту. Комендантский час начался уже давным-давно, хотя солдат это не касалось.

– Эй! – крикнул солдат. – Кто там ходит?

По голосу его Элиза поняла, что он пьян.

Ситуация вовсе не была безвыходной. Нужно поскорее убраться с узкой главной улицы, тянущейся вдоль реки, а затем бежать по верхним улицам до конца деревни. Но как туда выберешься? Дома стояли впритык, через дворы не пробежишь.

Томас заскулил, явно опасаясь, что его сейчас застрелят на месте.

– Тише ты, – прошипела ему Элиза.

Она попятилась назад, указав на боковую улочку, оставшуюся за спиной.

– Halt! – раздалось спереди. – Nicht bewegen! Halt![20]

Они прижались спинами к стене. Виктор схватил Элизу за руку. Она потащила за собой Томаса. Они вывернули на темную, мощенную камнем улочку, чьи дома жались друг к другу под нависающими скалами. Улочка шла вверх. Поскорее бы подняться и выбраться за пределы деревни. Вскоре раздался выстрел. Виктор и Элиза побежали вверх по склону, Томас за ними. Элиза не знала дороги и целиком полагалась на Виктора. Где-то на полпути он свернул на другую улочку. Элиза – следом. Виктор поворачивал то влево, то вправо, прекрасно ориентируясь в темноте. Вскоре он остановился и, тяжело дыша, втащил Элизу в нишу, вырубленную в каменной стене.

– Черт побери, а где Томас? – спросила Элиза, озираясь по сторонам.

– Я думал, он бежит за нами.

Послышался второй выстрел. Затем крик, больше похожий на вопль. И снова выстрел.

– Боже мой! – прошептала Элиза. – Неужели он решил себя выдать? – Ее сердце билось на пределе. – Это было… Думаешь, он мертв?

– Почти уверен, – угрюмо ответил Виктор. – Он же не в форме. Солдатам и в голову не пришло, что он немец. Кого они ожидали увидеть? Само собой, партизана, решившего нарушить комендантский час. Всякий бегущий для них партизан.

– А если его не убили? Что, если он расскажет солдатам про нас?

– Говори потише. Нет, Элиза, он мертв.

– Но полной уверенности нет. Вдруг он им что-то крикнул по-немецки, а выстрелы были всего лишь предупреждением?

– Мы бы услышали слова. А так мы слышали крик. Точнее, вопль в промежутке между двумя выстрелами. Говорю тебе, он мертв. Забудь ты про этого Томаса.

– Как ты думаешь, они видели, что нас трое?

В этот момент по камням нижних улочек застучали сапоги.

– Идем дальше, – прошептал Виктор. – Я знаю, куда идти. Будем надеяться, что они этого не знают.

Он потащил Элизу по совсем узкому переулку, ведущему к подножию скалы. В самом конце она оступилась и упала. Камешки, задетые ее коленями, шумно покатились вниз по переулку. Сердце Элизы тревожно заколотилось.

– Черт! Как по-твоему, они слышали?

Оба замерли, слушая крики внизу.

– Они слышали, – сказал Виктор, приложив палец к губам.

Теперь он шел впереди. Ступеньками служили борозды, проделанные в скале. Эта опасная лестница вела к крепости троглодитов, как называли систему пещер, вырубленных в здешних скалах.

– Сооружены в двенадцатом веке для противостояния захватчикам с севера Франции, – тихо сказал Виктор. – Поторапливайся.

– Я не хуже тебя знаю историю нашей страны! – возмутилась Элиза. – Будем надеяться, что пещеры уберегут нас от нынешних захватчиков.

Они лезли между гнездами ласточек-береговушек и стрижей.

– Сюда, – пройдя еще немного, сказал Виктор.

Элизе вдруг стало страшно. Никакой опоры под ногами – того и гляди сорвешься. А внизу – вооруженные пьяные нацисты.

– Я ничего не вижу, – сердито заявила она.

Виктор спустился и протянул ей руку:

– Тише. Осталось совсем немного. В темноте немцам ни за что нас не найти.

– А ты откуда знаешь про это место?

– Из времен своей растраченной юности, – тихо засмеялся Виктор.

В пещере было сухо. В ноздри ударило зловоние. Должно быть, запах разлагающихся мертвых птиц или каких-нибудь животных. И тем не менее Элиза ликовала. Они сумели перехитрить солдат.

– Мы же были на волосок от гибели, – сказала она, удивляясь звуку собственного голоса.

– Зато неплохо развлеклись, – добавил Виктор.

Элиза была возбуждена. Она наслаждалась пережитым приключением, хотя где-то на задворках сознания маячила мысль о бедняге Томасе, который наверняка мертв. Но если уж на то пошло, он немец, и они сделали все, что в их силах, чтобы ему помочь. Борьбу с врагами они считали своим долгом и делом чести. И в то же время Элиза сознавала: им обоим нравилось возбуждение опасности. Разыскав подходящий выступ, она села и достала из мешка бутылку с водой. Сделав несколько глотков, Элиза протянула бутылку Виктору. Он устроился рядом, обнял ее за плечи и притянул к себе.

– А если серьезно, чем ты тут занимался?

– Обычными ребячьими делами. Ты же знаешь, что привлекает мальчишек. Обстановка дома была так себе, и я часто сбегал от взрослых ссор сюда.

– И что, никогда не водил сюда девчонок?

– Те, с кем я был знаком, ни за что не согласились бы испачкать свои нарядные белые платьица или оцарапать руки, карабкаясь по скале. Ты не такая. Быстро откликаешься, не боишься рискнуть. Мне это очень нравится.

– Меня в семье всегда называли мальчишкой-сорванцом, – улыбнулась Элиза. – Вечно в царапинах, вечно в какую-нибудь драку влезу. «У юной леди не бывает ссадин на коленках, – без конца твердила мне мать. – Юная леди не ввязывается в драку, будто уличный оборванец».

Виктор засмеялся и поцеловал ее в щеку:

– А мне очень нравится этот уличный оборванец. Теперь давай попытаемся уснуть.

– Но нам нужно попасть в Дом.

– Утром мы прямиком отправимся на конспиративную квартиру, а через пару дней, на обратном пути, заглянем в Дом.

Тишину пещеры нарушили взрывы где-то вдали. Виктор и Элиза переглянулись.

– Сегодняшние засады удались, – сказал он.

Прошло еще несколько минут.

– Наверное, мне стоит вернуться домой и предупредить сестер.

– О чем?

– Если Томас остался жив, он расскажет немцам о нашем доме, о том, как мы прятали его на чердаке, о Джеке и вообще обо всем.

– Вот уж не думал, что ты такая паникерша.

– Нет, я не паникерша. Я просто тревожусь за сестер. Но… если Томас мертв, от этого тоже мне как-то не по себе. Скажешь, тебя это не шокирует?

– Тебе нужно перестать думать о нем и о сестрах. В любом случае сейчас выбираться из пещеры опасно. Немецкие солдаты все еще могут нас искать.

Однако все мысли Элизы были о страшных последствиях, грозящих сестрам. Если Томас жив, что тогда?

– Ты продолжаешь думать, – упрекнул ее Виктор. – Тебе нужно отдохнуть.

– Прости.

Элен уткнулась ему в шею, наслаждаясь его близостью и запахом – настоящим, как ей казалось, мужским запахом. От Виктора пахло дымом и потом. Эти запахи вовсе не были ей неприятны. Через какое-то время, когда деревня внизу окончательно угомонилась, а ночное небо стало еще темнее, сердце Элизы вернулось к привычному спокойному ритму.

– Они бросили нас искать? – спросила она.

– Думаю, да.

Элиза посмотрела на беззвездное, чернильного цвета небо и закрыла свои уставшие, воспаленные от пыли глаза.

Той же ночью Элен неожиданно проснулась, и у нее мгновенно свело живот. Она вслушивалась в темноту и вдруг различила отдаленный гул. Гром? Нет. Это что-то взорвалось. Вскоре прозвучал второй взрыв, намного громче первого. Элен он показался оглушающе громким. «Не иначе как Гадес напомнил о себе», – подумала она. А потом и трехглавый Цербер зарычал – страж у врат ада. Чрево мира лопалось по швам, покрываясь трещинами, и люди проваливались в эти трещины, не подозревая, какая участь им уготована. Быть избитым, убитым или похищенным – все зависело от того, как лягут кости судьбы.

Мысли неслись потоком, наскакивая друг на друга. Элен могла лишь молиться, чтобы она и сестры остались живы. Протянув руку, она включила ночник и оглядела комнату. Свет. Слава богу, у них есть электричество. Знакомая обстановка, где каждая вещь находилась на своем месте, отвлекла ее от жутких мыслей. Вот ее книги, туалетные принадлежности, серебряная щетка для волос и ручное зеркало в такой же оправе. Ее картины на стене. Элен села, прижимая к груди подушку.

Вскоре в комнату вбежала бледная Флоранс и забралась к ней в постель. Волосы младшей сестры разметались по плечам, упали на лицо.

– Элиза вернулась? – спросила Элен.

– Я проверяла. Еще нет. Но она и не должна вернуться так скоро.

– Ты права.

Элен закусила губу, удерживая слезы.

– Что с тобой?

Элен отогнала слезы и тряхнула головой:

– Все в порядке. Конечно, Элиза и не могла вернуться так рано.

– Мне страшно, – дрожа, призналась Флоранс.

– И мне тоже, дорогая. – Элен обняла сестру за плечи и притянула к себе.

В дверь постучали. Сестры, чьи нервы находились на пределе, вздрогнули от неожиданности. Обе молчали. Дверь приоткрылась, и в нее просунулась голова Джека. В руке он держал масляную лампу.

– Как вы тут?

Элен смотрела на его длинную тень, протянувшуюся по полу почти до самой кровати.

– Вам лучше вернуться на чердак, – сказала она Джеку. – Так безопаснее и для вас, и для нас.

Джек вздохнул. Едва Элиза и Виктор увели Томаса, англичанина сразу же переместили на чердак. Чувствовалось, переезд был ему совсем не по нраву.

– Хотите еще одно одеяло? – предложила Элен. – Конечно, если вам холодно.

Джек изобразил притворное отчаяние, затем фривольно ей подмигнул:

– Холодно и одиноко. У вас не найдется местечко для такого малыша, как я?

– Очень смешно.

Элен выбралась из постели и протопала в коридор – туда, где в высоком шкафу хранилось постельное белье. Взявшись за ручку дверцы, она почувствовала на плече руку Джека. Тепло от его ладони разлилось по всему телу. Теплое дыхание согревало ей шею. Ей отчаянно захотелось прижаться к нему, позволить себя обнять и ощутить успокоительное присутствие мужчины, как это было когда-то рядом с Жюльеном. Но вместо этого Элен резко отстранилась.

– Вот. – Она быстро открыла шкаф и сунула ему в руки старое одеяло, стараясь не показывать, что вся дрожит.

– Что-то не так? – спросил Джек.

Элен покачала головой и опустила глаза.

– Просто у меня нервы на пределе, – ответила она и поспешила обратно в комнату.

Вернувшись в постель, Элен думала о Джеке. Потом ее мысли переместились на то, чем занимались Виктор, Элиза и другие партизаны. Какими грозными противниками они стали для немцев. И все равно она кусала ногти, а тревога за Элизу червем прогрызала живот. После того как местные евреи бежали или были схвачены и увезены неведомо куда, оккупационные власти и их сообщники переключились на охоту за партизанами-коммунистами. Особенно в этом усердствовала Milice, как теперь называли французскую полицию. Они допрашивали родственников подозреваемых, хватали и пытали друзей и знакомых, вели неусыпное наблюдение и просачивались в партизанские группы.

Milice была повсюду. Возникнув как военизированная структура правительства Виши, к концу 1943 года она стала общенациональной военной силой, специализирующейся на поимке и пытках résistantes[21]. Они были даже опаснее немцев, поскольку превосходно знали местность и местные особенности. Сама их форма наводила ужас: черные куртки и брюки, черные береты и высокие черные сапоги. Молодчики из Milice отличались безжалостностью. Их боялись повсюду. К счастью, партизаны вновь набирали силу. И они тоже прекрасно знали окрестные леса и долины, внезапно появляясь и так же внезапно исчезая. Нынче многие жители Сент-Сесиль были на стороне Сопротивления. Бóльшая часть Перигора – тоже, хотя всегда находились и противники. К тому же само Сопротивление не было однородным. Туда входили разные фракции. Самой крупной в здешних местах была FTP – фракция бойцов-коммунистов. Следом за ними шли маки, возглавляемые Виктором. Были и другие группы, включая и те, что поддерживали Шарля де Голля – руководителя «Сражающейся Франции», чья штаб-квартира находилась в Лондоне. Несмотря на внутренние разногласия, все фракции и группы объединяла борьба против фашизма.

Элен не спалось. Близился рассвет. Вдали прогремело еще несколько взрывов, за которыми последовали автоматные очереди. Слушая ровное дыхание Флоранс, Элен радовалась, что сестра сумела заснуть.

Она думала о том, как война изменила жизнь каждой из них, и молила Бога, чтобы Уго не пострадал. До войны Виши был просто курортным городком в сердце Центрального массива. Обосновавшееся там коллаборационистское французское правительство поначалу имело немало сторонников. «Поддерживать маршала Петена – наш долг». Этот лозунг звучал на улицах и в кафе. Помнится, тогда и она считала такую позицию разумной и правильной.

Когда же она поняла, что вишистское правительство не поддержало сопротивляющуюся Англию и хотело всего-навсего выйти из войны, это потрясло ее до глубины души. Элен поняла: Петену и его свите наплевать на Англию; они не верили, что Англия преуспеет там, где проиграли они. После этого она полностью пересмотрела свои взгляды и перестала поддерживать режим Виши и самого Петена.

С тех пор, прибираясь в доме, Элен неизменно напевала «Англия будет всегда» – патриотическую песню, появившуюся летом 1939 года и ставшую очень популярной. Это поддерживало ее душевные силы. Элен ужасало то, с какой легкостью Франция оказалась во власти англофобии и антисемитизма. Вот еще одно доказательство порочности политики Виши. Если до этого расовые предубеждения против евреев более или менее сдерживались или подавлялись, ненависть в людских сердцах никуда не делась.

Французская и немецкая пропаганда умело делала свое дело. Достаточно было нескольких инцидентов в разных частях страны, чтобы все сдерживаемое и подавляемое выплеснулось наружу. Евреев объявили злыми, вселяющими страх. Отныне на них требовалось доносить. И на них доносили, причем даже их соседи-французы и так называемые друзья. Поднималось самое худшее, что было в человеческой природе, и Элен испытывала стыд за свою страну. Но постепенно у людей начали открываться глаза, и по мере успехов сил Сопротивления настроение в обществе менялось. Началось это с молодежи. Более искренние и динамичные, не задавленные осторожностью и страхом старших поколений, многие молодые люди примкнули к партизанам. Иные из них нынче руководили партизанскими отрядами.

Элен ворочалась в постели. Ей отчаянно хотелось заснуть, но мешали мысли, которые вновь вернулись к Джеку. Он не имел права подробно рассказывать о себе, но Элиза считала, что он будет поддерживать связь с маки и другими разведчиками УСО, координируя диверсии на путях сообщения, в особенности на железных дорогах. Иными словами, ко времени подхода союзников Дордонь должна стать для немецкой армии непроходимой.

Элен хотелось, чтобы Джек подольше задержался в их доме. Ее желание простиралось и дальше. Она мечтала о близости с ним, желая получить от него все, что женщина может получить от мужчины. Но такое невозможно. Вскоре он покинет их дом. И она наверняка больше его не увидит. Свое влечение нужно запихнуть подальше.

На рассвете, когда Элен едва забылась тревожным сном, ее разбудил настойчивый стук во входную дверь. По двери буквально барабанили. Боже, неужели Элизу схватили?! От страха за сестру у Элен бешено заколотилось сердце. Взяв халат, она выскочила в коридор. Прежде чем спуститься, она взглянула на чердачный люк: тот был приоткрыт. Элен велела Джеку немедленно закрыть люк, залезть в сундук и замаскироваться одеялами.

Из комнаты выскочила заспанная Флоранс:

– Что случилось? Неужели беда с Элизой?

– Оставайся здесь. Я спущусь и узнаю.

Сбежав по лестнице и открыв дверь, она увидела Мари.

– К нам в клинику привезли раненых, – изменившимся от страха голосом сообщила Мари. – Ты нужна там, и чем скорее, тем лучше.

– Ночью я слышала взрывы. – Элен сжала руку Мари. – Обождите здесь. Я сейчас оденусь.

Она побежала наверх и, торопливо одеваясь, рассказала Флоранс о случившемся.

На всем пути к врачебному кабинету в воздухе ощущался едкий запах дыма. Мари шепотом сообщила, что партизаны взорвали мост через один из притоков в долине реки Сеу, предварительно ослабив опору моста. Когда два грузовика с немецкими солдатами попытались пересечь мост, он обвалился, и машины полетели в реку. Но еще до взрыва часть солдат спрыгнула с грузовиков.

– Но я слышала много взрывов, – сказала Элен.

– Те были на оружейном складе. Партизаны намеренно их устроили, чтобы заставить немецкий конвой отправиться на место взрыва и пересечь мост.

Входная дверь кабинета была открыта настежь. Вокруг собралась небольшая толпа. Элен промчалась по коридору в примыкающее здание, служившее Уго больничным стационаром. Поначалу она не понимала, кого привезли – немцев или французов. Но все, чьи голоса она слышала, говорили по-немецки. Элен осмотрела шестерых пострадавших, густо покрытых кровью. Чудо, что никто не погиб. Она попросила Мари принести одеяла, а сама сосредоточилась на раненом капитане. Тому срочно требовалась помощь врача.

Позвав Мари, Элен обрисовала положение. Нужно, чтобы кто-нибудь из солдат, толпящихся у входа, как можно скорее отправился в шато и привез Уго.

– Пусть скажет своим командирам, что капитан истекает кровью. Если доктор не окажет ему срочную помощь, он умрет.

Послышался стрекот мотоцикла, помчавшегося в шато. Элен делала все, что в ее силах, чтобы остановить кровь, а ее сердце билось так, что ударяло в ребра. Желая вызволить Уго, она намеренно преувеличила опасность кровопотери, однако сейчас капитан терял не только кровь, но и сознание. Она обхватила его лицо.

– Не отключайтесь, – приказала она. – Оставайтесь со мной!

Его веки дрогнули. Мутные голубые глаза уставились на Элен.

– Все в порядке, – добавила она. – Я вам помогу. Я уже послала за врачом.

Одной рукой Элен отвела ему волосы со лба, другой плотно прижала салфетку к ране, чтобы сдерживать вытекавшую кровь. Казалось бы, какое ей дело до жизни немца и к тому же нациста? Но сейчас она была медсестрой, оказывающей помощь пациенту. И потом, если бы атака партизан закончилось гибелью хотя бы одного солдата, местные жители испытали бы на себе все ужасы возмездия. А оно было бы скорым и жестоким. Еще в 1941 году фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник штаба верховного командования вермахта, издал приказ: за каждого убитого немецкого солдата казнить от пятидесяти до ста коммунистов. Приказ этот вызвал волну протестов, когда выяснилось, что многие казненные вообще не были коммунистами. Убийство солдата не на поле сражение – это злодеяние, но оно не должно влечь за собой столь чудовищные ответные меры. Так считали все в окружении Элен. Оставалось лишь гадать, связаны ли руки у вишистского правительства, или же, наоборот, администрация Петена активно участвовала в этих жутких репрессиях. В дальнейшем приказ был пересмотрен в сторону уменьшения числа ответных жертв. Теперь казнили только десятерых, но и это ужасало.

Моля Бога, чтобы в шато откликнулись на ее просьбу и побыстрее вернули Уго, Элен продолжала успокаивать немецкого капитана, постоянно терявшего сознание. В ход шли все известные ей способы: нюхательная соль, похлопывание по щекам и, конечно же, разговор. Шепотом она твердила, что с ним все будет хорошо. Привычную тишину маленькой больницы нарушали стоны других раненых, хотя Элен чувствовала: большинство их ранений не представляли угрозы для жизни.

Увидев вошедшего Уго, она облегченно вздохнула и вскочила на ноги, но тут же замерла, заметив, в каком он состоянии. Перепачканное лицо, спутанные волосы, синие круги под глазами – все говорило о том, что он измотан физически и морально. Элен была не в силах скрыть отчаяние. Но Уго лишь прищурил глаза, предостерегая ее от вопросов:

– Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Я просто устал, и только.

Элен не поверила, но вняла предостережению.

Уго, не мешкая, подошел к раненому капитану:

– Это и есть пациент, нуждающийся в срочной помощи?

Целый час Уго занимался только капитаном. Он остановил кровотечение, промыл рану и наложил швы. Затем ввел немцу морфий и решил оставить капитана в больнице, а не везти по ухабистой дороге в Сарла. Элен стала возражать, говоря, что в тамошней больнице условия лучше, однако Уго поднял руку, прервав ее возражения.

– Я пока не уверен, выживет ли он вообще, – тихо сказал ей доктор.

Элен вызвалась дежурить у койки капитана, пока Уго занимается другими ранеными. Нужно принять неизбежное: вчерашние действия партизан не останутся без возмездия, но если капитан выживет, карательные меры будут менее жестокими. Деятельность партизан всегда была обоюдоострым мечом, и операции вблизи родных мест не столько восхищали, сколько пугали население.

Воспользовавшись паузой, Элен вновь попыталась расспросить Уго, но врач лишь покачал головой. Изможденное лицо и горестные серые глаза были красноречивее слов. Его состояние передалось Элен. Желая его утешить, она протянула руку, и Уго крепко ее сжал. Несколько секунд они пристально смотрели друг на друга. Элен была в полной растерянности, не зная, как его поддержать. К концу дня состояние раненого капитана все еще внушало опасения. Уго попытался отправить Элен домой. Она стала возражать. Он повторил свое требование.

– Уго, послушайте. Вам нужно выспаться, – сказала она, глядя в его воспаленные, покрасневшие глаза.

– Мы с Мари управимся вдвоем. Иди домой.

– Я хочу остаться.

Оба замолчали. Молчание было долгим и тягостным. Элен колебалась. Ей по-прежнему хотелось остаться, хотя интуитивно она чувствовала: Уго сказал ей не все. Когда он заговорил снова, его голос звучал предельно серьезно. Она не помнила, чтобы он говорил таким голосом.

– Элен, если я не спасу капитана, они казнят Мари. Я должен заниматься этим один.

Элен тихо вскрикнула:

– Тем более… я должна остаться. Разве не так?

– Нет. Я все сказал.

Она бы охотно осталась ему помогать, но усталость беспокойного дня взяла свое. Когда Уго практически вытолкал ее за дверь, Элен сдалась и пошла домой, ощущая боль в груди и тяжесть на сердце.

Через полчаса Элен была уже дома. Поднявшись на чердак, она уселась по-турецки рядом с Джеком. Со слезами на глазах она рассказала англичанину о ситуации в клинике и о том, что грозит Уго, если он не сумеет спасти жизнь капитана.

– Вам нужно чем-то отвлечься от тягостных мыслей, – сказал Джек.

– Не знаю чем. Сейчас я могу думать только об Уго и о Мари. Мне делается дурно при мысли, что с ними будет. – Она стиснула зубы и сжала кулаки. – Ну почему Элиза и Виктор никогда не думают о последствиях?

Она чувствовала, с каким вниманием Джек смотрит на нее, и вновь ощутила некую искру, проскочившую между ними. Как это назвать? Состраданием? Сопереживанием? Непроизнесенные слова рвались, но не могли прорваться наружу. Джек не отводил глаз, подмечал все в ее состоянии, и под его пристальным взглядом защитные барьеры, возведенные Элен, зашатались.

– Элен, это война, – наконец сказал он и отставил масляную лампу, мешавшую ему подвинуться.

– Я тревожусь не только за сестру. Меня пугают ответные карательные меры немцев.

Теперь лицо Джека скрывалось в сумраке. Элен было не угадать, о чем он думает, и это ее смущало. Она видела лишь блеск его глаз и не знала, видны ли ему ее глаза и лицо.

– Так будет лучше, – сказала она, переставив лампу на ящик.

– Чем я могу вам помочь? – спросил Джек.

– Не знаю. Хочется сохранить присутствие духа, но иногда… – Не договорив, она покачала головой.

– Знаю.

– Эти нескончаемые опасности. Я жажду нормальной жизни. Я так тревожусь за безопасность дорогих мне людей, что ощущаю физическую боль. Вот здесь. – Она прижала ладонь к груди, глотнула воздуха и протяжно вздохнула. – И настроение у меня совсем паршивое.

– Ничего удивительного, если сознавать, какая опасность нависла над врачом и его женой. Они же ваши друзья.

Элен закусила губу, удерживая слезы. Ей не хотелось расплакаться перед Джеком.

– Уго я обязана всем, – сказала она, чувствуя, как слова застревают в горле. – И Мари тоже.

– В любом случае, когда мы не знаем, что принесет завтрашний день, невольно ощущаешь собственное бессилие.

– Но вы-то не чувствуете себя бессильным.

– Еще как чувствую, – усмехнулся Джек. – И сражаюсь с этим ощущением.

– Как?

Джек прищурился и ненадолго погрузился в раздумье, после чего вдруг улыбнулся и спросил:

– У вас найдется колода карт?

– Конечно. Сейчас принесу.

Когда Элен разыскала карты и принесла на чердак, Джек успел разложить свою колоду.

– Игра называется «Вертикальный взлет», – сказал он. – Она имитирует воздушное сражение. Вам нужно атаковать самолет противника.

Элен старалась изо всех сил, но ее умение играть в карты оставляло желать лучшего. Несмотря на постоянные подсказки Джека, она теряла самолет за самолетом.

– Попробую еще раз, – сказала она.

Кончилось тем, что оба крепились, чтобы не засмеяться над ее неумелыми ходами. Когда Джек улыбался, его лицо становилось особо притягательным; менялись черты лица, а глаза вспыхивали. Элен испытала мгновение счастья и напомнила себе, что даже в самые худшие времена выдаются минуты безмятежного покоя.

– Рад, что вы не летаете на наших самолетах, – признался Джек.

– Меня больше привлекает складывание головоломок.

– Вот оно что, – улыбнулся он. – Совсем как мою мать.

– Я похожа на вашу мать? – удивилась Элен.

– Возможно. Вы заботитесь обо всех. Моя старая ма всегда так делала.

– Делала?

Элен не знала, стоит ли спрашивать.

Он покачал головой.

– Простите.

– Печальная неизбежность. Хотя я постоянно вспоминаю о ней.

– Вспоминаете, как она заботилась о вас?

– Да.

– Спасибо, что отвлекли меня от мыслей, – сказала Элен и вдруг почувствовала себя виноватой за эти минуты отдыха.

Он поцеловал ей руку, пощекотав кожу усами:

– Всегда готов помочь.

– Вы мне так и не рассказали, чем занимались во Франции в прошлый раз.

– Я был здесь в конце прошлого года и захватил начало этого. Холода стояли просто зверские. Как вам известно, авиация союзников постоянно бомбила французские железные дороги. Операция называлась «План перевозок» и ставила своей целью разрушение узловых станций, чтобы отсрочить, замедлить и помешать передвижению немецких войск по Франции. Вот так.

– Мы слышали об этом по Radio Londres.

– Вряд ли вы знаете, что высшие авиационные чины противились этой операции. У нас это Харрис из Командования бомбардировочной авиации, в американских ВВС Спаатс. Черчилль тоже возражал, в основном из-за жертв среди гражданского населения. Однако Эйзенхауэр и президент Рузвельт сломили сопротивление их всех.

– А теперь?

– Как я уже говорил, меня забросили для подготовки операций и еще для связи с группами Сопротивления. – Он помолчал. – Рассказывать о том, что, где и когда, я, конечно же, не могу. Полагаю, здешнее население знает, чем занимается Сопротивление, а немцы отнюдь не дураки. Сам факт знакомства со мной может повлечь ваш арест и пытки.

– Возможно. Но сейчас я не хочу об этом думать.

– Понимаю.

– Значит, до высадки союзников осталось совсем немного?

– Да. Но я также думаю, что нас еще ждут интенсивные бомбардировки.

– Даже не верится, что однажды все это закончится. – Элен вздохнула и передвинулась. – Простите, у меня ноги сводит от долгого сидения. Нужно подвигаться. Схожу вниз, посмотрю, не приготовила ли Флоранс чего-нибудь пожевать.

– Флоранс – замечательная девушка.

Элен тепло улыбнулась:

– Да, она удивительное создание. Даже не представляю, как бы мы выжили без нее.

Джек наклонил голову и весело посмотрел на Элен:

– Что-то мне подсказывает, что вы нашли бы способ.

– Может, и нашли бы, но мы бы жутко отощали. Я и в довоенное время готовила скверно. А Флоранс у нас кулинарный гений, даже когда в ее распоряжении лишь репа и топинамбур. – Элен похлопала себя по животу. – И наши животы от такой пищи раздуваются сильнее, чем раньше.

– Спасибо за предупреждение, – засмеялся Джек.

Спустившись на кухню, Элен увидела Флоранс, что-то бормочущую себе под нос.

– Что случилось? – спросила Элен.

– Ничего. Жаль, что нет ни крошки Roquefor или Fourme d’Ambert[22]. Они бы придали пикантный вкус.

– Значит, сегодня мы отдыхаем от тушеной репы?

– Сегодня у нас картофельный суп с брокколи.

Взяв перечную мельницу, Флоранс покрутила ручку над кастрюлей с супом, после чего сняла ее с плиты.

– Элиза так и не появлялась? – спросила Элен, стараясь говорить спокойно.

Флоранс покачала головой. Некоторое время сестры смотрели друг на друга.

– Ты не отнесешь Джеку тарелку супа? – предложила Элен, поменяв тему.

– А можно? Я с удовольствием. Замечательный мужчина. Такой обаятельный.

– Говоришь, обаятельный? Я не замечала.

– Еще как замечала! – усмехнулась Флоранс. – Мы все заметили. Даже Элиза, которая обычно не видит никого, кроме Виктора. По мне, так Виктор слишком напористый. А вот Джек… У него такой дружелюбный взгляд. Мне нравится.

Услышанное несколько удивило Элен. Она даже нахмурилась:

– А как тот парень, с которым ты встречалась?

Флоранс поморщилась, но быстро взяла себя в руки.

– Ты про Энцо спрашиваешь? Я с ним не встречалась. Слабый он из-за полиомиелита. Отпор дать не может. Над ним смеются. Я его просто пожалела. Прогулялась с ним пару раз, так он теперь не оставляет меня в покое. Наверное, ты видела, как он топчется у наших ворот.

– Тебе это мешает? Я могу с ним поговорить.

– Я и сама справлюсь. Рано или поздно он поймет намек.

– Так тот высокий парень с курчавыми каштановыми волосами и есть Энцо? Я не ошиблась?

– Он самый. Курчавые волосы. Смазливый, но умом не отличается… Ладно, понесу-ка я суп. – Флоранс налила суп в миску с ручками. – Надеюсь, не расплещу. Наливай себе.

– Напомни Джеку, чтобы не очень ходил по чердаку. Там половицы скрипят.

Элен уселась за стол. Перед мысленным взором замелькали картины, которые она предпочла бы не видеть. Она изо всех сил гнала ужас, охвативший ее сердце.

– У Уго и Мари все будет хорошо, – шепотом твердила себе она. – У них все будет хорошо.

А у Элизы? Глаза Элен обожгло. Закрыв их, она принялась тереть веки. И у Элизы тоже все будет хорошо. Она благополучно вернется.

Элен подумала о словах Флоранс. Элен и в голову не приходило, что младшая сестра тоже может залипнуть на Джека. Она по привычке считала Флоранс ребенком, а та уже давно не ребенок. Флоранс незаметно превратилась в красивую молодую женщину.

Ночью Флоранс никак не могла уснуть. Мешало острое чувство вины. Это ведь она настояла, чтобы Томаса спрятали в их доме, и тем самым вынудила сестер рисковать. Беспокойство не улеглось в ней и сейчас, когда она одна бродила по лесу, не находя утешения. В детстве сестры часто не брали ее в свои игры, и тогда желанным спутником для нее становилось воображение. Ее волшебный внутренний мир служил утешением и дарил радость, однако сейчас туда все настойчивее вламывалась реальность. Долго ли еще она сможет сохранять веру в доброту мира, когда вокруг творится столько зла? Раненые солдаты, ночные взрывы, Элиза, которая принимала все большее участие в делах Сопротивления и которая до сих пор не вернулась. Флоранс уже не знала, что и думать.

Но хорошее и плохое есть в каждом человеке. Нацисты были причиной стольких бед. Они запугивали местных жителей, заставляя подчиняться, однако внешнее подчинение еще не означало, что все с ними соглашались. Флоранс свернула с дорожки и пошла вдоль луга, где по краю росли белесые кусты молочая, затем двинулась через высокую траву к полянке для пикников. Сегодня в лесу стояла какая-то особенная тишина, нарушаемая лишь ее шагами и легким шелестом листвы на ветру. С тех пор как они здесь поселились, Флоранс полюбила это пятнистое пространство в самом сердце леса; особенно летом, когда в жару оно дарило прохладу. Но даже зимой, когда холод сковывал землю, а под ногами хрустели покрытые инеем травы, полянка восстанавливала ей силы. Флоранс ощущала, что слышит духов деревьев. Она стала вслушиваться, но ничего не услышала. Флоранс сделала вторую попытку, и снова неудача. Это ее опечалило. С началом войны слишком многое ушло. И вдруг где-то закуковала одинокая кукушка. Флоранс огляделась по сторонам. А лес, тоже услышав кукование, стал отвечать. Заскрипели и затрещали ветви, еще громче зашелестели травы, с ветки на ветку запорхали дятлы и дрозды. Флоранс подняла голову и подставила лицо солнцу, льющемуся в просветы между листвой. Она негромко запела, глядя себе под ноги, стараясь не наступать на цветы; в особенности на розово-пурпурные дикие орхидеи, росшие только в глубине леса. Разум и тело Флоранс немного расслабились, и внутри появился небольшой пузырь счастья. Раскинув руки, Флоранс закружилась на месте. Так продолжалось, пока не закружилась голова, и ее начало качать. Тогда-то она и увидела молодого человека, наблюдавшего за ней из-под деревьев.

– Антон? Вот уж не ожидала снова вас увидеть.

– Здравствуйте, Флоранс. – Он подошел к ней и протянул руку, помогая ей удержаться на ногах. – Решил вот прогуляться.

Интересно, много ли он знал о жизни ее и сестер? Флоранс стало зябко от страха. Нет, Антон никак не мог знать про Томаса и Джека.

Но парень смотрел в сторону. Наверное, и ему хватало своих сложностей. Шумно сглотнув, Антон вновь повернул голову к Флоранс:

– Я знаю, времена сейчас трудные.

– Трудные? – усмехнулась она. – Это еще мягко сказано.

Он провел ладонью по своим коротким светлым волосам. Вид у него был крайне смущенный.

– Простите меня, пожалуйста. Я сказал не подумав. Видите ли, я имел в виду… словом, когда мы случайно встретились опять… может, вы составите мне компанию на прогулке к реке?

– Вы предлагаете дружить, невзирая на войну?

Антон посмотрел на нее ясными синими глазами и молча кивнул. Оценив его скромность и искренность, Флоранс согласилась.

Он так по-детски обрадовался, что этот молчаливый ответ согрел ей сердце.

– Вы даже не представляете, как я счастлив. Спасибо. – Он поднял с травы рюкзак. – Я захватил пиво и багет.

– С сыром?

– Конечно.

– Как же вы успели так хорошо узнать мои вкусы… Антон? – помолчав, спросила она.

– Да, Флоранс.

– Сколько вам лет? Вначале вы мне показались старше. А сейчас я думаю, мы с вами ровесники.

– Мне двадцать.

– В таком случае я на два года старше вас, – улыбнулась Флоранс.

– Это имеет значение?

– Нет, конечно. Значит, мы друзья?

Чувствовалось, Антон обрадовался. Его щеки слегка покраснели. Через несколько минут выражение его лица стало предельно серьезным.

– Я хочу извиниться.

– Вы уже извинялись.

– Нет. Я хочу… – Он подыскивал слова, глядя то себе под ноги, то вверх. Наконец его взгляд остановился на Флоранс. – Я хочу извиниться за то, что мои соотечественники сделали и делают с вашей страной.

– Ох, Антон, – только и могла произнести она, закусывая губу.

– Я оказался здесь не по собственному выбору. Поскольку помимо родного немецкого я хорошо владею французским и английским, военное начальство решило, что я им полезнее как переводчик. Я вовсе не трус, но я бы не смог взять в руки оружие и воевать за Рейх. Надеюсь, вы это оцените.

– Я вас понимаю.

Они ненадолго замолчали.

– Вы живете с сестрами? – спросил Антон.

– Откуда вы знаете?

– Вы мне говорили в нашу первую встречу. Правда, не сказали, сколько у вас сестер. Мне представляется, у вас их целый выводок и все блондинки, как вы.

Говорить ему или нет?

– У меня всего две сестры, – после недолгого колебания сказала Флоранс. – Элен и Элиза. Но светлые волосы только у меня. Элен работает медсестрой, а у Элизы свое кафе. Мы все очень отличаемся. Сестры зовут меня маленькой ведьмой.

– А вы себя ощущаете ею?

– Маленькой ведьмой?

Его глаза сверкнули.

– Возможно.

– Раз мы заговорили об этом, я всегда был неравнодушен к ведьмам.

Флоранс засмеялась. Антон тоже засмеялся, и на мгновение – быть может, всего на мгновение – она забыла обо всех тревогах и просто наслаждалась обществом этого парня. Такие моменты, когда люди поднимались над ужасами войны, когда в них ощущалась простая объединяющая человечность… такие моменты восстанавливали ее веру. Она не вправе забывать, что любовь сильнее страха, сильнее ненависти и разделения.

– Я очень рада, что мы вот так познакомились. – Флоранс протянула ему руку.

– Тогда давайте прогуляемся по реке. Не знаю, можно ли нанять габару, если вам нравится кататься по воде. Но мы все-таки поспрашиваем, и, быть может, в понедельник нам повезет.

– А как же ваша работа?

– Я всегда могу взять выходной день, – улыбнулся он.

Флоранс никогда не плавала на габарах, но знала, что так называются плоскодонные лодки. Прежде они широко применялись для перевозки грузов по рекам Перигора, но с развитием железных и шоссейных дорог почти исчезли. Однако вино с виноградников в долине Дордони еще и сейчас перевозили этим старомодным способом.

– Я бы с удовольствием, – призналась Флоранс. – Только не знаю, получится ли с наймом лодки. До войны у нас было каноэ. Мы с Элизой гребли. Плыть по реке замечательно, хотя и страшновато. Зато можно увидеть все местные шато.

– Так давайте попытаем счастья, – улыбнувшись ей, предложил Антон.

Мотоцикл был нужен Виктору для быстрого перемещения между партизанскими лагерями и конспиративными квартирами, разбросанными по всей Дордони. Он не без основания гордился своим «Мотобеканом М2», имевшим заднее пассажирское сиденье. Если его останавливали, он говорил, что работает в отцовском гараже в Сент-Сесиль и везет запасные части. На этот случай он всегда возил в потрепанной кожаной седельной сумке несколько железок. Но Дом, куда они направлялись, был с севера окружен скалами, а с трех других сторон – парапетами старинной крепости. Въехать и выехать незамеченными было довольно трудно. Элиза и Виктор добрались туда ранним воскресным утром. Еще только начинало светать. Но и в столь ранний час их путешествие было рискованным. Они осторожно пробирались по улицам, застроенным элегантными домами, держа путь к большой площади, которая называлась La Place de la Halle.

Они уже были возле самой площади, когда Виктор вдруг прошептал:

– Тише. Немцы.

У Элизы гулко забилось сердце. Она затаила дыхание. Оба вжались в стену, ожидая, пока пройдут солдаты. Когда немцы скрылись из виду, Элиза позволила себе выдохнуть.

Им пришлось обойти еще нескольких солдат, сидевших в местном кафе, открытом всю ночь. Проскользнув мимо, Элиза с Виктором свернули на боковую улочку, где находилась мастерская. Мотоцикл отремонтировали, перекрасили и снабдили фальшивым номером, поскольку Виктор столкнулся с немецким грузовиком.

После истории с Томасом и их приключений в Ла-Рок-Гажаке они два дня провели на конспиративной квартире: отчасти чтобы замести следы, а отчасти чтобы помочь печатать листовки. Сейчас в сумке Элизы лежала целая пачка. Позже она отнесет их в кафе, а затем листовки разбросают везде, где они могут попасться на глаза немецким солдатам. Целью партизан было сломить моральный дух немцев и убедить их, что Германия находится на грани поражения в войне. И листовки здесь играли очень важную роль.

Элиза знала, что Элен наверняка места себе не находит из-за ее задержки. Но ведь все уже позади, и они с Виктором возвращаются домой. Бóльшую часть пути они проделали на мотоцикле, а в нескольких километрах от Сент-Сесиль, на лесной дороге, Виктор заглушил мотор и повел мотоцикл за руль.

– Ты посмотри, какое небо, – остановила его Элиза.

Восход был удивительно красив. Небо окрасилось в розовые, красные и фиолетовые тона. Даже сейчас, когда страна стонала под тяжестью чужеземной оккупации, природа не потеряла своей красоты. Виктор обнял Элизу за плечи. Они любовались красками нового дня, радуясь, что завершили операцию и не попались.

– Если не считать Томаса, все прошло хорошо, – сказал Виктор, целуя Элизу в щеку. – Спасибо.

– Что дальше?

– Нужно переправить двух беженцев через Пиренеи.

– Не знаю, как ты, а я сначала хочу основательно выспаться.

– А что, если я загляну к тебе? – зевая, спросил Виктор. – Совсем ненадолго.

– Если мы сумеем проскользнуть в дом так, чтобы Флоранс нас не увидела, почему бы нет? Элен вскоре уйдет на работу. Нам нужно лишь немного подождать.

– А Элен… Как она насчет всего этого? Можно рассчитывать на ее поддержку? Я никогда не был особо уверен в ней.

Элиза знала: Виктор был настолько предан делу Сопротивления, что порой нетерпимо относился к тем, кто занимал более умеренную позицию. Они сели на ствол поваленного дерева. Элиза прижалась к Виктору, обдумывая ответ.

– Элен по природе не борец, – наконец сказала Элиза. – Но она нас поддержит. Нигде слова лишнего не скажет. Сам знаешь: она здравомыслящая и уравновешенная.

– Совсем не как ты, – засмеялся Виктор, взъерошив Элизе волосы.

– Элен дрожит над нами с Флоранс, как наседка над цыплятами. Долгое время она вообще противилась моему участию в Сопротивлении. Приходилось все делать втихомолку. Сейчас она и сама втянулась в это, даже против своего желания.

– Хорошо, что она согласилась приютить Джека.

– Он ей нравится.

Виктор посмотрел в просвет между деревьями и медленно выдохнул.

– О чем задумался? – спросила Элиза.

– Так, ни о чем.

– Давай говори.

– А… Флоранс?

– В каком смысле?

– Как бы она выдержала…

– Допрос? – догадалась Элиза.

Виктор молча посмотрел на нее.

– Флоранс переполнена любовью к людям. Она бы и нацистов закормила до смерти.

– Или отравила бы их своими травами, – засмеялся Виктор.

– Возможно. Знаешь, я постоянно думаю о том, какой чудесной будет наша жизнь, когда все это кончится. Когда мы снова сможем жить нормальной жизнью, рожать детей, быть счастливыми.

– Освобождение не за горами. Положение немцев аховое. Как только произойдет высадка союзников, все изменится.

– Надеюсь, ты прав.

– Я всегда прав.

– Почаще напоминай себе об этом, – засмеялась Элиза.

– Если бы я исчез, ты бы по мне тосковала. – Он слегка пихнул ее под ребра.

– Я была бы безутешна. – Она перестала улыбаться.

Виктор притянул ее к себе и поцеловал. Это было приглашением к близости, в чем Элиза не сомневалась. Однако в нежности его поцелуя таилось что-то еще. Что именно, она не могла понять.

Когда глаза Виктора вдруг сделались серьезными, Элиза наклонила голову и спросила:

– Что?

– Ты же знаешь: я иду по смертельно опасной тропе, – сказал он, выдерживая ее взгляд.

Элиза отстранилась и резко встала.

– Зачем ты это говоришь?

– Всякое может случиться, – пожал плечами Виктор. – Шансы не на моей стороне.

– Лучше бы ты этого не говорил, – пробормотала Элиза и отвернулась, чтобы он не видел слез, жгущих ей веки.

– Элиза, я же не заговоренный.

Они надолго замолчали. Невыразимая печаль, которой веяло от его слов, и их справедливость не давали Элизе принять их. Она вообще не хотела об этом думать. Но не ему ли она обязана всем этим? Сознавая, что компромисс между словами Виктора и ее чувствами невозможен, Элиза вздохнула, повернулась к нему и протянула руку.

– Идем, дурень, набитый безумными идеями, – уже более беззаботным тоном сказала она. – Я хочу спать, но еще больше я хочу твое тело. Если я сумею не заснуть, все получится.

Виктор засмеялся и тоже встал:

– Думаю, я знаю способ взбодрить женщину.

– У тебя богатый опыт по этой части?

Он вскинул брови, но не ответил, и они отправились дальше.

Прежде их близость всякий раз происходила под открытым небом или в амбаре, когда холодно и надо торопиться. Какая там постель! Наконец-то они насладятся друг другом в тепле и уюте. Элиза предвкушала это знаменательное событие. Она вообще не собиралась влюбляться в Виктора или в кого бы то ни было. Все произошло, когда она меньше всего этого ожидала. Едва Виктор появился в ее жизни, Элизу сразу же потянуло к нему. Она это знала, и он тоже. Поначалу они еще пытались сопротивляться чувствам, но вскоре прекратили. Элиза помнила, как они срывали друг с друга одежду на заднем сиденье голубого пикапа его отца, когда Виктор вызвался подвезти ее домой. Кто сделал первый шаг – этого они не помнили, а потому тот случай запечатлелся в памяти Элизы как одновременный взрыв страсти.

Элиза шла, держа его за руку. До Сент-Сесиль оставалось совсем немного, когда впереди послышался лай собак и приглушенный смех.

– Прости, ангел. Это могут быть боши, – сказал Виктор. – Придется рассредоточиться. Ты пойдешь домой, а я поверну назад и спрячусь. Давай мне сумку.

– Нет. Нужно отнести листовки в кафе. Судя по звуку, солдаты идут не со стороны нашего дома. Я их легко обойду.

– Ну если ты так уверена.

Элиза обняла его и, собравшись с духом, зашагала в направлении Сент-Сесиль. Проклятые немцы! Куда ни пойди, обязательно на них наткнешься. И ведь умеют же все испортить. Она старалась ступать бесшумно, обдумывая, как бы лучше их обойти. Может, попытаться спрятаться в кустах. Нет. Кусты в этих местах не особо густые. И потом, если ее найдут прячущейся, солдаты сразу заподозрят неладное. Лучше идти дальше. Элиза шла, глядя себе под ноги, как вдруг перед ней, громко хлопая крыльями, вспорхнула испуганная птица. Следом вспорхнула вторая, а потом и третья. Элиза мысленно выругалась, выбирая, куда бежать. Но было слишком поздно. Солдаты услышали шум и теперь двигались в ее сторону. Их сапоги все громче стучали по земле. Скверно. Нужно взять себя в руки и решать, как быть дальше.

Пока они еще не видели Элизу. Она осторожно ступала, делая шаг за шагом и стараясь ничем себя не выдать. У нее даже возникла мысль бросить сумку, но сквозь просвет между деревьями она увидела, как солдаты тычут винтовками в кусты. Сумку, конечно, можно бросить. Но ей не избежать встречи с солдатами, а те, найдя сумку в непосредственной близости от нее, быстро сообразят, что к чему. Другой вопрос: кого или что они высматривают? Элиза находилась почти рядом с домом; поворачивать и искать обходную дорогу было слишком поздно. Элиза остановилась. Ветер доносил запах дыма из труб деревни. Солдат было всего двое. Один, постарше, с сердитым лицом и отвратительной кожей, заметил ее.

– Что вы тут делаете? – крикнул он на ломаном французском.

Элиза подошла ближе:

– Гуляю. Захотелось подышать свежим воздухом. Заодно пытаюсь найти свою собаку.

– Ach so![23] – воскликнул он, подняв винтовку, и преградил Элизе путь. – Одна?

Элиза коротко ответила, что да. Она опустила глаза, создавая видимость покорности, хотя внутри все бурлило от знакомого смешанного чувства возмущения и разъедавшей душу тревоги. Как смеют эти чужеземцы обращаться с людьми подобным образом?! Она находится в своей стране и имеет право свободно гулять, когда захочет, и не должна объяснять им каждый свой шаг.

– Вы живете в деревне? – спросил второй солдат.

Он докурил сигарету, раздавил каблуком окурок и закашлялся.

– Поблизости, – ответила Элиза, ощутив сухость во рту и на губах.

– Что-нибудь знаете о нападении на мост?

– О каком нападении?

– О том, где погиб наш капитан.

– Нет. Откуда мне знать?

Немец словно не услышал ее вопроса.

– Что у вас в сумке? Документы?

– Нет. Документы у меня здесь.

Элиза полезла в карман куртки. Ее сердце заколотилось. Уверенность, с какой она держалась, была напускной. В любой момент немцы могли открыть ее сумку и обнаружить листовки. О чем она думала? Надо было отдать листовки Виктору.

– Schnell! Schnell![24]

Элиза глотнула воздуха. Невзирая на страх, она знала: ее документы в полном порядке и волноваться нечего. Ее ум сосредоточился на солдатах в мрачной форме и их винтовках. «Они хотят тебя напугать, – твердила себе Элиза. – Не позволяй им этого». Пусть от них исходило такое же ощущение угрозы, как от того головореза из САБ, приставившего нож к ее горлу, Элиза заставила себя держаться твердо. Она достала документы и, осмелев, протянула немцам. Подняла на солдат глаза, спокойно улыбаясь.

Старший из солдат придирчиво пролистал документы, затем пристально посмотрел на нее:

– Так вы Боден?

Элиза подавила вспыхнувший страх. Неужели дома что-то произошло?

Но солдат лишь спросил:

– Ваша сестра работает в больнице?

– Да.

Услышав ответ, он улыбнулся.

– Gut. Sehr gut[25]. – Он посторонился, давая Элизе пройти. – Ваша сестра знает свое дело. Она лечила наших товарищей.

Когда солдаты скрылись из глаз, Элиза улыбнулась. «Старушка Элен вытащила меня из этой передряги», – подумала она, приказав себе не оборачиваться. И все же, не удержавшись, быстро оглянулась через плечо, плюнула на землю и помчалась домой.

Потная и запыхавшаяся, она подбежала к воротам и увидела худощавого парня, слоняющегося по проходу. Присмотревшись, она узнала Энцо. В детстве он перенес полиомиелит и остался хромым. И тем не менее, повзрослев, он работал в крестьянской усадьбе.

– Чего тебе? – спросила Элиза.

Он пожал плечами, поддав носком ботинка опавшие листья.

Элиза открыла ворота и пошла дальше.

– Я пришел к Флоранс! – крикнул парень.

Обернувшись, Элиза заметила его дружка, парня в очках с толстыми стеклами. Дружок стоял, прислонившись к дубу.

– Я позову ее, – сказала Элиза. – Жди здесь.

Она зашла в дом. Вскоре Флоранс вышла и направилась к парням. Элиза осталась в дверях, наблюдая за сестрой и слушая их разговор. Ей никогда не нравился Энцо: слишком уж изворотливый. И чего Флоранс подружилась с ним?

– Энцо, мне казалось, я все тебе объяснила, – сказала Флоранс, явно раздосадованная встречей.

– Ты говорила, что подумаешь.

– Нет. Должно быть, ты меня не так понял. Я сказала, подумаю и, возможно, мы станем друзьями. Не помнишь? Прости, но я не твоя близкая подруга и никогда не была ею. Ты все это себе придумал.

– Все придумал? – сердито посмотрел на нее Энцо. – Думаешь, я настолько глуп?

– Нет, конечно.

Очкастый парень у дуба грубо захохотал. Энцо побагровел:

– Ясно. Ты уже все обдумала. Сука!

Энцо похромал прочь, пнув с досады дерево и бормоча похабные слова. Его дружок продолжал хохотать.

Флоранс вернулась; ее глаза были полны слез.

– Будет тебе. – Элиза взяла сестру за руку. – Парни – что гвозди в заднице.

Флоранс удержала слезы:

– Я тогда заговорила с ним только потому, что пожалела. Я не приманивала его.

– Жаль, что он явился не один. Теперь его гордость уязвлена… Хватит о нем. Мне нужно счистить грязь с сапог.

– Тогда иди через заднее крыльцо. И вообще, где тебя столько времени носило?

Элен просидела с Джеком до двух часов ночи. Они разговаривали, попивая домашнее вино Флоранс. Она думала, что проспит допоздна, но проснулась рано и сейчас находилась в состоянии ступора. Надев серые брюки и любимую шелковую блузку лимонного цвета, Элен спустилась вниз. Остановилась перед окном гостиной, глядя на облака и деревья вдали и решая, чем заняться.

– Вот ты где, – послышался голос Элизы.

Элен порывисто обернулась. От радости и облегчения у нее закружилась голова. Наконец-то сестра вернулась.

– Ну и видок у тебя. Я вся извелась. Что стоишь? Входи.

– Не сказала бы, что ты выглядишь потрясающе, – ответила вошедшая Элиза.

Сестры обнялись. Элен всматривалась в лицо Элизы:

– Ты не представляешь, как я счастлива тебя видеть. Что с вами случилось? Тебя не было слишком долго.

– Пришлось залечь на дно и выжидать. Слышала, при атаке на мост погиб какой-то немецкий капитан.

– Нет. Он по-прежнему цепляется за жизнь… если еще цепляется. Что ты слышала?

– Почти возле самого дома меня остановили двое солдат. От них я и услышала про гибель капитана.

Элен охватила паника. Ее сердце забилось все быстрее.

– Боже мой! Надеюсь, они ошиблись. Вчера он был жив. Нужно узнать самой. Я пойду, а? Только шляпу возьму.

Элен пошла к двери, но Элиза загородила ей дорогу:

– Элен, сегодня воскресенье. Тебе нужно отдохнуть. Уго наверняка тебе сообщил бы или прислал бы Мари.

У Элен затряслась губа, которую она тут же закусила.

– Самое ужасное во всем этом…

– Что?

– Я едва могу произнести это вслух… Если Уго не спасет капитана, немцы угрожали казнить Мари. Я не могу… знаешь, у меня перехватывает дыхание, когда подумаю об этом.

– Вот сволочи! – воскликнула Элиза. – Ублюдки!

Элен с усилием сделала глубокий вдох и медленно выдохнула:

– Но отсутствие новостей – тоже хорошая новость. Согласна?

– Да, только сейчас надо подумать, как вывезти Мари из деревни, – сказала Элиза.

– Она не уедет. Она ни за что не оставит Уго.

– Дело в том… – Элиза пощипала переносицу. Знакомый жест, означавший нежелание о чем-то говорить. – Словом… Томас мертв.

– Боже! Как это случилось?

Затаив дыхание, Элен слушала рассказ сестры.

– Мы это видели. Во всяком случае, слышали. В смысле, выстрелы. Виктор почти уверен, что его застрелили. Утром мы осторожно поспрашивали. Две женщины видели, как его везли на телеге. Выглядел покойником.

Элен застыла, думая о Томасе, таком молодом и перепуганном.

– Бедный парень, – прошептала она и тут же подумала о будущем, какое ожидало Томаса. Вечный беглец, не смеющий вернуться домой. – Хотя жизнь у него была бы незавидная.

– А для всех нас еще и очень опасная.

Элен не сразу переварила услышанное. Она всегда знала: прятать Томаса на чердаке было рискованно. Ее снова охватила паника. А вдруг Томас выжил? О чем она думала, поддавшись на уговоры Флоранс?

– Мы в безопасности? – спросила Элен.

Элиза утверждала, что да, однако Элен грызло сомнение: откуда такая уверенность, если сестра не видела мертвого тела? Может, Элиза предпочла согласиться с мнением Виктора, убежденного, что Томас мертв?

Чувствовалось, Элизе не терпится сменить тему.

– Кстати, Виктор хочет, чтобы Джек задержался у нас подольше. Ты согласна? Через несколько дней он уйдет.

– Да. Через пару дней я сниму швы, и тогда он может уходить.

– Хорошо. Ты знаешь, что он спускается вниз по вечерам? Но он очень осторожен и старается, чтобы его не заметили. Наш дом все-таки находится на расстоянии от деревни, никто ничего не заподозрит.

Элен захлестнули противоречивые чувства. Она не знала, как ответить сестре. Конечно, когда он уйдет, им станет спокойнее, но ей было приятно сознавать его присутствие.

– Он вчера спускался. Я… проговорила с ним допоздна.

– Проговорила? – понимающе улыбнулась Элиза.

– Да.

– Пусть будет так. Его напарника Билла пока не нашли, но Виктор продолжает поиски.

– Хорошо. – Элен задумчиво смотрела в сад. Ее мысли бурлили.

– Что ты приклеилась к окну? – спросила Элиза.

– Да вот думаю, почему Флоранс продолжает гулять по лесу.

Ближе к полудню Элен пошла в гостиную – проверить, не оставила ли она там книгу, которую читала. Увиденное заставило ее остановиться и застыть с открытым ртом. В коридор спускалась Элиза в красном платье. И хотя подол оставался искромсанным, сестра выглядела как настоящая леди. До чего же она была похожа на их мать. Элен опешила. Она уже видела это платье и не сомневалась, что мать когда-то его надевала. Получалось, в жизни матери была сторона, которую она никогда не показывала дочерям.

– Что уставилась? – спросила Элиза. – Решила примерить. А ты смотришь так, будто призрака увидела.

– По-моему, так и есть.

– Серьезно?

– Я вспомнила. Я видела маман в этом платье. Она стояла в коридоре, там же, где стоишь ты. Она была пьяна. Очень сильно пьяна и… плакала.

– А ты-то где находилась?

– Это самое смешное. По-моему, на чердаке.

– Ну и ну. И чего тебя туда занесло? Ты же ненавидела чердак.

– Верно. – Элен нахмурилась. – Даже не знаю, как я сумела увидеть ее оттуда.

В окно в прихожей заглянуло солнце, и платье засверкало еще ярче. Элен решила попросить Виолетту его починить. Пусть с этим платьем и связаны неприятные воспоминания, починенное, оно станет символом надежды для всех. Капитан останется жив и поправится. Угроза минует Уго и Мари. А потом настанет день, когда их искромсанная жизнь вновь станет цельной. Они снова будут танцевать и петь, есть потрясающе вкусные вещи. И главное, они будут свободны. Элен пока не отваживалась заявить об этом вслух и лишь смотрела, как Элиза кружится на месте. Изрезанный подол кружился вместе с ней, и все равно казалось, что она светится изнутри. Элиза улыбалась, в этой улыбке Элен видела не только сияющий, бунтарский дух сестры, но и то, что сестра влюблена.

Флоранс пропустила обед. Никто не знал, куда она ушла. Вопреки надеждам Элен день оказался не слишком солнечным. Легкие утренние облачка тяжелели, превращаясь в дождевые тучи. Под вечер, когда Элен заметила Флоранс, уже вовсю шел дождь. Элен закрыла глаза и облегченно вздохнула.

Когда сестра появилась в гостиной, Элен отвернулась от окна и положила книгу.

– Тебя не было весь день. Обед пропустила.

– В самом деле? – спросила Флоранс, укладываясь на диван.

– Вставай, ты же вся мокрая. Обивку намочишь.

Флоранс надула щеки, но и не подумала встать.

– Послушай, мне хватило волнений из-за Уго, – сказала Элен, и у нее дрогнул голос. Сделав над собой усилие, она продолжила: – Я не хочу волноваться еще и из-за тебя. Где тебя носило?

– Я была на улице.

– Об этом я догадалась. – Элен насмешливо посмотрела на сестру. – Я искала тебя в нижней части сада, но тебя там не оказалось.

– Я пошла прогуляться.

– Одна?

– Да. – Флоранс театрально вздохнула и принялась взбивать подушку. – Все подушки свалялись.

– Дорогая, я сомневаюсь, что нынче безопасно гулять одной.

– А я люблю гулять. Когда ходишь, мозги прочищаются. Это ты можешь понять?

– Конечно могу, – кивнула Элен. – Скажи… от чего именно тебе понадобилось прочистить мозги?

Флоранс наградила ее туманным взглядом и, пропустив вопрос мимо ушей, сказала:

– Больше всего я люблю бродить по лесу босиком.

– А как насчет муравьев?

– В обуви ноги не чувствуют землю.

– Согласна.

Флоранс встала и, в последний раз ударив по подушке, бросила ее на диван:

– Ты заметила, что мне уже двадцать два, а не двенадцать?

Элен потянулась, заложив руки за голову, затем села:

– Прости. Конечно заметила. Но это так непросто.

В мозгу замелькали все причины, почему она до сих пор должна держать младшую сестру под присмотром. Флоранс слишком молода. Невинна, как оленята, которые встречаются в лесу. Конечно, на земле она стоит потверже новорожденных младенцев, но не так уверенно, как годовалый олененок. Флоранс не воспринимала мир таким, какой он есть.

– Я просто стараюсь оградить тебя от опасностей, – призналась Элен.

– И потому хочешь завернуть меня в вату. – Флоранс села рядом с ней на старый диван. – Я совсем забыла, что нам давным-давно пора сменить обивку на этом диване.

– И набивку тоже.

– Точно! – У Флоранс загорелись глаза. – Займемся вместе?

– Вообще-то, я хотела почитать.

– Успеешь в другое время. Не ленись, давай поработаем. Это отвлечет тебя от неприятных мыслей.

– Что, прямо сейчас? – застонала Элен. – Я устала.

Флоранс вскочила и протянула ей руку:

– Не ты ли всегда призываешь не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня?

Элен неохотно поднялась и поймала на себе решительный взгляд Флоранс.

– Что?

– Послушай, Элен, я не хочу, чтобы ты ходила за мной как тень.

– Хорошо, я постараюсь не ходить. Старые привычки отмирают с трудом.

– Особенно у тебя.

– Как это понимать?

Флоранс наклонилась к дивану, внимательно разглядывая обивку.

– Думаю, сначала следует распороть обивку, а там увидим, насколько нужно чинить все остальное.

– Флоранс!

Сестра выпрямилась во весь рост:

– Ты любишь придерживаться заведенного порядка вещей. А я люблю открывать новое… Куда же я подевала ножницы?

– И как?

– Что – как?

– Насколько ты преуспела в открытии нового? – (Флоранс спрятала улыбку.) – Чувствую, ты о чем-то умалчиваешь. Есть такое?

Игнорируя вопрос сестры, Флоранс потянула на себя обивку:

– Повсюду дыры.

– Так ты мне расскажешь?

– Конечно. А сейчас я должна найти ножницы, – сказала Флоранс и выбежала из комнаты.

Элен стало не по себе. Она давно привыкла думать о желаниях и потребностях сестер, ставя их впереди собственных. Привыкла держать семейные вожжи, не давая сестрам взбрыкивать. Элен не раз мысленно представляла цирковую арену, себя – шпрехшталмейстером во фраке и цилиндре, а сестер – игривыми лошадками. Неуправляемыми. Она была бы и рада немного отпустить вожжи, но не знала как. Слишком долго она являлась средоточием семьи. И вот теперь это новое, незнакомое упрямство Флоранс, стремление утаить какую-то сторону своей жизни, не имеющую отношения к семье. Эта сторона недвусмысленно требовала от Элен: «Отстань».

Элен умела обращаться с пациентами, могла развеять их страхи, успокоить, подбодрить. Но чем дальше, тем меньше она понимала, как ей справляться с выросшими сестрами.

Она сокрушенно покачала головой. В этот момент вернулась Флоранс, размахивая ножницами и ножом.

– Вот. Нашла… – выпалила Флоранс и осеклась. – Элен, что с тобой? Чего ты такая грустная?

– Я грустная?

– В чем дело?

– Я беспокоюсь об Уго и о Мари.

Элен вздохнула и волевым усилием вынырнула из потока тревожных мыслей.

– Случись что по-настоящему жуткое, мы бы уже знали.

– Давай заниматься диваном, – вздохнула Элен. – Ты хоть знаешь, как это делается?

Глаза Флоранс засверкали.

– Нет. Зато будет очень здорово соображать по ходу работы.

Вдвоем они разрезали и сняли внешнюю обивку и подкладочный слой, после чего перевернули диван набок, чтобы снять с днища обветшалый кембрик. Когда диван снова занял привычное положение, Флоранс оглядела свалявшуюся, просевшую набивку.

Наклонившись, она принюхалась и поморщилась:

– Фу! Воняет ветхостью. Придется ее целиком менять.

– По-моему, мы избрали себе занятие не по силам, – покачала головой Элен.

– Постой-ка. Кажется, внутри что-то есть.

Флоранс сунула руку в недра набивки и выудила запечатанный конверт.

– Ого! – Она помахала им в воздухе. – Интересно, что там внутри.

– Возможно, какой-нибудь счет, – ответила Элен, равнодушная к содержимому конверта.

Надорвав конверт, Флоранс достала пожелтевший лист бумаги и посмотрела на него, затем на Элен. Лицо Флоранс было полно неподдельного любопытства.

– Не угадала, дорогая сестричка. Это любовное письмо.

– От кого? – нахмурилась Элен.

– Я прочту его вслух. Может, и сообразим от кого.

– Хорошо, – согласилась Элен, и Флоранс начала читать.

Моя дорогая!

Это ожидание было самым долгим в моей жизни. Я надеялся, что ты ответишь на мое предыдущее письмо, но, должно быть, тебе помешало нечто непредвиденное. Неужели наша тайна раскрыта? Это так? Мне и дня не прожить, пока я не удостоверюсь, что тебе ничего не грозит. Позвони мне, а если не сможешь, пожалуйста, напиши.

Твой любимый. Навсегда.

– М-да, – подняв брови, пробормотала Элен. – Очень интригующе.

– Правда, романтично? – спросила Флоранс.

Она стояла, упираясь руками в бока. Глаза ее были распахнуты от удивления.

– Романтично? Пожалуй. Но мне это больше представляется любовной интрижкой на стороне.

– И кем мог быть этот «любимый»?

– Во всяком случае, не наш отец.

Флоранс улыбнулась. Элен поняла, почему сестра улыбается. Их отец обладал множеством замечательных качеств, но романтичность среди них не значилась.

– Но письмо, скорее всего, адресовано маман. Может, она получила его еще до замужества?

– Письмо могло быть адресовано и ее сестре.

– Той, что сбежала? Может, из-за этого и сбежала?

Элен повернулась к дивану:

– Письмо письмом, а нам надо решать, как быть с развороченным диваном.

– Может, у Виолетты найдется что-нибудь для набивки?

– Хорошая мысль.

– Элен, а тебе действительно нравится Виолетта? – помолчав, спросила Флоранс.

– Да. А тебе нет?

– Не знаю, – пожала плечами Флоранс.

Элен засмеялась:

– Не можешь простить ей выкройку того платья?

– Какое-то дурацкое детское платьишко.

– Тебе виднее. А сейчас, Флоранс, я оставляю тебя наедине с диваном.

– Не-е-е-ет!

В этот момент в заднюю дверь постучали. Элен пошла на кухню открывать.

– Только что думала о тебе, – сказала она, увидев улыбающуюся Виолетту.

– Элен, у меня новость.

– Проходи в дом.

– Нет, не могу задерживаться. Воспользовалась тем, что мой малыш спит, и пришла. Мари просто умоляла меня пойти.

– И какая новость? – проговорила Элен, едва осмеливаясь спросить.

– Хорошая, – улыбнулась Виолетта. – Даже очень хорошая. Капитан выкарабкался. Он вне опасности.

Элен только сейчас поняла, что стояла, затаив дыхание. Она шумно выдохнула:

– Слава богу!

Дрожа от облегчения, она привалилась к дверному косяку.

Виолетта протянула к ней руки, и женщины обнялись.

В ту ночь Элен было не уснуть. Долгие часы она лежала с открытыми глазами. Ее переполняло чувство облегчения. Она была готова танцевать от радости. Случись что с Мари, Уго лишился бы опоры. Конечно, Элен позаботилась бы о нем, сделала бы все возможное, вместо него занялась бы похоронами, если бы нацисты позволили. Но порой тела казненных просто увозили, и никто не знал куда. Ходили слухи о массовых захоронениях, о грудах сожженных тел и о трупах, брошенных под открытым небом на съедение хищным зверям.

Мысли о чужих смертях перенесли ее в прошлое, в дни, последовавшие за смертью их отца, скончавшегося от инфаркта миокарда. Он умер в пятьдесят восемь лет, а через день Элен исполнился двадцать один год. Она вспомнила день похорон, когда они вошли в церковь и увидели скамьи, заполненные людьми.

– Спектакль внезапной смерти, – прошипела ей на ухо мать. – До чего же они это любят.

Вспомнив материнское бессердечие, Элен вздохнула и тут же снова вернулась в тот скорбный день. Отвратительный запах лилий – запах, пропитанный горем. Они лежали на крышке гроба, испуская болезненно-пряный аромат. Это были восточные лилии, славящиеся сильным запахом, с большими кремово-белыми цветками и розоватой каймой вокруг лепестков. Шел дождь. Естественно, шел дождь. Разве в такой день могло светить солнце? Отец не был религиозным, да и мать не принадлежала к числу истовых католичек, но похороны должны были соответствовать традиции. И все – ради зрелищности. Отец лежал в дорогом, обитом шелком гробу. Клодетта гордилась выбранным гробом. С катафалка гроб снимали и несли шестеро незнакомых Элен людей. Все они были во фраках и цилиндрах. Элен знала: мать выбрала самый дорогой гроб, но не потому, что Клодетта обсуждала с ней свой выбор. Она увидела материнскую пометку в каталоге. Собравшиеся умолкли. Незнакомые мужчины несли гроб на плечах. За ними шла семья покойного. Элен оглядывалась по сторонам, удивленная обилием незнакомых лиц. Все вытягивали шеи, желая получше рассмотреть процессию. Мать обернулась и, прищурившись, посмотрела на Элен. То был явный упрек. Затем Клодетта пошла дальше: бледная, целиком облаченная в черное, в глазах – ни слезинки. Она не позволяла себе смотреть по сторонам. Элен с сестрами шли за ней, медленно следуя к передней скамье.

Священник был похож на кинозвезду. Обаятельный, с вожделеющими глазами, как у Кларка Гейбла. Элен разинула рот. Мать тут же пихнула ее под ребра. «И зачем он загубил себя, пойдя в священники?» – непочтительно подумала Элен и посмотрела на Элизу. Та выпучила глаза, соглашаясь с ней. Затем обе выпрямили спину и попытались сосредоточиться.

Элен не слышала ни слова. Вместо этого она смотрела на гроб, стараясь представить, как выглядит лежащий там отец. Был ли он бледным, с восковым лицом, или гримеры сделали его неестественно розовощеким? Важно другое: она больше никогда его не увидит. Осознав это, Элен заплакала. Она чувствовала, что в гробу лежит и часть ее самой. Но, поймав на себе сердитый взгляд матери, Элен устыдилась своих слез и украдкой вытерла их.

Случившееся дальше стало для нее полной неожиданностью. Элиза вдруг поднялась со скамьи и вышла перед залом. Глядя на ряды скамеек, она достала из кармана листок бумаги и принялась читать красивым звонким голосом:

Над могилой моей не стой, не рыдай, Я не в ней, я не сплю, так и знай. Я средь тысяч ветров, поднимающих вой, Я – кружащийся снег над тобой. Я в дождях, по которым томится земля…

Остальную часть стихотворения Элен не слышала. Она думала об отце и беспокоилась о материнском наказании, ожидавшем Элизу. Лицо Клодетты пылало от гнева. Потом Элен снова настроилась на чтение сестры и услышала завершающие строки:

Над могилой моей не плачь и не стой, Я не там. Я не мертв. Я с тобой[26].

Элиза не вернулась на скамью. Она демонстративно вышла из церкви. Элен гордилась сестрой.

Когда все закончилось и собравшиеся стали расходиться, Элен почудился запах огурцов. Как странно. Благовония еще куда ни шло, но огурцы? Может, так пахнут духи? Вряд ли эти чопорные люди, явившиеся проститься с отцом, могли принести с собой овощи, купленные по пути. Свежий запах совершенно не вязался с обстановкой церкви и этим дождливым днем.

Стоя у церковной двери, Элен принимала соболезнования. Ее мать протягивала руку в черной перчатке. На губах – приклеенная улыбка. Стоило Клодетте заподозрить, что Элен вот-вот заплачет, она щипала дочь за руку или брала под локоть и отводила в укромный уголок, подальше от людских глаз и ушей.

На кладбище, когда гроб опускали в могилу, облака рассеялись. Защебетали птицы. Это удивило Элен. Вот доказательство, что жизнь может продолжаться без отца. После похорон Флоранс с Клодеттой поехали домой на машине, а Элен и Элиза побрели по кладбищу, вслух читая надписи на старых надгробиях. У Элен от горя отяжелели ноги. Элиза не плакала и не говорила. Она молча сжала руку сестры.

Весь тот день Элен хотелось почувствовать материнское участие. Хотелось признания, слов о том, кем отец был для Клодетты, как много значил для всех них и как им будет его не хватать. Однако мать молчала. Единственным утешением была рука Элизы, сжимавшая ее руку в знак солидарности.

Во время поминок был момент, когда железное самообладание Клодетты дало слабину. Она быстро отвернулась, но Элен успела заметить выражение материнского лица, на котором отражалось не горе, а выпитый джин. Элен подумалось, что она увидела в глазах матери злость, а не любовь.

На следующий день Элен снова пришла к могиле и увидела, что та завалена цветами. К букетам были прикреплены карточки со словами, написанными от сердца. Столь искренняя любовь чужих людей к отцу глубоко тронула Элен. Она села на траву и дала волю слезам. Она плакала, пока глаза не распухли и не воспалились от слез.

Даже сейчас, спустя столько лет, эти воспоминания иногда вызывали у нее пронзительную грусть. Ей по-прежнему не хватало отца. В Англии осталась его могила с затейливым надгробием, но как бы ей ни хотелось, навестить то кладбище она сможет лишь после окончания войны.

В понедельник Антон появился с тяжелым полотняным мешком. Флоранс уже ждала его. Вчера она отнюдь не солгала Элен, сказав, что ходила гулять. Ей требовалось побыть наедине с собой. Сегодня Флоранс нарядилась в сиреневое шелковое платье с цветочным орнаментом. Это было одно из старых материнских платьев, которое Флоранс перешила по своей фигуре. Клодетта оставила здесь все свои чудесные французские платья, какие носила в молодые годы. Они великолепно подходили Элизе, но та редко надевала платье. И потому Флоранс ушила талию этого платья, укоротила до локтя пышноватые рукава, оставила гофрированные складки на плечах, затем несколько ушила и укоротила подол, сделав его длину чуть ниже колена. Она осталась довольна переделкой, но вплоть до сегодняшнего дня у нее не было повода надеть это платье.

– Замечательно выглядите, – произнес Антон.

Обрадованная встречей с ним, она сделала легкий реверанс и закружилась, заставляя подол платья шелестеть и кружиться вместе с ней.

– Что у вас там? – Флоранс указала на мешок.

– Лакомства!

Она даже присвистнула:

– Мне не терпится их попробовать.

– Если хотите, можем поплавать, но я сумел договориться насчет речной прогулки.

– Серьезно?

– Да. Сегодня я с мотоциклом. На нем мы доедем до Лимёя. Вас устраивает?

– Конечно.

– Нынче чудесный день для прогулок. Мне рассказывали, что самый красивый отрезок реки находится между Суйаком и Лалиндом. Там из-за скал она вынуждена петлять. Издали эти петли похожи на конские подковы.

– Я знаю про Лимёй. Там в Дордонь впадает река Везер.

Флоранс уселась на заднее сиденье мотоцикла и крепко взялась за ручки. Мотоцикл двинулся вверх по склону холма. Нет, она не собирается провести всю жизнь в страхе. И эта прогулка, это приключение, этот прорыв к свободе был чем-то похож на бунт. Не столько против Элен, стремившейся держать ее под крышей, сколько против самой войны. Война ее не испугает. Для этого судьба и послала ей Антона. Он покажет ей, как быть смелой. Флоранс видела это в его глазах.

Она всегда искала знаки, указывающие путь. Какие-то мелочи, которые ей нравилось истолковывать как знамения. Например, упавшее перо. Яркий цветок в траве. Вдобавок Флоранс была суеверна. Особенно ей нравился ритуал, когда двое тянули за высохшую, хрупкую «вилку» из куриной грудки и победитель загадывал желание. Она любила загадывать желания, но никому не рассказывала о них. А еще Флоранс обожала сыпать соль через левое плечо, чем иногда и занималась, хотя и знала, что просыпанная соль – к несчастью. Люди верили, что дьявол сидит у тебя на левом плече, а Бог на правом, поэтому, если бросить соль через левое плечо, она попадет в глаза дьяволу и неудача превратится в везение. Это был ее любимый ритуал. Еще она никогда не ходила под приставной лестницей и ежедневно здоровалась с госпожой сорокой. Флоранс горячо верила в некоторые приметы. Она знала, что ни в коем случае нельзя дарить ножи, ибо это может разрушить дружбу. Но если уж тебе так хочется подарить кому-нибудь нож, к нему нужно прикрепить монетку. Друг или подруга вернут тебе монетку; это будет считаться платой за нож, и дружба не пострадает. Правда, ей пока не представлялось случая проверить примету на практике.

– Нам ехать около тридцати километров! – крикнул Антон, перекрывая шум мотора. – Вам удобно сидеть?

– Я просто счастлива! – крикнула в ответ Флоранс.

Так оно и было. Она была по-настоящему счастлива.

Когда доехали до места, Антон поставил мотоцикл на стопор и снял с багажника мешок.

Флоранс с восхищением смотрела на громадные деревья, на виноградник, окружавший шато, на волнистые зеленые луга, за которыми находилось место слияния рек. Они с Антоном двинулись вниз по склону холма, мимо каменных и деревянных домов, и вскоре прошли через ворота Мезон-дю-Порш, разделявшие верхний и нижний город.

– На обратном пути мы пойдем по Рю де ла Порт, мимо женского монастыря. Если затем выйти на Гран-Рю и свернуть налево, мы достигнем ворот Порт-дю-Реклюзу. За ними город кончается.

– Так мы потом выйдем за город?

– Нет. Я просто хочу показать вам забавные здешние достопримечательности. Если с места, где мы находимся, подняться вверх по склону и свернуть налево, в сторону церкви, мы попадем к Maison de tolerance[27].

Подмигнув Флоранс, Антон рассказал ей о живописном старинном доме с деревянной террасой, где местные девушки определенного поведения ублажали одиноких лодочников.

– Смотрю, вы хорошо осведомлены о здешних достопримечательностях, – засмеялась Флоранс.

– Я специально приезжал сюда, чтобы познакомиться с ними. Хотелось произвести на вас впечатление.

Флоранс не сказала, что он и так уже произвел на нее громадное впечатление.

Антон повел ее по каменным ступеням к берегу, где на воде покачивалась небольшая лодка. Флоранс улыбалась, глядя на грациозно скользящих лебедей и на шумно плавающих уток.

– Это не габара, – заметила она Антону, когда он прыгнул в лодку и подал руку, помогая ей забраться.

– Я арендовал эту лодку у одного старика. Сам он сейчас редко плавает, но за несколько франков разрешил нам покататься. Поездка будет недолгой, однако мы успеем полюбоваться замками на вершинах скал и укрепленными городками вокруг них.

– Мои любимые – это Бенак-э-Казнак, Ла-Рок-Гажак и, конечно же, Дом, – сказала Флоранс.

Она начала рассказывать про бастиду, выстроенную из камня янтарного цвета, и укрепленный городок с высокими стенами на вершине холма.

– Все это потрясающе живописно, – подхватил Антон, когда они отчалили.

– А вы знаете, что в здешних замках есть привидения? – спросила Флоранс.

– Вы верите в привидения?

– Отчасти. Я знаю, что прошлое никуда не делось. Оно по-прежнему с нами. Можно почти ощутить его запах. Вам не кажется, что бывают мгновения, когда такое случается? Когда возникает чувство, будто история какого-то места сидит рядом с нами.

Взгляд Антона затуманился. Казалось, Флоранс затронула нечто значимое и для него.

– Стоит только протянуть руку, и ты сможешь коснуться истории, – продолжала она. – И тогда мы окажемся в гуще сражения англичан с французами.

Он засмеялся:

– Я хорошо понимаю смысл ваших слов. Однажды и нынешняя война отойдет в историю. Может, люди вообще забудут о ней.

– Да. Я тоже так думаю. Когда рано утром смотришь на сонную реку с высокими берегами и островками, она кажется ужасно древней. А потом встает солнце, и река делается серебристой. И этого не изменить никаким войнам.

Остаток путешествия они провели в молчании, наслаждаясь плавными изгибами реки и захватывающими окрестными видами. Но больше всего обоим нравился солнечный свет, пробивавшийся сквозь облака, отчего пространство реки покрывалось множеством ярких бликов. Лодка плыла мимо садов, где росли сливы и грецкие орехи, мимо ветхих каменных стен, увитых плющом и каскадами глицинии. Антон протянул руку. Флоранс протянула свою, задирая голову и глядя на старинные замки и деревушки с медово-желтыми стенами домов. Она слушала птичье пение, негромкий стук лодочного мотора и ощущала покой. Пусть и недолгий, но покой.

Вторник выдался неожиданно дождливым. Только к вечеру тучи рассеялись. Элен как раз закончила снимать у Джека швы. Англичанин пристально смотрел ей в глаза и называл ее соловьем. Поскольку до темноты еще оставалось время, Элен решила заглянуть к Виолетте на ужин. Она уже подходила к дому портнихи, когда выцветшая голубая дверь открылась и вышел эсэсовский офицер. Снаружи он обернулся и что-то сказал. Дверь закрылась. Немец направился в сторону Элен. Она обвела глазами улицу и посмотрела вверх. Над крышами носились стаи крикливых стрижей, гонявшихся за насекомыми. Это было зрелище, не имевшее привязок во времени. Глядя на порхающих птиц, никто бы не подумал, что все совсем не так, как должно быть. Обыкновенный вечер в сонной французской деревушке… если не считать эсэсовского офицера. Элен отвернулась, чтобы не встречаться с ним глазами. Вскоре немец свернул в другую сторону. Не случилось ли чего с Виолеттой?

Элен прижала к себе сумку, где лежало красное шелковое платье. Она хотела спросить Виолетту, не возьмется ли та его починить, и на всякий случай захватила с собой. Ею двигала надежда: если платье вновь обретет цельность, это каким-то образом поможет ей разобраться со своей жизнью, подняв глубинные слои. Но память Элен давала сбой; вернее, сбой касался воспоминаний об этом платье. Ей никак не удавалось за них ухватиться. Всякий раз, когда она думала о платье, перед глазами почему-то вставал чердак. В детстве она воспринимала чердак как сумрачное место, полное странных звуков, словно там кто-то носился и скребся об пол. Элен никогда туда не поднималась. Тогда почему чердак так тесно связан с платьем?

Виолетта быстро открыла ей дверь и провела в мастерскую:

– Надеюсь, ты не возражаешь, если мы посидим здесь. Мне нужно к завтрашнему дню доделать эту шляпу.

Элен взглянула на розово-пурпурную фетровую шляпу, чем-то напоминавшую шлем. К шляпе была пришита тонкая вуаль.

– Это для кого?

– Да так, – уклончиво ответила Виолетта.

Элен смотрела на подругу, решая, стоит ли допытываться. Решив, что стоит, она сказала:

– Давай, Виолетта, не таись. Уж мне-то ты можешь рассказать.

– Если тебе настолько любопытно, это для немецкого офицера, – вздохнула портниха.

Элен искоса посмотрела на нее и на фетровые цветы, которые Виолетта пришивала к шляпе.

– Он носит такие шляпы?

– Нет, конечно, – удивилась вопросу Виолетта. – Жуткая штучка, правда? – (Они засмеялись.) – Это для его жены. Как только узнал, что я работала у парижского кутюрье, сразу примчался ко мне.

Виолетта склонилась над шитьем.

– Я думала, мы с тобой обе решили ничего для них не делать, – сказала Элен.

Виолетта подняла голову:

– Ты выхаживала раненых немцев.

– У меня на то была веская причина. Я хотела, чтобы Уго освободили.

– Знаю, мои слова тебе не понравятся, но у меня тоже есть причины.

– Причины?

– Ко мне заказчики не стоят в очередь. Я должна еще думать и о Жане-Луи.

– О лекарствах для него?

– Да, и еще о специалисте, к которому я его вожу.

– Ты по-прежнему ездишь в Париж?

– Нет, нашла врача поближе. В Сарла.

Элен помнила, как Виолетта впервые появилась в Сент-Сесиль. Модная парижанка в туфлях на высоком каблуке, гардероб который состоял из элегантных платьев и пальто с меховыми воротниками. Поначалу патриархальная французская деревня приняла ее в штыки. Что заставило ее переехать сюда в середине войны? Об этом Элен не знала до сих пор. Конечно, свои секреты есть у каждого, однако Виолетта никогда не рассказывала о прошлом. Но поскольку она была превосходной портнихой и модельером, деревня постепенно приняла ее. Она умела из старых занавесок сшить замечательный наряд и переделать старое платье так, что оно выглядело как новое. Виолетта следила за собой, всегда элегантно одевалась – настоящая soignée[28] – и была приветлива со всеми. Порой она казалась Элен пустоватой и поверхностной; наверное, потому, что сама Элен недотягивала до такой изысканности. От привычки хмуриться у нее уже появились морщины между бровями, тогда как лицо Виолетты оставалось гладким.

Вот и сейчас Элен нахмурилась.

– Я видела, как от тебя выходил эсэсовец. Что-то случилось или… это и есть заказчик шляпы?

– Да, заказчик шляпы, – кивнула Виолетта.

Решив больше не трогать щекотливую тему, Элен достала из сумки красное платье и показала Виолетте искромсанный подол.

– Боже мой! Кто ж это измывался над ним?

– Мы нашли его в таком виде, – пожала плечами Элен. – Ты бы смогла его починить?

Виолетта принялась разглядывать платье:

– Вернуть ему прежний вид я не сумею, но могу обыграть это вставками другой ткани.

– Такого же цвета?

– Нет. Не совсем такого. Будь мы в Париже, я бы подобрала точный оттенок, а здесь мои запасы ограниченны. У меня есть рулон винно-красного шелка. Вполне подходит для вставок.

Элен засомневалась. Виолетта потрепала ее по руке:

– Не беспокойся. Я верну платью былую красоту.

– Я заплачу тебе за работу.

– Ни в коем случае. Мы же подруги. А чье это платье?

Элен почесала в затылке:

– Скорее всего, нашей матери.

Виолетта с восхищением смотрела на платье.

– На нем парижский лейбл. – Она отогнула воротник и показала Элен.

– Должно быть, ты скучаешь по Парижу, – сказала Элен, заметив грусть, мелькнувшую на лице подруги; Виолетта отвела глаза. – Скажи, тебе одиноко здесь? Ты чувствуешь свое одиночество?

– Это не так уж и плохо. Есть вещи похуже. И потом, у меня есть мой дорогой малыш.

– И еще у тебя есть я. Ты это знаешь.

– Конечно знаю, – улыбнулась Виолетта. – Спасибо.

Элен продолжала думать о сказанном, глядя на идеально симметричное лицо Виолетты, ухоженные брови, высокие скулы и лебединую шею. У Элен были сестры и работа с Уго, а у Виолетты – малолетний сын и больше ничего. Надо все-таки спросить, почему она уехала из Парижа. Но оттуда уехало столько народу. Наверное, Виолетта не чувствовала себя там в безопасности. Элен оглядела маленькую мастерскую: искусно подобранные катушки с разноцветными нитками, рулоны тканей, плетенки тесьмы и три наполовину готовые шляпы. Кто же их заказал Виолетте? Подумав, Элен решила не спрашивать. Виолетте надо как-то зарабатывать на жизнь. Кто дал Элен право судить ее?

Виолетта отложила странную шляпу с вуалью и сказала:

– Давай перекусим. Я готовлю жаркое из кролика.

– Совсем забыла. – Элен полезла в сумку. – Флоранс испекла печенье для Жана-Луи.

– Как мило с ее стороны. – Виолетта потянулась за пакетом с печеньем.

– Скажи, а почему ты решила уехать из Парижа? – не удержавшись, спросила Элен.

– Решила? – невесело рассмеялась Виолетта. – У меня не было выбора.

И вдруг, словно по сигналу, проснулся ее малыш и позвал мать.

– Извини, – вздохнула Виолетта. – Пойду взгляну, как он там. Сейчас он часто просыпается. Все из-за кашля. Проходи на кухню.

Элен послушно прошла на кухню, которую правильнее было бы назвать кухонькой. Ставни на окне были закрыты, задняя дверь – заперта. У стены стоял столик, за которым едва помещались двое. Виолетта успела его накрыть. На сушилке стояла рюмка с остатками красного вина. Элен помешала в кастрюле и уселась ждать.

Скромное хозяйство. Наверное, в Париже ее подруга привыкла совсем к другой жизни. Виолетта приехала в Сент-Сесиль в сорок втором, а массовый исход парижан случился летом сорокового. Тогда сотни тысяч брели по дорогам, а немецкие самолеты безжалостно расстреливали их на бреющем полете. Виолетта почему-то осталась, продолжая шить и вышивать в своем парижском ателье… пока обстоятельства не заставили ее перебраться сюда.

Когда Виолетта появилась на кухне, Элен вспомнила, что не спросила насчет дивана.

– Мы с Флоранс попытались тут сменить обивку и набивку дивана. Распороть-то распороли, но дальше умения не хватило.

– Вам помочь?

– Если тебе не сложно.

– Конечно нет. Завтра и зайду. Мне придется взять с собой Жана-Луи, но думаю, он нам не помешает. Я хоть увижу, в каком состоянии диван, и расскажу, как сделать новую набивку. У меня кое-что найдется. А если у вас есть ткань, я быстро сделаю вам новую обивку.

– Ткани у нас достаточно. В бело-голубую полоску. Мы покупали на занавески, когда только приехали сюда. Не рассчитали и взяли гораздо больше, чем надо. – Элен посмотрела на Виолетту. – Я тут думала о твоей жизни в Париже. Тебе доводилось встречаться с Эльзой Скиапарелли?

– Нет, конечно, – ответила изумленная Виолетта. – Я всего лишь скромная портниха. Она на несколько голов выше таких, как я.

– Мне нравятся рисунки ее моделей в журналах.

– Главное, ее одежда позволяет женщинам свободно двигаться. Не стесняет движений.

– Но при этом ее вещи еще и красивые, согласна? Особенно эти вызывающие розовые платья и строгие костюмы, которые вроде бы и не должны быть слишком красивыми.

– Не думала, что ты так интересуешься модой, – засмеялась Виолетта.

Итальянка Скиапарелли, много лет работавшая во Франции, покинула страну вскоре после вторжения немцев. Элен читала об этом. Знала она и о намерениях нацистов переместить столицу моды в Берлин, но задача оказалась невыполнимой. Многие парижские дома моды продолжали работать: «Пьер Бальмен», «Кристиан Диор», «Ланвен» и «Нина Риччи». Возможно, Виолетта работала у кого-то из них.

– А у кого ты работала в Париже, если это не секрет? – отважилась спросить Элен.

– У малоизвестного модельера. Если я назову фамилию, она тебе ничего не скажет. Ты о нем даже не слышала.

Попивая вино, подруги сплетничали о деревенских жителях; в особенности о неисправимом холостяке Морисе. Этот симпатичный кузнец, которому было под сорок, до сих пор жил с родителями.

– Как ты думаешь, он когда-нибудь женится? – спросила Виолетта.

– А тебе что? Он тебя интересует?

– Нет! – засмеялась Виолетта.

Следующей мишенью их сплетен стала придурковатая мадам Дешан, которая нередко выходила из дома в шлепанцах и с бигуди, торчащими во все стороны, а ее дочь Амелия потом носилась по деревне, разыскивая мамашу. Затем разговор перекинулся на высокого и тощего секретаря Паскаля. Поначалу он показался подругам шпионом, но сейчас они ему вполне доверяли. Поговорили и о Сюзанне с Анри, представив, как тяжело им живется бок о бок с нацистами.

– Ты грустишь о прошлом? – спросила Элен.

– С чего мне грустить? – покачала головой Виолетта. – Хотя в Париже я была счастлива. По крайней мере вначале.

Прежде чем приняться за десерт, Виолетта насмешливо посмотрела на Элен:

– Скажи, а у Флоранс до сих пор нет дружка?

– У Флоранс?

– Я как-то думала о ней. Вообще-то, ей пора обзавестись кавалером.

Флоранс совсем не возражала против дождя. Саду и огороду это пойдет только на пользу. К вечеру небо прояснилось, пусть и ненадолго, поскольку скоро начнет темнеть. Она находилась на кухне. Элиза вышла на задний двор, собираясь отвести коз в сарай. Неожиданно кто-то постучал во входную дверь.

– Откроешь? – спросила Элиза, заглянув в кухню. – У меня руки заняты козами.

Флоранс улыбнулась, представив руки сестры.

У сестер появилась надежда: поскольку Элен помогала выхаживать раненых немецких солдат и капитана, их теперь оставят в покое и не будут донимать проверкой документов.

– Сейчас открою, – сказала Флоранс. – Но ты не отводи коз в сарай. Лучше снова в лес. Мало ли солдаты явились искать еду. Давай.

Первой мыслью Флоранс всегда были козы – их драгоценный источник молока.

Элиза ушла.

Открыв входную дверь, Флоранс чуть не вскрикнула. То были не немецкие солдаты, а двое громил из САБ: один темнокожий и долговязый, второй, постарше, белый. Коренастый и крепкий, он был похож на быка.

Оба были вооружены. Коренастый затолкал ее в кухню.

– Останешься здесь, – распорядился он.

– Где твоя собака? – спросил долговязый, оглядываясь по сторонам, пока его спутник целился во Флоранс из винтовки.

– Собака? – опешила Флоранс.

– Мы слышали, несколько дней назад твоя сестра ее искала.

Флоранс пришлось быстро приспосабливаться к обстоятельствам.

– Увы, мы ее так и не нашли. Наверное, сбежала.

– А сестры?

– На работе.

Видимо, он ждал более подробных объяснений, но Флоранс молчала. Ее сердце громко стучало. Она решила ничем не показать им, что Элиза находится поблизости. Была даже мысль крикнуть Джека, но тогда Элиза ее услышит, а незваные гости найдут коз.

Коренастый обошел кухню, тыча винтовкой во все предметы:

– Уютненько тут у вас.

– Нам нравится.

– Еще бы не нравилось.

Флоранс боялась спросить, зачем они пришли, но все же спросила.

– А это будет зависеть от… – буркнул коренастый.

– От чего?

– Ну-у… там посмотрим, – усмехнулся он.

Глаза зло сверкнули. Флоранс мгновенно увидела, сколько удовольствия ему доставляет эта наглая манера поведения.

– Значит, в доме ты одна?

Флоранс кивнула, надеясь, что в ее взгляде незваные гости увидят сопротивление, а не капитуляцию.

Подозрительно косясь на сушившиеся травы, коренастый дулом винтовки сшиб их с балки и растоптал. Его взгляд упал на шкаф с припасами. У коренастого вспыхнули глаза. Флоранс думала, что громилы заберут себе ее любовно заготовленные и тщательно сберегаемые банки с домашними консервами. Но вместо этого он стал швырять банку за банкой на каменный пол, разбивая их вдребезги. Флоранс сжалась. Воздух наполнился знакомыми запахами розмарина, сушеных томатов, спаржи, артишоков, оливкового масла и лимонов, а на полу образовалось отвратительное месиво. Все это она с любовью сажала, ухаживала за грядками, собирала урожай и раскладывала по банкам. Это был ее вклад в жизнь семьи, помогавший выживать ей и сестрам. Увидев ее болезненно сморщенное лицо, коренастый захохотал. Он наслаждался ее страданиями, что было даже хуже уничтожения драгоценных припасов. Не отдавая себе отчета, Флоранс бросилась к шкафу, пытаясь спасти хоть что-то, однако пол был усеян осколками, и она порезалась. Присев на корточки, она подняла ладони и увидела кровь. Коренастый ухмыльнулся. Ее обдало волной злости. Этот мерзавец пытался превратить ее в ничто.

– Зачем вы это сделали? – выкрикнула Флоранс.

Он улыбнулся и подошел к ней:

– Прятала всю эту жратву от нас?

Коренастый схватил ее за локоть и поднял на ноги.

«Думай!» – приказала себе Флоранс. Ее взгляд скользнул в сторону задней двери.

– Нет, пташка, не выпорхнешь, – заявил коренастый.

Мясистым пальцем он провел по ее щеке и шее. Не скрывая своего отвращения, Флоранс резко отпрянула.

– Тебе не нравится? – с деланым удивлением спросил коренастый.

Флоранс безуспешно старалась успокоить дыхание, ставшее слишком частым. Сердце так и колотило о грудную клетку. Потом ее охватила настоящая паника. Ей сдавило грудь. Мышцы сжались еще сильнее. Ей показалось, что она уже никогда не сможет нормально дышать.

– Может, так тебе больше понравится?

Коренастый схватил ее за волосы, запрокинул голову и лизнул ей шею.

Флоранс вскрикнула, отшатнулась, повернула голову набок, стремясь хоть как-то уклониться. К ним подошел долговязый. Флоранс силилась не потерять последние крохи самообладания.

– Теперь ты видишь, как мы поступаем с малышками, которые прячут от нас еду.

– Пожалуйста, – умоляющим тоном произнесла Флоранс.

Она попеременно смотрела на обоих, отчаянно надеясь увидеть на их лицах хотя бы каплю сочувствия. Что творилось в мозгах этих мужчин? Неужели у них нет сестер, матерей, жен? Ее собственный мозг лихорадочно работал, перебирая все мыслимые и немыслимые способы выбраться из дому. Что, если так? Или так? Нет. Не годится. А если вот так? И вдруг все остановилось. Униженная и раздавленная, Флоранс поняла: ее положение безнадежно.

– Пожалуйста, – повторила она.

– Заткнись! – бросил ей долговязый.

Коренастый грубо приподнял ей подбородок, разорвал воротник блузки и принялся лапать за грудь. Вместе с отвращением Флоранс почувствовала, как горло наполнилось желчью. Она боролась с подступающей тошнотой. Дыхание сделалось сбивчивым, словно она сражалась за кислород.

– Гляди, какая ты красотка. А лет-то тебе сколько?

– Двадцать два, – запинаясь, произнесла Флоранс.

– Но выглядишь моложе. – Коренастый наклонился к напарнику. – Свежее мясцо, я бы сказал.

Долговязый загоготал:

– А как насчет этого?

Он снял шапку и куртку, затем начал расстегивать пояс. Увидев, что глаза Флоранс полны ужаса, ее мучитель засмеялся и задрал ей подол. Флоранс попыталась его оттолкнуть, цепляясь за надежду, что он лишь стращает ее, получая извращенное удовольствие, однако долговязый схватил ее за руки. Тогда она поняла и стала сопротивляться, хотя толстая мускулистая лапа коренастого полезла ей под подол и сдернула трусики. После этого коренастый потащил ее на середину кухни, велев перегнуться через край стола.

В это чудовищное, жуткое мгновение лед сковал ей все тело, и она застыла.

Встав спиной к двери, коренастый ударил ее по щеке, а затем принудил перегнуться через стол. Флоранс щекой уперлась в поверхность стола. Коренастый вытянул ей руки, и они оказались над головой. Она слышала, как он приспускает брюки и проверяет свою готовность. Он помогал себе пальцами. Флоранс резануло неподдельным ужасом. И тут он навалился на нее, придавив собой. Флоранс чуть не сплющило от его веса. В ноздри ударило его смрадное дыхание – смесь затхлого табачного дыма и кислого вина. Стены кухни придвинулись, взяв ее в кольцо. Пока коренастый делал свое «мужское дело», обращаясь с ней, как со скотиной, ум и тело Флоранс разделились. Ее мысли столкнулись с невидимой преградой и остановились. Она чувствовала боль и одновременно не испытывала никакой боли. Она оказалась в лесу у реки. Летнее солнце согревало ей кожу. Она бегала по осенним полям. Она находилась в другом месте. Так оно и должно быть. Флоранс не кричала. Пока коренастый пыхтел и кряхтел, с ее губ не сорвалось ни звука. Через какое-то время, где-то далеко, на задворках сознания она услышала, как к столу подошел долговязый.

– Теперь, надо понимать, моя очередь, – засмеялся он. – Потом обыщем дом. Может, чего и найдем.

Элиза медленно открыла заднюю дверь. Громилы ничего не услышали. Они находились к ней спиной, и один что-то говорил. Элиза выхватила пистолет и без промедления нажала спусковой крючок. Грянул выстрел и почти сразу же – второй. Оба громилы повалились на пол. Элиза ворвалась в кухню.

– Мерзавцы поганые! – орала она, не опуская пистолета. – Грязные, паршивые, вонючие свиньи!

Ей хотелось кричать, хотелось сделать им как можно больнее. Но они уже корчились на полу, и потому она попросту выстрелила каждому в шею, оборвав жизнь обоих.

Глотнув воздуха, она подбежала к Флоранс.

– Дорогая, давай я тебе помогу, – прошептала Элиза.

Флоранс не отвечала.

Элиза погладила ее по волосам.

– Идем, я уведу тебя отсюда, – предложила она дрожащим от душевной боли голосом.

Флоранс оставалась на том же месте, погруженная в ступор: безгласная, едва дышащая, с подолом, задранным до бедер. Элиза услышала звук шагов по лестнице. В кухню вбежал бледный Джек.

– Я слышал выстрелы. – Увидев, что произошло на кухне, он гневно зарычал: – Как же я не догадался спуститься раньше?

Они с Элизой в ужасе посмотрели друг на друга. Потом Джек отвернулся. Элиза опустила подол платья Флоранс и прикрыла сестре грудь чайным полотенцем, после чего нагнулась за валявшимися трусиками. Только тогда Джек подошел к Флоранс и тихо спросил:

– Вы позволите вам помочь?

Она слегка шевельнулась. Джек принял это за знак согласия. Он сумел осторожно оторвать ее от стола. С рук Флоранс капала кровь. Увидев ее, она затряслась и ноги у нее подкосились.

– Воды, – сказал Джек, обращаясь к Элизе, чьи глаза до сих пор жгло от гнева. – Понадобятся бинты и одеяло, чтобы ее завернуть. И что-нибудь сладкое. У нее шок. Я отнесу ее.

– Только и умеют воевать тем, что болтается между ног, – процедила сквозь зубы Элиза. – Думали, здесь не найдется, чем их угостить.

Джек осторожно поднял Флоранс на руки и понес в гостиную. Элиза пошла выполнять его просьбу. Он уложил пострадавшую на диванчик. Большой диван по-прежнему находился в развороченном состоянии. Элиза прикрыла сестру одеялом и, пристроившись на подлокотнике, осторожно перевязала ей руку. Рука Флоранс была совсем обмякшей, словно жизнь покинула ее тело.

Джек подозвал Элизу к себе. Она встала. Ее по-прежнему трясло от ярости, боли за сестру и глубокого омерзения, какого она еще никогда не испытывала. Джек жестом показал на коридор. Они вышли, чтобы Флоранс не слышала их разговора.

– Нужно решать, как нам быть дальше, – сказал он. – И побыстрее.

– Знаю. Надо позвать Элен, но я не могу оставить Флоранс.

– Вы же понимаете, что мне нельзя выходить, – напомнил Джек.

– Понимаю.

– А нам нужна помощь. Нужно поскорее удалить тела из дома. Можете привести сюда Виктора?

– Сначала я должна его найти. Потом отправлюсь за Элен. Такой расклад устраивает?

– Полагаю, что да.

– Вы останетесь с Флоранс. Присмотрите за ней?

– Конечно.

– Мне так не хочется оставлять ее, – дрожащим голосом призналась Элиза.

– Я вас понимаю. – Джек коснулся ее плеча. – Но нам необходим Виктор.

Элизе хотелось плакать. Кричать. Вопить от отвращения и гнева. Такое не должно было случиться с Флоранс. Пальцы Элизы постоянно сжимались и разжимались от притока адреналина.

– Я убью их, – бормотала она. – Я убью их.

– Элиза, вы уже их убили.

Выйдя на кухню, она с отвращением посмотрела на кровь и безжизненные тела двоих мужчин. Только сейчас она поняла, что произошло в их доме и каковы могут быть последствия.

Элен вернулась домой перед самым началом комендантского часа. Толкнув входную дверь, она увидела Джека. Тот взад-вперед расхаживал по прихожей. Лицо англичанина было сумрачным, на подбородке дергалась жилка, а кожа вокруг зеленых глаз натянулась от беспокойства или от чего-то намного худшего, чем беспокойство. Может, это было отчаяние? Или гнев? Не зная, как реагировать, Элен быстро вдохнула. Тревога Джека передалась и ей. Она позволила взять себя под руку и увести подальше от двери гостиной.

Приложив палец к губам, Джек быстро заговорил, понизив голос почти до шепота:

– Я слышал, как хлопнули ворота. Слава богу, это вы!

– Что случилось?

– Сейчас, Элен, вам, как никогда, понадобится вся ваша душевная сила и стойкость.

Затем Джек сжато пересказал происшедшее с Флоранс.

Элен показалось, будто ее ударили. Свело живот. Из головы стали исчезать мысли. Она заморгала, удерживая слезы, которые уже жгли ей глаза.

– Почему вы не спустились раньше? – Она колотила кулаками по груди Джека, словно вымещая на нем свою боль. – Надо было не сидеть, а действовать.

– Вы правы. Я очень виноват, но я не слышал, как эти люди вошли в дом.

Элен больше не сдерживала слез. Она зажала рот, чувствуя, как кривится лицо. Нет! Только не это! Только не с Флоранс! Элен хотелось сохранить спокойствие, но все усилия были напрасны. По ее щекам покатились молчаливые слезы.

Джек вытер ей слезы и на мгновение крепко обнял.

– Простите, – повторил он. – Я очень виноват.

– Но почему вы ничего не слышали? – спросила Элен, когда он разжал руки.

– Должно быть, уснул. Я проснулся, когда услышал выстрелы. Я знал, что Элиза и Флоранс обе дома. Но я не знал, что Элиза уйдет.

Элен качала головой.

– У вас найдется снотворное? – спросил Джек. – Флоранс не говорит. Сейчас ей особенно требуется сон.

Элен попыталась проглотить комок, застрявший в горле.

– Сейчас принесу, – выдавила она из себя. – Где Флоранс?

– В гостиной на диванчике. Да, вот еще что. Меня ждет Виктор. Я должен был уйти, но не мог оставить ее одну.

– Я видела голубой пикап. Зачем Виктор приехал?

Джек страдальчески посмотрел на нее:

– Случилось так, что Элиза застрелила обоих. Это были люди из САБ.

– Nom de Dieu![29] – простонала Элен.

– Вам придется убрать все кровавое месиво на кухне и на тропинке. Как вы понимаете, тела мы выносили через заднюю дверь. И сожгите все, на чем есть следы крови.

Элен приложила ладонь ко лбу. Ее шатало. Такого просто не могло случиться. У нее застучали зубы. Джек крепко сжал ей плечи, заглянул в глаза:

– Я прошу вас это сделать. Элен, это вам по силам?

Она шумно вдохнула. Джек оставался спокойным и собранным. Элен сознавала: она должна быть такой же.

– Почему Элиза не сбегала за мной? Где она сейчас?

– Отправилась искать Виктора, а потом – избавляться от грузовика, на котором приехали эти бандиты.

Когда Джек ушел, Элен проведала Флоранс. Та лежала, свернувшись калачиком, с закрытыми глазами, дыша часто и неглубоко. Элен потрогала ей лоб. Флоранс даже не шевельнулась, словно ее разум и тело отключились после пережитого ужаса. Элен с горечью думала об ударе, нанесенном по мировосприятию Флоранс. Прежнего радостного и открытого отношения к миру у ее сестры больше не будет.

Элен прошла на кухню. Какое-то время она смотрела на кровь и месиво из уничтоженных консервов. Кровью были забрызганы стол и стена. Элен подавила тошноту, подступавшую к горлу, затем наполнила ведро водой, посыпала туда отбеливателя и принялась за изнурительную уборку. Она сгребала осколки, тряпкой собирала овощную жижу и раздавленные травы. Вода в ведре слишком быстро становилась красной. Элен неутомимо меняла ее. Она работала, а в мозгу проносились ужасающие картины. Воображение рисовало ей оторопевшую, ошеломленную Флоранс. Элен представляла, какой испуганной была ее сестра. И какой одинокой. Горе, раздиравшее Элен изнутри, выплеснулось в слезах. Они капали на каменный пол, смешиваясь с мутной водой. Потом горе сменилось гневом. Чем тяжелее ей становилось душевно, тем энергичнее она двигала шваброй, с каждым взмахом высвобождая ярость. В какой-то момент Элен выпрямилась, медленно вдохнула и прислушалась. В доме стояла глубокая тишина, но не та умиротворяющая тишина. От этой тишины у нее гудела голова и она не знала, что делать. Долго ли последствия насилия и двойного убийства будут довлеть над ними? Вместе с гудящей тишиной в доме появилась какая-то новая темнота. Темнота. Место, где можно спрятаться. Место, где зло тоже может спрятаться. Война и так перевернула их жизни вверх тормашками, но до сих пор зло оставалось где-то снаружи. Теперь оно начнет выползать из-под половиц, просачиваться из стен и отдаваться эхом по кухне. Отныне придется спать, держа под подушкой нож.

Время от времени Элен заходила в гостиную взглянуть на Флоранс. Протерев все поверхности лизолом, она закончила уборку, присела на диван и принялась массировать окоченевшие ноги сестры. Единственным звуком было тиканье часов, отмечавших прохождение секунд, минут и часов. Глаза Элен наполнялись слезами. Потом они высыхали, чтобы появиться снова и снова высохнуть. В груди возникло незнакомое чувство онемения, чем-то похожее на боль, но не совсем боль. Скорее, какая-то сдавленность. Элен не определилась в своих чувствах к случившемуся с Флоранс и вынужденному поступку Элизы. Эта неопределенность ее будоражила. Когда перевозбужденный мозг и истерзанная душа не выдерживали, Элен на несколько минут отключалась, погружаясь в прошлое или в воображаемое будущее, а затем, возвращаясь в настоящее, заново переживала шок. Внутри ее что-то сдвигалось. Она знала: их жизнь уже не будет такой, как прежде. Она не сможет смотреть на сестер так, как раньше, зная, какую трагедию им пришлось пережить, и помня, что ее в тот момент не было рядом.

Ранним утром среды Элиза наполнила жестяную ванну в прачечной, затем вылила туда несколько кастрюль горячей воды, после чего Элиза привела Флоранс, закутанную в теплое одеяло.

– Дорогая, ты сумеешь залезть в ванну? – спросила Элен. – Мы добавили туда твоей розовой воды. И у нас остался последний кусок твоего лавандового мыла.

Элиза развернула одеяло. Усилием воли Элен заставила себя не выказывать ужаса, охватившего ее при виде крови и ссадин на бедрах Флоранс. Сейчас младшая сестра выглядела особенно хрупкой и беззащитной. Дрожащие ноги, опущенные глаза. У Элен разрывалось сердце. Такая стройная, юная, невинная. Всякий увидевший ее не посмеет упрекнуть Элизу за то, что она застрелила двух головорезов.

Держась за край, Флоранс кое-как забралась в ванну. Сев, она наклонилась. Элен придерживала ей волосы. Элиза вымыла спину и руки. Казалось, они купают маленького ребенка, каждое прикосновение к которому должно быть нежным и осторожным. Потом Элиза подала Флоранс мыло, чтобы та вымыла у себя между ног. Флоранс нагнулась. Сестры отвернулись. Обе едва сдерживали слезы. Элен взглянула на Элизу, глаза которой были полны душевной муки. Элиза кусала нижнюю губу. Элен едва заметно качнула головой. Элиза сглотнула и кивнула в ответ. Флоранс не плакала перед ними, и потому они тоже не заплачут. Не имеют права заплакать.

Флоранс плескала воду себе между ног. Элиза запела старую колыбельную, а когда перестала петь, в прачечной стало тихо. По-особому тихо. Элен ощущала всю важность этого момента. Они навсегда запомнят нынешнее утро, когда трагические обстоятельства собрали их вместе и единственными звуками были щебетание какой-то птахи на ветке каштана и меканье двух коз, пасущихся у дома. Элен медленно втянула в себя воздух. Природа исцелит ее сестру. Элен надеялась на это и молила Бога, чтобы интуиция подсказала Флоранс то же самое. Конечно, исцеление произойдет не сразу. А что в промежутке?

Закончив с мытьем тела, Флоранс запрокинула голову. Элизы вымыла ей волосы, ополоснула чистой водой, принесенной с кухни, после чего сестры помогли Флоранс вылезти из ванны и завернули ее в несколько полотенец.

Пока Элиза сидела с Флоранс, Элен прошлась по дому. Все, что было разбито и сломано, она сметала в мусорное ведро. Она аккуратно складывала одежду, полотенца, одеяла и постельное белье, чтобы затем разложить по шкафам, ящикам и полкам, где они должны находиться. Элен любила порядок. Он создавал у нее чувство безопасности и управления жизнью; даже сейчас, когда ни о какой безопасности и управлении и речи не было. Если мир, на который ты рассчитывала, оказался ненадежным, надо делать то, что должна. Таков был ее способ сохранения рассудка. И сейчас, пытаясь восстановить хотя бы остатки нормальной жизни, Элен не спешила. Закончив наводить порядок в доме, она накормила кур и коз, после чего вернулась к сестрам.

– Пойду лягу, – тихим голосом произнесла Флоранс.

Сестры вскочили на ноги, готовые ей помочь.

– Нет, – возразила Флоранс, вставая и отталкивая их руки. – Я поднимусь сама. Если сейчас вы начнете мне помогать, боюсь, я потом и шагу не ступлю без посторонней помощи.

Элен с Элизой молча смотрели ей вслед. Они слышали, как Флоранс медленно поднимается по лестнице. Затем дважды скрипнула дверь ее комнаты.

И только когда Флоранс оказалась у себя, Элиза уткнулась в Элен и зарыдала, судорожно вздрагивая всем телом. Казалось, этих рыданий ей не унять никогда.

Несколько дней пронеслись незаметно. В среду Элен запиской уведомила Уго, что неважно себя чувствует, однако в четверг была вынуждена вернуться на работу. Затянувшееся отсутствие могло вызвать подозрения, и к тому же ей требовалось делать что-то полезное. В ней жило доверие к заведенному порядку вещей. Она жаждала этого порядка. То была жизненная стратегия, которую Элен переняла от отца. Но ей остро недоставало присутствия Джека в доме. Она ждала, надеясь, что он вернется, а он не возвращался.

Элиза отогнала грузовик бандитов из САБ подальше от дома. Где Виктор с Джеком спрятали тела, она не знала. Все эти дни Элиза сидела дома с Флоранс. Ее кафе оставалось закрытым. Травма, полученная Флоранс, затронула и их. Ни Элен, ни Элиза не знали, чем помочь сестре; разве только находиться рядом, когда она наконец прервет молчание и выплеснет наружу часть боли. Элен снедала тревога. Что, если станет известно, где пропали члены САБ? Но еще сильнее она боялась за Флоранс. Если сестру начнут допрашивать, та может не выдержать и сломаться.

Для Элен и Элизы до сих пор оставалось непонятным, почему молодчики из САБ явились к ним с обыском. Уго немцы отпустили. Про Джека они не знают, а дезертир Томас убит. А если нет? Томас так и маячил на задворках сознания Элен: тощий, бледный, испуганный, еще более похожий на призрак, чем раньше. Зверье из САБ не подчинялось никому, и обыск вполне мог быть чистой случайностью. Но мог и не быть. Вдруг кто-то подслушивал их разговоры и узнал о припасах? Элен знала, что перед этим бригада обыскала несколько деревенских домов. Возможно, они действовали наугад, без всякого плана. «Но как ужасно, когда ты вынуждена жить в обстановке нескончаемого страха», – подумала Элен, моя руки.

Голос Уго оборвал ее тревожные мысли, вернув к действительности. Элен вошла к нему в кабинет.

– Там еще много пациентов ждет? – спросила она.

Уго покачал головой.

До сих пор Элен почти не спрашивала врача о его недолгом заключении в замке, однако сейчас спросила, не видел ли он Анри, когда находился там.

– Нет. Меня водили с завязанными глазами. Повязку снимали только в камере. Или в подземелье. Вид у этого помещения был вполне средневековый.

– А вы слышали какие-либо другие голоса, кроме немецких?

– Кажется, да. Совсем недолго. Почему ты спрашиваешь?

– Из любопытства. Возможно, то была Сюзанна или Анри. Немцы объяснили, почему они вас арестовали?

Уго поскреб подбородок и покачал головой:

– Думаю, кто-то им донес, что у меня есть мимеограф. Они заподозрили меня в печатании листовок для маки. Это все, о чем говорили мне немцы.

– Но вы же не печатали листовки?

Врач виновато улыбнулся:

– Нет… с тех пор, как у партизан появился свой мимеограф.

– Значит, в прошлом печатали?

– Разумеется.

– Теперь, когда они пристально следят за вами, как мы будем помогать раненым партизанам?

– Вопрос непростой. – Уго почесал в затылке.

– Я могла бы помочь.

– Возможно. Но им небезопасно появляться здесь. Да и в твоем доме тоже, раз у вас был обыск. Кстати, как твои сестры? Смотрю, Элиза уже который день не открывает кафе.

Элен перевела дух, раздумывая над ответом. Флоранс умоляла сестер никому не рассказывать о случившемся с ней. Для нее это было бы жутким унижением. Флоранс не выдержит, если станет предметом сплетен.

– Элизе, как и мне, нездоровилось. Ничего серьезного. Простыла немного. Скоро она снова откроет кафе. – Помолчав, Элен сменила тему разговора. – Так как нам быть с ранеными партизанами?

– В Сарла есть врач, на которого можно положиться.

– Но туда далековато добираться, особенно раненым.

Уго пожал плечами. Это не был жест равнодушия. Элен поняла: он прав. Рисковать нельзя.

Прошло почти две недели. Сегодня Элиза держала пальцы сцепленными, слушая, как Элен уговаривает Флоранс для ее же пользы выбраться из дому. Флоранс по-прежнему не заговаривала с ними о случившемся, но сегодня была суббота – базарный день в Сарла. Уго предложил Элен взять его скрипучий восемнадцатилетний «Ситроен 5CV». Доктор был человеком наблюдательным и видел, в каком отрешенном и подавленном состоянии находится Элен. По мнению Элизы, предложение воспользоваться машиной было выражением дружеской поддержки. Уго не знал, что его помощь требуется не столько Элен, сколько Флоранс.

Поначалу Флоранс занервничала и отказывалась куда-либо ехать, но затем, соблазненная возможностью купить рассаду и повидаться с подругой Люсиль, неохотно согласилась. Люсиль собиралась в Сарла за парикмахерскими инструментами. Ей очень понравилась идея Флоранс работать на дому, и она всячески пыталась убедить свою мать помочь ей в этом.

Сестры уехали. Элиза целый час ходила по кухне, ожидая Виктора, хотя и не знала, когда именно он появится. Утром она съездила на велосипеде в гараж и оставила записку, однако он не знал, что они будут в доме одни, а потому мог и не торопиться. Взбудораженная своим планом и мыслями оказаться наедине с Виктором, Элиза никак не могла успокоиться. Они не виделись с того жуткого вечера. Ей было не дождаться. «Он останется на целый день, – повторяла она. – На целый день». С самого детства Элиза твердо придерживалась убеждения: стоит чего-то по-настоящему захотеть и поярче представить, и желаемое обязательно произойдет. Этим она сейчас и занималась, представляя Виктора рядом с собой, в ее постели. Она представляла тепло его рук и радость от соприкосновения их тел. Они – в ее постели! Ну разве это не здорово?

Элиза открыла заднюю дверь и взглянула на облака, закрывшие солнце. Может, это ее воображение? Или за их домом следят? Действительно их положение стало хуже или просто она сделалась подозрительнее, чем прежде? Мягкий ветер приятно обдувал кожу. Облака уплыли, и теперь над ней синело небо. Элиза заметила черный воздушный змей, парящий в потоках теплого воздуха. С грушевого дерева доносилось веселое щебетание скворцов и дроздов. В воздухе гудели насекомые. Посмотришь – обыкновенное лето, яркое и спокойное. Вот только мысли в голове Элизы были далеки от спокойствия. Тяжелые мысли. Что именно снедало ее? Это было похоже на чувство вины. Могла ли она чувствовать себя виноватой, убив тех громил? Хотя прежде она никого не убивала, ей пришлось это сделать. А сделанного не воротишь, как бы она ни хотела.

И тем не менее после стрельбы она ожидала совсем других ощущений. Возможно, какого-то особого возбуждения, бурлящего в крови. Или всплеска энергии, который заставит ее почувствовать себя более живой. А вместо этого она чувствовала опустошенность.

Конечно, тревожнее всего было зрелище случившегося с Флоранс. Не вмешайся Элиза, издевательство повторилось бы. Пистолет она получила от Виктора за несколько недель до того, но сестрам не сказала, зная, как к этому отнесется Элен. Представляя сестер, гуляющих по Сарла, Элиза надеялась, что Флоранс встряхнется и по-настоящему отдохнет (она это заслужила). А вообще, их младшая сестренка оказалась гораздо крепче, чем они думали.

Раздумья Элизы прервал стук в дверь. Она бросилась открывать. Увидев Виктора, Элиза потащила его на кухню и обняла. Чтобы дотянуться до его лица, ей пришлось встать на цыпочки.

– Чем я это заслужил?

– Мои сестры уехали. На весь день!

В ожидании ответного объятия каждый нерв в теле Элизы дрожал от предвкушения. Виктор провел пальцами по ее волосам, запрокинул ей голову и посмотрел в глаза, одновременно подводя ее к задней двери.

– Я только дверь запру. – Виктор зарылся лицом в ее волосы. – А ты пахнешь.

– Чем?

– Может, апельсинами? – Он сдвинул брови, сделав вид, что думает. – Или розами? Вроде лавандой… Не-е-ет, я ошибся. Запах более резкий и не особо приятный. Похож на запах дегтя.

– Карболовое мыло, – засмеялась Элиза.

– Ты знаешь, меня не волнует, чем ты пахнешь. Но я думал, твоя сестра умеет делать потрясающее душистое мыло.

– Умеет, но прежние запасы у нас почти на исходе.

Пальцы Виктора скользнули по ее ключицам.

– И куда же ты меня поведешь?

– По-моему, ты знаешь.

Элиза побежала по лестнице. Виктор устремился за ней и, еще пока они не достигли верхней ступеньки, ухватил за талию и опрокинул на колени.

– Отпусти меня, дикарь.

Навалившись на нее всем телом, Виктор лишь засмеялся:

– Почему? Разве ты меня не хочешь?

– На лестнице? – тоже засмеялась Элиза. – На лестнице точно не хочу.

Виктор разжал руки. Элиза повела его в свою комнату, где предварительно задернула шторы на окне и зажгла пару свечей.

– Ого! Смотрю, ты запланировала романтическую встречу.

Элиза стянула с него куртку:

– Ты же прекрасно все знаешь. Хватит терять драгоценное время. Погружаемся в романтику. Кстати, ты тоже пахнешь.

– Чем?

Элиза задумалась. Она улавливала запах пота, табака и чего-то еще.

– Знаю. Ты пахнешь лакрицей.

Виктор обнял ее за плечи и нежно поцеловал. Как сладостно было ощутить его губы, прижатые к ее губам. У нее защипало во всем теле. Губы Виктора имели вкус лакрицы. Лакрицы и соли.

– Элиза Боден, ты самая несносная женщина из всех, кого я знал, – оборвав поцелуй, сказал он. – Но ты же самая красивая и смелая, и я тебя люблю.

Элиза заморгала, сжала его лицо в ладонях, потом встала на цыпочки и поцеловала в лоб. Виктор ее любит. Раньше он никогда не говорил о любви. Но было ли им до таких разговоров?

– Ты меня любишь? – переспросила она, чувствуя нарастающее головокружение и слабость в теле, словно оно превращалось в желе.

– Что дальше? – вопросительно поднял брови Виктор.

Он наклонился, поцеловал Элизу, а потом подхватил на руки и отнес на кровать. Положив ее, он лег рядом, подперев лицо локтем, и стал смотреть на нее. Она подумала о головорезах из САБ и гестапо, об их жестокой властности, ненависти к женщинам, отсутствии всякого сострадания и извращенном проявлении мужского начала, что выливалось в получение удовольствия от насилия. Виктор был совсем другим.

– Вот что, прекращай думать, – сказал он.

– С чего ты решил, будто я думаю?

– Ты совсем не обращаешь на меня внимания, за это я тебя накажу медленным раздеванием.

– С удовольствием приму наказание, – улыбнулась Элиза.

Когда они оба разделись, она взяла его руку и опустила себе между ног. Пальцы Виктора задвигались. Элиза тихо вскрикнула и почувствовала нарастающую жаркую волну. Реальность редко бывала такой, какой рисовало ее воображение, но рядом с Виктором становилась лучше. Его ласки сделали ее нетерпеливой. Элиза потянула его к себе, на себя. Она приподняла голову, затем подняла колени и развела ноги пошире. Закинув руки за голову и ухватив подушку, она прижалась к нему бедрами. Их прежняя близость всегда была торопливой и грубо-чувственной. Весь страх и гнев их покореженных войной жизней находил выход в яростном движении тел. Чувствовать Виктора внутри себя, здесь, в ее комнате, – это было подобно чуду. Дыхание Элизы участилось, колени затряслись. Ей хотелось, чтобы это мгновение продлилось вечно – до тех пор, пока она не утратит связь с реальностью. Кровать скрипела, комната становилась все шире, и настал момент, когда энергия внутри сделалась неистовой. Элизе было не сдержать нарастающей лавины. Через несколько секунд ее охватил оргазм, жаркий и холодный одновременно. По всему ее телу пульсировали волны энергии.

Все произошло слишком быстро. Какая там неспешность движений! Оба были слишком возбуждены.

Элиза молча накинула халат и спустилась вниз за бутылкой домашнего вина, приготовленного Флоранс. Вернувшись в спальню, она увидела, что Виктор, совершенно голый, стоит к ней спиной и смотрит в щелочку между портьерами. Его спина была гладкой и мускулистой, а бедра – твердыми как камень. Элизе захотелось потрогать каждый уголок его прекрасного тела. Он выглядел невероятно привлекательным. Эти мускулы, эти плавные очертания его тела и крепкая сила… Все вместе вновь пробудило в ней желание.

– Что ты там видишь?

– Тебя, – повернувшись, ответил он.

Кожа на его груди была такой же гладкой, как на спине. Виктор всегда стригся коротко. Подбородок оброс щетиной. Его глаза сегодня были темнее и глубже обычного, а когда он смотрел на Элизу, в них появлялась нежность. Она видела в его глазах любовь, силу духа, теплоту, а еще – беззащитность. Последнее ее потрясло.

– Сними халат, – попросил Виктор.

Элиза сбросила халат на пол, тряхнула волосами, ощущая, как взгляд Виктора скользит по ее телу. В ответ она посмотрела на него. Сейчас они оба стояли нагие, защищенные, словно коконом, стенками их личного мира. Элиза понимала: сейчас они и в самом деле видят друг друга. Более того, они заглядывали друг в друга, чего раньше не было, и видели себя не только в настоящем, но и такими, какими могли бы стать. К ее глазам подступили слезы.

– Мы запомним этот момент, – сказал Виктор. – Что бы ни случилось потом.

– Обязательно запомним.

Поставив бутылку, Элиза подошла к нему и положила голову на плечо. Исчезли все мысли, осталось только чувство единения и их любви. Виктор погладил ей волосы, шепча ласковые слова, потом притянул к себе.

– Что бы ни случилось, этот момент навсегда останется с нами.

Они подошли к кровати. Элиза толкнула его, Виктор со смехом упал на подушки, и потом они весь день наслаждались близостью, никуда не спеша.

До войны Элен обожала странствовать по Перигору. Ей нравилось неспешно подниматься на зубчатые скалы, бродить по густым темным лесам или осторожно двигаться по кромке известняковых холмов с обрывистыми склонами, окаймленными кустарниками и мхом. От пейзажа внизу у нее перехватывало дыхание. Она любила смотреть на десятки очаровательных деревушек, разбросанных по холмам, и на поля, желтые от подсолнухов. И даже во время войны ей иногда удавалось, взяв машину доктора, навещать пациентов в отдаленных сонных приходах, где вся деревня состояла из нескольких каменных домов, сгрудившихся вокруг церквушки. Туда вели полузаросшие грунтовые дороги. Но в этот раз Уго не только предложил ей воспользоваться его машиной, но и поделился драгоценным остродефицитным бензином. Сегодня она везла Флоранс на рынок в Сарла.

Нынешние базарные дни даже отдаленно не напоминали те, предвоенные, столь любимые сестрами. Тогда в каждом ощущалась какая-то праздничность. А сейчас… сейчас, пока они брели рука об руку, Элен почувствовала, что Флоранс вся дрожит.

– А помнишь, – начала она, надеясь успокоить сестру, – как однажды до войны мы приехали сюда весенним утром? Мы купили chocolatines[30] и ели их прямо на капоте.

Флоранс не ответила.

Элен смотрела на красивую узорчатую кладку домов XV и XVII веков, стоящих вдоль улицы. Это чудесное смешение архитектурных стилей Средневековья и Ренессанса всегда завораживало Флоранс. Но сегодня понадобится что-то еще, чтобы развеять ее угрюмость. Тревога успела пустить в душе сестры слишком глубокие корни, отчего Флоранс с трудом переставляла ноги.

Но потом она подняла голову, разглядывая крыши домов, покрытые плитняком, их фасады со стенами медового цвета и выцветшими синими ставнями.

– А они по-прежнему красивы, – сказала Флоранс.

Эти простые слова так тронули Элен, что она отвернулась, не желая показывать слезы. Она смотрела на вымощенные булыжником улицы и старомодные витрины. Но сейчас возле них не толпились говорливые принаряженные женщины.

Мысли Элен невольно возвращались к тем счастливым довоенным временам. Воображение рисовало ей обилие разной рыбы, лежащей на кусках льда, множество сортов твердого и мягкого сыра – Bleu de Causses[31] и Cabécou du Perigord[32], а также свежие цветы, банки с фуа-гра, разноцветные яблоки и невероятно сладкую клубнику. Рядом на вертелах жарились куры и перепела, а зимой воздух наполнялся дурманящим ароматом трюфелей, или «черного золота», как их часто называли. Тогда это был край изобилия, где женщины несли на плечах соломенные корзины со снедью, а мужчины в беретах сидели за столиками уличных кафе, толковали о порядках в мире, покуривая «Голуаз» и попивая бержеракское вино.

– Ты сейчас в безопасности, – сказала Элен. – Я рядом, и с нами ничего не случится.

Флоранс посмотрела на нее, потом отвела взгляд:

– Ты уверена?

– Да… А помнишь вкуснейший pommes de terre Sarladaises?[33] – спросила Элен.

Флоранс все так же озиралась по сторонам.

– Мы всегда ели его в гостинице, – тихо сказала она.

Элен радовало, что Флоранс хотя бы принимает участие в разговоре. Она и сейчас помнила вкус этого картофеля, нарезанного кружками. Его жарили на утином жире, пока он не покрывался ароматной хрустящей корочкой, а потом смешивали с чесноком и лесными грибами (зимой – даже с трюфелями) и посыпали нарезанной петрушкой.

– Да, еще как ели, – отозвалась Элен. – А потрясающие пирожные на рынке. Помнишь их?

– Gâteau-mousse au chocolat et aux noisettes я любила больше всего.

– Да уж, этот твой муссовый торт с шоколадом и лесным орехом. Однажды ты съела его столько, что у тебя схватило живот.

– Неужели? – заморгала Флоранс.

Увидев недоверчивое лицо сестры, Элен едва удержалась от смеха.

Они приехали вовремя и успели полюбоваться утренним солнцем, сверкающим на домах из желтого песчаника. Сестры шли по той части Рю де ла Републик, что тянулась через Старый город. В обе стороны от нее отходили узкие боковые улочки, образуя настоящий лабиринт. Пройдя дальше, они свернули на Рю де Ла Боэси и вскоре подошли к собору Святого Сацердоса, где солнце сверкало на оконных витражах, отчего мир казался более приветливым.

Флоранс нашла палатку, где продавали рассаду. Хотя она по-прежнему ни на шаг не отходила от Элен, но все же пополнила свой запас рассады и семян. Собор, находящийся в юго-восточной части Сарла, стоял на площади Пейру, которая, изгибаясь на северо-восток, выходила на Рю де ла Либерте, а та оканчивалась на просторной площади Либерте. Сестры прошли через эту площадь и очутились на живописной извилистой Рю дез Консулс, где зашли в свое любимое маленькое кафе. Они уселись в зале, заказали по чашке травяного чая и стали терпеливо ждать, пока хозяйка кафе, пожилая дама с седеющими волосами и черными, как изюмины, глазами, выполняет заказ.

– Рада, что поехала сюда? – осторожно спросила Элен.

– Да, – ответила Флоранс. – Я знала, что мне нужно выбраться из дому. Но это так трудно. Я до сих пор чувствую потребность оглядываться.

Элен потянулась и крепко сжала руку сестры.

Едва они допили чай, хозяйка сразу унесла чашки. Сестры почувствовали, что им деликатно предлагают не засиживаться и освободить места для других посетителей.

Они вернулись на Рю де ла Републик, где находилась парикмахерская матери Люсиль. Скорее всего, подруга Флоранс уже находилась там.

Флоранс вздрогнула, когда они, прибавив шагу, проходили мимо Отель-де-ла-Мадлен, внушительного четырехэтажного здания, где нынче размещались немецкие офицеры. Ставни на втором и третьем этаже были закрыты. С окон свешивались красные нацистские флаги с жирной черной свастикой, заключенной в белый круг. Отель находился у самого входа в средневековый город, и потому его было не обойти, как, впрочем, и находящуюся почти рядом парикмахерскую «У Сандрин».

Все знали, что Сандрин, мать Люси, горячая сторонница правительства Виши. Люсиль и Флоранс дружили уже давно, но редко говорили о политике. В основном их интересовало то, что обычно интересует девушек. Однако Люсиль отличалась большей практичностью, нежели Флоранс. Сильнее всего ей хотелось разбогатеть и вырваться из-под власти требовательной мамаши. Элен не знала, как случившееся с сестрой повлияет на ее отношения с подругой. Вряд ли Флоранс захочет рассказывать об издевательствах над собой. Во всяком случае, не в парикмахерской. Едва войдя туда, Флоранс отважно нацепила маску приветливости.

Люсиль предложила Флоранс сделать стрижку, и потому Элен уселась ждать сестру. Она листала старый журнал и слушала, как Сандрин, делающая прическу посетительнице, открыто поносит партизан.

– Они лишь осложняют нашу жизнь, – говорила Сандрин. – Никакого уважения к Петену и всему вишистскому правительству. Будь моя воля, я поставила бы их всех к стенке и расстреляла.

Посетительница что-то ей ответила. «Долго ли Люсиль сможет оставаться невосприимчивой к материнской отраве?» – подумалось Элен. До сих пор девушка не была заражена этим ядом. Сандрин постоянно хвасталась то новыми чулками, то необыкновенной губной помадой, то дорогими духами. Неудивительно, что вокруг нее ходило немало сплетен. Утверждали, будто она крутит с немецким офицером из числа расквартированных в отеле. Возможно, даже с двумя. Элен захотелось поскорее уйти из парикмахерской, пока у нее не вырвется что-то, о чем она потом пожалеет. К тому же ее донимал резкий химический запах лосьона для завивки, вызывая головную боль.

Она подала знак Флоранс, что хочет выйти. Флоранс согласно кивнула. Элен вышла и облегченно вдохнула свежий воздух.

Флоранс не оттаяла, но, когда ехали обратно, Элен почувствовала, что сестре стало полегче.

– Спасибо. Мне понравилось.

– Теперь, когда Джек от нас ушел, Люсиль может, как раньше, приходить к нам и оставаться на ночь. Нужно лишь предупредить Элизу.

– Я спрошу. Сейчас она живет в деревне у ее тети Лили. Даже если Сандрин и не разрешит ей ночевать у нас, Лили позволит.

– А с чего бы ей не разрешить?

На лице Флоранс мелькнуло замешательство.

– Она слышала про арест Уго.

– В таком случае, раз я работаю с Уго, значит и я представляю опасность для ее дочери.

– Какая же Сандрин глупая! Нет никого безопаснее тебя. Кстати, Люсиль украла кусочек вяленой утиной грудки, которую кто-то из немецких солдат подарил Сандрин. Люсиль отдала это мне.

– И ты приготовишь из этого кусочка что-нибудь вкусненькое.

– Возможно.

Элен обняла сестру за плечи, отчего машину бросило в сторону.

– Осторожнее! Ты едва не опрокинула нас в канаву.

Это было уже немного похоже на прежнюю Флоранс.

Элен до сих пор не собралась ответить на письмо матери. Не то чтобы ей не хотелось. О чем писать, когда о многом все равно придется умалчивать? Хотя письмо отправлялось в Англию через Женеву, из-за строгостей цензуры всегда существовала вероятность, что его вскроют задолго до места назначения. Но сегодня, в это прекрасное воскресное утро, Элен решила написать ответ. Она сидела на кухне, смотрела на чашку с травяным чаем и покусывала конец ручки.

«Дорогая маман!» – вывела она.

На стол упал солнечный луч. Элен заметила муху, жужжавшую вокруг капельки клубничного варенья, которую не успели вытереть со стола, и пальцем стерла след. Они с Элизой усердно старались готовить и содержать кухню в чистоте, однако в домашних делах у них не было ни навыков Флоранс, ни присущего младшей сестре усердия. Флоранс продолжала готовить, но порой сестры заставали ее в саду, где она просто сидела и смотрела в пространство, держа на коленях миску с недочищенной картошкой. Элен глотнула воздуха и шумно выдохнула. Мысли о Флоранс по-прежнему доставляли ей душевную боль. Она продолжила писать.

Я была рада получить твое письмо и узнать все твои новости. Думаю, и ты обрадуешься, узнав, что у нас все хорошо, невзирая на оккупацию. Элиза по-прежнему заправляет своим кафе, я продолжаю работать у Уго. Флоранс…

Из деревни доносился звон церковных колоколов. Что, черт побери, она напишет о Флоранс?! Вообще ничего не писать нельзя, однако случившееся было глубоко личным. У Элен рука не поднималась открыто написать об этом в письме. «Кстати, маман, твою младшую дочь недавно изнасиловали». Просто увидеть эти слова, написанные черным по белому, и то было бы предельно омерзительно. Такое не передашь иносказаниями. Элен представила, как это всколыхнуло бы Клодетту, особенно когда нет возможности приехать во Францию и утешить дочь. Элен было ненавистно сознавать, что это могут прочитать посторонние и, что еще важнее, сама Флоранс.

Элен не представляла, сколько времени понадобится сестре, чтобы полностью оправиться от случившегося. И применимо ли здесь вообще слово «полностью». Едва ли Флоранс сможет вернуться к своему прежнему, невинному состоянию души. Если смотреть правде в глаза, надо признать, что бледность так и не ушла с лица сестры. Даже после поездки в Сарла Флоранс по-прежнему пряталась от жизни. Ее кожа, всегда отличавшаяся белизной, стала буквально прозрачной, с синими, почти невидимыми прожилками вен. Если бы за это время Флоранс выговорилась, выплеснула свои чувства, Элен сейчас было бы намного легче, но сестра явно не собиралась откровенничать.

Заканчивая письмо, она добавила, что Флоранс, как обычно, вплотную занята огородом и у них обильный урожай овощей. Когда ум зациклен на теме, о которой не смеешь заикнуться, это стопорит все остальные мысли. Элен была попросту не в силах придумать какие-то другие фразы. Она даже не рискнула написать о козах, коих еще давным-давно полагалось отдать нацистам. Добавить несколько банальных фраз о погоде или о деревенской жизни, и достаточно. Проверив, что в письме не содержится ничего такого, что мать могла бы прочесть между строк, Элен подписалась.

С готовым письмом она пошла в гостиную, где положила его в конверт авиапочты и, порывшись в верхнем ящике письменного стола, нашла марку. Прежде чем уйти, она посмотрела, какая погода за окном. Превосходная. Все залито солнцем.

– Сходим со мной в деревню, – предложила она вошедшей Элизе, помахав конвертом. – Не хочу тянуть с отправкой.

– Идем. Я только спрошу Флоранс.

– Конечно. Обязательно спроси. Может, и она прогуляется с нами.

Флоранс не потребовалось долго уговаривать. Она не хотела оставаться дома одна, и сестры втроем отправились в деревню. День был солнечным. На ярко-синем небе – ни облачка. Все сияло и выглядело таким мирным, что Элен с трудом верилось в продолжавшуюся войну. Когда они миновали деревенские дома и сады, подойдя к центру деревни, Элен почувствовала, как напряглась рука Флоранс.

– Все в порядке? – спросила она, поворачиваясь к сестре.

– Да.

– У тебя хотя бы прибавилось румянца на щеках.

Людей на площади можно было пересчитать по пальцам, однако так всегда бывало по воскресным дням. Увидев сестер, прохожие здоровались, перебрасывались несколькими словами и шли дальше. Вокруг фонтана развлекалась стайка детей, подзадоривая друг друга влезать в чашу и с шумом вылезать обратно. Чудо, что после стольких месяцев бездействия фонтан снова работал. Вот только большие семьи, которые собирались к полудню в местном ресторане, теперь редко туда ходили. Ресторан был открыт, но его облюбовали офицеры, обитавшие в шато Сюзанны, и французы сторонились заведения, хотя готовили там по-прежнему вкусно. Под конец лета, когда настанет время сбора урожая, семьи все так же будут собираться за праздничными столами, и за каждым будет недоставать мужчин. Из-за острого дефицита муки сейчас не полакомишься круассанами с маслом.

Сестры остановились поговорить с кузнецом Морисом Фаброном, человеком немногословным, всегда державшимся замкнуто. Разговор был о жизни во французской глуши – такой идиллической прежде, но столь изменившейся за эти годы.

– И все же в такие дни, как сегодня, ощущаешь что-то от той обстановки, – сказала Элиза, оглядываясь по сторонам.

– Возможно, – ответил Морис. – Но сама знаешь: и раньше все было далеко не идеально. Как бы я ни оберегал курятник, лисы все равно делают подкопы и душат кур. Так случалось и раньше.

– А помнишь, как в мою комнату налетело пчел? – спросила Элен.

Ей вспомнилась довоенная история, когда им понадобилась помощь Мориса, чтобы выкурить пчел из дома. От этого ада пострадала Элиза. Пчелы сильно ее покусали. Пришлось спешно бежать к Уго.

– Да, порезвились тогда пчелки, – засмеялся кузнец.

Перебросившись еще несколькими словами, сестры простились с Морисом и пошли дальше. Пройдя квартал домиков со стенами кремового оттенка, они повстречали Арло, мужчину с пронзительными черными глазами, высокого и даже слишком худощавого. Его неказистая внешность с лихвой компенсировалась душевной теплотой.

– Что, девушки, решили прогуляться? – спросил он, и его загорелое лицо расплылось в улыбке.

– Да, – ответила за всех Элен. – А ты?

– А у меня пес сбежал, – сокрушенно вздохнул Арло. – Повсюду ищу паршивца и нигде не могу найти.

– Мы тоже будем посматривать и, если увидим, приведем к тебе.

Арло был родом из Эльзаса. Когда немцы вторглись во Францию, он бежал в Черный Перигор. Флоранс помогала ему, снабжая едой. Это расположило его к сестрам. Он чинил им старую тачку и видавшую виды ручную тележку, пока те окончательно не сломались. Он даже сумел поправить велосипед Элизы, когда при падении она сделала «восьмерку» на обоих колесах. Арло был не единственным беженцем из Эльзаса. Остальных через год немцы выслали обратно в их разоренную деревню. Арло остался и женился на Жюстине, миниатюрной светлоглазой и розовощекой местной девушке, работавшей уборщицей у доктора Уго и священника.

– Тогда до встречи, – сказал Арло. – Хорошего вам дня.

Отправив письмо, сестры двинулись в обратный путь.

– Хочется, чтобы вернулись те, довоенные рынки, – вдруг сказала Флоранс. – Я скучаю по краскам и запахам. – (Элен и Элиза переглянулись.) – Нечего переглядываться. Я пока еще не разучилась говорить.

«Как же она права!» – подумала Элен. Хорошо еще, что по-прежнему можно купить мед. Столько разных сортов: лавандовый, эвкалиптовый, чабрецовый. И торговцы цветами остались. Возле их лотков пряно пахло розами, магнолией и ирисами. Но Элен, как и Флоранс, не хватало красок. Всей удивительной палитры, начиная от караваев свежеиспеченного хлеба и домашнего лимонада до свежих стручков зеленого горошка, сочных желтых дынь и утиных яиц в корзинах, а также местных грецких орехов, утиного мяса в собственном соку, трюфелей и россыпей клубники.

Элен скучала и по звукам. По общему шуму и гаму, в который сливались разговоры, детские крики и резкие крики родителей, запрещавших очередную шалость. Булыжники гудели от топота, смеялись встретившиеся друзья. Ей вспомнились голоса официантов, принимавших заказы и требовавших, чтобы с уличных столиков поскорее убрали грязную посуду. Элен вздохнула. Хорошо еще, что остались птицы. На деревьях все так же распевали многочисленные дрозды и лазоревки, а над головой звенели проносящиеся щеглы.

Сестры подошли к лугу вблизи дома. Легкий ветер шевелил траву.

– Давайте немного посидим здесь, – предложила Элиза.

– Не на чем сидеть, – сказала Элен. – Мы же не захватили одеяло.

– Сядем прямо так.

– А муравьи?

Но Флоранс уже легла на траву. Сцепив руки за головой, она смотрела в небо.

– Когда вернемся, я сделаю печенье, – тихо, но твердо сказала она.

Элен легла рядом, глядя в безбрежное синее небо, по которому лениво плыли редкие пушистые облачка.

Последней на траву улеглась Элиза.

– Как здорово просто выйти из дому и никуда не спешить. Жизнь становится более похожей на нормальную.

– А станет ли жизнь снова нормальной? – Флоранс повернула голову, вытянула руки вдоль тела.

Элен понимала, что на самом деле сестра задала другой вопрос: почувствует ли она себя снова нормальной.

– Обязательно станет, – вздохнула Элиза и потянулась к руке Флоранс.

Солнце согревало Элен щеки. Она закрыла глаза. Как здорово лежать на траве, ощущая под собой землю. Это успокаивало, связывало ее с жизнью вне времени, укрепляло в ней то, что невозможно разрушить.

Ветер совсем стих. Единственное движение воздуха исходило от жужжащих насекомых. Незаметно для себя Элен задремала.

Ее сон оказался коротким. Не прошло и нескольких минут, как Элиза резко села, почесывая внутреннюю сторону бедра.

– Чертовы твари! – пробормотала она. – Ты оказалась права.

– Муравьи? – спросила Элен. Сестры поднялись на ноги. – Дома у меня есть мазь от их укусов.

Они вышли на дорогу, ведущую к их дому, а когда были совсем рядом, Элен замедлила шаг. Она надеялась запечатлеть это мгновение в памяти. Ей не хотелось, чтобы этот день кончался.

– Ты чего? – спросила Элиза.

Элен посмотрела на единственное густое белое облако, оставшееся на небе.

– Запоминаю безмятежность этого дня. Он такой мирный.

– Удивительно, правда?

– Это дает мне надежду.

Дома Флоранс прошла прямо на кухню. Элиза отправилась в гостиную. Элен сходила наверх за мазью от комариных укусов. Зайдя в гостиную, она застала сестру смотрящей в окно.

– Хороший сегодня день, – сказала Элиза.

Элен согласилась. День и впрямь выдался замечательный. Солнце не пряталось ни на минуту.

Сестры отправились помогать Флоранс с едой. Она сварила макароны, приправив их остатками масла грецкого ореха и чесночным соусом. Потом они сделали салат из свежей капусты и крошечных кусочков копченой утки, которую вчера подарила Люсиль. Флоранс добавила туда грецких орехов и сбрызнула оливковым маслом. Сестры принялись за еду. Элен чувствовала: совместное приготовление пищи не только укрепило их сестринское единство, но и вдохнуло новую жизнь во Флоранс. Понимая, сколь быстро кончаются эти драгоценные мгновения, она ценила каждую минуту. Сейчас ей казалось, что перемены к лучшему уже начались.

– За нас, – сказала сестрам Элен, поднимая бокал с вином.

В понедельник утром, когда Элиза была на кухне одна, неожиданно кто-то тихо постучался в заднюю дверь. Открыв, она увидела веснушчатого деревенского мальчугана, синеглазого, тощего, с большим носом и в сапогах не по размеру. Он переминался с ноги на ногу, с любопытством озираясь вокруг.

– У меня послание, – прошептал он, так и не сумев спрятать улыбку.

Судя по всему, посланец был необычайно взволнован этим секретным поручением. Едва ли он догадывался, чем на самом деле занимаются взрослые, пославшие его.

– Слушаю, – сказала мальчугану Элиза.

– От Виктора. Он просит тебя встретиться с ним в кафе.

– Прямо сейчас?

Глаза маленького посланца округлились.

– Без… отлагательно. Так сказал Виктор.

Элиза поблагодарила мальчишку. Тот убежал, отсалютовав ей по-военному.

Этот жест ее развеселил. Она улыбнулась, открыла дверь и вышла. Переговорить с Элен или уйти, ничего не сказав сестре? Погода изменилась. После солнечного воскресенья небо затянули серые облака, предвещавшие угрюмый день. Ветер заставил ее вернуться за курткой. Элиза в нерешительности застыла у двери в прихожую. Наверху скрипели половицы: Элен ходила по комнате, собираясь на работу. Элиза решила ничего ей не говорить. Снова выйдя из дому, она увидела Флоранс копающейся в нижней части сада. Рано же она принялась сегодня за свои огородные дела.

– Я отлучусь ненадолго, – бросила ей Элиза, но не остановилась.

Совесть подсказывала, что нельзя так жестоко поступать с младшей сестрой, пережившей кошмарную ночь.

– Постой, ты куда? – окликнула ее Флоранс.

Элиза не ответила. Ей нельзя задерживаться. Элиза подхватила корзинку и зашагала к воротам, оставив сестру в недоумении. Вряд ли она надолго застрянет в кафе. Элен наверняка не уйдет раньше чем через полчаса, а потому Флоранс если и останется одна, то совсем ненадолго. Элиза понимала, что нарушает договоренность. Еще вчера они условились: Элен пойдет на работу, а Элиза останется дома. Но кто же знал, что она срочно понадобится Виктору? Флоранс прекрасно выдержит недолгое одиночество. Быть может, даже не заметит.

Элиза торопливо шла по деревне. Она махнула кузнецу, прошла мимо Анжелы, намывавшей окна кондитерской, где из-за отсутствия сахара прекратилась всякая торговля. Этой женщине всегда хотелось поговорить, но Элиза лишь улыбнулась ей и пошла дальше. Пройдя мимо дома доктора Уго и ратуши, Элиза подошла к кафе. Ставни заведения были плотно закрыты, не пропуская свет изнутри. Кафе выглядело пустым.

Но, войдя внутрь, Элиза увидела Виктора и еще одного партизана, которого знала только в лицо. При ее появлении они прервали свой разговор. Когда глаза привыкли к сумраку, Элиза заметила стоящую поодаль Виолетту, а также Сюзанну, жилистую блондинку, которая вместе со своим мужем Анри прислуживала немцам в отобранном у нее шато. Все собравшиеся стояли. Чувствовалось общее напряжение.

– Что случилось? – спросила Виктора Элиза. – Почему здесь Виолетта и Сюзанна?

Вопрос повис в воздухе. Затем Сюзанна, заручившись молчаливым разрешением Виктора, заговорила.

– У меня есть новости из замка, – угрюмо сообщила она.

– Понятно, – ответила Элиза, сознавая серьезность новостей и необходимость встречи в столь раннее время.

– Вчера нацисты захватили троих партизан. Те устроили засаду на немецкий снабженческий грузовик. Завязалась перестрелка. Одного немца убили.

Элиза поморщилась. Только этого еще не хватало. Вылазки партизан всегда были чреваты опасностью захвата в плен, а потому они действовали маленькими группами и знали только свою непосредственную задачу.

– Какой ужас! – прошептала Элиза, опуская корзину на пол.

– Конечно ужас. Но это еще не все.

– Что еще?

– Вскоре после нападения немцы стали прочесывать местность и наткнулись на два трупа. Трупы были искусно спрятаны, что не помешало лесному зверью их найти и частично обглодать. По форме опознали бойцов САБ.

Шок, охвативший Элизу, угрожал лишить ее самообладания. Она изо всех сил старалась сохранять бесстрастное лицо. Только Виктор и Джек знали, где спрятаны тела застреленных ею громил из САБ. Скорее всего, их-то и нашли немцы. Она украдкой посмотрела на Виктора. Тот едва заметно кивнул.

– Немцы обвинили пленных и в этом преступлении, – добавила Сюзанна. – Теперь их будут судить за тройное убийство.

Элизу замутило. Из-за нее пострадают трое ни в чем не повинных людей. Это чудовищно!

– Как понимаешь, мы должны помочь этим людям бежать, – сказал Виктор.

Он, конечно же, догадывался о ее чувствах и отчаянном желании участвовать в спасении пленных.

– Среди пленных есть женщина, – пояснила Сюзанна. – Одна из местных командиров в Доме. Сведения, которыми она обладает, ставят под смертельный удар еще нескольких командиров. Эсэсовцы ждут, когда приедет гестапо и начнет допрос, но, насколько мне удалось узнать, те приедут только завтра.

Сюзанна говорила спокойно, однако Элиза догадывалась, как тяжело дается ей это спокойствие. Все знали о жестоких методах гестаповцев.

– Значит, в нашем распоряжении только сегодняшний день?

– Вечер и ночь. На этом и строится наш план. Обе камеры охраняет всего один караульный. Немцы не опасаются проникновения, поскольку все подходы и территория вокруг замка и шато тщательно охраняются. Мы с Виктором встретимся на дне шахты, о которой немцы не знают. Оттуда есть вход в туннель. Я говорю о старинной шахте, а не о той, что пробили во время Первой мировой войны. Думаю, ты знаешь о ней.

– Напомни, – попросила Элиза.

– Это было еще до войны. Вход нашла моя собака, когда мы с тобой гуляли в окрестностях замка.

– Теперь вспоминаю.

– Надеюсь, ты не забыла, что сразу за замком начинается поросший лесом склон. Ты пошла туда и почти у самой вершины наткнулась на ветхую стену, частично обвитую плющом. Тебе пришлось перелезть через нее, а с другой стороны оказалась тяжелая круглая железная крышка, тоже обвитая плющом. Это и был вход в шахту. Вспомнила?

– Вспомнила, – ответила Элиза, живо представив себе то место.

– Нужно показать Виктору подход к шахте. Знаю, обычно ты в операциях не участвуешь, но больше некому.

– Кроме меня, – вздохнула Виолетта. – Прости, Элиза. Я тоже знаю о входе в ту шахту. Сюзанна просила меня, но я не могу оставить своего малыша.

Так вот почему Виолетта здесь. Элиза медленно выдохнула:

– Хорошо. Я пойду с Виктором.

– Я в это время буду отвлекать караульного, – продолжала Сюзанна. – Потом Виктор подойдет и вырубит его. И как только караульный окажется без сознания…

– Или мертв, – вставила Элиза.

– Да. Может быть и так. Словом, мы выпустим пленных и попытаемся незаметно пробраться в церковь. Это самая рискованная часть операции.

– Поэтому ты лишь покажешь мне дорогу и потом сразу уйдешь, – сказал Виктор.

– Выбраться из церкви несложно, – успокоила Сюзанна, продолжавшая излагать план. – Мы воспользуемся потайной каменной лестницей. Она ведет под землю, в потайную комнату в подвале шато.

– Не в ту ли, где водятся призраки? – спросила Элиза.

Ей вспомнилась история про некую Изабель, неверную жену, которую муж заключил в подвал и держал там, пока она не умерла от разрыва сердца.

– Нет, женский призрак появляется в одной из башен, – мрачно улыбнулась Сюзанна. – Освобожденные обождут в потайной комнате. Приедет гестапо, обнаружит, что пленные сбежали. К этому времени я благополучно вернусь в шато. Разумеется, немцы начнут поиски.

– Больше шумиху поднимут, – сказала Элиза. – Но операция серьезная.

– Да. Таких трудных спасательных операций у нас еще не было. Побегают немцы туда-сюда и никого не найдут. Когда все успокоится, пленные выберутся наружу через сточную канаву. Выход почти у самого подножия холма.

– Почему немцы до сих пор не пронюхали про потайную лестницу в церкви? – спросила Виолетта. – Я думала, они там обследовали каждый уголок.

– Видишь ли… – начала Сюзанна.

В дверь кафе постучали. Все, кроме Элизы, направились к задней двери. Прежде чем уйти, Виктор нежно погладил Элизу по щеке и улыбнулся. Элиза прижала к этому месту ладонь, желая сохранить тепло его прикосновения. В кафе вошла Элен и начала деловито разворачивать принесенный каравай хлеба.

– Надеюсь, ты не возражаешь. Я воспользовалась ключом. Флоранс просила передать тебе хлеб.

– Спасибо, но я не собираюсь открывать кафе.

– Тогда почему ты здесь?

– Этого я сказать не могу.

– Элиза, ты меня пугаешь.

– Прекрати. Я возвращаюсь домой.

На обратном пути Элиза думала об операции. То, что им предстоит, опасно. Их ведь могут и схватить. Надо будет как-то объяснить Элен свой поздний уход из дому. В общих чертах, без подробностей. Сегодня все будет гораздо опаснее, чем когда они пытались отвести Томаса на конспиративную квартиру. И конечно же, сегодняшняя операция не шла ни в какое сравнение с работой «почтового ящика». Но Элизе так давно хотелось заняться настоящим делом. И потом, это же она убила двух громил из САБ, значит, просто обязана помочь тем, на кого повесили их убийство. Она была знакома кое с кем из партизан. Виктор не только доверял ей, но и активно готовил к участию в операциях, которые начнутся после высадки союзников. Пусть сегодняшнее дело не из простых и сопряжено с опасностью, она будет с Виктором. Это главное. Элиза не сомневалась: вдвоем они со всем справятся.

Элиза отсутствовала часа полтора. Все это время Флоранс копалась в огороде. Услышав шаги сестры, она выпрямилась, вытерла пот со лба и оглядела себя. Флоранс совсем забыла, что на ней только ночная сорочка, успевшая покрыться пятнами пота и перепачканная землей. После кошмарного сна она снова уснула, однако проснулась рано и, стараясь не потревожить Элен, тихо выбралась из комнаты, спустилась вниз и покинула дом через заднюю дверь. Флоранс по-прежнему любила эти ранние утренние часы в саду, когда птицы только начинали щебетать, а воздух был по-особому чист и свеж. Но эмоциональное утомление не давало ей просто сесть и насладиться утром.

Работа в огороде была отличным способом хотя бы на время отодвинуть мрачную действительность. Работая, она свободно дышала, ее мысли не неслись лихорадочным потоком, ее не обдавало жаром, не тошнило и у нее не кружилась голова. И потому она с удвоенной силой вдавливала лопату в землю, делая новую грядку.

Но стоило ей прекратить работу и выпрямиться, как череда мыслей тут же вернулась. Флоранс захлестнуло самым отвратительным из всех чувств – чувством стыда. Неприязнью к самой себе. Каким бы нелепым это ни казалось, часть вины лежала на ней. Расскажи она Элен, сестра попыталась бы ее переубедить. Однако Флоранс сознавала: выбираться из этого лабиринта она должна самостоятельно. До сих пор она вообще не желала говорить об изнасиловании, следуя нехитрой логике: если о чем-то не говоришь, этого как будто и не было. Но если и дальше уклоняться от правды, она никогда не оправится после случившегося. Нужно распутать все, что сплелось внутри ее в тугой клубок. Умом Флоранс понимала: она ничем не спровоцировала изнасилование. Вина за случившееся целиком ложилась на тех двуногих зверей, а потому нельзя упрекать невинную жертву… Жертву. Какое отвратительное слово! Флоранс терпеть его не могла.

Она видела, как Элиза зашла в дом, погруженная в собственные мысли. Чем мог быть вызван этот ранний уход? Флоранс завидовала сестре. Если бы она была такой же смелой и напористой, как Элиза, полной решимости сражаться. И тем не менее сегодня Флоранс проснулась, чувствуя в себе новую решимость. Она найдет способ выбраться из состояния жертвы, и если для этого понадобится стать жестче, она станет. Если она собирается жить, а не прозябать, нужно восстановить ощущение, что она управляет жизнью. Восстановить поколебленное чувство уверенности в себе, что всегда непросто, а во время войны еще сложнее. Но если она хочет вновь ощущать себя личностью, а не маленькой раздавленной замарашкой, надо сделать этот шаг.

Глубоко вдохнув, Флоранс отложила лопату, вернулась в дом, вымыла руки, после чего поднялась к себе.

Не став одеваться, она сунула руку под подушку и достала записную книжечку. Открыв чистую страницу, Флоранс начала описывать свои чувства, покусывая карандаш, когда боль воспоминаний становилась слишком острой. Она писала про гнев и стыд. Про необходимость быть стойкой и умение смеяться над собой, даже если смех окажется горьким. От ее прежней невинности и излишней доверчивости не осталось и следа. Она уже изменилась. Сможет ли она снова доверять себе? Флоранс написала и об этом, а также о своем страхе перед будущим. Она писала о решимости вновь стать цельной, о том, что по-прежнему любит природу, сад и своих сестер. И наконец, когда откладывать дальше было уже невозможно, не вытирая слез, текущих по щекам, она стала писать о том, как с ней обошлись звери из САБ.

Для Элизы, ждущей вечера, день тянулся еле-еле. Она снова и снова прокручивала в голове план, мысленно рисуя себе путь к старой шахте и моля Бога, чтобы им все удалось. Сколько бы раз она ни смотрела на часы и ни выглядывала в окно, время казалось застывшим. Она испытывала смешанное чувство возбужденности, ожидания и беспокойства, однако заставляла себя лежать с закрытыми глазами. При всем желании ей было не расслабиться. Она вслушивалась в обычные звуки дома: скрип ставень, шум в трубах, шорохи на чердаке. К ним примешивался еще какой-то звук, доносящийся не снаружи, а изнутри. Это были всхлипывания плачущей Флоранс. Элиза ждала, не желая вторгаться в личное горе сестры. Всхлипывания не прекращались. Тогда Элиза встала и пошла к ней. Постучавшись, открыла дверь и тихо вошла. Сестра сидела на полу, скрестив ноги, и что-то писала в записной книжке. По щекам текли слезы, капая ей на руки. Элиза села рядом. Флоранс прислонилась к ней. Элиза прошептала утешительные слова. Как же им сейчас не хватало Элен!

– Я могу сходить за Элен, – предложила Элиза.

Всхлипывая, Флоранс произнесла свое «нет». Элизе не оставалось иного, как просто сидеть и ждать, когда у сестры иссякнут слезы.

– Тебе чем-нибудь помочь? – спросила Элиза, когда Флоранс перестала всхлипывать.

Сестра шмыгнула носом:

– Принеси мне чистый платок. Не волнуйся, со мной все в порядке. Честное слово.

Элиза сходила за платком. Продолжая писать, Флоранс молча протянула за ним руку. Элиза вышла из комнаты. При всем желании помочь сестре справиться с душевной травмой ей нужно было умственно и физически подготовиться к предстоящему вечеру. Интересно, как проводят день остальные? Сюзанна наверняка все проверяет и готовится к встрече. Мало-помалу время сдвинулось с мертвой точки. Элиза с Флоранс перекусили. Еда была скромной: только хлеб и помидоры. Потом Элизе удалось полчаса подремать. День незаметно сменился вечером. Когда вернулась Элен, Элиза взяла ее за руку и отвела в сторону:

– Послушай, я должна поставить тебя в известность… Много рассказывать не могу. Словом… вечером мне нужно будет уйти. – (Элен, понимая всю серьезность ситуации, слушала не перебивая.) – Дело это опасное, но мне обязательно нужно пойти.

Элен коснулась плеча сестры, посмотрела ей в глаза:

– Я не собираюсь тебя останавливать.

Благодарная Элиза обняла ее. В столь ответственный для всех вечер ей не хотелось ссориться с сестрой.

Сейчас, стоя в лесу и ожидая Виктора, Элиза смотрела на черное бархатное небо, усеянное миллионами далеких звезд. Она вслушивалась в обычные звуки позднего вечера: уханье совы, шелест мелкого зверья в подлеске, порхание ночных птиц между ветвями. Как же она устала! И это еще до начала операции. Элиза нервозно расхаживала взад-вперед по полянке. Ум и тело требовали отдыха, душа нуждалась в покое, однако ей было не расслабиться. Виктор запаздывал, и это ее беспокоило.

Она услышала свист Сюзанны – условный сигнал, сообщавший, что пора искать шахту. Потом вблизи раздались легкие шаги, сопровождаемые хрустом веточек и шелестом листьев. Элиза вернулась под сумрак деревьев, моля Бога, чтобы идущим оказался Виктор.

Вскоре он показался из-за деревьев.

– Слава богу, – прошептала Элиза, поспешив к нему, и Виктор чмокнул ее в щеку. – Иди за мной. Нужно подняться по склону.

– Я так понимаю, шахта находится не у самого замка?

– Нет, не у самого. Та, о которой говорила Сюзанна.

– Ты уверена?

– Конечно. Идем.

По пути через лес Элиза чувствовала, как бьется ее сердце. Ее настроение улучшалось. Кровь неслась по жилам, будоража все тело. Это же чертовски здорово – идти в темноте по едва различимой лесной тропе вместе с Виктором, прислушиваясь к чужим шагам. В этом было что-то магическое и сверхъестественное. И как странно: смертельно опасное дело, на которое они шли, заставляло ее чувствовать себя по-настоящему живой. Когда они подошли к развалинам стены, частично скрытой плющом, Элиза раздвинула ветки и перелезла через стену.

– Вход с другой стороны, – шепнула она.

На другой стороне они нашли тяжелую круглую металлическую крышку, хорошо замаскированную растительностью. Всякий, не знающий, где искать, прошел бы мимо. Вдвоем они подняли крышку.

– Я спускаюсь, – сказал Виктор. – Потом ты закроешь крышку.

– Я тоже пойду.

– Нет, Элиза. Это не входит в план.

– Я только удостоверюсь, что с тобой все в порядке, вылезу и буду ждать поблизости.

Он погладил ее по руке и скользнул в темноту шахты.

– Ты сумеешь найти скобы в стене?

Элиза ждала, стиснув кулаки. Ее нервы напряглись так, что, казалось, вот-вот лопнут. Подмышки стали мокрыми от холодного пота. С каждой секундой ее тревога возрастала. Что задержало Виктора? Почему он до сих пор ей не ответил? Лес вокруг был полон звуков, но Элиза их не слышала, застыв во времени. Потом появился новый звук, совсем рядом. От испуга ее волосы встали дыбом. Она затаила дыхание, огляделась по сторонам, затем облегченно выдохнула. Обыкновенная лиса.

– Ага, – наконец донесся снизу голос Виктора. – Тут что-то вроде лестницы.

– Сюзанна нам об этом не говорила. Я спускаюсь следом. Можешь включить фонарик?

– Пока еще нет.

– Но здесь темно. Шахта ведет в туннель. Света никто не увидит.

– Подожду, пока спущусь на дно.

– Ладно.

Несколько минут они спускались в кромешной тьме. В шахте пахло плесенью и гнилью. Элиза морщила нос, думая о крысах и иных обитателях подземелья, возможно нашедших здесь свой конец.

– Почти спустился, – сообщил Виктор. – Поднимайся назад.

Мелькнул свет включенного фонарика, и сейчас же послышались немецкие голоса:

– Halt! Halt!

Элиза застыла. Казалось, сердце выскочило у нее из груди. Затем, сознавая, что у нее нет выбора, она стала лихорадочно подниматься. В висках стучала кровь. Дыхание стало совсем частым. Выбираясь наружу, она подвернула лодыжку. Попробовав встать на эту ногу, Элиза едва не вскрикнула от боли. Идти теперь она не могла, только ковылять прихрамывая.

До сих пор она думала, что Виктора не берут никакие пули, а его храбрость и сила не знают пределов. Но оказалось, он такой же человек, как остальные. Добравшись до деревьев, Элиза остановилась. Она смотрела на вход в шахту, отчаянно желая увидеть, как Виктор вылезает – живой и невредимый. «Виктор, выбирайся!» – мысленно умоляла она его.

Затем в темноте прогремел выстрел. У нее зашлось сердце. Нет! Нет!

В ту ночь Элен зашла проведать Флоранс. Младшая сестра крепко спала. Элен же было не сомкнуть глаз. Казалось, стены комнаты надвигались на нее. Элен вылезла из постели и, старательно обходя самые скрипучие половицы на рассохшемся полу, спустилась вниз. На кухне она вскипятила чайник, насыпала в чашку немного драгоценного настоящего кофе и, оставив настаиваться, вышла через заднюю дверь. За порогом было еще темно, но эта темнота отличалась от ночной. Несколько минут, и взойдет солнце. Элен ждала, вслушиваясь в затихающие звуки ночного мира. Туман редел, а за деревьями медленно поднимался солнечный диск. Элен часто встречала восход. Она вытерла росу со старой чугунной скамейки под каштаном и уселась ждать Элизу. Но утренний воздух был еще холодным. Элен вернулась в дом за шерстяным платком и кофе.

Когда она вышла снова, солнце успело встать. Небо было окрашено в яркие розовые и золотистые тона, а туман оставался лишь в низинах, и то совсем тонкий. Как случилось, что этот неизменно прекрасный пейзаж сегодня казался еще более нежным и волшебным?

– Никому не отнять у нас эту красоту, – прошептала она. – Никому.

Элен села, держа в руках чашку и глядя, как перед ней разворачивается картина пробуждения природы. Где-то задорно прокукарекал петушок. На небесной палитре появились нежные оттенки синего. Элен ощутила свою принадлежность к этим местам. Это принесло ей успокоение. Невзирая на все, что происходило в окружающем мире, она ощущала здесь свои корни. Чем вызвано это чувство родства? Наверное, тем, что она ощущает себя естественной, такой, какая есть. Элен была в этом уверена. Тогда как такое возможно, если все они изменились, перестав быть самими собой? Может, они лишь играли в себя, облачаясь в доспехи храбрости и мужества, даже когда страх грыз их изнутри? И принадлежность касалась не только места, связь с которым ты ощущаешь; она включала и принадлежащее тебе, в чем и была проблема. Они сражались за освобождение страны от захватчиков и оккупантов – пришлого народа, присвоившего себе чужое. Захватчики забирали себе приглянувшиеся вещи, избивали и убивали целые семьи, вытаптывали мечтания, уничтожали надежды, оставляя после себя сломанные жизни. Жители деревни выдерживали все это из последних сил. Элен боялась, что, даже когда военный кошмар закончится, наследие войны так просто не исчезнет.

Но потом она подумала о любви и чувствах, вызываемых любовью.

Она любила Флоранс и Элизу, хотя обе порой сводили ее с ума, однако кровное родство между ними было сильным. Элен была готова защищать сестер до последнего вздоха. Прочная нить связывала ее сердце с их сердцами, соединяя всех троих. Если бы не война, какая-то из них наверняка была бы уже замужем. Возможно, стала бы матерью. Не исключено, что все три. Элен попыталась это представить, но перед мысленным взором постоянно мелькало улыбающееся лицо Джека. Ею двигал отнюдь не легкий любовный голод, а глубокая внутренняя тоска. Элен не сомневалась, что полюбила этого англичанина.

Она изо всех сила старалась подбадривать сестер в трудную минуту и знала, что под ее неизменным добродушным юмором скрываются совсем другие чувства, с которыми иначе ей было бы трудно совладать. Беспомощность, гнев, чувство неадекватности и одиночество. Все эти чувства жили в ее сердце, и любовь к сестрам не могла их заглушить.

Элен вновь ощутила беспокойство. На этот раз – по поводу Элизы. По всем расчетам, сестра уже должна была вернуться домой. Встав, Элен прошла к воротам, открыла засов и двинулась по дорожке. Впереди кто-то шел ей навстречу, однако расстояние не позволяло разглядеть лицо.

Элен хотела было вернуться в дом, но осталась. Встречный двигался еле-еле. Элен подождала еще и уже собралась возвращаться, когда ее окликнули по имени. Она прищурилась, всматриваясь в даль. Неужели Элиза? Элен побежала. Слава богу, это действительно была Элиза. Сестра хромала, болезненно морщась на каждом шагу. Элен бросилась ей на помощь.

– Что случилось?

– Немцы схватили Виктора, – выдохнула Элиза и рухнула в подставленные руки Элен.

Кое-как ей удалось довести сестру до дома, а затем дотащить до гостиной и усадить на стул.

– Перво-наперво я осмотрю твою лодыжку, – сказала она, опускаясь на пол.

Элиза нагнулась, растирая покалеченную ногу.

– Не могу на нее опираться. Целую вечность сюда тащилась. В лесу слышала немцев и их собак. Жутко перепугалась.

Элен сняла с нее ботинок и ощупала ногу.

– Перелома нет. – Она посмотрела на лицо сестры, искривленное болью.

– Ты уверена? – дрожащим голосом спросила Элиза.

– Да. Иначе ты бы орала от моих прикосновений. Сейчас я принесу тебе сладкое питье, а потом перебинтую. У тебя вывих.

– Ладно, – согласилась Элиза.

– Ты уверена, что немцы схватили Виктора?

Глаза Элизы были полны страха.

– Я строго следовала наставлениям Сюзанны. Не представляю, как немцы могли пронюхать. Я уверена, что показала Виктору ту самую шахту… А если нет?

Подавшись вперед, она закрыла лицо руками.

Уложив Элизу спать, Элен взяла ее велосипед и раньше обычного поехала на работу, надеясь что-либо разузнать о ночных происшествиях. Вначале она заехала к Виолетте. Та открыла дверь в халате и с бигуди на голове.

– Проходи на кухню. У меня готовится настоящий кофе.

– Где тебе удалось его раздобыть?

– Старые запасы. Ночью я почти не спала, вот и решила как следует взбодриться.

– Я тоже глаз не сомкнула. Тебе известно, что именно они затевали? Я не знаю ничего.

Виолетта рассказала, в чем заключался план партизан.

– Боже мой! Так вот почему Элиза говорила про шахту! Она сказала, что немцы схватили Виктора.

– Он мертв? – испуганно воскликнула Виолетта.

– Не знаю. Элиза в ужасном состоянии.

– Как ты думаешь, Сюзанна не пострадала?

– Надеюсь, что нет. Вскоре мы узнаем.

– Немцы устроят суд?

– Если и устроят, что это изменит? – беспомощно пожала плечами Элен. – Суды – просто насмешка. Я слышала про множество таких судов. Сплошная видимость правосудия. Ширма, чтобы убивать тех, кого и когда они пожелают.

Виолетта побледнела:

– Если что-то услышишь, дай мне знать.

– Ты тоже.

Элен поцеловала подругу в обе щеки и поехала на работу. Дверь оказалась незапертой, но внутри было пусто. Сняв плащ, Элен перешла в примыкающее здание больницы, где на кровати сидел капитан-немец.

– Я знаю, что вы спасли мне жизнь. Разрешите вас поблагодарить.

Он сносно говорил по-французски.

– Думаю, надо благодарить доктора Маршана, – возразила Элен. – Не представляете, сколько всего пришлось ему вынести, чтобы сохранить вам жизнь.

– Я слышал, – смущенно улыбнулся немец. – Но первую помощь мне оказали вы. И потому я вам искренне признателен за ваши своевременные действия.

– Теперь Уго снова вернут в замок?

– Нет. Я постараюсь сделать все, чтобы этого не случилось. Но не могу обещать, что за ним не будут пристально следить. Мы все немного помешались от этой войны. Согласны? – (Элен кивнула.) – Я могу быть с вами откровенным?

– Конечно.

– Я скучаю по детям. И по своей прежней жизни тоже.

– Мы не просили нас оккупировать, – резко ответила Элен. – Не кажется ли вам, что мы все скучаем по своей жизни?

– Уверен, так оно и есть. Простите. Вы были исключительно добры ко мне.

– Это моя работа. Я сейчас приготовлю вам завтрак.

Капитан протянул ей руку. Элен осторожно протянула свою.

– Я сделаю для вас все, что в моих силах. Забыл вам представиться. Капитан Ганс Мейер.

– Элен Боден, – представилась она, отпуская его руку.

В палату, не постучавшись, вошел эсэсовский офицер. Он щелкнул каблуками, кивнув капитану.

– У нас есть ряд вопросов к медсестре Боден.

Заморгав, Элен отошла от кровати:

– Я вас слушаю.

– Знаком ли вам немецкий юноша по имени Томас Шмидт?

Элен наморщила лоб. Руки она держала за спиной, вдавив большой палец правой в ладонь левой. Она сознавала, что Мейер не только слышит ее слова, но и наблюдает за ней.

– Нет, – ответила она эсэсовцу. – Откуда мне знать этого юношу?

– Это дезертир, пойманный ночным патрулем. Он сказал про Сент-Сесиль.

– Да? И что?

– Вы его не знаете? – (Элен покачала головой.) – Мы думаем, что у него в деревне нашлись пособники, которые его прятали.

– С какой стати местным жителям прятать у себя немецкого дезертира? Сумасшедших среди нас нет. Мы бы выдали его вам.

– Понятно, – ответил эсэсовец.

– У вас есть еще вопросы?

– Нет. Мы опрашиваем всех жителей деревни. Мы уже говорили с доктором и его женой. Возможно, все совсем не так. Этот Томас Шмидт путался в показаниях.

– Может, он сам нашел себе место, где и прятался.

– Всякое возможно.

Офицер подошел к двери, но вдруг повернулся и спросил:

– У вас есть амбар?

– Садовый сарай… А этот дезертир мертв?

– Это, мадам, вас не касается.

После ухода эсэсовца Элен понадобилась вся сила воли, чтобы сохранить самообладание. Мало того что Виктора схватили и, возможно, застрелили, теперь еще и это. А вдруг Томас по-прежнему жив и указал немцам на их дом? Элен отвернулась от капитана и принялась сматывать бинт, чтобы скрыть дрожь в руках. Перед глазами неотступно стояло лицо Томаса. Живого. Мертвого. Внезапно появившегося в их доме. Смеющегося над ней. Лежащего в гробу. И самая отвратительная из картин: Томас, сидя в гробу, указывает на нее. Мозг захлестывал вихрь мыслей. Пытаясь хоть как-то остановить мелькающие образы, Элен зажала уши.

– Мадемуазель!

Элен не сразу сообразила, что капитан Мейер обращается к ней.

– Не беспокойтесь, – донеслись его слова. – Они просто хотят вас попугать. Кому есть дело до какого-то солдата-дезертира? Скорее всего, патруль его и застрелил.

Элен вернулась с работы раньше обычного, но никак не могла успокоиться и ходила из комнаты в комнату. Мысли неотступно крутились вокруг суда. Она хотела поговорить с Элизой, но той не было дома.

Как ни странно, лучшим способом выбраться из тупика и вернуть себе душевное равновесие была уборка. Элен этот способ всегда выручал, и она надеялась, что он и сейчас поможет ей сдерживать жуткие мысли и ощущения. В методичном наведении порядка в доме было что-то успокаивающее. Ритмичные движения швабры, оттирание пятен, энергичное наведение блеска. Ни о чем не надо думать; сосредоточься на том, что делаешь, и все. Уборку Элен начала с гостиной – места, где сестры проводили изрядную часть времени: причесывались, распивали чай и не только, читали или просто обсуждали прошедший день. Перво-наперво она, как всегда, оглядела комнату. Беспорядок был повсюду. Диванные подушки валялись на полу. На большом диване, поменявшем с помощью Виолетты нутро и обивку, валялись раскрытые книги. Кое-как задвинутые занавески все в складках. Мусорная корзина переполнена. Куда ни глянь – везде глаз натыкался на пустые чашки и стаканы.

Прежде всего Элен вернула на место подушки, энергично взбив каждую и аккуратно составив на диване. Она отошла, любуясь делом своих рук. Отлично! Потом настал черед стаканов и чашек, которые она отнесла на кухню и вымыла. Вернувшись в гостиную, она собрала с дивана все книги и поставила на полку в алфавитном порядке. Иначе как можно найти нужную книгу? После этого Элен принялась тщательно и педантично вытирать пыль со всей мебели, ламп, статуэток и картин. Она не могла смириться даже с тонким слоем пыли. С особой тщательностью Элен освобождала от пыли материнские фарфоровые статуэтки и любимую бронзовую фигурку Флоранс. Сестру очаровывал слой патины. Эту фигурку она забрала из сада, окружавшего их ричмондский дом, и утверждала, что такую прелесть надо беречь от воздействия стихий. В дальнейшем эта прелесть перекочевала из комнаты Флоранс на кухню и наконец в гостиную, где заняла место на буфете. Клодетта явно была бы против, но Флоранс просто влюбилась в бронзовую отдыхающую фею. Фея сидела, вытянув ногу, на которой устроился голубок. Младшую сестру восхищали тонкие черты лица феи и крылья, где была видна каждая прожилка.

Иногда уборка погружала Элен в подобие транса. Мысли исчезали, но одновременно она забывала, какую часть работы сделала, а какую – нет. Подмела ли она пол? Конечно же нет. Уборка для Элен была сродни живописи. То и другое занятие освобождало мозг от мыслей. Занимаясь уборкой или стоя с кистью у мольберта, она выпадала из времени. То же происходило с Клодеттой, когда та писала. Элен помнила, как однажды увидела мать за письменным столом. Казалось, та что-то пишет. На самом деле Клодетта смотрела в окно, позабыв про ручку. Это было похоже на транс. Элен спросила, что у них сегодня к чаю, однако мать будто не слышала вопроса. С того дня она вообразила, что Клодетта записывает в дневник какие-то секреты, и ей ужасно захотелось в них проникнуть.

Через несколько лет, когда они освобождали ричмондский дом для нового владельца, мать арендовала большой мусорный бак, куда побросала все, что называла хламом. Элен стало любопытно, и, когда стемнело, она пробралась к баку, решив порыться в содержимом. К ее изумлению, под картонной коробкой она обнаружила один из материнских дневников. Элен осторожно вытащила тетрадь и унесла к себе в комнату, собираясь поделиться находкой с Элизой. Однако, начав читать, она почувствовала себя воровкой, крадущей материнское сердце. Почему? Да потому, что мысли и чувства, те самые секреты были такими же непостижимыми, как и сама Клодетта. Все записи в дневнике касались утраченной любви, потерянной страсти, смерти духа и желаний. И никаких имен.

Элен вернулась в сегодняшний день, вспомнив о незаконченной уборке и грядущем суде. Закрыв глаза, она заставила себя глубоко дышать.

Гостиная хотя бы приобрела более свежий вид.

Сделав еще несколько вдохов и выдохов, Элен собрала ковры, отнесла в сад и основательно выбила. Вернувшись в дом, она подмела пол, и когда совок был полон мусора, вынесла его на кухню, а обратно принесла ведро с водой и швабру. После мытья полов наступала самая любимая ее часть уборки. Из пчелиного воска и оливкового масла Флоранс соорудила подобие мастики для мебели и пола. Встав на четвереньки, Элен принялась втирать мастику в пол. Она неутомимо терла половицы, пока рука не заныла, а пол не приобрел зеркальный блеск. В воздухе терпко пахло апельсинами и лимонами – их сок Флоранс добавляла для отдушки. Дом для Элен означал безопасное место, где собраны знакомые вещи и запахи; уютное, успокаивающее место, где каждая из сестер может быть такой, какая есть. Красивые, пусть и не совсем сочетающиеся цвета комнаты свидетельствовали об их гармоничной (по большей части) совместной жизни. Дом был местом надежды и любви, но также и местом предельной открытости, делающей сестер беззащитными.

Элен зашла к Флоранс. До этого сестра спала, но сейчас сидела на постели и терла глаза.

– Черт! Продрыхла весь день.

– Удивляюсь, как тебе спалось, когда я подняла столько шуму.

– Чем ты занималась?

– Уборкой. Кстати, где Элиза?

– Ушла с Клодом в лес.

– Это с ее-то вывихнутой лодыжкой?

– Он говорил о суде.

– Так…

– Элен, это ужасно. Вид у Элизы совсем сокрушенный.

– Знаю.

– Давай поужинаем вместе. Я спущусь через несколько минут.

Элен прошла на кухню, чтобы немного прибраться и там. Она мечтала совсем о другой жизни. Ей хотелось путешествовать по всему миру, побывать в Индии, Италии, Америке, Новой Зеландии и Греции. Особенно в Греции. Ее манили восхитительные белые деревушки, как на журнальных картинках. Белые домики, сверкающие под кобальтово-синим небом. Элен мечтала не только о путешествиях, но и о карьере художницы с выставками в Лондоне и Нью-Йорке. А еще она мечтала о свободе.

Пока Элен убирала высохшую посуду, ее мысли снова унеслись в прошлое, на семь лет назад. Тогда Флоранс было пятнадцать, а Элизе всего семнадцать. Подростки, только-только вышедшие из детства. И сама жизнь здесь больше напоминала игру в дом, особенно после возвращения Клодетты в Англию. Но не где-нибудь, а здесь старые каменные стены постепенно стали родными, даря ей и сестрам безопасность. Именно здесь она превратилась из мечтательной девушки в ответственную женщину. И сейчас Элен ощущала себя крепко вросшей в эту жизнь, хотя действительность постоянно норовила вырвать корни. Особенно сейчас.

На следующее утро ярко светило солнце, но до суда оставались всего сутки, отчего казалось, что над деревней висит тяжелая черная туча. Заметив, что Элен смотрит в пространство и не слышит обращенных к ней слов, Уго отвел ее в сторону.

– Вот, возьми. – Врач подал ей пакет. – Пройдись по воздуху. Отнеси это Габриэль, жене Клемана. – Он подал второй пакет. – А это для мадам Дешан и ее дочери Амелии. Только не перепутай.

Элен улыбнулась, благодарная Уго за передышку.

Выйдя на улицу, она почти сразу наткнулась на черноглазого Арло. Тот печально посмотрел на нее и спросил, как ей и сестрам живется.

– Нас всех тревожит завтрашний суд, – сказала Элен, стараясь не показывать, насколько ей на самом деле тошно.

Оба без слов понимали, чем закончится этот суд.

– Я хорошо знаю Виктора, – сказал Арло. – Когда я оказался здесь, он, как и вы трое, отнесся ко мне по-доброму. Мы с женой просто в ужасе.

– А откуда ты узнал об аресте Виктора?

– Так нацисты вывесили список на стене ратуши.

– Получается, об этом знает вся деревня?

– Или почти вся.

Сегодня Уго не нагружал Элен работой и отпустил домой раньше обычного.

Она вернулась в четыре часа, по пути заметив Элизу. Невзирая на хромоту, сестра снова бродила по лесу. Элен ее окликнула, однако Элиза либо не слышала, либо хотела побыть одна. На кухне хлопотала Флоранс, нарезая морковку. Лук и картошка ждали своей очереди. Элен переоделась и где-то около пяти направилась в лес, чтобы побыть с Элизой. Сестру она нашла на полянке для пикников. Элиза сидела за столом и смотрела в землю, а когда Элен подошла ближе, махнула рукой, требуя уйти. До суда над Виктором оставалось каких-нибудь шестнадцать часов. Одному Богу известно, через какие страдания проходила сейчас Элиза.

Элен не знала, как быть. Ей хотелось утешить сестру, но чем? Если Элизе требуется одиночество, разумнее всего повернуться и уйти. Элен продолжали одолевать мысли о Викторе и суде. Единственный способ их заглушить – ходить до изнеможения.

Она повернулась и угрюмо побрела в лес, не замечая, в каком направлении идет. Потом, словно очнувшись, Элен посмотрела на часы. Они показывали почти шесть. Долину уже затягивало густым туманом. Подняв глаза к небу, Элен увидела нескольких черных коршунов. Они парили в воздушных потоках, высматривая добычу. Приближаясь к соседней полосе леса, Элен заметила темную фигуру, мелькавшую между деревьями, и застыла на месте. Идти дальше или повернуть назад? Она не знала, видел ли ее этот человек. Похоже, что нет, поскольку он шел вглубь леса. Наверное, разумнее всего затаиться и обождать, пока он не скроется из виду. Однако незнакомец вдруг повернулся и сделал несколько шагов в ее сторону. Элен попятилась, готовая убежать. Человек шагнул в полосу слабого света, и Элен вскрикнула.

– Джек! Ну вы меня и напугали.

– Тсс, – приложив палец к губам, произнес он. – Я так и думал, что это вы, – сказал он, когда Элен подошла ближе.

Она почувствовала, как у нее запылали щеки и заколотилось сердце.

– Я уж и не ждала снова вас увидеть, – призналась Элен, стараясь, чтобы голос не выдал охватившей ее радости.

– Это как в пословице: чего не ждешь, непременно появится.

– Не там ли место вашего обитания? – спросила Элен, указав в направлении manoir[34].

– Водворен за свои грехи. Сейчас это самое безопасное место. Мы с Биллом там обосновались.

– Я так рада, что он нашелся. Честное слово. Это здорово…

– А вот погода, смотрю, не спешит нас радовать. – Джек посмотрел на наползавший туман, потом на темнеющее небо и протянул Элен руку ладонью вверх. – По-моему, на нас движется проливной дождь. Почему бы вам не переждать его в моем пристанище? Все лучше, чем мокнуть.

Дождь уже начал моросить. В воздухе острее запахло землей и травой. Элен прикинула, сумеет ли вернуться домой до настоящего ливня. Хотя Элиза и не желала вступать в разговоры, позже ей может понадобиться сестринская поддержка.

– Вид у вас ужасный, – приглядевшись к ней, сказал Джек, и Элен вздохнула. – Суд завтра утром?

– Да.

– Я вам очень сочувствую.

Элен промолчала.

Джек подошел к ней и обнял за плечи:

– Идемте, старушка. Вам сейчас явно не помешает порция горячительного.

Ей было не удержаться от улыбки. Мысли о суде сводили ее с ума, но сейчас, в этот самый момент, Элен со стыдом признавалась себе, что ей отчаянно хочется на время отвлечься и побыть с Джеком.

– Я бы не отказалась.

Когда они подошли к обветшавшей усадьбе, Элен увидела, что здание отнюдь не разваливается, как она думала. Пусть снаружи его стены сплошь поросли плющом, а крыша кое-где обвалилась, едва Джек раздвинул листву и провел ее сквозь небольшой пролом в стене, ей показалось, будто она попала в святилище. Это был внешний двор со старомодным колодцем. Каменные стены двора с одной стороны покрывали пятна великолепной светло-пурпурной глицинии, а с другой – такие же пятна розового клематиса. Здесь хватало и света, и тени, а потому растения чувствовали себя превосходно.

– Колодец действующий, – пояснил Джек. – По сути, только он и снабжает нас водой. Идемте внутрь.

Крепкая рука Джека улеглась ей на талию. Англичанин провел Элен через прихожую в бывшую кухню. От старинной плиты шло тепло. Снаружи забарабанил дождь. Элен потянуло к теплу.

– Вы готовите на этой плите?

Элен сознавала, что говорит о банальных вещах, когда на самом деле ей хотелось рассказать о том, как она скучала по нему все эти дни.

– Вы хотите спросить, не боимся ли мы, что дым выдаст нас с головой?

– В общем-то, да.

– Мы топим ее лишь по ночам, и то не каждый день. А так довольствуемся пищей, которую приносят нам партизаны.

Элен подняла голову к высокому потолку, затем огляделась по сторонам:

– Можно здесь где-нибудь посидеть?

– Сейчас покажу. Пришлось оставить все так, чтобы джерри[35] нас не обнаружили.

Из кухни Джек повел ее в помещение бывшей кладовой, в другом конце которого находилась тяжелая, окованная железом дверь. Приподняв камень на полу, он достал ключ.

– Теперь сюда.

За дверью оказалась узкая винтовая каменная лестница. Джек запер дверь, жестом предложив Элен идти первой.

– Я так понимаю, это лестница для слуг, – сказала она. – В нашем доме тоже есть.

– Здесь всего два этажа, но дом построен в виде подковы, а потому в нем легко замаскироваться. Сейчас нужно перейти на другую сторону.

Они миновали несколько комнат с высокими потолками. Потолочные балки выглядели так, словно их сделали прямо из стволов, не особо тратя время на обработку. Выцветшие ставни кремового цвета были закрыты или частично открыты, вися на отставших петлях. В этих местах по полу тянулись полосы тусклого света.

– Здесь нам нужно будет подняться на чердак, – пояснил Джек.

– Смотрю, в случае чего вам быстро отсюда не выбраться.

– Ошибаетесь. Чердаки соединяются. В нашей части есть внешняя лестница, ведущая в огороженный сад. Точнее, в бывший сад. Там теперь настоящие джунгли. На лестнице недостает ступенек, так что в темноте нужно проявлять осторожность. Но мы сделали проход сквозь кустарники. Лестницу можно увидеть лишь в том случае, если знаешь о ее существовании.

По шаткой деревянной лестнице они поднялись на чердак. На одном из скатов крыши Элен заметила окошко.

– Не ожидала увидеть здесь слуховое окно.

– Оно выходит в сторону того сада. Совсем незаметно с дороги. Да и с других сторон тоже.

– Я бы точно не увидела.

– Располагайтесь, – предложил Джек.

Сидеть здесь можно было только на матрасах с грудой одеял и несколькими подушками. Неподалеку стояло ведро.

– Все современные удобства, – улыбнулась Элен.

– Добро пожаловать в наше пристанище, – поклонился Джек.

Она подошла к матрасу и села, скрестив ноги.

– У меня есть коньяк. Вас это устроит?

– Конечно.

Из ящика Джек достал бутылку и две фарфоровые чашки со щербатыми краями.

– Боюсь, это не уотерфордский хрусталь.

Джек наполнил чашку, подал Элен и сел на тот же матрас рядом с ней.

– Мне так страшно, – призналась она. – Я почти уверена, что Виктора казнят. – (Джек шумно втянул воздух.) – Я беспокоюсь за Элизу. Держится она стойко, но она любит Виктора, и это… это… – Элен замолчала, не в силах произнести страшные слова.

– Да. Представляю. Это очень больно ударит по ней.

Элен почувствовала, как кривится ее лицо. Только бы не заплакать.

– Мне кажется, Элиза считает себя виноватой, хотя ее вины тут совсем нет. Просто не знаю, что делать.

– Элен, вы при всем желании ничего не сможете сделать.

– Но, Джек, я чувствую себя такой беспомощной.

Джек внимательно слушал и не перебивал. Элен вспомнился отец, который всегда приводил ее в свой кабинет и просил подробно рассказать, как прошел у нее день. Какой, должно быть, чушью казались ему ее детские горести, но он всегда внимательно слушал, словно она была самой важной персоной в мире. Элен вспомнился и Жюльен. Тот тоже выслушивал или хотя бы пытался, за что она его и любила.

Джек протянул ей руку. Элен стиснула его пальцы. Затем он подал ей носовой платок.

– Чистый, – зачем-то пояснил он.

– Спасибо. – Элен вытерла глаза и немного успокоилась. – Я хотела спросить: не смогли бы вы вернуться к нам? Флоранс утверждает, что она вполне оправилась, но я побаиваюсь оставлять ее одну. А тут еще новая напасть. Не исключено, что этот дезертир Томас жив.

– Черт побери! Да, новость не из приятных.

– Особенно если немцы заставят его рассказать, где и у кого он прятался. Что ни день – новая беда. Мне кажется, что я бегаю кругами, а сеть вокруг меня неумолимо сжимается. Сестры думают, будто я знаю, как действовать, а мне хочется убежать от всего этого.

– Понимаю вас. Иногда и у меня возникает такое же чувство.

– Серьезно?

Джек склонил голову, затем снова поднял.

– Послушайте меня. Начнем с Томаса. Вы точно не знаете, жив он или нет. Возможно, мертв. А если нет, он может ничего не помнить. Вы же сами говорили, в каком состоянии он был.

– Практически в бредовом.

– А Виктор, прежде чем вывести его из дому, завязал ему глаза.

– Да.

– Вот за это и держитесь. Боюсь, иного вам не остается. Я бы и рад помочь, но мы сейчас вовсю заняты проведением операции. Постарайтесь, чтобы чердак выглядел запущенным, как будто там никто не бывал многие годы. И дружно отрицайте, что вы когда-то видели этого Томаса.

– Он мог не запомнить дорогу к нашему дому, но он видел наши лица. Этого достаточно.

– Утверждайте, что вы, быть может, встречали его в деревне. Там он вас и увидел.

Снаружи послышался гул, а затем треск грома. Элен вздрогнула и инстинктивно подвинулась ближе к Джеку. Он обнял ее за плечи. Дождь забарабанил по крыше. Казалось, по черепице бьют не дождевые струи, а пули. Много пуль. На чердаке сделалось совсем темно. Здесь, вблизи водосточных труб, разгул стихии ощущался острее, чем внизу. Снаружи бушевал настоящий потоп. Зевс, правитель небес, бог дождя, грома и молний, сильно злился. Джек что-то говорил, однако его слова тонули в общем гуле. Чердак озарился белой вспышкой молнии. Элен чуть не подскочила. Вспышка длилась считаные секунды, но она успела увидеть сверкающие глаза Джека. Вскоре грянул гром. Завыл ветер. Дождь забарабанил еще сильнее.

Элен закрыла глаза. Она совсем не боялась бурь, хотя сестры всегда утверждали обратное. Флоранс, та вообще обожала бегать под дождем. Чего Элен действительно боялась, так это удара молнии. В детстве она прочитала статью о человеке, в которого ударила молния, оставив на его спине и груди странные узоры, похожие на дерево.

А дождь и не думал утихать, и ветер все так же завывал. Похоже, земля и воздух схлестнулись в битве. Элен казалось, что даже звезды плачут, глядя сквозь завесу тьмы. Где-то рухнуло поваленное дерево. Но здесь, рядом с Джеком, она ощущала себя как в коконе. Элен прижалась к нему, чувствуя, как от тепла его тела и ей становится тепло. Обычная жизнь исчезла. Остались только они вдвоем. Ей было спокойно. Более того, ей настолько понравилось это молчаливое сидение с Джеком, что не хотелось даже думать о прекращении грозы. Пусть длится вечно. Элен была невыносима мысль о возвращении во внешний мир, где на ее плечи вновь ляжет груз ответственности. Ей претило положение старшей сестры, всегда знающей, как поступить. Но более всего ей не хотелось думать о неотступно приближающемся завтрашнем утре.

Гроза постепенно слабела. Джек осторожно уложил Элен на матрас и поцеловал. Поцелуй был долгим и медленным. У нее свело живот. Она закрыла глаза, отдавшись этому мгновению. Его губы были солеными, со странной примесью перца. Усы щекотали ей лицо. Но потом он вдруг отстранился.

– Что? – в замешательстве спросила Элен.

– Простите. Я не должен был этого делать. Элен, вы мне нравитесь, очень нравитесь. Вы замечательная женщина, но нам нельзя.

– Почему нельзя? – с упавшим сердцем спросила она.

– Потому что я не знаю, останусь ли здесь завтра, и это было бы нечестно с моей стороны.

Элен сдавило горло. Она закусила щеку изнутри, призывая себя зрело смотреть на вещи, хотя в глубине души ей было муторно. Ей вовсе не хотелось быть замечательной женщиной. Пусть лучше Джек скажет, что она красива, что он от нее без ума и давно мечтал оказаться рядом с ней.

– Джек, а вы из каких краев? – наконец спросила она.

Это был единственный способ перейти на безопасную тему, скрыть охвативший ее стыд и то, что от разочарования внутри будто завязался тугой узел.

– Из Девона. Вся моя семья там живет. Девонширец по рождению и воспитанию. У отца есть дом в Тотнесе, где я вырос, но мое любимое место – бабушкин дом в Восточном Девоне.

– Расскажите.

– Это даже не дом, а домик под соломенной крышей. Он стоит на лугу, где высокая трава и много цветов. Кажется, он вырос прямо из земли. Сказочное место.

– Флоранс там бы очень понравилось.

– Сзади и с одной стороны к нему подходит холм, поросший дубами, а спереди протекает ручей. Там нет ни одной дороги с щебеночным покрытием. Бабушка оставила его мне.

– Она умерла?

– Да.

Он с такой тоской говорил о бабушке и домике, что Элен вполне понимала его желание вновь оказаться в этом особом месте.

– Не возражаете, если я попрошу вас меня обнять? – спросила Элен, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Ничуть.

Джек крепко обнял ее и не отпускал. Это было уже что-то, хотя даже такое блаженное мгновение не могло разогнать тьму, разраставшуюся внутри Элен. И с каждым часом, приближавшим суд, тьма становилась все гуще.

В одиннадцатом часу дождь поутих, и Элен отправилась домой. Джек пошел ее проводить, но возле выхода на их дорожку остановился.

– Дальше, увы, не смогу, – сказал он и торопливо чмокнул ее в щеку.

Элен смотрела ему вслед.

Там, на чердаке полуразрушенного усадебного дома, он высказался с предельной ясностью, а потому ей нужно оставить все надежды на более близкие отношения. Значит, конец, хотя у них, по сути, и не было никакого начала. Так стоит ли оплакивать несостоявшуюся вероятность счастья?

– Ее не было несколько часов, – сокрушенно сообщила Флоранс, когда Элен вошла на кухню. – Уговаривала ее поесть. Отказывается.

Элен сразу заметила, что Элиза пьяна. Сестра покачивалась и распевала во все горло. Элен попыталась отобрать бутылку, но натолкнулась на яростное сопротивление.

– Флоранс, дай ей воды.

Флоранс наполнила стакан и поставила на стол. Элиза шумно отодвинула его, расплескав воду.

Элен попробовала иную тактику:

– Дорогая, если ты не оторвешься от бутылки, то подумай, в каком состоянии окажешься завтра.

– В каком-нибудь да окажусь, – сердито посмотрев на сестру, бросила Элиза. – Я уже в каком-то там состоянии.

– Да у тебя с похмелья голова будет раскалываться.

Пока Флоранс вытирала разлитую воду, Элиза что-то бормотала себе под нос.

– Ты хотя бы закусила, – предложила Элен.

– Черт тебя побери, Элен, ты хоть слышишь, о чем говоришь?! Ты мне не мать. Если бы ты когда-нибудь кого-нибудь любила и эта любовь была взаимной, то поняла бы, каково мне сейчас. Но нет, благочестивая Элен никогда бы не опустилась так низко и не улеглась бы с мужчиной до брака.

Элен шумно сглотнула. Она не должна принимать эти слова на свой счет. Элиза сейчас очень страдает и сама не знает, что говорит. Они все находились под жутким гнетом, боясь наихудшего исхода событий.

– Даже Жюльен, с которым ты одно время встречалась. Ты ходила с дурацкой улыбкой на лице, а он…

– Элиза, прекрати! – вмешалась Флоранс, но Элизу было не остановить.

– Ты думала, он тебя любит. Да? Как же! Зачем ему простушка Элен, когда можно закрутить с шикарной, модной Виолеттой?

– Не понимаю, при чем тут Виолетта, – ответила смущенная Элен.

– Я видела, как он с ней целовался.

Элен в оцепенении посмотрела на сестру:

– Я тебе не верю.

– У всех нас нервы на пределе, – сказала Флоранс. – Элиза наверняка преувеличивает.

Однако Элен видела, каким было лицо младшей сестры, когда Элиза упомянула Виолетту.

– Флоранс, это правда? Ты знала?

Флоранс закусила нижнюю губу:

– Виолетта никогда мне не нравилась.

– Вы обе знали и не соизволили мне сказать?

Элен поочередно смотрела на сестер. Лицо Флоранс приняло сокрушенное выражение. Элиза уставилась в пол.

– Прости меня, пожалуйста, – прошептала Флоранс со слезами на глазах.

Элен изо всех сил старалась не потерять самообладания.

– Значит, вы видели, как я выставляю себя дурой, и еще наверняка смеялись за моей спиной.

– Мы не хотели причинять тебе боль, – покачала головой Флоранс.

– А мне не больно узнавать об этом сейчас? Я любила Жюльена, это вам понятно? А вы не мешали мне оставаться блаженной идиоткой. Спасибо вам огромное!

Элиза и Флоранс неуверенно переглянулись.

– Прости, пожалуйста, – повторила ошеломленная Флоранс.

– Вам кажется, что работа медсестры и постоянная ответственность за вас – это предел моих желаний? – спросила Элен, не обращая внимания на слова Флоранс. Она говорила все громче, чувствуя, как пылают ее щеки. – Думаете, мне никогда не хотелось личной жизни? Ради вас я отодвигала в сторону все.

– Элен, – подняла голову Элиза.

Но поток гнева уже закружил Элен, и ей было не остановиться.

– Не ты ли назвала меня простушкой Элен? Сучка ты, Элиза, после этого! Тебя волнует лишь твоя жизнь. Но у меня были свои мечты. Я хотела заниматься живописью. Я любила искусство. Оно позволяло чувствовать себя по-настоящему живой… помимо Жюльена.

– Но ты бы могла… – начала Флоранс.

– Нет, не могла. То работа у Уго, то забота о вас обеих. На себя у меня не оставалось ни времени, ни пространства. Никто из вас этого и представить не может. Вы просто жили в свое удовольствие.

– Нам стыдно за прошлое, – сказала Флоранс. – Честное слово.

Но Элен все-таки сорвалась.

– Очень трогательно, да только малость поздновато. Вы обе всегда только и думали о себе.

Хлопнув дверью, Элен вышла из кухни и помчалась наверх.

Оказавшись у себя, она стала ходить взад-вперед, громко топая и сердито бормоча. Ее предали все, кого она любила и кому верила. Сестры. Жюльен. Виолетта. Но почему Элиза и Флоранс ничего ей не сказали? Как могла Виолетта флиртовать с Жюльеном? Она же знала, что Элен его любит. Какая она после этого подруга? И какие у тебя после этого сестры?

Элен отдубасила кулаками подушку. Следом хлынули слезы.

Когда она выплакала все, что накипело внутри, лучше ей не стало. Наоборот, ей стало еще хуже. И не из-за слов Элизы, а потому, что прежде она никогда не срывалась. Им только еще не хватало перессориться, особенно сейчас, когда Элизе требовалась поддержка. Конечно, все началось раньше, когда Джек ее отверг, а у нее не выдержали нервы. Элен и сейчас пыталась загнать свое состояние вглубь, но оно упорно лезло наружу, причем самым отвратительным образом. Она ходила по комнате, не представляя, как все исправить. Единственным, что имело ценность, была их маленькая семья. Только еще не хватало переругаться с сестрами.

Какая же она жуткая эгоистка! Не сдержалась, забыла о недавних страданиях Флоранс и о неумолимо приближающемся суде над Виктором. Это была самая ужасная ночь в их жизни. Еще немного, и состоится казнь. Виктор простится с жизнью. И хотя все молились об отсрочке приговора, сердце говорило Элен обратное. Неудивительно, что Элиза была вне себя.

И еще: сестра была права. Ей бы повнимательнее присмотреться к Жюльену и понять, что многое она придумала сама. Он не очень-то дорожил отношениями с ней. Да, прежде она не встречала таких обаятельных мужчин, как он: сильных, с горящими карими глазами, темными волосами и обворожительной улыбкой. Она просто подпала под его обаяние. Что говорить, это дело прошлое. Сейчас важнее всего помочь Элизе пережить завтрашний день.

Бóльшую часть ночи Элиза ходила по комнате. Слушая ее шаги, Элен хотела постучаться, войти, утешить. Неукротимая энергия сестры иногда пугала ее, но сейчас не это было причиной, мешавшей ей пойти к Элизе. Сейчас у той обнажены все нервы; это не бунт, а открытая рана души. Элен чувствовала, что лучше Элизу не трогать. Ей необходимо побыть одной.

Элен забылась недолгим сном, а проснувшись, ощутила нехватку воздуха. Она задыхалась. Прижав руку к горлу, Элен заставила себя дышать и вдруг почувствовала, что дышать нечем. Из комнаты словно исчез весь воздух. Элен охватила паника. Но постепенно плотный обруч, стягивавший грудь, исчез, и ей удалось вдохнуть.

В шесть утра, когда до суда оставалось всего три часа, Элен встала и прошла к сестре. Элиза стояла возле открытого окна.

– Элиза, – тихо позвала она.

Сестра повернула к ней заплаканное лицо, затем подбежала и обняла.

– Прости, прости меня, – шепотом повторяла она. – Я совсем не хотела это говорить. Вырвалось.

– И ты меня прости, дорогая. В такое ужасное время, и вдруг не сдержалась. Это непростительно с моей стороны.

Элиза отстранилась, рукавами вытерла глаза и покачала головой:

– Нет. Мы все на пределе. Я чувствую, что вот-вот свихнусь. Никто из нас не хотел, чтобы этот день настал.

Элен сдержала нахлынувшие чувства.

– Давайте забудем вчерашний вечер и постараемся пережить сегодняшний день.

Лицо сестры было настолько бледным и искаженным, что Элен едва не заплакала.

Элиза посмотрела на нее, поджала губы, уперла руки в бока и заговорила не своим голосом:

– Не плачь, дорогая. Это испортит тебе лицо.

– У тебя получается совсем как у нее, – сказала Элен.

Они улыбнулись. «Не плачь, дорогая. Это испортит тебе лицо» было излюбленной фразой Клодетты, которую она всегда произносила, если какая-то из дочерей начинала плакать.

– Чему вы тут улыбаетесь? – спросила вошедшая Флоранс.

– Мы не улыбаемся, – ответила Элиза. – Вспомнили кое-что.

Флоранс нахмурилась.

– Послушайте, это никак соловей? – Элен указала на открытое окно.

Сестры вслушались в трели, посвистывания и переливы.

– Действительно соловей, – сказала Флоранс. – Это хороший знак.

Она подошла к сестрам, протянув им руки. И все три обнялись.

Когда они разомкнули объятия, Флоранс посмотрела на Элен и Элизу:

– Кто-то хочет завтракать?

Элен покачала головой.

– Меня вытошнит, если я проглочу хоть кусок, – ответила Элиза.

– Тогда кофе?

Элиза закрыла глаза.

– Голова кружится, – призналась она.

Элен подвела ее к кровати.

– Полежи немного. Потом я помогу тебе одеться.

– Как я все это переживу? – не открывая глаз, спросила Элиза. – Мне совсем тошно. Просто не понимаю, как все случилось. Неужели по моей вине?

– Элиза, ты ни в чем не виновата. Я говорила с Сюзанной. Забыла? Ты привела Виктора к нужной шахте. Нас кто-то предал. Немцы узнали о вылазке. Ничего сложного.

– Кто мог предать?

Элен покачала головой.

Сестры стояли на центральной деревенской площади. Нервы у всех были натянуты до предела. Элен услышала, как за спиной захлопнулось окно. Обернувшись, она увидела, что еще на нескольких окнах дрогнули шторы. Перед ратушей собралась небольшая толпа. Если прежде на стене висел один нацистский флаг со свастикой, сегодня их стало три. Несмотря на ветер, день был погожим, что нередко происходит после вчерашнего ненастья. Но поражала неестественная тишина. Молчали птицы. Ни одна собака не лаяла, ни один петух не прокукарекал. Люди стояли, склонив головы, чтобы не встречаться глазами.

Минуты тянулись еле-еле.

Элен стояла рядом с Элизой, обнимая ее за талию. С другой стороны стояла Флоранс. Все три надели темные шляпы. На свой тонкий хлопчатый жакет Элиза намеренно повязала ярко-красный шарф – талисман, дающий ей силу, хотя об этом знали только она и сестры.

Наконец немецкий солдат открыл главный вход в ратушу. Элен показалось, что сердце ударило ей прямо в ребра. Элиза шумно вздохнула и крепче сжала руку старшей сестры. Толпа медленно двинулась по ступеням. Шли гуськом, под бдительными взглядами четверых немецких офицеров. Слышалось шарканье ног. Люди переговаривались, сетуя на ветер, заставлявший придерживать шляпы, чтобы не унесло. Войдя в зал, Элен услышала другие звуки: покашливание, скрип стульев. Ей стало муторно. Невозможно представить, что сейчас испытывает Элиза.

Стены зала суда были выкрашены в белый цвет. За длинным сверкающим столом, отделанным под красное дерево, сидели четверо эсэсовцев в форме. Открылась боковая дверь. Повернувшись, Элен увидела часового. Из открытой двери в зал протянулась полоса солнечного света. Перешептывания смолкли. Элиза смотрела только на эсэсовцев за столом. Те ждали. Затем к ним подошел второй часовой и что-то сказал. Послышались приглушенные голоса, потом они сменились восклицаниями. Ожидание грозило растянуться до бесконечности. Элиза продолжала смотреть на сидящих эсэсовцев. Элен молила Бога, чтобы только сестра не совершила какого-нибудь опрометчивого поступка. Однако сейчас лицо Элизы оставалось бесстрастным. Она сознавала, что ничем, даже самым ничтожным жестом, не должна заронить в немцах подозрение, что причастна к случившемуся и знакома с одним из обвиняемых. Нет, при всей своей импульсивности Элиза понимала, чем это чревато. У нацистов не должно быть ни малейших подозрений на ее счет. Вот только сумеет ли она сохранить это бесстрастное выражение лица? Может, сестрам не стоило приезжать на суд? Элиза не хотела. Напрасно они ее не послушали.

Наконец в зал ввели обвиняемых: троих мужчин и женщину. Руки у всех были связаны за спиной. Выглядели эти люди ужасно. Рядом с Элен послышались шумные вздохи собравшихся, увидевших избитые лица, вспухшие глаза и почерневшие руки, превращенные почти что в месиво. Потом ей показалось, будто зал снова вздохнул, теперь уже разом, не в силах смотреть на жертв нацистов. Она еще крепче стиснула руку Элизы.

Огласили состав преступления каждого. За этим последовало выступление нацистов, арестовавших троих участников засады, которых обвинили еще и в убийстве двух членов САБ.

Элен знала, кто на самом деле застрелил тех громил из САБ. Но даже если бы останков не нашли, партизан ждала казнь за убийство немецкого солдата. Все показания, естественно, давались на немецком. Собравшиеся не понимали ни слова, хотя догадывались, о чем речь.

Далее настал черед Виктора. За него вступились двое местных торговцев, знавших его с самого детства. Они говорили о добром характере обвиняемого. В защиту троих партизан не выступил никто. Суд был на редкость формальным и поверхностным. Элен шокировало, как быстро все закончилось. Весь этот спектакль наглядно показал, насколько беззащитен каждый живущий. Элен смотрела на обвиняемых, жалея, что никак не может послать им жест ободрения. Перед лицом неминуемой смерти самый молодой из мужчин расплакался. Остальные молчали, но по лицам было видно: все понимали, что их ждет. Все сознавали собственную беззащитность. Они проиграли, потеряв все, что им было дорого, и всех, кого любили.

Четверо эсэсовцев за столом перебросились несколькими фразами, затем обвели глазами собравшихся. Самый старший немец поднялся и заговорил по-французски. При виде его застывшего, каменного лица у Элен заледенела кровь. Немец прочитал имена и фамилии обвиняемых, добавив, что все они приговариваются к расстрелу.

– Это предостережение для всех вас, – продолжал он, вглядываясь в зал. – Казнь состоится немедленно, на городской площади.

Тишина показалась Элен оглушительной. Люди ожидали, что казнь совершится не на виду, во дворе за ратушей, как все прежние казни.

– Суд окончен, – объявил эсэсовец, и все четверо заседавших быстро покинули зал через дверь позади стола.

Элен сидела, не в силах шевельнуться. Но собравшиеся начали выходить из зала, невольно увлекая за собой и сестер. Пока длился суд, на площади успели поставить четыре столба. Сестры брели в общем потоке, но потом Элен повела их на самый край площади, и теперь они находились за спинами толпы. Большинство смотрело себе под ноги. Женщины молча плакали.

Из ратуши под дулом автоматов вывели обвиняемых, включая Виктора. Их руки по-прежнему были связаны. Элен почувствовала, как Элиза содрогнулась всем телом. Ее собственное сердце так бешено забилось, что Элен показалось, будто она вот-вот упадет в обморок. Нет, этого нельзя допустить. Ради сестры она должна оставаться сильной.

Палачи не стали завязывать приговоренным глаза или набрасывать мешки на голову. Обреченные партизаны смотрели на собравшихся, где кое-кто все же решился поднять голову и взглянуть на них. Один глаз Виктора заплыл. Элен видела, как другим он смотрел на Элизу и улыбался. Казалось, это душераздирающее зрелище могло подвигнуть любого на проявление милосердия. Однако нацисты не знали милосердия. Ничто не могло их остановить. Элен заметила ухмыляющихся Энцо и его никчемного дружка, и ей отчаянно захотелось ударить наотмашь по их глупым физиономиям. Переместив взгляд, она увидела Сюзанну и… У нее зашлось сердце: ей почудилось, словно среди стоящих она разглядела Джека. Через мгновение она снова глянула туда, но Джек исчез. Элен крепче обняла Элизу за плечи. Пристально, не дрогнув, сестра смотрела на Виктора, проявляя такой же стоицизм. Реакция наступит потом, но Элен понимала желание Элизы показать Виктору, что она выдержит это испытание и всеми фибрами своей души будет сопротивляться дальше. В ее лексиконе не было слова «сдаться».

От происходящего не спрячешься. Негде. Виктор сделал свой выбор, за который придется заплатить собственной жизнью. Опыт научил Элен: перед лицом опасности лучше отступить. Однако отступать уже некуда. Все изменилось. И теперь каждый должен бороться любым доступным способом. Думая напугать народ ужасными казнями, нацисты добивались противоположного результата: ряды бойцов Сопротивления росли, а те, кто их поддерживал, становились еще решительнее.

Элен обдало страхом, когда обвиняемых наскоро, не слишком крепко привязали к столбам. Люди ждали развязки. Казалось, даже земля на это время перестала вращаться.

Прозвучала команда. Расстрельный отряд прицелился. То, что произошло дальше, могло растянуться на всю вечность, хотя длилось считаные секунды. Грянули выстрелы. Трое узников дернулись. Их обмякшие тела начали сползать по столбам. Головы безжизненно клонились вниз. На глазах у оцепеневшей Элен оборвались три жизни. Охваченный ужасом от произошедшего, ее разум отказывался это воспринимать. От запаха крови и смерти у нее начались позывы к рвоте. Какая жестокость! Нет, это даже хуже жестокости. Всего минуту назад у столбов стояли живые люди с бьющимися сердцами, способные дышать. А теперь их нет. У них остались семьи, те, кто их любил. За спиной Элен послышались всхлипывания.

Остался один Виктор. Может, его помилуют? Элен крепко уцепилась за эту мысль. Ведь он же никого не убил.

Расстрельная команда снова прицелилась. Никакого помилования в последнюю минуту не будет. Настал черед Виктора.

Элиза тихо застонала. Звук, который Элен слышала от нее впервые, больше напоминал вой зверя. Но прежде чем упасть, Виктор громким, сильным голосом запел первый куплет «Le Chant Des Partisanes»[36] – неофициальный, однако широко признанный гимн Сопротивления. Он умер с песней на устах, под звуки выстрелов. Собравшиеся стали вполголоса подпевать, пока расстрельной команде не приказали повернуться и навести оружие на толпу. Угроза заставила людей умолкнуть. Они стали пятиться. Кто-то на ломаном французском языке требовал, чтобы все немедленно разошлись.

За считаные секунды жизнь Элизы изменилась. Окаменевшая от случившегося, с вывихнутой лодыжкой, она не могла идти и привалилась к Элен. Вдвоем с Флоранс Элен сумела увести Элизу от места, где ее любимый лежал убитым. Глаза самой Флоранс были распахнуты от ужаса. Казалась, она до сих пор не верила в реальность случившегося.

Мари помогла усадить Элизу в машину.

Говорить они были не в силах.

Гибель Виктора подвела черту в жизни каждой из сестер. Так, как прежде, уже не будет никогда. Последующие дни девушки пребывали в каком-то вакууме. Они понимали: надо жить дальше, но никто из трех не знал как. Элен украдкой поглядывала на Элизу. Та сидела на кухне и смотрела в окно. Вид у нее был ужасный: впалые щеки, глаза затравленного зверя.

Элен открыла рот, намереваясь заговорить с сестрой, но тут же закрыла. Она хотела сказать, что дух Виктора не оставит Элизу и что он всегда будет жить в ее сердце, однако время для таких слов еще не настало. Рана в душе Элизы была слишком свежей, и любые слова утешения – даже самые искренние, полные желания ей помочь – лишь добавят боли, прозвучат глупо и пошло. Сначала сестре придется прочувствовать всю глубину потери, как прежде она познала всю глубину любви. Любовь и возможность утраты всегда шли рука об руку, даже в мирное время. Так уж устроена жизнь.

– Принести тебе чего-нибудь? – вместо этого спросила Элен.

Элиза покачала головой.

Элен не знала, как бы она вела себя перед лицом смерти. Никто из них не знал. Смерть Виктора не была естественной. Он ушел из жизни слишком молодым, встретив конец достойно, с высоко поднятой головой. Такая смерть не выбирала между молодыми и старыми. Отец Виктора даже предлагал пойти на казнь вместо сына, однако немцы расхохотались ему в лицо.

Сделав мятный чай, Элен налила чашку Элизе, затем, потрепав сестру по плечу, вышла.

Она снова взяла отгул, но ей было нечем заполнить появившееся время, а голову полнили горестные мысли. Прежде всего она думала о горе Элизы, но также и об общем горе, постигшем ее с Флоранс и всю деревню. Потом ей вспомнилась ранняя смерть отца. Поглощенная собственным гневом на судьбу, подумала ли она хоть раз о горе матери? Клодетта никогда не плакала и не выказывала свою печаль. Дочери не видели, чтобы она заламывала руки, не видели дрожащих губ и трясущегося подбородка. Смерть мужа не сказалась ни на ее сне, ни на пристрастии к выпивке. «Дорогая, немного шерри перед ужином и бокал вина за ужином». Таков был ее всегдашний девиз, оставшийся прежним. Она не теряла аппетита, косметика на ее лице оставалась безупречной, волосы – убранными в аккуратный узел, а на одежде – ни пылинки. Клодетта продолжала ходить на высоких каблуках, носить юбку-карандаш, опрятную блузку, украшенную брошью, и серьги. В ее облике и манерах было столько английского, что Элен невольно задавалась вопросом, кому из родителей досталась мать-англичанка: отцу или Клодетте.

Когда отца не стало, мать сухо и безапелляционно заявила дочерям, что не потерпит внешнего проявления чувств ни дома, ни тем более на похоронах. Элен была вынуждена загнать свои переживания поглубже. Она больше, нежели сестры, была привязана к отцу. Ничего удивительного, ибо внешностью и характером она пошла в него. Еще будучи совсем маленькой, она любила устроиться в его домашнем кабинете с книгой в руках. Отец работал, а она делала вид, что уже большая и умеет читать.

А может, вся строгость и чопорность Клодетты были только маской, за которой скрывались настоящие чувства матери? Элен было трудно соответствовать материнским ожиданиям, как бы она ни старалась. А она старалась, и всерьез. И вот сейчас Элизе требовалась мать, которую Элен никак не могла ей заменить.

Вернувшись, Элен обнаружила, что Элиза заперлась у себя в комнате. Флоранс пробовала выманить ее, приготовив любимые кушанья сестры и оставив их на подносе возле двери. Еда осталась нетронутой, успев остыть и потерять первоначальный вкус. Флоранс молча убрала поднос.

Иногда Элиза выходила из оцепенения. Обычно это случалось ближе к ночи, когда сестры уже лежали в постели. Элен слышала ее шаги и не пыталась вмешиваться, понимая, что у Элизы свой способ преодоления горя и не надо ей мешать. Элен вспоминала Виктора, его пылкость и приверженность делу Сопротивления. Так было с самого начала. Неудивительно, что Элизу потянуло к столь страстному и целеустремленному человеку, но теперь… Что теперь? Когда душевная травма зарубцуется, с чем останется Элиза?

Флоранс по-прежнему не говорила о пережитом, но как-то справлялась. Однако Элен чувствовала: если ссадины на лице и бедрах зажили, внутренние раны младшей сестры затянутся еще не скоро. По сравнению с этим ее разочарование в отношениях с Джеком было пустяком. Она решила взбодриться, взять себя в руки и вернуться на работу. Доктор Уго не должен заниматься пациентами в одиночку.

Но сначала она поделилась с Флоранс своим страхом насчет Томаса. Элиза действительно слышала выстрел. В Томаса стреляли, однако никто не знал, был он убит или только ранен. Затем она пересказала сестре советы Джека – как себя вести и что делать, если их начнут допрашивать. Флоранс согласилась придать чердаку вид заброшенного места, куда годами никто не входил.

Спустя несколько дней, в обеденный перерыв, Элен зашла к Виолетте. В последний раз они виделись за два дня до казни партизан. Элен не давала покоя одна мысль.

– Как я рада тебя видеть, – сказала Виолетта. – Я тебе кое-что приготовила. Конечно, случившегося это не изменит, но, надеюсь, чуть поднимет тебе настроение. Обожди меня в мастерской.

Элен прошла в мастерскую и села у окна. Она слышала, как Виолетта поднялась на второй этаж, затем спустилась и вскоре появилась в мастерской, держа над головой вешалку с красным платьем.

Элен ойкнула и вскочила со стула, изумленная видом возрожденного платья.

– Я специально повесила его в шкаф, чтобы не помялось.

– Какая красота! Даже не верится, что подол был изрезан на куски. Я могу его забрать?

– Конечно, – улыбнулась Виолетта, протягивая ей платье. – Рада, что оно тебе нравится.

Завороженная умело вшитыми шелковыми вставками, Элен потрогала ткань, разгладила пальцами.

– Может, Элиза немного обрадуется, когда увидит. Хотя сомневаюсь, способно ли что-то ее сейчас обрадовать.

– Гибель Виктора ее подкосила.

– Да. Рана еще вовсю кровоточит. И не столько смерть, сколько то, как он ушел из жизни. Но у Элизы есть стержень. Она не сломается и найдет способ жить дальше. Горе не подомнет ее, однако сейчас она сражается с внутренними демонами.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю. Просто ощущение такое.

– Увидеть подобное… любого всколыхнет, даже постороннего. Но видеть, как твоего любимого у тебя на глазах приговаривают к смерти и тут же убивают… – Виолетта часто заморгала и отвернулась.

В мастерской стало тихо.

– Виолетта, а как умер твой муж? – осторожно спросила Элен. – Его ведь не расстреляли?

Она внимательно наблюдала за лицом Виолетты. Вопрос заставил подругу болезненно поморщиться и скривить рот. Виолетта избегала смотреть ей в глаза.

– Виолетта, прости за неуместный вопрос.

– Пьер не умер…

– Я всегда думала…

Виолетта тряхнула головой и посмотрела Элен в глаза:

– Мне не хочется говорить об этом.

– Прости, пожалуйста. И зачем только я спросила?

– Ничего страшного. Но давай сменим тему.

Элен оглядывалась по сторонам, ища, о чем бы еще поговорить. Ее взгляд снова упал на платье. Когда-то оно что-то значило для матери. Может, и до сих пор значит. Элен представила, как мать кружится при лунном свете и подол платья кружится вместе с ней, похожий на вздымающиеся и опускающиеся морские волны. Синева океана и белые гребни волн медленно становились красными…

Отвлеченная мысленной картиной, Элен заморгала, несколько удивляясь увиденному. Аккуратно сложив платье, она отогнала посторонние мысли. Она ведь шла сюда с намерением кое-что узнать.

– Ты как? – насторожилась Виолетта.

Они заговорили разом.

– Давай ты первая, – со смехом предложила Виолетта.

Элен расправила плечи. Пусть это дело прошлое, но в нем надо поставить точку.

– Может, сейчас неподходящий момент, но я хочу спросить: хорошо ли ты знала Жюльена?

– Жюльена?

– Да. Жюльена из Дома. Ты знала, что я его люблю?

Виолетта на мгновение замешкалась и тут же улыбнулась:

– Надо же, я совсем забыла.

– Но ведь я рассказывала тебе о нем?

– Да, – ответила Виолетта, которой стало несколько неуютно.

– Мы тогда сидели у тебя в саду.

– Да.

– Так… хорошо ли ты его знала?

Виолетта уставилась в пол и не сразу подняла глаза.

– Мы с ним несколько недель периодически встречались, но это было до твоего признания, что ты его любишь. Потом я сразу прекратила эти встречи.

– Ты должна была бы мне рассказать.

Виолетта пожала плечами:

– Прости. Честное слово, я не хотела причинять тебе боль, а тем более затевать ссору. Я знала: он из тех мужчин, кого называют дамскими угодниками, и подумала, что это может ударить по тебе.

Потянулись минуты. Элен не знала, как относиться к услышанному, но чувствовала себя обманутой. Жаль, что Виолетта еще тогда не сказала ей о своем романе с Жюльеном.

– Элен, ну давай оставим прошлое в прошлом, – предложила Виолетта. – А? Мне самой очень неловко.

Элен рассеянно разглядывала линии на собственной ладони. Виолетта была ее подругой. С кем еще можно было всласть посплетничать, как не с ней? Но не сказать ни слова о своем увлечении? Такого никак не ждешь от подруги, которой ты вроде бы небезразлична и которая небезразлична тебе.

– Так о чем ты хотела поговорить? – наконец спросила Элен.

– Уже и забыла.

Элен решила оставить прошлое в прошлом. Жюльен давно исчез, а Виолетта по-прежнему здесь. Бессмысленно дуться на то, чего уже не изменить.

– Большое тебе спасибо за починку платья.

– Пустяки.

Элен поцеловала ее в щеку, и они вместе пошли к выходу.

Ночью Элен спала крепко и проснулась рано. Как хорошо, что вчера они поплавали. Чувствуя прилив сил, она спустилась вниз, приготовила себе простой завтрак, после чего оделась и пошла на работу, намереваясь ранним появлением компенсировать часть своего отсутствия в предыдущие дни. Придя в кабинет, она взялась наводить порядок в шкафах с лекарствами. Пациенты появлялись гораздо позже, а потому можно было не спешить. Вскоре в кабинет вошла улыбающаяся Мари, одетая в розовое цветастое платье.

– Доброе утро, Элен. Не хочешь выпить кофе у нас в саду?

Мари была одной из немногих, кому нравился вкус эрзац-кофе. Элен собралась было отказаться, но потом вспомнила, что уже давно не болтала с Мари о том и о сем, а потому согласилась.

– Располагайся, а я пойду принесу кофе.

Элен прошла по коридору к стеклянным дверям, ведущим в огороженный сад с кустами роз. Она уютно устроилась на одном из четырех чугунных стульев, стоявших возле такого же стола. Он и стулья были выкрашены в светло-зеленый цвет. Утро выдалось теплым. Как приятно сидеть на солнышке, слушать жужжание насекомых и вдыхать тонкий аромат роз, разлитый в воздухе. У стены на кусте распустились ранние штокрозы. Над цветами вились две большие синие бабочки. Мать Элен обожала возиться с цветами. Она выращивала штокрозы и наперстянку, поскольку эти растения, как она говорила, привлекают колибри. Элен с Элизой годами следили за кустами, надеясь увидеть маленьких птичек, прячущихся от людей, и тем самым заслужить материнскую похвалу за наблюдательность. Увы, все их старания оказались напрасны.

Через несколько минут в сад вошла Мари с серебряным подносом. Под его тяжестью стол накренился.

– Совсем забыла. Сейчас чем-нибудь подопру.

Сходив в дом, она вернулась с пробковым ковриком, который и подсунула под вихляющуюся ножку стола.

– Теперь не опрокинется. Я испекла овсяное печенье. Суховато и крошится, но есть можно.

Она протянула Элен белую чашечку и пододвинула тарелку с печеньем.

– Я совсем недавно завтракала, – покачала головой Элен и сделала глоток, стараясь не поморщиться. – Не знаю, как вы можете пить эту смесь.

– Благоприобретенная привычка, – засмеялась Мари.

Элен поставила недопитую чашку на стол.

– Рассказывай, как вы там, – попросила Мари. – Элиза постепенно начинает свыкаться с произошедшим?

– Я бы не сказала. Она оправится и откроет кафе, но сейчас она больше похожа на лунатичку.

– Представляю, в каком она ужасном состоянии.

Элен сейчас думала не только об Элизе, но и о Флоранс. Она никому не рассказывала о случившемся с младшей сестрой, пострадавшей от громил из САБ. Ей хотелось поговорить об этом с Мари. Элен даже открыла рот, однако тут же передумала. Она не имела права выдавать сестру.

– Клодетта вам пишет? – спросила Мари.

– Редко и немного. Сами знаете, нынешняя почта…

Конечно же, почта была не единственной причиной, но Элен не хотела вдаваться в подробности.

Мари согласно кивнула.

– Скажите, а в детстве вы часто виделись с моей матерью?

– В детстве, естественно, нет. А когда я вышла за Уго и переехала в этот дом, мы просто здоровались, когда она приезжала сюда на лето. Она не искала общества, да и вы тогда были совсем маленькими. Так что ей хватало забот.

– Она выглядела счастливой?

– Счастливой? – переспросила Мари, лицо которой приняло неуверенное выражение. – Возможно. При ее скрытности было трудно что-то понять. Думаю, она была счастлива… по-своему. Она редко удостаивала нас разговорами. У меня возникало чувство, что с ней что-то происходит.

– Серьезно?

– Полной уверенности у меня нет. Я помню, как она часто водила вас на реку.

– М-да. Раз уж мы заговорили о реке. Я…

Она хотела рассказать Мари, как они с Флоранс славно вчера поплавали, но ей помешали громкие голоса, донесшиеся из коридора. Элен взглянула на Мари; та удивленно подняла брови и повернула голову в сторону дверей.

– Первый пациент? – спросила Элен.

Мари отодвинула стул и встала, но раньше, чем она успела разглядеть, кто там, в сад вошел Уго в сопровождении двоих здоровых нацистских офицеров.

– Вы будете Мари Маршан? – спросил один из них, указывая на жену доктора.

Элен заметила, как побледнела ее старшая подруга. Пальцы Мари крепко, до белизны в костяшках, сжали спинку стула.

– Да. Я Мари Маршан.

Офицер полез в карман мундира и с нескрываемым презрением достал сложенный лист бумаги.

– Вам надлежит явиться в штаб гестапо, находящийся в Перигё. У вас есть неделя, чтобы представить нам документы об арийском происхождении.

– Но это смешно, – возразила Элен, вставая со стула и глядя на нацистов. – Мари не еврейка.

Однако Мари подняла руку, показывая неуместность возражений.

– Жена доктора вполне нас понимает.

– Это неправда, – не унималась Элен.

Офицер застыл на месте в безупречной позе, расправив плечи. Ногти на его руках были аккуратно обработаны. «Прихорашивающийся красавчик», – с нараставшей злостью подумала Элен.

Немец лицемерно улыбнулся ей, щелкнул пальцами, словно Элен была не более чем пылью, затем спросил:

– А вы кто?

– Медсестра доктора Уго, – вытянувшись во весь рост, с вызовом ответила Элен.

Когда нацист снова заговорил, его слова звучали холодно и отстраненно:

– Как вам известно, доктор непродолжительное время находился у нас. Еще до того, а также потом мы провели некоторые изыскания и наткнулись на неожиданные сведения о его жене. Этим и вызван наш приход.

Второй нацист сурово посмотрел на Мари:

– Если вы не сумеете вовремя представить нам необходимые документы, вас отправят в трудовой лагерь.

Он наклонил голову. Первый нацист улыбнулся одними губами:

– Одна неделя, мадам.

– Я провожу вас, – сказал Уго, на подбородке которого дергалась жилка.

– Не трудитесь, – отмахнулся немец. – Мы сами найдем дорогу.

С этими словами нацисты быстро ушли.

Мари тяжело опустилась на стул.

– Я знала: это лишь вопрос времени, – упавшим голосом произнесла она, после чего уронила голову и закрыла лицо руками.

Элен посмотрела на Уго. Тот стоял за стулом жены, обнимая ее за плечи. Он торопливо моргал, а его лицо становилось все более хмурым.

– Это правда? – сдавленно спросила Элен, удивляясь, что задает такой вопрос.

Уго отвернулся и закрыл глаза.

Молчание было недолгим, но ужасающим. Элен охватил страх. Она мысленно перебрала варианты. Надо действовать. Должен же существовать какой-то выход.

– Элиза знает изготовителя поддельных документов, – наконец сказала она. – Может, он сумеет сфабриковать для Мари требуемую бумагу.

Уго открыл глаза и покачал головой:

– Это займет много времени. Нужно представить свидетельства о рождении не только ее родителей, но и дедушек и бабушек с обеих сторон. А дед Мари по материнской линии был евреем. Этого им достаточно.

– Не понимаю, почему вы заблаговременно не обзавелись фальшивыми документами.

– Мы надеялись, что до этого не дойдет. И потом, не хотелось, чтобы еще кто-то узнал о еврейских предках Мари. Даже тот же изготовитель фальшивок. Кто поручится, что ему можно доверять? Это сделало бы Мари слишком уязвимой.

От случившегося у Элен перехватило дыхание, однако мозг продолжал лихорадочно работать.

– Тогда нужно поискать способ вывезти Мари из деревни.

– Я не могу оставить Уго, – запротестовала Мари.

– А если вы не уедете, вас отправят в трудовой лагерь. – Элен направилась к двери. – Я переговорю с Элизой. Мне понадобится какое-то время, но мы найдем способ.

– Займись этим делом, – сказал Уго, в глазах которого блестели слезы. – С работой мы как-нибудь справимся.

Однако дверь кафе была заперта. Элен почти бегом устремилась домой. Ее сердце бешено колотилось. Она шла, опустив голову. Ее окликали, но она не останавливалась.

Дома Элен рассказала Флоранс о случившемся и своем страхе за судьбу Мари.

– Элиза повела коз в лес. Попробую ее разыскать. Элен, ты не отчаивайся. Уверена, мы что-нибудь придумаем.

Кухню заливал яркий солнечный свет. Элен уселась за стол. Она ждала Элизу, продолжая думать о положении Мари. Если все ужасные слухи о трудовых лагерях – правда… Элен отказывалась думать о том, что Мари может оказаться в одном из этих жутких мест. Как Мари и Уго это переживут? Оба были столпами деревни, оба годами так или иначе помогали жителям, и случившееся казалось Элен величайшей несправедливостью.

Мало-помалу ее окутало привычным уютом кухни. Элен стала вспоминать, как вот так же сидела с отцом на кухне их дома в Ричмонде. Там спокойствие ей дарила его ободряющая улыбка, а отцу нравилось молчаливое общение со старшей дочерью. Как же ей сейчас не хватало отца! Элен постоянно смотрела на ручные часы. Элиза должна подойти с минуты на минуту.

Устав сидеть, Элен встала и прошлась по кухне. Мысли путались. Открыв заднюю дверь, она выглянула наружу. Никого. Только ветер шелестел в ветвях. Элен снова уселась и приказала себе успокоиться.

И опять ей вспомнилась кухня в ричмондском доме. Там она находилась в полуподвальном этаже, выходя окнами на небольшую террасу на заднем дворе, где семья обычно ела в теплое время года. Летом террасу захлестывало буйство цвета. Жасмин, вьющиеся розы, горшки с геранью, подвесные корзинки с бальзаминами и петуниями. Примерно такой же сад устроила Флоранс, когда они приехали сюда. Элен плотно сжала губы, чтобы унять слезы. Сделав это, она почувствовала прилив сил. Она пока не знала как, но не сомневалась, что найдет способ помочь Мари, чего бы ей это ни стоило.

Наконец задняя дверь распахнулась, и вошла Элиза.

– Флоранс мне рассказала, – сообщила она, расшнуровывая ботинки.

– Элиза, нам кто-нибудь может помочь?

– В смысле, вывезти Мари?

– Да.

– Местные партизаны рассеялись после… – Элиза замолчала, справляясь с потоком горя, находящегося под самой поверхностью. – После Виктора. Отряд временно распущен. Никто не знает, какие сведения нацисты сумели вытащить из убитых, а потому оставаться дальше было небезопасно.

– Ты знаешь, где сейчас Клод и Джек?

– Разыщу. Снова обуюсь и пойду.

– Как твоя лодыжка?

– В полном порядке.

Дальше время тянулось еле-еле. Элен обдумывала варианты помощи Мари и ждала возвращения Элизы с известиями. Им требовались люди, хорошо знающие тайные маршруты и способные переправить Мари через Пиренеи в Испанию, а затем в Англию. Но как все это будет происходить в действительности, она не представляла.

Вынужденное безделье утомляло. Близился вечер, но Элиза не возвращалась. Пытаясь убить время и одолеть нарастающее чувство страха, Элен заварила ромашковый чай и вышла наружу – подышать ароматами сада и землистыми запахами лесного полога. Неожиданно в тени одного из сараев она заметила Джека. Элен почувствовала прилив оптимизма. Она махнула ему, приглашая подойти. Когда Джек приблизился, Элен, невзирая на бешено бьющееся сердце, сумела сохранить внешнее спокойствие.

– Быстро идите в дом, пока вас не увидели. Нам требуется ваша помощь.

Джек огляделся:

– Вокруг – никого. Не думаю, что птицы или кролики донесут. А что случилось?

Элен взяла его за локоть и решительно повела к задней двери.

– Как я рада, что вы здесь.

– Вы же знаете, я ангел милосердия.

Элен проводила его в гостиную, где оба уселись на диванчик у окна.

– А теперь рассказывайте, в чем дело. Я через Клода получил послание Элизы и со всех ног поспешил сюда.

– Новость не из приятных. Суть задачи такова: нужно помочь Мари покинуть Францию.

– Причина?

– Немцы узнали о ее еврейских предках.

– Черт!

– Ей дали неделю на представление документов, подтверждающих арийское происхождение. – Элен посмотрела на Джека, затем наклонилась и спрятала лицо в ладонях. – Ад кромешный, да и только. Я этого не выдержу.

– Насколько понимаю, времени на изготовление фальшивых документов нет?

Элен начало мутить. Глубоким дыханием она подавила тошноту и лишь потом произнесла:

– Я сама ломала голову над этим. Но времени действительно нет.

– Чем я могу помочь?

– Надо как можно быстрее вывезти Мари за пределы Франции, но к партизанам мы теперь обратиться за помощью не можем.

– Местные партизаны вряд ли знают, как это делается. Такой вид бегства не из простых. Но мне уже приходилось этим заниматься.

– То есть вы смогли бы ее увезти?

– Если этим некому заняться, ее, как понимаю, отправят в трудовой лагерь?

– Так вы согласны?

– Мне понадобится помощь Элизы.

Элен глотнула воздуха. Ей показалось, что вокруг нее закружились тени, до сих пор дремавшие в углах гостиной.

– Нет, – покачала она головой. – Элиза не сможет с вами ехать. Она не в том состоянии. После гибели Виктора прошло совсем немного времени, и она недостаточно…

– Недостаточно уравновешенна?

– Прежде чем браться за подобные опасные дела, она должна прийти в себя. Если сопровождающих должно быть двое, я отправлюсь вместо нее.

– Вы уверены? Элен, это большой риск.

– Знаю.

Джек медленно поднял ее на ноги, затем осторожно коснулся плеч.

– Вам придется на какое-то время исчезнуть отсюда.

– На какое? – глядя ему в глаза, спросила Элен.

– Трудно сказать.

– Когда Мари окажется в Англии, ваша семья смогла бы ей помочь?

Джек убрал руки с ее плеч.

– Я постараюсь, чтобы так и было. Если вы доберетесь с нами до Пиренеев, я с помощью местной сети переправлю Мари через горы, а затем на паром. Но пересечь горы вместе с ней я смогу лишь в самом крайнем случае. У меня здесь слишком много дел.

Элен прикрыла рот рукой, не желая, чтобы Джек видел смешанные чувства, охватившие ее. Она радовалась, что у Мари появился шанс ускользнуть от немцев, и в то же время ее мучила разлука с сестрами.

– Это будет опасное путешествие, – сказал Джек. – Уверены, что выдержите его?

– Уверена.

– Хорошо. Думаю, лучше всего, если мы отправимся под видом супружеской пары, а Мари отведем роль вашей матери. У вас есть форма медсестры. Если вы поедете в ней, это привлечет внимание к вам, а не к Мари и не ко мне.

– А фальшивые документы?

– Это я устрою. Я знаю, местные жители поначалу настороженно относились к секретарю мэрии Паскалю Жиро, но ему можно доверять. Он оформит разрешение на поездку.

Думая о предложении, Элен заглянула к себе в душу. Об отказе от поездки не было и речи, однако ее ладони стали липкими от пота. Появилась дрожь во всем теле. Элиза и Флоранс сейчас находились не в лучшем состоянии, но при всем нежелании расставаться с ними ей придется это сделать.

– Нам понадобится машина, – сказал Джек. – Вы ведь умеете водить?

– Конечно. Я попрошу отца Виктора одолжить нам его голубой пикап.

– Прекрасно. Мы поведем машину по очереди. Мари пусть себе отдыхает на заднем сиденье. Если по пути нас остановят и заставят выйти, нужно будет лишь сказать, что она ваша мать. По легенде, мы навещали родных, а сейчас возвращаемся на запад и везем с собой мотоцикл.

Элен чувствовала, как ее разрывает на части. Сейчас, когда бушевала война, люди старались не уезжать далеко от дома, а планируемая поездка будет гораздо длиннее, чем съездить на день в Сарла.

– Я знаю, у вас получится, – сказал Джек, догадываясь о ее мыслях.

– Вы всерьез так думаете? – спросила Элен, сгибая и разгибая пальцы.

– Разумеется.

– А мои сестры?

– С ними все будет в порядке. Они уже взрослые и сильнее, чем вы думаете. Верьте в них, Элен.

Она отогнала страх. События разворачивались совсем не так, как ей хотелось бы, но она приказала себе не раскисать и спокойно принимать все это.

– Вы готовы?

– Готова.

– Лишнего с собой не берите. Вполне достаточно смены белья. Мало ли вдруг придется оставить машину? Тогда чем меньше на себе несешь, тем лучше.

– Оставить машину? Почему?

– По разным причинам. Главным образом из-за отсутствия бензина. И вот еще что… – Джек сделал паузу. – Хочу, чтобы вы знали заранее: никаких гарантий я не даю. Вся наша затея может провалиться.

Элен сдавило грудь. Ей стало трудно дышать.

– Элен, у вас получится, – успокоил ее Джек и взял за руки.

Ей показалось, что она стоит так целую вечность, ни о чем не думая, а только дышит и ощущает, как Джек держит ее за руки.

– Да, – более решительно произнесла Элен. – Конечно, у меня получится. Обязательно получится.

– Где-то за три дня до отъезда вам нужно залечь на дно. Вас не должны видеть на работе и в деревне. Вы же иногда посещаете больных на дому?

– Да. Я езжу к лежачим больным. Бывает, мое отсутствие длится несколько дней. Так что это несложно устроить.

– Нужно все обставить так, чтобы вы покинули деревню за несколько дней до исчезновения Мари, чтобы вас и ее не заподозрили в сговоре.

На следующий день ранним утром Элен зашла в полицейский участок к Лео – узнать, можно ли от него позвонить. Оттуда она отправилась к Уго и изложила ему план спасения Мари, который требовал немало времени для осуществления. Врач горячо пожал ей руку:

– Ради спасения Мари я согласен на что угодно.

После этого они с Флоранс отправились искать заброшенный дом, о котором говорила Инес. Женщина уверяла, что он находится неподалеку от деревни, глубоко в лесу, однако они шли почти час, а дом так и не появлялся. У Элен отяжелели ноги. На душе становилось все мрачнее, но этот дом обязательно нужно найти сегодня. Если сестрам на время ее отсутствия понадобится где-то укрыться, заброшенный дом будет наилучшим местом. Найти его оказалось не так-то просто, но в конце концов они наткнулись на высокие кусты и деревья, скрывавшие покинутое жилье.

– Похож на дом, куда шла Красная Шапочка, – сказала Флоранс, когда сестры пробрались через кусты и впервые его увидели.

– А может, и не похож, – со смехом возразила Флоранс.

– Посмотрим, нет ли бабушки внутри.

Элен отперла и открыла дверь. Ветер, проникший вместе с ними, поднял облачко пыли, закружившейся в солнечных лучах. Дом был небольшим, но уютным. Как в любом месте, где никто не живет, здесь успела появиться плесень. На первом этаже находились кухня и тесная гостиная. Сестры поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж, где обнаружили еще две комнаты. Выйдя на задний двор, они увидели выносную уборную и сарай.

– Такое ощущение, будто это место застыло во времени, – сказала Элен.

– Это у тебя. А я чувствую, что в нем по-прежнему живут люди.

– У меня не столько воображения, – ответила Элен, беря сестру за руку. – Когда Элиза окрепнет, своди ее сюда.

– Свожу, если только снова найду дорогу, – захихикала Флоранс. – Я думала, что мы окончательно заблудились и заснем в этом лесу на целых сто лет.

– Согласна, что это превосходное место встречи для партизан? Или для вас с Элизой. И никаких волков поблизости.

Пока Элен запирала дверь, Флоранс осмотрела запущенный сад, после чего сестры двинулись в обратный путь.

Ощущения, вызванные пустым домом, в котором остались невидимые следы обитателей, заставили Элен вспомнить эпизоды собственной жизни. Тем более что Флоранс, погруженная в свои мысли, не отвлекала ее разговорами.

Элен вспоминала годы, предшествующие рождению Флоранс. Тогда родители много смеялись, водили ее с Элизой в парк, качали на качелях под крики: «Выше, выше!» Летом они ездили на море, обычно в Девон – в Хоуп-Коув или на залив Ланнакомб. Иногда родители возили дочерей на полуостров Розленд в Корнуолле. Элен припомнились необычные выходные в Брайтоне. Тогда мать улыбалась, пела и бегала вместе с ними по песку. То было драгоценное, волшебное время, поэтому, когда отец отдалился от семьи, у Элен это вызвало замешательство и злость. Она долго перебирала свои поступки, силясь понять, в чем провинилась перед отцом.

Когда Элен исполнилось одиннадцать, ее и Элизу отдали в небольшую частную школу неподалеку от их ричмондского дома. Это время вспоминалось ей как годы одиночества. Внимание матери было поглощено Флоранс, а отец все чаще куда-то уезжал по делам. Счастливая пора в жизни Элен и Элизы закончилась.

Мать словно потеряла искорку жизни и уже не прощала старшим дочерям их шалости и проступки. А их дом становился все мрачнее. Элен быстро усвоила: стены и мебель – это еще не дом… Она закрыла глаза, вновь пытаясь вызвать картины счастливого прошлого, но оно, подобно птичкам колибри, куда-то ускользало.

Интересно, что сказал бы отец, если бы увидел ее сейчас. В детстве он часто ей повторял: «Учеба на собственных ошибках – лучший способ преуспеть в жизни». Если веришь в себя, нет ничего невозможного. Если упала – поднимись и иди дальше. Гордился бы отец ею, воздал бы должное ее силе и мужеству, похвалил бы ее способность заботиться о сестрах и готовность помочь Мари?

К появлению на свет Флоранс Элен отнеслась без восторга. В детстве ей нравилось доводить малышку до слез: она ее щипала и дергала за волосы. Несколько раз даже молилась, чтобы Флоранс куда-нибудь исчезла или умерла. Но Флоранс смотрела на старшую сестру с таким восхищением и восторгом, что Элен охватывала ненависть к себе. Однажды на улице Флоранс сбил велосипедист. Элен бросилась на помощь. Ее сердце громко колотилось от страха, что младшая сестра умрет. К счастью, травма оказалась несерьезной, но происшествие заставило Элен задуматься о своем отношении к Флоранс. Она поняла, что завидует младшей сестре, однако та ни в чем не виновата. После этого происшествия Элен поклялась себе, что будет любить Флоранс.

И теперь им предстояло расстаться. Она так любила Флоранс, что разлука вызывала физическую боль.

– О чем задумалась? – спросила у нее сестра. – Совсем в себя ушла.

– Прости. Я думала о Мари. И о прошлом. Удивительно, что прошлое не забывается и не умирает.

Утром Элен разбудил переполненный мочевой пузырь, требовавший опорожнения. Она осторожно встала, стараясь не потревожить спящего Джека. Из окошка в крыше на его лицо падали лучи утреннего солнца. Невдалеке от матраса Элен заметила металлическое ведро, однако постеснялась им воспользовалась. Она подергала основную дверь сарая, которая, конечно же, была заперта снаружи. Почувствовав себя в западне, Элен досадливо чесала затылок и уже собиралась облегчиться в ведро, но затем вспомнила про боковую дверцу. Она поспешила туда, отодвинула засов и оказалась на полянке, окруженной деревьями. Войдя под их тень, она присела и облегченно вздохнула, радуясь, что так быстро нашла решение.

Встав, она подняла руки над головой и неспешно втянула в себя прохладный утренний воздух. Она огляделась вокруг, наслаждаясь мирным пейзажем. Вдали слышался шум просыпавшейся деревни: лаяли собаки, перекликались дети, стрекотал мотоцикл. Было так приятно слышать успокаивающие звуки обычной жизни. Она послушала еще немного. И что теперь? Будить Джека или идти в дом священника, где их, возможно, ждет завтрак? Элен выбрала второй вариант. Внутри ее еще сохранялось тепло ночи, проведенной рядом с Джеком. Но она не знала, как он себя поведет, когда проснется. В мозгу кружились слова, которые она могла бы произнести. Поблагодарить его за то, что согласился вызволить Мари? Или просто спросить, хорошо ли ему спалось? А может, просто разбудить, сделав бесстрастное лицо?

Огибая сарай, Элен увидела Мари. Та с улыбкой пожелала ей доброго утра и добавила:

– Я уже шла отпирать вас.

– Я вышла через боковую дверь. Джек еще спит.

– Иди в дом, а я разбужу его.

Элен прошла через двор, где с десяток тощих кур копались в сухой земле. Неподалеку на пятачке пожелтевшей травы паслась привязанная к столбу коза. Повернув дверную ручку, Элен попала в просторную кухню, какие обычно встретишь в усадебных домах. Даже пол здесь был традиционным, выложенным из красных плиток. Расторопная служанка священника приготовила кофе. Когда Элен входила, женщина доставала из духовки противень. В кухне витал запах выпечки, дыма, табака и вина.

– Как вкусно пахнет, – сказала Элен.

Потолок был низким. С его закопченных балок свешивались медные кастрюли, сковороды и прочая утварь. Напротив плиты Элен увидела большой круглый каменный очаг, где не было ни дров, ни золы. Служанка молча кивнула ей, налила чашку кофе и положила на тарелку пару испеченных булочек.

– Спасибо. Завтрак только для меня?

– Для вас, вашего мужа и вашей подруги.

В этот момент вернулась Мари, а с ней заспанный Джек. Он тер глаза, еще не успев причесаться, но зато улыбался во весь рот.

– Доброе утро, – пробормотал Джек, потрепав Элен по плечу.

Она улыбнулась, ловя на себе взгляды Мари и служанки.

За завтраком говорили мало. Когда Мари высказала желание прогуляться и размять ноги, Элен с удовольствием к ней присоединилась.

Они прошли на полянку за сараем и дальше, где солнце, проникая сквозь листву, рисовало на траве движущиеся узоры. Шли молча. Под ногами пружинила земля, хрустели прутики и сухие листья папоротника. Пахло землей и новой порослью. Листва на дубах была пока ярко-зеленой, а небо в просветах между деревьями – голубым и безоблачным. Пройдя еще немного, они услышали шум ручья и шелест травы под ветром. Остановившись, обе наслаждались утром, стараясь не думать о том, что ждало их впереди.

– Пора возвращаться, – нарушила молчание Мари.

– Жаль, что нельзя здесь остаться.

– Идем, – заторопилась Мари, коснувшись руки Элен.

Ветер усилился. В листве порхали птицы. Вокруг росли громадные папоротники и белые цветки.

– Вы никому не говорили? – спросила Элен, когда они возвращались к дому священника.

– Уго, разумеется, знал. Он с самого начала уговаривал меня отправиться в Англию или Америку. Это я отказывалась, утверждая, что мы пересидим.

– А что случилось с вашими родными?

– Ты же знаешь, я родилась не в Перигоре. Как и твоя подруга Виолетта, я парижанка. Когда мы с Уго поженились, я переехала к нему.

– А ваша семья осталась в Париже?

– Да. Родители и младший брат Жак. Мама, как и я, никогда не была ортодоксальной еврейкой. Отец у меня католик. Он работал зубным врачом.

– Где они сейчас?

Мари печально покачала головой:

– Депортированы в самом начале войны.

– Как это ужасно.

– Я сама не знала. Спасибо моей старой школьной подруге. Она написала и сообщила. Даже это было рискованным. Если бы письмо перехватили, боши узнали бы и обо мне.

– И все-таки они докопались. Каким образом?

– Не знаю. – Мари опять покачала головой. – Мои родители уже в преклонном возрасте, а у мамы и до войны было слабое здоровье. У нее больные легкие. Поездка в жутком товарном вагоне, где людей везут, как скот, могла быстро ее доконать.

– А ваши отец и брат?

– Оба сильные. Брат так и не женился, что избавило его от лишних тревог. Он присматривал за родителями, хотя на его месте должна была быть я. – (Элен взяла ее за руку.) – Но мы слушаем новости из Англии. Разумеется, тайком. Там говорят такое… Ум отказывается понимать.

– Значит, вы думаете, что…

– Да. Боюсь, все трое уже мертвы. У меня сердце разрывается при мысли, что с дорогими мне людьми обошлись как с отбросами. Ты знаешь, что немцы сравнивают евреев с насекомыми-паразитами?

Элен покачала головой:

– Надо верить в лучшее будущее. Когда-нибудь весь этот кошмар останется позади.

Мари тяжело вздохнула:

– Мне так не хотелось расставаться с Уго. Без него я чувствую себя невероятно одинокой.

– Сейчас главное – переправить вас в безопасное место. Уверена, Уго будет терпеливо дожидаться вашего возвращения.

Элен брела, глядя под ноги и думая об Уго, а потому не заметила шедшего навстречу Джека.

– Пора трогаться в путь! – крикнул он женщинам.

Элен подняла голову. Джек улыбнулся. Ей показалось, что в сердце вспыхнул свет.

– Возле кухни есть уборная и умывальная. Только прошу не задерживаться. Священник сообщил мне, где искать следующий тайный приют.

Элен нравилась эта собранность Джека и умение сосредоточиваться на текущих делах. Пообещав не задерживаться, они с Мари отправились в умывальную.

Вскоре пикап покинул дом священника. Бóльшую часть дня они ехали молча. Так проходил час за часом. Фургон ритмично покачивало на извилистых проселочных дорогах, что убаюкивающе действовало на Элен. Она думала над словами Мари о депортированных родителях. Потом ей вспомнился эпизод из детства, связанный с ее матерью.

Ей тогда не было и одиннадцати. Как-то Клодетта ставила в вазу цветы, собранные в саду их ричмондского дома. Элен спросила, можно ли взять алую розу, которую она намеревалась вдеть себе в волосы. Услышав просьбу, мать повернулась и странно улыбнулась:

– Зачем тебе? У тебя слишком тонкие волосы. Цветок не будет держаться.

– Я прикреплю его заколкой.

– Из свиного уха шелковый кошелек не сошьешь, – засмеялась Клодетта. – Ступай, дорогая, и больше не приставай ко мне с глупыми просьбами.

Элен ушла в сад качаться на качелях. Где-то через час туда прибежала Флоранс, в волосах которой алела красивая роза. Элен в ярости качнула качели как можно выше, а затем спрыгнула. Сиденье по инерции качнулось обратно и ударило малышку Флоранс по голове. Потрясенная содеянным, Элен в ужасе застыла.

На крик Флоранс из дома прибежала Клодетта. Быстро поняв суть случившегося, она накинулась на Элен.

– Ах ты, злобная сучка! – прошипела мать. – Иди к себе в комнату и не смей выходить! Я все расскажу отцу.

Плачущая Элен поплелась в дом. Она совсем не хотела делать сестренке больно. Это была инстинктивная реакция на мелкую материнскую жестокость. Когда отец зашел к ней в комнату, Элен выложила ему все как было. Отец погладил ее по голове и сказал, что не стоило придавать значение словам матери, но вымещать свою злость на Флоранс – некрасиво.

– О чем задумались? – спросил Джек, нарушив ее воспоминания. – Вы как будто не здесь.

– Вспоминала кое-что.

– Что именно?

– Детство. У меня тогда частенько бывали конфликты с матерью.

– А у кого из нас их не было? – засмеялся Джек.

– Но почему так происходит?

– Понятия не имею, – пожал он плечами. – Мама меня очень любила, но иногда ее опека становилась чрезмерной.

– Я бы не возражала против такой опеки.

– Еще как возражали бы, если бы знали мою дорогую мамочку.

Элен засмеялась и повернулась к нему, но лицо Джека вдруг сделалось мрачным.

– Гляньте-ка вперед. Не знаю, удастся ли мне заблаговременно свернуть с дороги.

Элен посмотрела и почувствовала, как ей будто обручем сдавило голову.

Ее сердце колотилось все быстрее. Элен резко втянула воздух. До немецкого блок-поста оставалось каких-то двести метров, но немцы пока не видели голубого пикапа: его загораживали трактор, автомобиль и телега с сеном. Элен огляделась по сторонам, стараясь увидеть хоть какую-то дорогу, куда можно свернуть. У Джека напрягся подбородок, а так – ни малейших признаков страха. Он плавно нажал на тормоза, всматриваясь в отрезок дороги. Трактор впереди двигался медленно, что было им на руку, поскольку отвлекало внимание немцев. Те кричали, поторапливая его. Первым к блок-посту приблизился автомобиль, кажется немецкий. Впрочем, нет, судя по тому, как немцы бесцеремонно вытаскивали оттуда пассажиров.

– Будем молиться, чтобы они нас не остановили, – сказал Джек.

Элен казалось, что стук ее сердца слышен на всю кабину. Она вертела головой вправо и влево. Чем ближе было препятствие, тем с большей решимостью Элен старалась найти поворот. И нашла.

– Джек, смотрите! Быстро сворачивайте вправо. Там проселок. Вероятно, подъезд к какому-нибудь дому. Только сейчас увидела. Раньше деревья мешали.

– Точно. – Джек мгновенно свернул на проселок. – Какой узкий. Будем надеяться, он не окажется тупиком.

– Нет, это подъезд к дому. Как вы думаете, они успели нас заметить?

Звук приближающейся машины заставил Элен напрячься всем телом. Ее нервы были на пределе. Неужели машина тоже свернула в проезд и теперь едет за ними? Они с Джеком оба превратились в слух.

– Кажется, пронесло, – прошептала Элен, обрадовавшись, что машина поехала не за ними, а по направлению к заставе.

– Мы не так уж далеко от Бордо, но до той конспиративной квартиры нам теперь не добраться.

Проселочная дорога постоянно сужалась. Убедившись, что за ними нет погони, Элен вздохнула с облегчением. На этот раз они чудом увернулись от немцев, однако рано или поздно их могут остановить на другой заставе. Через какое-то время проселок вывел их к перекрестку. Недолго думая, Джек пожал плечами и свернул налево. Темнело, но включать фары он не решался.

– Надо делать привал, – сказала Элен. – Завтра сверимся с картой, хотя эти узенькие дорожки вряд ли там отмечены. В темноте нам все равно не понять, в каком направлении мы едем.

Джек скорчил гримасу, но заглушил мотор.

– Нам придется спать в пикапе.

– Если хотите, можете составить компанию Мари, а я как-нибудь устроюсь здесь.

– А не стоит ли сначала найти место для менее заметной стоянки? Я вылезу и поищу.

Элен выбралась наружу и отправилась на поиски. Вернувшись, она сообщила, что нашла подходящее место. Джек послушно повел пикап в указанном направлении и оказался возле ворот, ведущих в поле. Элен открыла ворота. Джек въехал на поле и остановился за цепочкой высоких деревьев.

– Отсюда нас почти не видно, – сказала Элен.

– Откройте заднюю дверь. Как там наша Мари? Вдруг ее организм требует облегчения?

Элен открыла заднюю дверь. Лицо Мари было бледным. Элен протянула ей руку, помогая выбраться наружу.

– Как вы? – спросила Элен.

– Ноги затекли, и все тело болит от неудобной позы. Вдобавок, когда Джек резко свернул, я расплескала воду. Я не поняла, что там случилось? За нами гнались?

– Нет. На дороге была немецкая застава, но мы в последний момент свернули.

– И где мы теперь?

Элен покачала головой:

– Попробуем разобраться утром. Я принесу вам воды. Спать сегодня придется в машине.

– Я жутко проголодалась. У нас осталось что-нибудь из еды?

– Боюсь, нет.

К ним подошел Джек:

– Прошу прощения, но возникла необходимость свернуть с намеченного маршрута и проехаться по живописным местам. Вам там не слишком тесно?

– Нет. Но перво-наперво мне требуется облегчиться.

– Природа к вашим услугам. – Джек махнул рукой в сторону кустов.

Пока Мари отсутствовала, Элен сказала Джеку, что попробует выспаться на переднем сиденье.

– Боюсь замкнутых пространств. В кабине хотя бы окна есть.

– Вы все равно ничего не увидите. Еще немного, и совсем стемнеет.

– Лучше темные окна, чем металлическая коробка.

– Я не возражаю. – Джек почесал в затылке. – Только сходите за одеялами.

Элен отправилась за одеялами. К этому времени вернулась Мари.

– Вы совсем бледная. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

– Это пройдет. Увидимся утром. Только, пожалуйста, не запирайте заднюю дверь. Так, на всякий случай.

– Конечно. Не запрем.

Элен поцеловала Мари в обе щеки и пожелала спокойной ночи.

Однако заснуть на сиденье пикапа оказалось делом непростым. Элен и в кровати никогда не засыпала быстро. Сейчас она извертелась, безуспешно пытаясь найти приемлемую позу. Под конец Джек не выдержал:

– Послушайте, я умею спать в любом положении. Даже стоя. Почему бы вам не положить голову мне на колени? Так будет удобнее. Попробуйте.

Он натянул свое одеяло до подбородка. Элен изогнулась. Лежать в таком положении тоже было не совсем удобно, но это позволяло расслабить затекшие мышцы шеи. С тех самых пор, как она увидела немецкую заставу, у нее болела голова. Возможность преклонить голову возымела благотворное действие, даже если другие части тела Элен утыкались в жесткие внутренности кабины. И снова ее успокоила близость Джека и тепло его тела. В окно кабины было видно ночное небо, усеянное звездами. Элен начала расслабляться. Сердце билось все ровнее. Постепенно стал уходить страх. Все будет хорошо. Поза, в какой полулежала Элен, не располагала к непринужденной беседе, да и Джек явно хотел спать. Поэтому она лежала молча и не заметила, как уснула.

Ее разбудил стук в окошко. После секундного замешательства Элен вспомнила, где находится. Она подняла голову, села и увидела, что Джек уже проснулся и смотрит в окно. Возле кабины стоял темноволосый мальчуган и смотрел на них.

Джек опустил стекло и поздоровался. Мальчуган улыбнулся и открыл дверцу. На вид ему было лет семь. Элен хотела спросить, как его зовут, но пес, до этого спокойно стоявший рядом с ребенком, вдруг истерично залаял. Элен выбралась наружу и открыла заднюю дверь. Мари исчезла.

– Где она? – встревожилась Элен.

– Надеюсь, где-то поблизости.

Элен огляделась. Какое замечательное утро! Солнечное, полное свежего прохладного воздуха. В поле, где они заночевали, буйствовали цветы. Возле пикапа бродили козы. Джек поглаживал пса, который прекратил лаять и теперь вилял хвостом.

– Paul! Paul! Petit déjeuner![37] – послышался женский голос.

– Твоя мама? – спросила Элен, глядя на приближавшуюся женщину.

– Да, – ответил Поль.

Женщина с вьющимися волосами соломенного цвета застыла в паре метров от пикапа.

– Как это понимать? – спросила она, щурясь на незваных гостей. – Кто вам разрешил останавливаться на нашем поле?

Элен вышла вперед, не понимая, чем вызвана враждебность женщины: характер такой или просто ее напугала встреча с незнакомцами.

– Примите мои извинения, мадам. Мы заблудились. Я еду в Бордо, навестить больную родственницу. Это мой муж. – (Женщина покосилась на Мари, вышедшую из-за кустов.) – А это моя мать.

– Значит, вас трое?

– Четверо, – пошутил Джек, открыв заднюю дверь и показав ей мотоцикл.

– Муж везет после ремонта. У него заказчик в Бордо. Решили совместить два дела, – сказала Элен, зная, что это противоречило их первоначальной легенде.

Женщина немного оттаяла.

– Франсуаза, – представилась она. – Вы, должно быть, проголодались. Идемте, посмотрю, чем вас накормить.

Франсуаза угостила их вареными яйцами и хлебом, а сама ушла, уведя с собой Поля. Джек достал карту, пытаясь разобраться, куда они заехали.

– Увы, мелкие дороги не обозначены, – покачал он головой. – Вернется Франсуаза, спрошу у нее.

Однако через несколько минут в комнату, где они завтракали, вошла совсем не Франсуаза, а мужчина в полотняной кепке, в крестьянской одежде и с винтовкой в руках. Лицо у него было сердитое.

Джек быстро встал и поднял руки:

– Послушайте! Опустите винтовку. Мы немедленно покинем ваш дом.

Вместо ответа мужчина выстрелил в стену.

– Дом вы покинете, но с милицией. Я сейчас пошлю сына за ними.

Элен встала из-за стола:

– Доброе утро. Я…

– Мне ровным счетом плевать, кто вы такая.

Вернулась Франсуаза. В руках она держала пистолет, но почему-то озиралась, словно что-то было не так. Казалось, она не доверяет оружию или не умеет с ним обращаться. Странное поведение для жены крестьянина.

– Вы беглые узники, – дрожащим голосом объявила она. – Мы слышали по радио. Милиция и немцы вас повсюду ищут. Думали меня одурачить? Он… – она указала на Джека, – вообще не француз.

– Пожалуйста, отпустите нас, – взмолилась Элен. – Вы же видите, что моя мама плохо себя чувствует. Никакие мы не беглые узники.

– Выкладывайте ключи от пикапа, – потребовал мужчина, и Джек молча положил на стол ключи. – И от мотоцикла тоже.

Джек не торопился исполнять второе требование. На кухне стало совсем тихо. Элен ощущала напряжение, разлитое в воздухе. Муж Франсуазы выразительно качнул винтовкой. Джек полез в карман.

Элен знала, что у Джека есть оружие, но сейчас он был один против двоих вооруженных людей. Она не представляла, сумеет ли он выхватить пистолет и чем это может кончиться. Ей хотелось пошептаться с ним, однако это усугубило бы подозрения супругов. Оставалось положиться на его находчивость. Казалось, что время остановилось. Наконец Джек достал ключ от мотоцикла.

– Вот так. И его на стол. А теперь можете проваливать.

– Где наши вещи? – спросила Элен.

– Выставил на обочину.

Джек с Элен переглянулись, но обоим было понятно: компромисс невозможен. Либо уходить пешком, взяв лишь самое необходимое, либо арест.

– И как нам теперь добираться до Бордо? – спросила Элен.

– Сначала пешком. Несколько километров по проселку, пока не увидите дорогу. По ней доберетесь до соседнего городишки, а там можете сесть на поезд.

– Послушайте, – обратился к мужчине Джек, – берите пикап, но оставьте нам мотоцикл. У моей тещи больные ноги. Она не может много ходить.

Франсуаза почесала в затылке, словно обдумывая просьбу, однако ее муж лишь сердито посмотрел на Джека.

В этот момент в комнату вбежал маленький Поль. Он бросился к отцу и обхватил отцовские колени.

– Я велел тебе ждать в коридоре, пока не позову! – прорычал мужчина и наклонился, чтобы отогнать мальчугана.

Воспользовавшись секундной паузой, Джек выхватил пистолет и выстрелил крестьянину в ногу. Тот с руганью схватился за винтовку, но повалился на пол раньше, чем успел выстрелить. Франсуаза подбежала к мужу. Джек схватил со стола ключи от пикапа и мотоцикла, приказав Элен и Мари бежать к машине. Франсуаза наставила на него пистолет, но Джек уже понял, что стрелять она не посмеет. Он выбил у нее пистолет, схватил винтовку ее мужа и побежал догонять Элен и Мари.

Они забрались в машину. Джек гнал как сумасшедший, пока проселок не вывел их к дороге.

– Эти люди обязательно сообщат милиции, – сказала Элен. – Пикап нам придется бросить.

– Вы правы, – согласился Джек. – Надеюсь, мотоцикл у меня больше не попытаются отобрать. Но здесь нам надо временно расстаться. Хвала небесам, вы не сказали мужу Франсуазы, что работаете медсестрой.

– Собиралась.

– Я так и понял.

Элен быстро оценила ситуацию:

– А вот теперь я надену свою униформу. Мари может сменить шляпу и надеть плащ. Хорошо, если бы вы подбросили нас до станции.

– У меня есть очки в черепаховой оправе. Тоже меняют внешность. – Джек достал их из кармана. – Надеюсь, Мари захватила в дорогу вязанье.

– Куда вы теперь? – спросила Элен.

– Помчусь сломя голову в Бордо. На случай, если вас остановят, приготовьте заранее документы, билеты и продуктовые карточки.

– Приготовим.

– Мы встретимся вот по этому адресу. – На клочке бумаги Джек торопливо написал адрес. – Запомните его наизусть, а бумажку разорвите. Мы не собирались там появляться. Вас могут встретить настороженно. Но я знаю этих людей. В прошлом году я пользовался их квартирой. Скажите, что вас послал Джек, и произнесите пароль: «Похоже, немцы побеждают в войне». Вам должны ответить: «Слишком оптимистично с вашей стороны».

– А если не ответят?

– Тогда бегите оттуда со всех ног.

Хмуря брови, Элен смотрела вслед удаляющемуся Джеку. Слез не было, но была мысль: сумеет ли он благополучно добраться до Бордо? А они с Мари? Даже в полдень улицы городка оставались полупустыми. Редкие прохожие, несколько торговок зеленью. Местные ребятишки и те выглядели усталыми и понурыми. Элен запомнила адрес квартиры в Бордо. Оставалось купить билеты. Они с Мари подошли к кассе. Хмурый кассир оглядел их с ног до головы, подозрительно щурясь. Неужели все видят, что они вовсе не те, за кого себя выдают? От этой мысли у Элен сдавило горло. Наконец кассир протянул им билеты и сказал, на какую платформу идти.

До поезда оставалось минут двадцать. Мари нацепила очки в черепаховой оправе и принялась вязать. Элен исподволь следила, не появятся ли на платформе немцы. Пассажиров оказалось больше, чем она ожидала. Неподалеку разговаривали женщины, держа в руках корзины с продуктами. Мимо прошла вдова в трауре. Трое малолетних детей играли в пятнашки. Неспешно брели старики и старухи. Затем прибежала молодая женщина. Она озиралась по сторонам, словно кого-то искала, а может, попросту опоздала на поезд. Куда едут эти люди? Не могли же все они быть беглецами, играющими в ту же игру, что и Элен с Мари. Услышав паровозный гудок, Элен встала, расправила мятую униформу. Мари убрала вязанье в сумку.

В поезде они нашли пустой вагон и устроились поудобнее. Элен ощущала жуткую усталость. Должно быть, Мари устала еще больше. Элен закрыла глаза и сидела так, пока паровоз не загудел снова. Вагон вздрогнул, металл заскрежетал по металлу, и поезд тронулся. Узел на голове Элен успел растрепаться, и она как могла заколола волосы, попутно вытерев пот со лба. Очень хотелось пить. Элен посмотрела в окно на быстро удаляющуюся платформу. И почему она не позаботилась о питье, пока ждали поезда?

Но вскоре жажда отступила. Вагон убаюкивающе покачивало. Элен прислонилась к жесткому сиденью. Мысли унесли ее домой. Как-то там сестры, которых она оставила фактически на произвол судьбы? Но потом, взглянув на насупившуюся Мари, Элен исполнилась решимости осуществить задуманное. Она должна помочь Мари. До сих пор она почти не сопротивлялась немецкой оккупации, но обстоятельства сильно изменились.

На первой станции в вагон вошли немецкие солдаты. Элен стиснула зубы, но решила не выказывать страха. Беспокоила лишь жилка, подрагивающая на шее. Вдруг немцы это заметят? Однако солдаты быстро проверили документы и ушли, ни на кого не взглянув. Итак, первая проверка позади. Элен чувствовала себя почти что победительницей.

Больше проверок не было до самого Бордо. Но даже там никто не спросил, зачем они приехали. Казалось, пожилая женщина, сопровождаемая медсестрой, не вызывает подозрений.

Сложности начались, когда они наконец разыскали улицу, указанную Джеком. Элен и Мари в ужасе смотрели на разбомбленный дом. Здания по обеим сторонам улицы были изрешечены пулями. В окнах не осталось ни одного целого стекла, однако внутри продолжали жить. Нужный им дом находился в куда более плачевном состоянии. Крыша и большинство балок просели и под опасным углом кренились к земле. Дом окружали груды битого кирпича, куски штукатурки и обломки бетонных конструкций. Они захламляли даже тротуар, и прохожие попросту лавировали между ними. Немцы бомбили Бордо в самом начале войны. Позже город подвергался бомбардировкам со стороны союзников, стремившихся уничтожить базу подводных лодок. Элен знала, что в начале 1943 года на Бордо постоянно сыпались бомбы англо-американских военно-воздушных сил. Но увиденные разрушения показались ей совсем недавними. Джек приезжал сюда в начале этого года. Значит, тогда дом был еще цел. Сгибаясь чуть ли не в три погибели, Элен пробиралась через завалы, протискивалась под остатками крыши и молила Бога, чтобы ей на голову ничего не свалилось. Перебравшись на другую сторону, она прошла через пространство, когда-то бывшее садом. Дверь, валявшаяся на земле, неожиданно сдвинулась, и из лаза появилась молодая женщина с темно-каштановыми волосами. Волосы и одежда женщины были густо покрыты пылью. Казалось, она выбралась из-под земли.

Увидев Элен, женщина тихо ойкнула и настороженно прищурилась. Под ее буравящим взглядом Элен попятилась, затем произнесла слова пароля. Однако женщина продолжала молча смотреть на нее.

– Меня направили сюда, – сказала Элен.

– Тех, кого вы ищете, здесь нет. Их забрали. Остались только мы с сыном.

– Нам с мамой нужно где-то остановиться.

Женщина вновь прищурилась:

– Вы медсестра?

– Да.

– Помогите моему мальчику, а я устрою вас на ночлег.

Элен согласилась и вернулась, чтобы привести Мари.

Женщина приподняла и отодвинула дверь, за которой находилась узкая каменная лестница. Лестнице повезло больше, чем крыше и стенам: она почти не пострадала. Элен с Мари стали спускаться вслед за женщиной, освещавшей себе дорогу фонариком. Дальше шли нагнувшись, пробираясь сквозь подвальные помещения с низкими потолками. Частью потолочные балки просели, но некоторые устояли. Женщина привела их в комнату с закопченными стенами и небольшим окошком прямо под сломанной балкой. Стекла в окошке не было. Встав на цыпочки, Элен увидела полоску неба. Хотя бы есть приток воздуха. И все равно в комнате пахло плесенью, сыростью и гнилью. На полу, вероятно каменном, лежал толстый слой земли.

– Можете располагаться, – сказала женщина. – Кстати, меня зовут Матильда. А теперь пойдемте к моему малышу.

Элен посмотрела на Мари и единственный матрас: заплесневелый, покрытый въевшейся сажей.

– Выдержите?

– Можем спать по очереди. Одна спит, другая высматривает Джека. Если мы отсюда уйдем, сомневаюсь, что я вообще доберусь до гор.

С пожелтевшего потолка свешивался провод с единственной лампочкой. Элен щелкнула выключателем, однако лампочка не загорелась. Да и откуда в разбомбленном доме взяться электричеству?

– Как по-вашему, здесь безопасно? – спросила Элен.

У Мари дрожал подбородок, но голос звучал твердо:

– По-моему, все, что должно было упасть, уже упало.

– Надеюсь, вы правы. Но над нами еще полным-полно кирпичей и обломков. Мари, у меня хватит денег на номер в скромной гостинице.

– Нет. Останемся здесь и будем ждать Джека.

Ожидая Джека, Мари и Элен провели в Бордо два дня. Обеих все сильнее мучил вопрос: что делать, если он не появится? Тревожась за дальнейшую судьбу Мари, Элен тревожилась и за самого Джека. Все ли с ним благополучно? А что, если нацисты его схватили? Что, если его допрашивали и истязали? Пусть он и не проявлял такого же беспокойства об Элен, она чувствовала, что между ними возникла крепкая связь. Элен теребила волосы, то связывая их в пучок, то распуская по плечам.

Если в ближайшее время Джек не появится, ей придется самой разыскивать людей, которые возьмутся сопровождать Мари до Пиренеев. Где их искать? Этого Элен пока не представляла. Допустим, она сумеет найти таких людей. Тогда она вручит Мари заботам цепочки местных проводников и помощников, которые помогут жене Уго перебраться в Испанию, а оттуда в Англию. Элен знала, что горными маршрутами активно пользовались сбитые летчики союзников, выбиравшиеся из Франции вскоре после захвата страны немцами. Но с тех пор немцы усилили охрану лагерей для интернированных, а испанские проводники стали запрашивать дороже, и люди на свой страх и риск все чаще перебирались через Пиренеи по незнакомым тропам. Согласно плану Мари надлежало поездом добраться до По, а потом… Что будет потом, Элен не знала. Может, Мари поведут до Олорон-Сент-Мари? Элен отважилась поделиться тревогами с Матильдой. Та сказала, что они выбрали неправильный маршрут.

– Вам нужно было ехать в Тулузу, а оттуда в Перпиньян, – сказала Матильда, мысли которой занимала болезнь сына.

– Мы думали об этом, но вокруг Тулузы сосредоточено слишком много немецких войск.

Матильда лишь пожала плечами.

На третий день ожидания Элен решила отоварить продуктовые карточки и купить еды. На обратном пути, возле угла, она услышала взрыв. Элен завернула за угол и увидела Матильду с малышом. Оба стояли на противоположной стороне улицы и смотрели на обломки. Вокруг клубилась пыль. Трое хохочущих немецких солдат, довольные зрелищем, забирались в грузовик.

– Что случилось? – спросила Элен.

Глядя на отъезжающий грузовик, Матильда поморщилась:

– Эти мерзавцы бросили ручную гранату в подвал.

Элен охватила паника.

– Мари! Где Мари? – спрашивала она, вертя головой по сторонам. – Она была с вами?

За спиной послышались шаги.

– Я здесь, – крикнула Мари. – У тебя за спиной. Я… нашла Джека.

Увидев англичанина, Элен почувствовала неописуемое облегчение.

– Извините, что заставил вас ждать, – смущенно улыбнулся он.

– Что вас задержало? – спросила Элен, стараясь говорить непринужденным тоном и не желая выдавать свои тревоги.

– Пришлось добираться окружными путями. Нацисты везде понатыкали своих застав. Их патрули шныряют там, где я меньше всего ожидал их встретить.

– Ну… слава богу, что вы добрались. А то я уже начинала беспокоиться.

– Вы? Быть того не может! – засмеялся Джек.

Элен не выдержала и улыбнулась.

Из Бордо в Сарла Элен вернулась по железной дороге. Она ехала пригородным поездом, который останавливался на каждой станции. Прямая линия была повреждена; поезд двигался в объезд, отчего дорога заняла больше времени. Элен ехала довольная и гордая собой. Ей хватило смелости помочь Мари на первом отрезке путешествия в Англию. Теперь Джек передаст жену доктора заботам людей, которые переправят ее через Пиренеи. Элен чувствовала облегчение. Невзирая на донимавший ее страх, она сделала все, чтобы вызволить старшую подругу из беды. Часть пути поезд ехал вблизи реки Дордонь. Элен смотрела в окно, любуясь пейзажами. Она вспоминала слова Джека и переживала волнующий момент их поцелуя. Это помогло ей скоротать время в пути. Появление французских полицейских заставило ее поволноваться, но те, видя ее сестринскую униформу, сочли, что у нее есть причины для поездки, и не задали никаких вопросов.

В Сарла ей пришлось полчаса идти пешком до центра города, где она успела на единственный автобус, отправлявшийся в сторону Сент-Сесиль. Сидя в тряском автобусе, Элен испытывала противоречивые чувства. Она радовалось возвращению домой, грустила, что едет одна, а не с Джеком, и молила Бога, чтобы Мари выдержала переход через горный перевал. Зимой все было бы куда труднее.

Дома она застала Флоранс. Та сидела на кухне и вязала.

– Вернулась! – закричала Флоранс и, бросив спицы, вскочила со стула. – Как я рада, что ты дома!

Элен опустила сумку и раскинула руки:

– Обнимемся, сестренка.

Флоранс повисла у нее на шее. Услышав шум, в кухню вошла Элиза.

– С возвращением, – сказала она, улыбаясь во весь рот. – Я знала, что у тебя получится. Сейчас кофе поставлю.

– Я бы не отказалась от чего-нибудь покрепче.

– Вот это по-нашему, – засмеялась Элиза, глаза которой сверкали. – Флоранс, у нас еще осталось что-нибудь?

Флоранс отправилась проверять свои запасы. Элен и Элиза обнялись.

– Фантастически выглядишь, – сказала Элиза. – Посвежела. Глаза блестят. Опасности явно пошли тебе на пользу.

– Я бы так не сказала.

Вернулась Флоранс, неся непочатую бутылку коньяка.

– Откуда у тебя это сокровище? – удивилась Элен.

– Припрятывала для торжественного случая.

– Сестрицы, я просто потрясена вашим радушным приемом. Как вы тут жили без меня? Флоранс, что ты вяжешь? Крохотулька какая-то.

Флоранс вопросительно посмотрела на Элизу. Та слегка кивнула. Флоранс набрала побольше воздуха, намереваясь заговорить, но потом покачала головой:

– Нет, Элиза. Говори сама. Это твоя новость.

Элиза заговорила не сразу.

– В общем, так… – начала она, глядя в пол и сделавшись непривычно застенчивой. Затем уже смелее, больше похожая на себя, она подняла голову и выдержала вопросительный взгляд Элен. – Дело в том, что… я жду ребенка.

– Я буду тетушкой, – добавила Флоранс. – И ты тоже.

Элен, стоявшая возле стола, мигом плюхнулась на стул, не зная, как реагировать. Новость была странной, несколько выбивающей из колеи и вызывающей даже некоторую зависть. Хорошая ли это новость? Элен не знала.

– Даже не знаю, что тебе сказать, – призналась она.

– Я вяжу пинетки, – сообщила Флоранс, поднимая вязанье. – У меня есть только голубая шерсть, значит родится мальчик.

Элиза, стоя спиной к сестре, смотрела в окно, за которым уже стемнело.

– Это ребенок Виктора? – осторожно спросила Элен.

Элиза порывисто повернулась. Ее глаза пылали.

– Неужели ты думала, что чей-то еще? Естественно, его.

– Прости, я…

– Ты что, даже порадоваться за меня не можешь?

– Дорогая, я, конечно же, рада. Но…

– Что значит «но»? – перебила ее Элиза. – Нет никаких «но».

– Наверное, это я от волнения. Ребенок без отца – нелегкий выбор. Посмотри на Виолетту.

– По-моему, она великолепно справляется. Не знаю, почему ты называешь это выбором. Едва ли тут был выбор.

– Прости, я…

– Я вовсе не думала о ребенке, – вновь перебила ее Элиза. – И уж конечно не думала о гибели Виктора. Но что случилось, то случилось, и пути назад нет. Элен, я рада этому. Неужели не понимаешь? Теперь со мной всегда будет часть Виктора.

– Это я как раз понимаю. Очень даже понимаю. Я не хотела тебя обидеть. Просто я была немного шокирована твоей новостью.

– Ясно.

– Значит, ты по-прежнему выполняешь роль «почтового ящика»?

– И еще кое-что, – с ликующей улыбкой сообщила Элиза.

– А как же ребенок?

Элиза посмотрела на старшую сестру и в отчаянии развела руками:

– Элен, до его рождения еще не один месяц. Я же не немощная какая-нибудь.

– Конечно, – торопливо ответила Элен, понимая, что излишне драматизирует ситуацию. Она улыбнулась и уже более бодрым тоном спросила: – И давно ты узнала?

– Я догадывалась еще до гибели Виктора. На этой неделе Уго подтвердил.

– Я рада. Честное слово, рада. Замечательная новость. – (Элиза кивнула.) – Как Уго?

– Без Мари он словно в воду опущенный. Ты же нам еще ничего не рассказала про себя. С Мари все в порядке?

– И как Джек? – добавила Флоранс.

Элен рассказала им о своем путешествии. Слушая сестру, Флоранс изумленно восклицала. Элиза одобрительно аплодировала.

– Ну вот, я вам рассказала. Что еще произошло у нас, пока меня не было?

– Почти ничего, – ответила Флоранс. – Мадам Дешан опять бродит по деревне.

– Больше прежнего?

– Я застала ее на полпути к нам.

– Несчастная старуха. Это все новости?

Флоранс кивнула.

– А вот и нет, – возразила Элиза, поворачиваясь к младшей сестре. – У Флоранс появился новый друг. Записка, которую вчера подсунули под дверь, была от него?

Зажав под мышкой подушку, Элен завернулась в одеяло, взяла недочитанный роман и тихо спустилась в гостиную. Известие о беременности Элизы лишило ее сна. Она легла на ковер рядом с бронзовой феей, любимицей Флоранс, но читать не стала, а просто лежала, водя пальцем по завиткам статуи. Элен всегда старалась быть практичной и не хотела увязать в том, что считала бесполезной ностальгией, однако сейчас ее мысли снова унеслись в прошлое. Оно постоянно вторгалось в ее жизнь, не спрашивая, хочется ей этого или нет. Рассеянно глядя в пространство гостиной, Элен вспоминала эпизоды разных лет, связанные с жизнью в их ричмондском доме. Так продолжалось, пока мелькавшие образы не слились в один памятный день. В тот день Клодетта исчезла, и сестры, вернувшись домой из школы, обнаружили, что дом пуст. Элен отчетливо видела себя и сестер. Отодвинув бронзовую фею, она закрыла глаза и извлекла воспоминания из закутка памяти, где те столь долго хранились. Она перенеслась в тот день, увидев его во всех красках.

Первой в дом через заднюю дверь вошла Элиза, за ней Флоранс и, наконец, Элен. Клодетта не работала. Возвращаясь из школы, они всегда заставали мать дома. Но сейчас, когда Флоранс позвала мать, ответом ей была странная тишина. Ни Клодетты, ни отца дома не было. Что еще важнее, не было и миссис Фробишер, их приходящей прислуги. Сестры оказались предоставленные сами себе. Флоранс включила радио и стала танцевать на кухне, наслаждаясь неожиданной свободой. Элиза носилась по комнатам. Элен заглянула в холодильник – узнать, с чем они будут пить чай.

– Можно угоститься кексом, – с энтузиазмом заявила Флоранс. – Нам никто не помешает. Маман вчера испекла имбирный кекс.

– А ты уже угостилась? – накинулась на сестру Элиза.

Флоранс закусила губу:

– Она просила не говорить вам.

– Маман вечно тебе потакает, – буркнула Элиза, швыряя на пол ранец. – Это нечестно!

– Ты могла бы быть с ней поласковее.

– Поласковее? Я и так из кожи вон лезу.

– Неправда, Элиза. Ты дурно ведешь себя с ней и со мной тоже.

– Это когда я дурно вела себя с тобой? – спросила Элиза, упирая руки в бока.

– Ну… да постоянно. – Флоранс сделала удивленное лицо. – И Элен тоже так считает.

Элен шумно захлопнула дверцу холодильника:

– Есть нам нечего.

– Я же сказала, там имбирный кекс.

Казалось, Флоранс вот-вот заплачет.

– Где?

– В жестянке для кексов, дурочка!

– Это едва ли тянет на ласковое обращение, – заметила младшей сестре Элиза.

– Что?

– Называть Элен дурочкой. По-моему, ты у нас была самой ласковой.

– Заткнись, Элиза! Знаешь, иногда я тебя взаправду ненавижу.

Выпалив эти слова, Флоранс помчалась наверх…

Элен неспешно поднялась с пола. Неожиданно вспомнившийся эпизод из прошлого застал ее врасплох. Им всем тогда было не по себе; недолгое отсутствие матери оказалось хуже, чем ее желчные, язвительные слова. Но когда у Клодетты появилась эта язвительная манера? Эти словесные колючки, эти резкости, бросаемые как бы ненароком. Отследить начало Элен не могла, но она знала: какими бы ни были материнские мечты, они так и не осуществились.

Элен теряла нить времени. Ей хотелось подольше задержаться в своих странствиях по прошлому, однако ей казалось, что делать это означает потакать себе. Странно, что они продолжали жить втроем. Вроде бы не многое изменилось в их жизни, а если взглянуть под другим углом – перемены были разительными. Вот уже четыре года они жили в условиях войны. Теперь к повседневным трудностям добавилась беременность Элизы и ее собственная любовь к Джеку, остающаяся без ответа. От лежания на полу у Элен затекло все тело. Она подошла к окну, отдернула занавеску. По-прежнему темно. Ей так хотелось увидеть первые признаки рассвета, ибо затяжная ночная тьма порой бывала невыносимой. И еще ей хотелось оказаться рядом с Джеком. В лесу заухала сова. Что-то будет с ними дальше? Где они окажутся через год? Через два? По прошествии нескольких лет? Война неумолимо продолжалась. Сегодня Элен особо остро чувствовала, что ее жизнь и жизнь сестер утекает, как песок сквозь пальцы. От глубоко въевшейся усталости ей не хотелось двигаться, но она все же принялась массировать отяжелевшие руки и ноги.

Антон прислал ей записку с извинениями за долгое отсутствие и предложением встретиться. Новое свидание с ним вызывало у Флоранс двойственные чувства, и в то же время она ощущала необходимость увидеть его. Это будет ее первой отлучкой из дому после всего, что случилось с ней по вине тех двуногих зверей из САБ. Флоранс напоминала себе: Антон не такой, как они. Совсем не такой. Она должна уважить его просьбу и повидаться с ним в последний раз. Он предлагал встретиться у начала дороги, идущей к их дому. Придя туда, Флоранс с легким волнением ждала его появления. Когда он подъехал, одетый в брюки кремового цвета и синюю рубашку с коротким рукавом, при виде его сияющего лица Флоранс не сдержала улыбки. Она надеялась, что поступила правильно.

– Хочешь, я покажу тебе дом Красной Шапочки? – предложила она.

– Красной Шапочки? – удивился Антон.

– Я его так называю. Это просто пустующий домик.

Она рассказала Элизе про домик и даже провела сестру туда, а потому знала, что партизаны пока не оборудовали там конспиративную квартиру, хотя у них и могли появиться такие планы на будущее. Может, она поспешила с предложением? Вряд ли это разумная затея.

– С удовольствием посмотрю, – сказал Антон. – Звучит интригующе.

Флоранс мысленно твердила себе, что все будет в порядке.

Теперь Антон катил мотоцикл по дорожке, вьющейся вдоль заросшего поля, а Флоранс перебиралась через камни. Она молчала, ибо не знала, о чем говорить.

– Что-то не так? – спросил он. – Сердишься, что я так долго не появлялся? Мне пришлось какое-то время работать в Бордо.

– Все нормально, – покачала она головой. – Тебе показалось.

Сейчас не время говорить о подобных вещах. Возможно, это время вообще не наступит. С одной стороны, она была рада его видеть, но оказаться наедине с мужчиной, даже таким, как Антон… Это вызывало у нее настороженность.

– Просто… ты сегодня совсем молчаливая.

День был словно на заказ: теплый и солнечный. Поля пестрели дикими нарциссами и желтыми тюльпанами. По синему небу плыли редкие пушистые облачка. Над высокой травой порхали белые бабочки. Легкий ветерок доносил запахи разнотравья. Невдалеке виднелись изящные башенки шато, а в лесу, окружающем поместье, перекликались фазаны. «День пройдет просто замечательно», – думала Флоранс. Отгоняя назойливых насекомых, мелькающих перед лицом, она споткнулась о небольшой валун.

– Осторожнее! – Антон протянул ей руку.

– Спасибо. Главное, не упала. Дальше тебе с мотоциклом не пройти. Спрячь его в кустах.

Антон послушно спрятал мотоцикл, и они двинулись налегке. Миновав плотное кольцо кустов и деревьев, они вышли к домику. Антон поинтересовался, почему ее сюда потянуло.

– Хотелось побыть в тишине, – немного подумав, ответила Флоранс. – Я здесь уже бывала. Мне понравилось, что дом скрыт со всех сторон.

По правде говоря, еще больше ей нравилось, что здесь их никто не увидит.

Антон что-то пробормотал.

– Идем внутрь.

Флоранс знала, где Элен прячет ключ, и быстро достала его из-под терракотового горшка, в котором густо росли сорняки. Наверное, прежде хозяева выращивали в нем чудесные летние цветы. Повернув ключ в замке, она распахнула дверь.

– Входи, – предложила она Антону, а сама подошла к окнам, чтобы открыть внешние ставни. Она старалась говорить легко и непринужденно. – Можем поиграть в дом.

Антон засмеялся и прошел вслед за ней на кухню.

– Это была твоя любимая игра в детстве?

– В дом? Совсем нет.

– А во что ты играла?

Флоранс по-хомячьи надула щеки:

– Насколько помню, я ходила за сестрами по пятам, в надежде, что однажды они меня полюбят.

– Сестры тебя не любят? – удивился Антон.

– Сейчас любят. Я самая младшая, а в детстве… мама уделяла мне гораздо больше внимания, чем им. Тогда я этого не понимала и думала, что со мною что-то не так.

– Они ревновали тебя к маме?

– Скорее, обижались.

– Да, детство. Оно бывает совсем не безоблачным. Отец хотел, чтобы я пошел по его стопам и стал инженером, но у меня не было склонности к инженерному делу. Я всегда любил языки. Правда, отец тоже прекрасно говорит по-английски и по-французски.

– Ты намного способнее меня, – сказала Флоранс.

По ее представлениям, Антон был не только способным, но и воспитанным парнем. И хотя разум твердил ей, что человек, обожающий романтические замки и работу в саду, не может быть злодеем, у нее сохранялось тревожное чувство. Как-никак он немец, а она показала ему дом, который партизаны сделают конспиративной квартирой. Боже, что она натворила! Ну не дура ли она? Как вообще ее угораздило пойти с ним на свидание?

– Ты тоже способная, но по-своему, – сказал он.

– Что? – не поняла Флоранс.

– Ты где-то витаешь, – засмеялся Антон. – Я сказал, что ты тоже способная, но по-своему. Истина, которую мой отец до сих пор так и не понял.

– То, что мы все способные, но каждый по-своему?

– Вот именно.

– Элен – она способная. Играет на пианино, занимается живописью. Вернее, занималась. Сейчас работает медсестрой. А Элиза любит историю. Рядом с ними мне нечем похвастаться.

– По-моему, ты себя недооцениваешь.

Флоранс вздохнула. Былая легкость общения исчезла, и она не знала, как ответить. Она чувствовала стеснение в груди, но преодолела его и сказала:

– Это платье я шила сама.

– Вот видишь. Ты умеешь шить, работать в саду. Что еще?

– Я люблю читать. Еще готовлю еду, делаю домашние консервы, варю варенье и пеку разные вкусности.

– Просто идеальная жена! – воскликнул Антон.

– Знаю. Как ни противно сознавать, но этого и ждет от меня правительство. Когда я приехала сюда, мне было всего пятнадцать. Меня отправили на обязательное обучение домоводству. Мне там очень понравилось. В Англии у нас ничего подобного не было. А парни, когда им исполнится двадцать, должны побывать в лесных трудовых лагерях, где им… создают мировоззрение. Это называется «Chantiers de la Jeunesse»[38].

– Ты жила в Англии?

Флоранс заметила, что Антон пропустил мимо ушей ее слова о мировоззрении, поскольку все знали о существовании гитлерюгенда. Возможно, ему было стыдно за соотечественников.

– Да, во мне есть английская кровь, – сказала Флоранс, не вдаваясь в подробности.

– А я и не подозревал, – ошеломленно признался Антон.

– Это что-то меняет?

– Может, в будущем, – пожал плечами он. – Но я надеюсь, мы всегда останемся друзьями.

Они сидели на скамейке перед окном, в которое струилось солнце. Антон повернулся к Флоранс, будто собираясь что-то сказать. Все было нормально, и вдруг ее охватило неодолимое желание убежать. Флоранс дернулась и отодвинулась. Свесившиеся волосы, словно занавеска, закрыли ее лицо.

– Почему ты не хочешь рассказать, в чем дело? – Антон протянул к ней руку.

– Этого я не могу объяснить. – Флоранс содрогнулась всем телом.

– В чем дело? Флоранс, что тебя тревожит? Я же чувствую, все это не просто так.

Флоранс повернулась к нему. Глаза ее наполнились слезами.

– Я почувствовала…

– Что?

– Пожалуйста, не надо допытываться, – прошептала она, опустив голову.

– Я не стану допытываться. Но могу я чем-нибудь помочь?

Флоранс посмотрела на него. Антон сидел, стиснув руки. Вид у него был встревоженный и недоумевающий.

– Нет, – только и могла ответить она.

– Флоранс!

Она подняла руку ладонью вперед, показывая, что разговора на эту тему не будет.

– Я не могу об этом говорить… И вряд ли когда-нибудь смогу.

Вид у Антона был беспомощный. Флоранс резко встала и подошла к открытой двери:

– Давай сменим тему. Ты не против?

– Ничуть, – ответил он и тоже встал.

Снаружи стало жарче, и потому обратный путь к спрятанному мотоциклу они проделали по затененным местам. Оба молчали. Флоранс шла впереди.

Несколько успокоившись, она повернулась к Антону и улыбнулась.

– В минувшие выходные я виделся с отцом, – сообщил он.

– Твой отец тоже во Франции?

– Временно. С осени сорок первого и до лета сорок третьего он был командирован в немецкую армию для наблюдения за строительством ангаров для подводных лодок в Бордо. Первоначально их строили итальянцы.

– А теперь?

– Из-за бомбардировок союзников над базой подводных лодок понадобилось возвести второй защитный купол. Отец этим и занимается. Я ему рассказал, что подружился с французской девушкой.

– И что он?

– Его это заинтересовало. Он рассказывал, что много лет назад жил во Франции и с удовольствием вспоминает то время. Вечером мы с ним вместе обедаем.

– Как ты сумел выкроить время для встречи со мной?

– Видишь ли, я работал переводчиком и одновременно преподавателем французского в немецком гарнизоне в Бержераке. Эта работа закончена. Командование хотело отправить меня в Париж, но я выпросил у них двухнедельный отпуск. За это время я надеюсь придумать что-нибудь получше. Возможно, ратуше в Сарла нужен переводчик.

– Я люблю Сарла. Вернее… любила до войны.

– Прости, – сказал Антон, едва удержавшись от гримасы.

Они двинулись в обратный путь, обогнули деревню и вышли на дорогу, что вела к дому Флоранс. Где-то на полпути она заметила идущую навстречу Люсиль.

Флоранс окликнула подругу, помахала ей.

– Заходила к вам, – сказала Люсиль, не торопясь приближаться.

– Подойди сюда. Я познакомлю тебя с Антоном.

Люсиль нервозно оглянулась по сторонам.

– Подходи же, – засмеялась Флоранс. – Он не кусается.

Люсиль торопливо кивнула обоим и попятилась:

– Как-нибудь в другой раз. Извини, я спешу.

С этими словами она чуть ли бегом направилась в сторону деревни.

– Что это с ней? – забеспокоилась Флоранс.

Антон проводил Флоранс до ворот. Она стояла, глядя ему вслед. Собственное поведение казалось ей глупым и детским. Разве так себя ведут? Или это нормальное поведение для таких, как она? Флоранс не пыталась делать вид, что с ней все в порядке. Нормально ли, когда тебя охватывает дрожь при мысли, что к тебе прикоснется мужчина? Даже друг. Уйдет ли это чувство когда-нибудь? Флоранс стало зябко и грустно. Ей хотелось повернуть время назад и провести их встречу по-другому, но такое было не в ее власти.

Флоранс смотрела на входную дверь. В это мгновение дверь распахнулась. Из дома вышла Элен, а за ней Элиза. Обе с любопытством смотрели на младшую сестру.

– Это и был твой друг? – спросила Элен, стараясь говорить невозмутимым тоном.

Она ждала, массируя одеревеневшие мышцы шеи, и внимательно смотрела на сестру, однако Флоранс отвела глаза.

– Флоранс! – нахмурилась Элен.

Пока длилось молчание, кулаки Флоранс постоянно сжимались и разжимались, словно она пыталась подавить ответ. «С ней что-то происходит», – подумала Элен.

– Так ты будешь говорить? – нетерпеливо спросила Элен.

Влажная духота сделала ее раздражительной.

Когда Флоранс заговорила, глаза младшей сестры дерзко блестели.

– Вы следили за мной из окна? Шпионили за мной?

– А он симпатичный, – сказала Элен, не желая признаваться, что следила за Флоранс. – И кто же он такой?

– Тебя это не касается. Просто друг, и больше ничего. Его зовут Антон, и…

Она глубоко вдохнула и плотно сжала губы.

– Ты уж продолжай.

– В общем, я должна вам кое-что рассказать. – Флоранс поморщилась.

Элен охватила тревога.

– Надеюсь, он не женат? – (Флоранс покачала головой.) – Слава богу! Ну так рассказывай. Не думаю, что ты сообщишь нам нечто ужасное. – Элен помолчала и вдруг спросила: – Ты ведь не беременна, правда?

Глаза Флоранс округлились от ужаса.

– Прости, я не подумала.

Флоранс запустила руки в волосы, избегая встречаться глазами с Элен.

– Ты не обязана рассказывать нам все, если не хочешь. Я пойду в дом. Здесь слишком жарко, а у меня еще есть дела. – Элен повернулась и пошла.

– Нет! – крикнула Флоранс, протянула руку, но не дотронулась до Элен. – Постой!

Элен хотелось понять младшую сестру. Неужели Флоранс собралась соврать? Больше всего Элен беспокоило вранье, слишком похожее на правду, в которое ты готова поверить.

Где-то лаяла собака. С поля доносилось лошадиное фырканье. Так скажет ли Флоранс ей правду?

Флоранс стояла, давя каблуком пучок сухой травы.

– Если уж вам так надо знать… дело в том…

И снова пауза.

– В чем?

– Ну… Антон на самом деле… в общем, он немец.

– Шутишь! – присвистнула Элиза.

Элен вдруг почувствовала нехватку воздуха, словно задыхалась. Она опустила голову, не зная, что говорить, а когда снова подняла, увидела несчастное лицо Флоранс.

– Флоранс, – осторожно начала она, – ты же знаешь, что дружить с немцами небезопасно. Если люди узнают, что ты любезничаешь с врагом…

– Он не враг, – возразила Флоранс, защищаясь от слов сестры. – Он добрый, и я с ним не любезничаю. Я же вам сказала: это просто друг. Кстати, он, как и я, любит природу.

– И давно ты с ним знакома?

– Некоторое время.

– Почему ты до сих пор ничего нам не говорила?

Флоранс дерзко вздернула подбородок:

– Потому что знала, как вы это примете. Это лишь подтвердит все ваши предубеждения.

– Ну и ну! – воскликнула Элиза. – Вообще-то, это малость жестоко с твоей стороны.

Элен запустила руки в волосы, испытывая замешательство и не желая встревать. Она же толком ничего не знала. Одно неосторожное слово, и сестра замкнется. Надо как-то убедить Флоранс, не обостряя отношений.

– Послушай меня, – как можно мягче сказала Элен. – После освобождения народ обязательно будет мстить тем, кто общался с немцами. Ты должна знать, что так и будет.

– Догадываюсь, – ответила Флоранс, глядя на нее печальными глазами.

– Дорогая, это не догадки, а реальность. Ты сама подумай. Над тобой будут издеваться! Тебя остригут наголо. Унизят.

Элен чувствовала, как дрожит жилка у нее на виске.

– Никто ничего не узнает.

– Люди уже говорят о мести. И тебе это известно.

– Мы сохраним это в тайне.

– Нет! – почти закричала Элен. – Бойцы Сопротивления накажут всех женщин, общавшихся с нацистами.

– Не кричи на меня! – У Флоранс задергалась нижняя губа. – Антон не нацист.

– Не имеет значения. Он немец, и этого достаточно.

На душе у Элен было муторно. Она посмотрела на Элизу. Та пожала плечами и подняла руки, заявляя о своем бессилии. Элен снова взглянула на Флоранс. Двадцать два года, а ведет себя, как упрямая пятнадцатилетняя девчонка. Сейчас еще начнет таращить глаза. Нужно как-то совладать с ней.

– Флоранс, – уже спокойнее произнесла Элен.

– Что?

– Прошу тебя, давай не будем ссориться.

– Элен, ты можешь хотя бы раз в жизни не читать мне морали? Ты мне не мать. И нечего корчить из себя Клодетту.

– Это несправедливо, – возразила уязвленная Элен. – Я не…

– Не оправдывайся! – взорвалась Флоранс. – Скорее всего, я его больше не увижу.

– И ты думаешь, я тебе поверю? Я всего лишь пытаюсь тебя предостеречь. Элиза, скажи хоть что-нибудь.

– У меня нет слов. – Элиза вновь пожала плечами.

– В таком случае я пас. Я перепробовала все подходы. Других не знаю.

Элен вскинула руки, повернулась и пошла в дом, испытывая отчаянную потребность побыть одной.

Она слышала, как Элиза что-то втолковывает Флоранс, а та раздраженно отвечает. Элен толкнула дверь, вошла в дом. Голоса сестер стали неразборчивыми. Она побрела на кухню. Элен чувствовала, что по горло сыта драмами. Достаточно поездки в Бордо и пребывания там. С нее хватит. Более чем. Элен было не погасить возмущение. Как Флоранс могла так сглупить? И почему за считаные недели на них обрушилось столько событий? Безумие какое-то. Элиза беременна, отец ребенка мертв, а Флоранс подружилась с врагом. Чего еще ожидать? Элен в отчаянии тряхнула головой. Посмеет ли она снова надолго отлучиться из дому, оставив сестер одних? Чего еще ждать? Элен подумала о грядущих бедах. Перед мысленным взором появилась странная картина: дом заполнился орущими младенцами в колыбелях и длинноногими немецкими блондинами, которые выскакивали из всех шкафов и кладовок. Их было так много, что Элен невольно подавила улыбку. А ум продолжал подсовывать ей одну абсурдную картину за другой. Флоранс вышла замуж за нациста с военной выправкой, уехала жить в Германию, где родила истинно арийского младенца со свастикой на лбу. Потом Элен увидела себя: постаревшую, поседевшую и, скорее всего, тронувшуюся рассудком. Элен глотнула воздуха, чтобы взять себя в руки. Ей казалось, что она вот-вот заплачет. Но нет. Ей свело мышцы живота. Черт побери, вместо слез ее начал разбирать смех! Она закрыла рот. Смех сейчас был совсем неуместен. Элен закусила губу, пытаясь не засмеяться, но волна смеха пробивалась из живота наружу. Когда на кухню вошли Элиза и Флоранс, смех их старшей сестры превратился в гогот. Элен попыталась заговорить, объясниться, извиниться, сказать, что понимает – тут нет ничего смешного. Однако ей было не вымолвить ни слова.

– Элен, это не смешно, – сказала Флоранс, повторяя собственные мысли Элен.

Возмущение младшей сестры только все усугубило.

Охваченная безостановочным смехом, Элен схватилась за спинку стула и согнулась пополам. Элиза тоже начала хихикать. К этому времени Элен почти успокоилось, но стоило Элизе на нее посмотреть, как смех прорвался снова. Неукротимый, дикий. Однако Флоранс была права: тут нет ничего смешного. Совсем ничего. У Элен заломило спину. Она могла лишь глотать воздух и держаться за бока. Потом она протянула руки, словно взывая к чему-то, способному спасти ей жизнь, но руки тут же упали.

– Я… я…

Флоранс в полном недоумении смотрела на нее.

– Да что с тобой? – спросила Флоранс, а затем подошла и ударила Элен по лицу. – У тебя истерика. Остановись.

По-прежнему не в силах говорить, Элен лишь покачала головой и вытерла воспаленные глаза. Смех стал утихать, но лишь потому, что легкие требовали воздуха. Когда же она наконец успокоилась, случилось нечто неожиданное и по-настоящему смешное. Элен показалось, что с ее плеч вдруг свалилась тяжеленная ноша и теперь она может делать что угодно. Все, что только пожелает.

В тот вечер сестры старались больше не упоминать немецкого друга Флоранс. В доме ощущался холод и было неестественно тихо. На следующий день после прошедшего в молчании завтрака Элен заметила у ворот седовласого мужчину в гражданской одежде. Он стоял и смотрел на дом. В его облике чувствовалась неуверенность. Мужчина был одет в элегантный двубортный костюм приглушенного темно-синего цвета. Его голову прикрывала легкая светлая фетровая шляпа. В руках он держал коричневый портфель. Элен продолжала наблюдать за незнакомцем. Он дотронулся до ворот, но тут же убрал руку. Потом мужчина отошел на несколько шагов, снял очки в металлической оправе, протер их носовым платком и, хмуря брови, стал смотреть на дорогу, словно что-то прикидывая.

Элен насторожилась. Нынче нужно быть начеку и внимательно следить за незнакомцами – как за профессиональными шпионами, так и за пособниками немцев. Те и другие представляли собой источник постоянной опасности. Легче было с теми, кого сразу можно вычислить. Такие обычно смотрели в открытую; их глаза сопровождали тебя на улице, пока твоя спина не начинала гореть. Куда опаснее были неприметные наблюдатели. Пассивными коллаборационистами становились те, кто ходил, опустив голову, и закрывал глаза на окружающую действительность, а также те, кто делал вид, будто ничего не случилось. Элен подозревала, что после освобождения эти люди будут первыми заявлять о своем активном участии в партизанском движении, и она уже ненавидела их за это. Иные коллаборационисты считали, что у них нет выбора и что только так они смогут выжить, однако Элен все чаще чувствовала ложь подобных утверждений. Поездка в Бордо научила ее: что бы ни случилось, нужно держаться стойко и трезво оценивать обстановку.

– Я его раньше не видела, – сказала Элиза, вставая у нее за спиной. – А ты?

– Нет, – ответила Элен. – Может… гестаповец? Они иногда ходят в гражданской одежде.

– Слишком нерешителен для гестаповца.

– Возможно, он просто заблудился. Гляди, опять идет в нашу сторону.

Невзирая на все их попытки наладить общение с младшей сестрой, Флоранс по-прежнему держалась замкнуто. Элен старалась найти какую-нибудь нейтральную и приятную тему для разговора, но Флоранс отвечала односложно. Основную часть времени сестра проводила в саду, высаживая рассаду и подрезая кусты. Сейчас она гремела посудой на кухне. Элен предложила прогуляться, однако Флоранс даже не подняла головы, бросив:

– Оставь меня в покое!

И Элен отступилась.

– Опять он, – через некоторое время сказала Элиза. – Тот человек. Теперь стоит у ворот, смотрит на дом.

– Как по-твоему, что ему нужно?

– Понятия не имею… Может, спросить Флоранс, не видела ли она его раньше?

– Лучше не надо. Она сегодня вся на взводе.

Но Элиза все-таки позвала Флоранс.

– Чего тебе? – послышался раздраженный голос младшей сестры.

– Можешь подойти сюда?

– Я занята. Делаю тесто.

– Ну пожалуйста.

Элен настороженно смотрела на пришедшую с кухни Флоранс. Сестра вытирала руки о свой несоразмерный фартук с нагрудником. Он был сочного синего цвета с перехлестом на спине; мягкий и такой удобный, что Флоранс ходила в нем с утра до вечера.

– Что надо? – хмуро спросила Флоранс, отводя светлые локоны с насупленного лица.

– Ты прежде видела этого человека? – спросила Элиза.

Флоранс подошла к сестрам и осторожно посмотрела в окно.

– Вроде бы нет. Но я вижу только его спину. Нам это чем-то угрожает?

– Мне думается, он ничего плохого нам не сделает. Но незнакомцы не так часто забредают на нашу дорогу.

– Смотрите, он поворачивается, – сказала Флоранс и отошла от окна.

Мужчина и в самом деле повернулся, подошел к воротам и поднял щеколду.

– А теперь что скажешь? – шепотом спросила Элиза. – Ты его видела?

– Нет. И незачем шептаться, он все равно нас не слышит.

– Я выйду, – сказала Элен.

Элиза покачала головой:

– Нет, мы все выйдем. Конечно, если Флоранс пойдет с нами. Как ты считаешь, он похож на немца?

Элиза вышла первой. За ней Элен. Флоранс, немного помешкав, тоже вышла, встав за спиной Элен.

Увидев трех сестер, мужчина явно удивился.

– Доброе утро, – слегка поклонился он. – Прошу простить меня за это вторжение.

Он говорил на прекрасном французском с едва уловимым немецким акцентом.

– Вы великолепно говорите по-французски, – сказала Элен, сразу заподозрив неладное.

– Я учил его с детства. – Немец снова поклонился.

– Чем мы можем вам помочь? – учтивым тоном спросила Элиза, хотя Элен чувствовала: ее сестра сейчас пытается понять, работает ли этот человек на нацистов и не явился ли он сюда шпионить за ними.

– Не знаю, туда ли я попал, – сказал он, оглядываясь по сторонам.

– А куда вам нужно?

Немец улыбнулся:

– Вообще-то, я разыскиваю Клодетту Боден.

Сестры удивленно переглянулись.

– Серьезно? – спросила Элен. – Зачем она вам понадобилась?

– Не за чем особенным. Просто хотел поздороваться. Проходил мимо и вспомнил, что она живет в этих местах. Последний раз я был здесь очень давно. А сейчас решил немного прогуляться, и мне показалось, что я узнал этот дом.

– Она живет в Англии, – сказала Элиза.

– Должно быть, Клодетта продала этот дом. А раньше он принадлежал ей?

– Дом и сейчас ей принадлежит. Но теперь в нем живем мы. Клодетта – наша мать.

Немец выразительно и с любопытством посмотрел на нее и вдруг заморгал, заметив Флоранс, стоявшую поодаль.

– Ага. А вы, должно быть, младшая из ее дочерей.

– Откуда вы узнали?

– Только не пугайтесь, – засмеялся он. – Просто вы на вид моложе других.

Флоранс улыбнулась и несколько успокоилась. Возможно, разговор о матери подействовал на нее ободряюще.

– Значит, вы хорошо знали нашу мать? – спросила Элиза.

– Насчет хорошо… нет. Как я уже говорил, я оказался в вашей деревне и счел долгом вежливости…

– Что?

– Заглянуть сюда, и только. – Он снял шляпу, наклонил голову, затем снова надел. – Был рад познакомиться с вами. А сейчас меня ждут дела.

Немец повернулся и быстро ушел, оставив сестер в недоумении.

– Надо было спросить, как его зовут, – спохватилась Элиза.

– К чему? – пожала плечами Элен. – Он больше не вернется.

– Интересно, каким образом он познакомился с маман?

Прошел дождь. В воздухе посвежело. Элен сидела у окна. Во дворе с кружевных лепестков гортензии капала вода. Внутри дома обстановка по-прежнему оставалась напряженной. Элен читала. Элиза расширила свои серые брюки, сделав их поудобнее, и принялась чинить коричневую мужскую куртку, которую надевала вместе с брюками.

– Никак одежда уже становится тесной? – спросила Элен, без сожаления откладывая книгу.

Мысли все равно не давали ей сосредоточиться на чтении.

– Немного жмет в груди и на пузе. Совсем чуть-чуть. Но куртка в самый раз.

– Не считая дыр, – засмеялась Элен.

– Обходись тем, что имеешь! Не так ли говорят в старой доброй Англии?

– Да. Хотела бы я сейчас там оказаться. А ты?

– Если честно, то нет… Ты сумела поговорить с Флоранс? – помолчав, спросила Элиза.

Элен шумно вдохнула:

– Пыталась, но она не желает.

– Со мной тоже. Ничего, поостынет.

– Я еще не видела ее такой… такой…

– Отрешенной?

– Да. Меня это беспокоит.

Элен чувствовала: на умонастроение Флоранс повлияла не только стычка с сестрами. Она до сих пор переживала последствия столкновения с головорезами из САБ. Такие ужасы не скоро забываются.

– Я собираюсь в деревню. В кафе осталось печенье. Заберу его сюда. Пойдешь со мной? – спросила Элиза.

– Вообще-то, я собиралась заняться стиркой.

– А попозже нельзя?

– Можно, конечно.

Придя в деревню, Элиза направилась в кафе, а Элен осталась на площади. Она села на скамейку и стала ждать сестру. Мимо прошел Арло со своей миниатюрной женой Жюстиной, над которой он возвышался, как гора. Оба поздоровались и остановились поговорить. Вскоре их разговор прервала появившаяся мадам Дешан. Старуха спросила Элен, есть ли у нее лимонный кекс.

– Извините, мадам, но кекса у меня нет. Может, посидите со мной?

– Нет, – замотала головой старуха. – Чего мне тут сидеть? Я кекса хочу. Так он у тебя есть?

– А может, ваша дочь испекла кекс? Вы не смотрели у себя на кухне?

– Хорошая мысль, – обрадовалась мадам Дешан.

– Идемте. Я вас провожу.

Арло с Жюстиной простились и пошли дальше. Элен, взяв старуху под руку, повела ее в гостиницу. Едва открыв дверь, она почувствовала соблазнительный аромат выпечки. Из кухни выскочила Амелия, вытирая руки о фартук. Увидев мать, она облегчено и в то же время сокрушенно вздохнула:

– Хуже маленькой. На пять минут оставить нельзя. Только отвернулась, а ее и след простыл. Поди, опять клянчила сладкое. Ей уж как втемяшится…

– Я все слышу, – заявила мадам Дешан.

– Спасибо, что привела ее назад, – сказала Амелия. – Обожди, я тебе сейчас кекса отрежу. Отнесешь домой.

– Не стоит, – возразила Элен. – Я просто жду Элизу.

– Тем более.

Амелия скрылась на кухне и через несколько минут вернулась, неся на узорчатом блюде красивый золотистый кекс. Она поставила блюдо на столик в прихожей, показывая Элен свой кондитерский шедевр. Несмотря на дефицит всего, в воздухе отчетливо пахло миндалем, медом, ванилью и особенно лимоном.

– Ты превзошла себя, – улыбнулась Элен.

– Старалась как могла, – ответила довольная Амелия, отрезала большой кусок кекса, завернула в чайное полотенце и протянула Элен. – На прошлой неделе я пекла кекс из грецких орехов и яблок с корицей. Когда нет муки, приходится изворачиваться.

– Да. Моя сестра тоже заменяет муку орехами. Я-то готовить не умею.

– Ты, дорогая, медсестра. – Амелия потрепала ее по руке. – Этого более чем достаточно.

– Вот видишь! – вклинилась в разговор старуха. – Я тебе говорила, что кекс есть.

Элен и Амелия улыбнулись.

Вернувшись на площадь, Элен заметила возле ратуши какого-то мужчину. Она продолжала улыбаться, вспоминая сладкоежку мадам Дешан, и с наслаждением нюхала ароматный кекс, а потому не сразу сообразила, что это немец, приходивший к ним домой. Увидев ее, он наклонил голову и пошел навстречу. Подойдя, он улыбнулся и протянул руку:

– Мы ведь уже встречались. Я тогда забыл представиться. Фридрих Беккер.

– Да, – ответила Элен.

Сейчас он был без шляпы, и седина сразу бросалась в глаза.

– Элен Боден, – представилась она, вспомнив о хороших манерах.

– Вы старшая дочь Клодетты?

– Да.

– Рад знакомству.

Оба замолчали. Элен соображала, о чем еще говорить.

– Вы надолго в Сент-Сесиль? – наконец спросила она.

– Нет, совсем ненадолго. У меня тут небольшое дело. Но я надеялся, что непременно встречу кого-нибудь из вас. Как поживаете?

– Благодарю вас, хорошо.

– А сестры?

– Тоже хорошо, учитывая все обстоятельства.

Боже, она говорила закоснелыми фразами, будто престарелая дама, а не молодая женщина.

– Я запомнил вашу младшую сестру. Вот только имя забыл.

– Вы имеете в виду Флоранс. Мы ведь вам тоже не представились.

– Должно быть, я это вообразил, – улыбнулся Фридрих. – Элен, вы не согласитесь посидеть со мной за чашечкой кофе? Есть кое-какие моменты, которые я бы хотел с вами обсудить.

– Вот как? – с некоторым недоумением спросила Элен.

– Кстати, в двух шагах от нас кафе.

– Это кафе моей сестры. Сегодня она не собиралась открываться. А вот и она.

Элиза шла, помахивая сумкой с печеньем. Беккер встал со скамейки и поздоровался, немало ее удивив.

– Познакомься, Элиза. Это Фридрих Беккер, давний друг маман. Он уже приходил к нашему дому.

Элиза настороженно скривила губы.

Возникла неловкая пауза.

Руку Элиза не протянула, но ответила достаточно вежливым тоном:

– Рада знакомству с вами.

– Герр Беккер хочет с нами кое-что обсудить.

– Серьезно? – Элиза недоверчиво посмотрела на сестру. – С нами?

– Да.

– Такие разговоры не ведутся на площади, где все нас видят и слышат.

Элен поняла ее: нельзя, чтобы их видели в самом центре деревни ведущими учтивые разговоры с немцем.

– Это важный разговор?

– Полагаю, что да, – осторожно улыбнулся Беккер.

– Тогда лучше приходите к нам домой, – не слишком вежливым тоном предложила Элен.

– Это было бы идеально.

– Завтра вечером вас устроит?

– Спасибо. – Он помолчал. – Был рад повидать вас обеих. Приятного вам дня.

– Странно, – сказала Элен, когда немец отошел на достаточное расстояние. – Все это очень странно.

– И в самом деле странно. Какого черта ему от нас понадобилось?!

В назначенный вечер небо было ясным, что предвещало погожий завтрашний день. Предвидя это, Элен отправилась на задний двор вешать белье. Оттуда она услышала скрип ворот.

– Я посмотрю! – крикнула Элиза, поднимаясь со скамейки у внешней стены кухни.

Элен слышала шаги сестры, затем обрывок разговора. Вскоре Элиза вернулась.

– Это он, – сердито прошипела она. – Беккер. Ждет у входной двери.

Элен обошла вокруг дома и увидела застывшего у двери Беккера.

– Добрый вечер, – поздоровалась она, протягивая руку, но затем, сообразив, что рука у нее мокрая после белья, тут же вытерла пальцы о юбку.

– Проходите в дом, герр Беккер, – предложила Элиза.

Элен заметила появившуюся из сада Флоранс. Она окликнула сестру, но та не ответила и пошла по дорожке туда, где обнаружился светловолосый молодой человек. Он стоял неподвижно, глядя в землю.

– Антон! – раздался голос Флоранс. – Что ты здесь делаешь?

Элен, Элиза и Фридрих Беккер одновременно повернулись в ту сторону. Элиза и Элен недоуменно переглянулись.

Все трое видели, как Флоранс подошла к парню и протянула руку. Но он почему-то загородился и попятился назад.

– Что с тобой? – спросила явно ошеломленная Флоранс.

В разговор вмешался Фридрих Беккер:

– Антон, я же просил тебя обождать в машине. Но раз ты вылез, иди с нами в дом. Вы не возражаете, мадемуазель Боден? – спросил он у Элен.

Так это и есть знаменитый Антон. Почему-то он вовсе не обрадовался встрече с Флоранс. Наоборот, парень пребывал в полнейшем замешательстве.

– Идемте в дом, – пригласила всех Элен. – Сейчас Элиза поставит чайник.

– У вас есть английский чай? – спросил Беккер.

– Увы, нет. Только травяные чаи или эрзац-кофе.

– Антон, пошли! – велел Беккер, поворачиваясь к парню.

Антон мигом подчинился. Он обошел Флоранс, что лишь усилило ее недоумение. Повернувшись, она пошла вместе со всеми в дом.

Элен провела гостей на кухню, где Элиза уже наполняла водой чайник, который затем понесла к плите. Она не торопилась поворачиваться к гостям лицом.

Элен предложила садиться. Антон послушно сел, но Фридрих Беккер остался стоять.

– Как вам угодно, герр Беккер.

– Пожалуйста, зовите меня просто Фридрихом.

– Беккер? – переспросила Флоранс, во все глаза глядя на него. – Так вы отец Антона?

– Именно так. Он мой единственный сын.

Меж тем Антон разглядывал свои руки, сгибая кисти и вращая пальцами. Элен ощутила страх. Невзирая на манеры и общительность, немцы по-прежнему оставались их врагами. Что за чертовщина происходит?! Может, Беккер пришел сказать, что дружба между Антоном и Флоранс не должна продолжаться? Если он против, это было бы наилучшим решением. Тогда Элен перестанет быть в глазах сестры главной злодейкой. Она посмотрела на Флоранс, подпиравшую заднюю дверь.

– А у вас уютный дом, мадемуазель Боден. – Фридрих повернулся к ней.

– Благодарю. Нам нравится.

– Но я здесь уже был.

– Конечно, – сказала Элиза. – Тогда, когда вы ходили у ворот, а потом решились войти.

– Нет. – Он покачал головой. – Намного раньше. Как-то летом я провел здесь пару недель.

– В деревне?

– В этом самом доме.

– Как это могло быть? – встрепенулась Элиза.

– Это долгая история. – Он снял очки и стал протирать платком. – Теперь, если не возражаете, я сяду.

Он посмотрел на Элен. Та молча кивнула.

Беккер сел. Тем временем Элиза приготовила мятный чай и расставила на столе высокие стаканы Клодетты из марокканского стекла. В кухне установилась атмосфера неопределенности и ожидания. Элен и ее сестры совершенно не представляли, о чем пойдет речь.

– Я вынужден начать с самого начала, – сказал Фридрих, водя пальцем по ободу стакана.

И он стал рассказывать, как познакомился с их матерью на Генуэзской конференции в апреле и мае 1922 года.

– Это была первая послевоенная конференция, в которой Германии разрешили принять участие. Клодетта приехала туда вместе с вашим отцом. Будучи сотрудником Форин-офиса, он входил в состав британской делегации. И мы с вашей матерью провели некоторое время вместе.

– Вы с ней? – спросила Элен, быстро сделав соответствующий вывод. – Так вы были…

– Вы что же, закрутили интрижку с нашей матерью?! – взорвалась Элиза, сердито выпятив челюсть.

– Я не стану отнекиваться или оправдываться, но ваша мать долгими часами томилась одна, а свои отношения с мужем она описывала как прохладные.

Элен внутренне собралась, но промолчала.

– И как вы очутились здесь? – спросила Элиза.

Фридрих сдвинул брови. Может, обдумывал ответ. А может, испытывал замешательство. Кто его разберет?

– Говорить о подобных вещах нелегко, но мы с вашей матерью полюбили друг друга…

– Притом что она была замужем.

– Да, была, – кивнул он.

Элен нахмурилась. Беккер нервничал. Казалось, он собирал все имевшееся у него мужество. Он отвернулся к окну, поморгал, затем снова повернулся к собравшимся. Он по-прежнему молчал. Элен чувствовала: ему все больше становилось не по себе.

– Да. Ваша мать была замужем. И поскольку Антон подружился с Флоранс, я вынужден сказать вам правду.

– Правду? – переспросила Элен. – Какую правду? И при чем тут Антон?

– При том. – Фридрих сглотнул. – Через несколько месяцев после конца нашей недолгой любовной связи ваша мать родила нашего общего ребенка. Девочку.

Девочку? Какую девочку? У Элен заколотилось сердце. О чем он говорит? У нее закружилась голова. Элен пыталась успокоиться, однако кухня вдруг закачалась и пришла в движение. Она набрала побольше воздуха и стала медленно выдыхать. Потом склонила голову набок и пристально посмотрела на Фридриха, пытаясь увидеть признаки лжи. Но он не прятал глаз и почти не моргал. Он не торопился говорить дальше, однако в сложившейся ситуации это было вполне нормально. Движения его рук не были суетливыми. И тем не менее Элен оставалась взбудораженной и настороженной.

– Когда это случилось? – сухо спросила она.

– Ребенок родился в самом конце двадцать второго года.

Услышав это, сестры замерли. Элен казалось, будто дом замерз и она замерзла вместе с ним. Вопрос повис в воздухе. Никто из сестер не мог или не хотел взять на себя инициативу и услышать ужасающую, неотступную правду.

Наконец тишину нарушила Флоранс.

– Какого числа? – дрожащим голосом спросила она.

– Тридцатого декабря.

Флоранс густо покраснела и сползла на пол, где села, подтянув колени к груди, понурила плечи и склонила голову. Элиза изумленно смотрела на Фридриха, зажимая рот. Ее глаза были широко распахнуты.

У Элен защипало глазах.

– Значит… – начала она.

– Да. – Беккер нервно кашлянул. – Флоранс – моя дочь. Антон – ее сводный брат.

Его слова обрушились на Элен, как удар, но осознала она это не сразу. На какое-то время она отключилась от всего: от кухни, сестер и самой себя. Потом, когда правда встала перед ней, Элен обдало гневом. Ей стало тяжело дышать; каждый вдох и выдох отзывались болью в груди. Она мысленно оценила услышанное, затем взглянула на Флоранс. Как ей защитить сестру от всего этого? Элен сердито посмотрела на Фридриха. Такого попросту не могло быть. Как он смел явиться сюда и взбаламутить их жизнь?! Флоранс смотрела на него. Вокруг ее глаз появились морщинки, заблестели слезы. Элен открыла рот, желая как-то поддержать ее, но не нашла ни единого слова.

– Дорогая… – начала она, обращаясь к Флоранс, но та подняла руку и покачала головой.

Лицо Флоранс сморщилось в болезненной гримасе.

У Элен участилось дыхание. Она скривила губы и посмотрела на Беккера:

– Вам лучше уйти. Я не верю ни единому вашему слову. Уходите. Немедленно!

Как только Элен велела Беккеру уйти, Флоранс скрылась к себе и улеглась в постель. У двери Беккер задержался, настойчиво твердя, что завтра должен вернуться и досказать свою историю. Он умолял Элен позволить ему это, и она, поначалу возражая, в конце концов уступила. С рождением Флоранс обстановка их детства разительно изменилась, и, если Беккер говорил правду, сестры теперь знали причину. Итак, он придет только завтра. Значит, есть время подумать. Это радовало Элизу, поскольку пищи для размышлений было больше чем достаточно. Флоранс заперлась на задвижку. Элен и Элиза несколько раз подходили к двери, уговаривая сестру поесть и предлагая чай, но она не откликалась.

Утром, когда они собрались на кухне, атмосфера там была мрачная и угрюмая.

– Это неправда, – неоднократно повторяла Элен. – Как он смел явиться сюда со своей чудовищной историей и нанести Флоранс такой удар?!

– Ты говоришь так, словно пытаешься себя убедить, – покачала головой Элиза. – Но ты сама знаешь: дата рождения совпадает.

Элен повернулась к раковине и стала шумно ополаскивать посуду, которую затем столь же шумно водружала на сушилку. Никто из сестер не притронулся к завтраку, и теперь она отыгрывалась на посуде.

Элиза, раздраженная этим грохотом, подошла и тронула Элен за плечо, но та лишь дернулась, молча требуя отойти.

Флоранс все это время сидела за столом, ковыряя ногтем сучок в столешнице. Она боролась с подступающими слезами, однако не выдержала и сдавленно всхлипнула. Элиза пододвинула стул и попыталась ее обнять, но Флоранс вздрогнула и отпрянула. Элиза повернулась к Элен, однако старшая сестра все так же стояла возле раковины. По спине чувствовалась, как она напряжена.

– Флоранс, все будет в порядке, – сказала Элиза, пытаясь успокоить сестру.

Она снова посмотрела на Элен. Слава богу, та соизволила повернуться к ним лицом и прекратила греметь посудой.

У Флоранс затряслись плечи.

– Я его ненавижу, – сказала она, глотая слезы. – Зачем он приходил? Он не может быть моим отцом. Правда, Элиза?

– Не знаю.

Флоранс заплакала.

Элиза сжалась от душевной боли, звучащей в этих слезах. Ее охватило странное, какое-то утробное отчаяние. Флоранс боялась излить свою боль в словах. Казалось, она оплакивала безвозвратно потерянную часть себя, исчезнувшую в одно мгновение. Ее рыдания накатывали волнами, снова и снова достигая пика, окутывая ее и отделяя от сестер. Она сидела сгорбленная, одинокая. Возникла пропасть, через которую нужно срочно перекинуть мост. Но как? Этого Элиза не знала.

Она ждала, глядя сначала в пол, потом в окно. Во дворе мекали козы. Где-то кукарекал петух. Солнечный свет заливал каждый уголок кухни. Элизе захотелось выбежать наружу, пройтись по траве, выйти на дорогу и углубиться в лес. Куда угодно, только не сидеть здесь, в бурном потоке эмоций, который она не умела остановить.

Через какое-то время Флоранс глотнула воздуха. Ее рыдания ослабели.

– Как маман могла это сделать? – спросила Флоранс, гневно кривя губы. – Как она посмела?

– Не знаю, – покачала головой Элиза. – Но послушай, мы же и впрямь не знаем, сказал ли он правду.

Она вновь попыталась утешить сестру, и опять Флоранс ее оттолкнула.

– Что мне теперь делать? – всхлипывала Флоранс, сидя с опущенными плечами. – Что?

Флоранс заплакала. Ощущая свое бессилие на фоне страданий сестры, Элиза почувствовала, как у нее защипало глаза. Она не хотела поддаваться страданиям, но разве она могла сейчас просто встать и уйти?

– Дорогая, если ты не хочешь его видеть, и не надо. Тебя никто не заставляет. Его приход ничего не изменил в нашей жизни.

Флоранс обожгла ее взглядом. Горе в них сменилось гневом.

– Как у тебя язык поворачивается такое говорить?! В нашей жизни изменилось абсолютно все.

Чувствуя свою полную растерянность, Элиза опять взглянула на Элен. Сестра по-прежнему стояла, прислонясь к раковине, и молча смотрела на них. Ее лицо было бледным, руки безвольно висели. Ни малейшего намерения подойти и помочь.

– Тебе что, нечего сказать? – не выдержала Элиза, наградив ее хмурым взглядом.

Но Элен только поморщилась, словно удерживая слезы.

Элиза ничего не понимала. Никогда еще она не видела старшую сестру в таком состоянии. И это Элен? Всегда такая сострадательная и заботливая, готовая в любой критической ситуации вмешаться и взять бразды правления в свои руки. Почему сейчас она мешкает? Неужели признание Беккера настолько ее шокировало, что она не в состоянии говорить?

– Я больше не хочу его видеть, – сказала Флоранс, когда ее рыдания снова поутихли.

– Не хочешь – и не надо. Ты не обязана это делать, – наконец заговорила Элен, возвращаясь к действительности и вмешиваясь в разговор сестер. – И никто из нас не обязан.

Флоранс вдруг обмякла, словно напряжение лишило ее сил. Теперь она позволила Элизе обнять себя за плечи и притянуть поближе. Элиза в очередной раз посмотрела на Элен. Та печально и сокрушенно улыбнулась. Значит, признала собственное поражение и, может, немного отступила.

– Лучше бы он вообще здесь не появлялся, – сказала Флоранс, пальцами вытирая глаза. – Пойду лицо ополосну.

Она встала и отправилась в прачечную. Элизе сразу стало легче дышать. Возможно, худшее уже позади.

– Грамотная работа, – похвалила ее Элен.

Элиза улыбнулась и наклонила голову:

– Может, и мне пойти учиться на медсестру?

– Я бы не стала заходить так далеко. – Элен вздохнула. – Я и представить не могла, что такое может случиться. А ты?

– Напрасно я его пригласила. Как ты себя чувствуешь?

– Шокирована. Злюсь. Боюсь за Флоранс. В смысле, в какую сторону теперь повернется наша жизнь? Если все это правда, самое скверное, что… ее отец – немец.

Во второй половине дня в дверь постучали. Элен поймала взгляд Элизы, затем расправила блузку. Сестра перевязала ленту, стягивавшую волосы в конский хвост.

– И что теперь? – спросила Элиза.

– Мы не обязаны его впускать.

Элиза почувствовала тяжесть в горле.

– А я думаю, его стоит впустить.

– Тогда почему бы тебе его не встретить?

И вновь Элиза почувствовала, что Элен отпускает вожжи. Они с Флоранс привыкли считать правление старшей сестры само собой разумеющимся, и теперь Элизе задним числом было стыдно.

Она прошла к двери и впустила Фридриха в дом.

– Вы сегодня без Антона?

– На сей раз я один. Думаю, он потом сам поговорит с Флоранс. Конечно, если она захочет.

Элиза кивнула и повела его в гостиную. По ее мнению, для мужчины его возраста он хорошо выглядел. Сегодня он пришел в светлом летнем костюме, подчеркивающем синеву глаз и седину волос. Их отец никогда не был таким обаятельным и утонченным. Элиза понимала, что мать могла не устоять перед искушением. Фридрих уселся на большой диван и торопливо огляделся по сторонам. «Наверное, ждет Флоранс», – подумала Элиза.

Молчание затягивалось.

Элиза уже собиралась заговорить, но тут в гостиную вошла Флоранс. Она еле переставляла ноги. Ее глаза были по-прежнему красными от слез, а лицо заплаканным. Едва взглянув на Беккера, она села на самый дальний стул, склонила голову и принялась рассматривать свои ногти. Элиза осталась стоять. Элен устроилась на диванчике у окна.

– Вы так и не рассказали, каким образом оказались здесь, – нарушила молчание Элиза. – Мы только слышали, что это было летом.

– Вы правы.

– Мы слушаем.

– Весной двадцать четвертого года ваш отец перехватил мое письмо к вашей матери. Так он узнал, что Флоранс не его дочь.

Подумав об этом, Элиза вновь ощутила резь в глазах. Ей было трудно представить, чтобы отец вскрывал материнские письма, хотя еще труднее она представляла, как мать решилась завести отношения на стороне.

– Он поставил Клодетте ультиматум: или она остается, или уходит, но своих дочерей он ей не отдаст.

Элен подалась вперед и качала головой. Элиза видела, как больно сестре слышать эти слова.

– Вы наверняка помните, что ваша мать уезжала сюда на лето вместе с вами, а он оставался работать в Лондоне, – продолжал Фридрих. – Летом двадцать четвертого года я приехал в Сент-Сесиль, и мы с Клодеттой провели пару недель вместе. Мне хотелось повидать Флоранс. Я пытался убедить Клодетту уехать со мной.

– Но она отказалась, – догадалась Элиза.

– Да. Признаюсь вам: я был счастлив в браке с матерью Антона. Я горжусь сыном, но Клодетта была любовью моей жизни, родственной душой.

– Уехать без нас с Элен? – резко спросила Элиза. – Вы предлагали ей взять одну лишь Флоранс?

– Да, хотя мне стыдно признаваться в этом… Но она не согласилась. – Беккер поочередно взглянул на Элизу и Элен. – Простите меня… задним числом.

Элиза молча смотрела на него.

Элен извинилась и вышла из комнаты. Пока ее не было, все молчали. День клонился к вечеру. Тени становились все длиннее. Элиза смотрела в окно и чувствовала, как события прошлого смещались и сталкивались, образуя совершенно новый узор. Их мать изменилась, и причиной был этот немец. Клодетта осталась с отцом ради них с Элен, но счастье навсегда ее покинуло. Впервые Элизе стало до боли жаль мать. Неудивительно, что она срывалась на старших дочерях.

Вернувшись, Элен попросила Элизу выйти с ней. В прихожей Элиза увидела красное шелковое платье, переброшенное через перила лестницы.

– Зачем ты его притащила? – спросила Элиза.

– Надень платье, – прошептала Элен. – Быстро.

– Зачем?

– Просто надень. Мне нужно увидеть.

– Что увидеть?

– Не тяни время, – вздохнула Элен.

Элиза сходила на кухню переодеться, и, когда они обе вернулись в гостиную, Фридрих от удивления разинул рот.

– Вы когда-нибудь видели нашу мать в этом платье? – спросила Элен.

– Да. – Он торопливо заморгал, не в силах отвести глаза от Элизы. – Я видел это платье во время нашей последней встречи с Клодеттой. Мы обедали с ней в этом доме.

– Зачем? – спросила Флоранс. – Зачем вам понадобилось снова ее видеть?

– Чтобы поговорить, – ответил он, вглядываясь в лицо Флоранс, словно ища в нем что-то.

Флоранс лишь встряхнула головой и уткнулась взглядом в свои ладони.

Фридрих оглядел гостиную и вновь посмотрел на Флоранс:

– Я всегда хотел познакомиться с тобой. Но твоя мать…

– Она вам этого не позволила? – спросила Флоранс, в голосе которой сквозили слезы.

– У нее были на то причины.

Воцарилось длительное молчание.

– Итак, – нарушила его Элиза, прекрасно сознавая, чего они все ждут. – Значит, наша мама была в этом платье?

– Да. Она была такой красивой. Как вижу, Элиза, вы пошли в нее. Но Флоранс, как и Антон, унаследовали мои черты. Какое-то время Клодетта посылала мне фотографии светловолосой кудрявой малышки. Они разбивали мне сердце. Но она запретила мне видеться с Флоранс. Или… – Он помолчал. – Может, запрет исходил от вашего отца?

– Наш отец был порядочным человеком, – вмешалась Элен. – Как вы смеете приписывать ему какое-то вмешательство?!

– Конечно. – Фридрих поднял руки, словно защищаясь от ее нападок. – Я не хочу бросать тень на вашего отца… Так вот, ваша мать была в этом платье. За обедом мы выпили две бутылки красного вина. Упреждая ваши предположения, скажу: да, мы изрядно захмелели. Я еще раз предложил ей расстаться с вашим отцом, но она снова отказалась.

– И правильно сделала, – заявила Элен.

– Возможно. Но скажите, была ли ваша мать счастлива?

Элен покачала головой:

– В самом начале, когда мы с Элизой были маленькими. А после рождения Флоранс – нет.

– Значит, это я виновата? – сердито спросила Флоранс, задетая словами Элен.

– Ни в коем случае. – Элен даже поморщилась. – Ты вообще ни в чем не виновата. Если наша мать решила нарушить супружескую верность, это целиком ее вина.

– Но люди не выбирают, в кого влюбляться, – сказала Флоранс.

– Жизнь целиком состоит из нелегких выборов. Мы не можем следовать своим инстинктам и желаниям только потому, что нам так хочется. Когда-нибудь ты это поймешь.

Это прозвучало резко, как отповедь. У опешившей Флоранс задрожал подбородок.

– Какой смысл искать, кто виноват? – заметил Фридрих.

– У вас тут вообще нет права голоса! – сорвалась на него Элен.

– Простите, – вздохнул Фридрих.

– Продолжайте, – попросила Элиза.

– Клодетта отказалась уехать со мной. Она сказала, что не бросит старших дочерей. Я предложил ей взять всех трех, но она ответила, что это разобьет сердце ее мужу.

Элиза оглянулась на Элен. Та открывала и закрывала рот. В ее глазах блестели слезы.

– Вместо этого ваша мать предложила мне продолжать наши отношения втайне. Я рассказал ей, что в Германии встретил женщину по имени Лив, которая тронула мое сердце. Я считал непорядочным обманывать Лив и вашего отца. Но я не мог и соединиться с Лив, поскольку был шанс, что Клодетта поддастся на мои уговоры. В тот вечер я предпринял последнюю отчаянную попытку.

– А как она порвала платье?

– Услышав про Лив, Клодетта начала кричать, а потом у меня на глазах принялась рвать это платье. «Ну и убирайся к своей Лив! – выкрикивала она. – Скатертью дорога!»

Элиза медленно втягивала в себя воздух. Какой ужас!

– Вы в это время спали наверху. И вдруг кто-то из вас проснулся и закричал.

Элиза посмотрела на побледневшую Элен:

– Элен, ты?

– Должно быть, я выскочила на площадку. – Элен прищурилась.

– Ты плакала?

– Помню, я кричала на нее, умоляла: «Мамочка, перестань! Пожалуйста, перестань!» Я была напугана.

– А еще что-нибудь ты помнишь?

Судя по ее лицу, Элен сама сомневалась.

Элиза по себе знала, каково бывает извлечь воспоминание, с которым совсем не хотела столкнуться. Такое обычно случалось на «ничейной земле», в промежутке между сном и бодрствованием, когда подавляемые образы вдруг поднимаются из глубин сознания. Ей вовсе не хотелось побуждать сестру к болезненным воспоминаниям.

– Можешь не отвечать, – поспешно сказала Элиза. – Обойдемся.

Но Элен махнула рукой:

– Мама, как безумная, взбежала по лестнице. Помню, я повторяла: «Мамочка, не надо». Но она схватила меня за руку и дернула так сильно, что у меня заболело плечо. На мои просьбы она не реагировала.

Элен смотрела в пространство, словно видела сцену из далекого прошлого. Элиза подошла к ней, однако Элен ее даже не заметила.

– Я цеплялась за подол ее платья, пытаясь задержать, но она выдвинула чердачную лестницу и велела мне лезть на чердак. Я просила ее не делать этого, умоляла хотя бы не закрывать задвижку. Но мама была глуха. Она знала, что я боюсь чердака, темноты и существ, обитавших там.

– Я и не знал, – покачал головой Фридрих.

– Не знали?

Вид у него был сокрушенный.

– Я бы вмешался. Я подумал, она отвела вас в комнату. Вниз Клодетта спустилась в полной истерике. Она рыдала, громко всхлипывая. Ее гнуло в дугу. В руках она держала бутылку. Уж не знаю, где она ее раздобыла. Размахнувшись, Клодетта швырнула бутылку в стену и велела мне проваливать.

– И вы послушно ушли, оставив ее в таком состоянии?

– Поначалу я отказывался уходить, но ей становилось только хуже. Я понимал: пока я не уйду, она не успокоится.

Бледная Элен кивнула:

– Постепенно она успокоилась. По крайней мере, криков я больше не слышала. Но…

– Что? – спросила Элиза.

– Она продержала меня на чердаке всю ночь. Я обмочилась со страху, а она даже не извинилась. Я больше всего запомнила едкий запах мочи и отчаянное желание, чтобы мама извинилась.

По глазам сестры Элиза поняла: Элен изо всех сил сдерживается. Ее захлестнул гнев на мать. Но честное слово, ей было никак не совместить собранную, прекрасно владеющую собой женщину, какой стала их мать, с той необузданной пьяной особой, о которой только что рассказал Фридрих.

Фридрих ненадолго опустил голову, затем с грустью посмотрел на Элен:

– Примите мое запоздалое сочувствие по поводу вашего заточения на чердаке. На следующий день я пришел, однако Клодетта не открыла мне дверь. Все оставшиеся дни недели я регулярно приходил сюда, но она не пожелала даже говорить со мной. Я корил себя за то, что рассказал ей о Лив, однако я хотел, чтобы Клодетта поняла: дальше так продолжаться не может.

– Значит, после рождения Флоранс и до этой ссоры вы продолжали видеться? – спросила Элиза, зная, что голос ее звучит сердито и с упреком.

– Нет. Только те две недели летом.

– А что потом было с Лив? – спросила Флоранс, впервые подняв голову.

– Я на ней женился, и она стала матерью Антона. Я рассказал ей о Клодетте. Она ответила, что подождет. Она была хорошей женщиной.

– Была?

– Она умерла в прошлом году.

Фридрих опустил глаза. Элиза сразу подумала о Викторе, и ей стало пронзительно грустно.

– В этот раз я появился, поскольку надеялся склонить Клодетту к какому-нибудь разумному решению относительно Флоранс. Мне очень хотелось познакомиться со своей дочерью.

Флоранс встала и ушла, хлопнув дверью. Элиза видела, как Элен часто заморгала. У нее и самой глаза были на мокром месте, но она решительно вытерла слезы.

– Антон сегодня не пошел со мной лишь потому, что я уже все ему рассказал.

– Как он отнесся к этим открытиям? – спросила Элиза.

– Ему сейчас нелегко. Его тянуло к Флоранс. Он чувствовал родство душ. Но он поймет. Сын меня поддерживает. Думаю, он сочувствует всем вам.

Элен взглянула на часы, словно желая закончить эту встречу. Потом посмотрела на Элизу. «С меня довольно», – говорил ее взгляд.

– Надо же, уже шесть часов.

– Не стану злоупотреблять вашим гостеприимством. – Фридрих встал. – Спасибо, что дослушали меня до конца. Если Флоранс пожелает, мы можем повидаться с ней завтра во второй половине дня. Мы с Антоном будем ждать ее у ворот в два часа. Через несколько дней мы возвращаемся в Германию.

События прошлого, всплывшие на свет после стольких лет, нанесли Элен душевную травму. Испытывая некоторое сочувствие к матери, она была в ярости из-за своего отца. Любовь матери, страсть – чем бы это ни было – имела жуткие последствия, растянувшиеся очень надолго. Если жители деревни знали о случившемся двадцать лет назад, то наверняка сочли поведение матери скандальным. Элен чувствовала и себя замешанной в скандале, жалела о невозможности повернуть время вспять и сделать так, чтобы их нынешняя встреча с Фридрихом Беккером не состоялась.

К ней в комнату постучалась Флоранс. Вид у младшей сестры был совершенно изможденный.

– Элен, можно с тобой поговорить?

– Конечно. – Элен знаком предложила ей сесть на кровать.

– Я не перестаю думать об этом.

– Я тоже.

– Ты ему веришь?

– Я не хочу ему верить, – вздохнула Элен.

– Я поначалу тоже не хотела, а потом поверила. Но думать о нем как о своем отце я не могу.

– И не думай. Ты вообще не обязана с ним видеться. Кстати, он скоро возвращается в Германию.

Сестры ненадолго умолкли.

– Как подумаю, у меня тошнота подкатывает к горлу, но я все-таки должна увидеться с ним. С ним и Антоном. До их отъезда. Быть может, другого шанса у меня не будет.

Элен понимала: ей не удержать сестру, да она и не вправе это делать. Нельзя уберечь Флоранс от возможных последствий этой встречи.

– Фридрих Беккер кажется мне порядочным человеком, – сказала Элен.

Флоранс порывисто сжала ей руку и тут же отпустила.

– Несмотря на его любовную историю?

– В подобных историях всегда участвуют двое. Жаль только, что он немец.

– Ты обвиняешь маман?

Элен тщательно обдумывала ответ, однако ее мысли были вовсе не о матери, а об отце. О ее грустном, одиноком отце. Ей так хотелось поговорить обо всем этом с Мари, но та сейчас находилась далеко.

– Прогуляюсь-ка я немного, – сказала Элен и встала. – Голову прочищу. Ничего, если я тебя оставлю?

Флоранс кивнула и поцеловала ее в щеку:

– Прости, я вела себя так несдержанно.

Элен потрепала ее по плечу и вышла.

В отсутствие Мари Элен решила поделиться с Виолеттой. Сорвав в саду несколько васильков, она вышла за ворота.

По дороге она, естественно, думала об откровенном рассказе Фридриха. По крайней мере, это хотя бы объясняло дальнейшее поведение Клодетты: отстраненность, постепенное замыкание в себе, закрытое сердце. Элен смутно помнила мать жизнерадостной молодой женщиной – веселой и смеющейся, – но те воспоминания ускользали при малейшей попытке их ухватить. Призрачное лицо Клодетты и желтое летнее платье – два момента из зыбкого прошлого, не желавшего давать более четкую картину.

Элен остановилась, прищурила глаза, пытаясь сосредоточиться, и вдруг перед ней в ярких и сочных красках открылся канал памяти. Она снова была ребенком и наслаждалась погожим солнечным днем их деревенской жизни втроем: Клодетта, Элиза и она. Отца Элен не видела. Может, они приезжали сюда летом без него? Элен поглубже вдохнула и мысленно приказала воспоминанию раскрыться. Она увидела себя бегающей за Элизой по узкой дорожке. Появилось ощущение свободы. В нос ударили запахи летнего луга. Они пришли набрать сочных цветков бузины. «Собирайте только свежие цветки», – говорила им мать, предупреждая, чтобы не брали увядающие и не перепутали с лесным купырем, цветы которого были похожи на бузину. Сочные цветки бузины были их сокровищем, которое они собирали в полотняные мешки. Каждая старалась набрать больше других. Вернувшись домой, дочери помогали Клодетте делать шампанское из бузины. Через несколько дней они тщательно упаковали бутылки, засунув между чемоданами в багажнике машины. В таком виде шампанское отправилось в Ричмонд, где ему предстояло пройти несколько недель выдержки.

Элен вспомнила, как ежедневно проверяла бутылки – не рассеялась ли муть. Во рту появился вкус мяты. Этот вкусный шипучий напиток мать всегда украшала веточками мяты. Распивая первую бутылку, они объелись викторианским бисквитом, которым закусывали.

Элен с удовольствием бы задержалась мыслью в тех золотых деньках, но лай деревенских собак вернул ее к действительности.

Стоило ей постучать, как дверь дома Виолетты сразу же распахнулась. Вид у подруги был несколько напряженный.

– Давай проходи, – торопливо произнесла Виолетта.

– Ты как себя чувствуешь? – спросила Элен.

Виолетта не ответила. У нее были темные круги под глазами, да и вся она выглядела измученной. Элен почувствовала, что зашла в неудачное время, и уже была готова проститься и уйти, однако что-то ее удержало. Может, Виолетте требуется ее помощь. А может, как бы эгоистично это ни звучало, ей необходимо выговориться.

– Как Жан-Луи?

– Так себе. Опять жалуется на боли в груди. Из-за них мы оба спим кое-как.

– Извини. – Элен протянула ей васильки. – Я могу зайти в другое время.

Она увидела, что Виолетта почти обрадовалась этому, но через мгновение подруга улыбнулась и сказала:

– Давай проходи. Я сейчас поставлю цветы в воду.

Она взяла красивую белую вазу, которая великолепно сочеталось с насыщенным ярко-синим цветом васильков. При ее безупречном вкусе Виолетта точно знала, что с чем сочетается. Вдобавок она всегда следила за собой. Даже сейчас, усталая, она встретила Элен в изящном костюме из юбки и жакета, подчеркивавшем ее тонкую талию. Костюм был нежно-зеленого цвета, практичный, пригодный на все случаи жизни. На шею Виолетта повязала пестрый шарф.

Подруги уселись на кухоньке, и Элен рассказала все, что услышала от Фридриха.

– Такое ощущение, словно моя семья бесповоротно изменилась, – со слезами в голосе закончила Элен. – Все это настолько печально. Пока не знаю, как это подействует на Флоранс.

Казалось, Виолетта ее внимательно слушает. Подруга кивала в нужных местах, восклицала там, где требовалась, однако Элен чувствовала, что ее не слышат. Это «слушанье без слышанья» огорчало ее еще сильнее и не давало высказать страхи по поводу Флоранс. Элен едва сдерживала свое отчаяние.

Взглянув на часы, Виолетта вдруг порывисто встала:

– Надо растопить плиту.

– Я тебе мешаю заниматься домашними делами? – резковато спросила Элен.

– Нет… нет. Не это. Просто тут всего накопилось.

Элен оглянулась по сторонам и только сейчас заметила беспорядок. Такое было несвойственно Виолетте, которая, подобно самой Элен, была помешана на чистоте.

– Скоро должен подойти заказчик.

– Забрать шляпу? Или заказать?

– Конечно забрать, – ответила Виолетта, однако ее голос звучал неубедительно, а сама она как будто защищалась. – Мы можем снова поговорить о Флоранс в любое время, когда захочешь. Но я уверена: у нее все будет хорошо.

Элен почувствовала тяжесть в животе. Казалось, ее выпроваживают. Перед мысленным взором мелькнуло лицо Джека. Вот он бы ее выслушал. Только где он сейчас?

– Понимаешь… – начала Элен и замолчала, однако решила договорить до конца. – Я все время думаю: как то, что Флоранс оказалась наполовину немкой, повлияет на ее жизнь здесь?

– Ты говоришь о будущем?

– Да. Во время освобождения. И потом.

– И ты уверена, что оно наступит?

– Да.

– Лучше всего, если она будет держать язык за зубами. Согласна?

Теперь точно пора уходить.

– Пойду я. – Элен встала. – Не хочу отнимать у тебя время.

Виолетта проводила ее до двери, где они торопливо обнялись. Элен ушла, продолжая раздумывать о странном поведении Виолетты.

Проходя мимо ратуши, она увидела на ступеньках эсэсовского офицера, говорившего с секретарем, Паскалем. Вскоре офицер направился к дому Виолетты; у двери он остановился и постучал. «За шляпой явился», – подумала Элен. Как ужасно, что Виолетта вынуждена общаться с подобными людьми!

Мысли Элен невольно вернулись к рассказу Фридриха. Ей было трудно понять отца, поставившего Клодетте ультиматум. Скорее всего, он это сделал ради сохранения семьи. Имел ли он право так поступить? Наверное, нет. Мать осталась, но, насильственно прикованная к семье, сделалась желчной, и все это самым печальным образом повлияло на ее последующую жизнь. А у Элен с Элизой это вылилось в неприязнь к любимице матери, поскольку Клодетта всегда любила Флоранс сильнее, нежели старших дочерей.

Элен видела, как Виолетта открыла дверь и, фальшиво улыбаясь, впустила офицера. От этого зрелища ее передернуло.

По пути через лес Флоранс чувствовала себя легкой, как былинка. Казалось, стоит подуть ветру, и ее унесет.

– Что ты остановилась? – мягко произнес Антон. – Идем дальше.

Над их головами блестело синее небо. Они шли, перепрыгивая через узловатые корни деревьев и стараясь не наступать на цветы. За все это время их руки ни разу не соприкоснулись. Флоранс всегда любила разные оттенки зеленого, подолгу разглядывая мхи, лишайники, травы. Однако сегодня ее глаза не воспринимали оттенков, а замешательство, испытываемое ею, было готово прорваться.

На полянке для пикников они сели на скамейку, нервозно поглядывая друг на друга. Прежняя легкость общения исчезла. «Как чужие», – подумала Флоранс.

– Я… – произнесла она и тут же замолчала, закусив губу.

Она не знала, какое чувство снедает ее сейчас. Стыд, страх, грусть. Но что еще важнее, ей было не справиться с безнадежной тоской по ясному и понятному ощущению самой себя. Вместо этого Флоранс казалось, будто внутри ее что-то сдвинулось с места и теперь она везде чужая.

– Ты что-то хотела сказать, – осторожно напомнил ей Антон. – Правда, все это довольно странно?

Ее висок пронзила пульсирующая боль. Это было не странно, а гораздо хуже. Но если она заговорит, то опять заплачет, чего она совсем не хотела. Флоранс подняла голову, глядя, как листва деревьев вспыхивает в лучиках солнца.

– Я…

И снова эмоции не дали ей говорить.

Антон молчал.

– Кто я? – наконец сумела произнести Флоранс, сжимая кулаки. – Я чувствую себя незнакомкой.

– Ты все та же Флоранс, какой была.

– Нет, не та же. Теперь я наполовину немка. – Но и это было не все. – Как будто у меня в душе все перетряхнули, и мне от этого больно. По-настоящему больно.

Антон попытался взять ее за руку, но Флоранс отодвинулась. Чувства, переполнявшие ее, она не могла ни объяснить, ни даже понять. Прежде она чувствовала себя частично англичанкой и частично француженкой. Ее это устраивало. И вдруг оказалось, что в ней нет ничего английского, зато половина немецкой крови. Ей хотелось, чтобы ее отцом оставался Шарль Боден, которого она всегда любила. И не нужен ей никакой Фридрих Беккер.

– Тебе просто нужно к этому привыкнуть, – сказал Антон.

– А если не привыкну?

Антон пожал плечами. Вид у него был таким грустным, что Флоранс мысленно упрекнула себя за эгоизм. Она даже не подумала, как все это ударило по Антону.

– Тебе самому это как? Как ты себя чувствуешь? Ведь ты узнал правду всего на день раньше, чем я.

На виске Антона задергалась жилка. Прежде чем ответить, он шумно вдохнул:

– Мне тоже надо с этим свыкнуться, но мне легче. У меня появилась сестра. Понимаешь? – (Флоранс не ответила.) – Я тебе кое-что принес. – Антон полез в карман и достал серебряный медальон на цепочке. Он щелкнул замочком и протянул ей медальон. – Отец хочет, чтобы он находился у тебя.

Флоранс взяла медальон, внутри которого лежали две фотографии. Взглянув на снимки, она недоуменно посмотрела на Антона.

– Разве ты не видишь? – спросил он. – Младенец на правом снимке – это ты, а на левом – я.

Над головой весело щебетали птицы.

– Я думала, на обоих снимках ты, – едва сдержав слезы, сказала она.

Антон покачал головой:

– В раннем детстве мы выглядели как близнецы. Ты никогда не задумывалась, почему ты не похожа ни на мать, ни на отца?

– Я знала, что Элен пошла в отца, а Элиза – в маман. Я думала: должно быть, я похожа на свою английскую бабушку. Правда, я никогда ее не видела. Она умерла еще до моего рождения, а теперь… Теперь у меня нет никакой английской бабушки.

Антон смотрел на нее. Флоранс видела, сколько нежности и сочувствия в его глазах. Ей нужно постоянно напоминать себе, что Антон и Фридрих – хорошие люди. И все равно для нее было шоком узнать, что она дитя врага.

– Мы и сейчас очень похожи. Правда?

– Наверное. Хотя раньше я этого не замечала.

Флоранс увидела юркую рыжую белку, скачущую по стволу ближайшего дерева. Антон посмотрел туда же.

– Какое разнообразие жизни в этих лесах, – сказал он.

– Нам так нужны обильные дожди.

Ей хотелось расспросить Антона, а не болтать о пустяках, но ничего не получалось. Действительно ли она хочет узнать о его жизни? Может, тогда случившееся станет более реальным? Но ей не хотелось такой реальности. Ей хотелось проснуться и убедиться, что все это было сном.

– Раньше мне хотелось верить в лесных фей. А теперь я в них не верю.

– Что изменилось?

– Жизнь, я так думаю.

В глубине леса воздух еще сохранял влажность. Флоранс вдыхала запахи листьев и земли. Ветер шевелил кустики зеленых папоротников. Ее сердила собственная трусость. Решив, что потом будет себя корить за упущенную возможность, она спросила Антона, какой была его мать.

– Веселой, доброй, благожелательной, – ответил он. – Она всегда улыбалась.

– Должно быть, ты скучаешь по ней.

Флоранс видела, как дрогнуло горло Антона.

– Я тебе очень сочувствую.

Они до сих пор осторожничали в общении друг с другом. Правила игры поменялись. Подумав об этом, Флоранс глубоко вдохнула.

– Твое сочувствие прозвучало искренне.

– Мне так неуютно.

– Со мной?

– С собой.

– Мне тоже, – улыбнулся Антон. – Отчасти.

– Твоя мама была совсем не похожа на мою. Моя по-доброму относилась ко мне, а с Элен и Элизой она держалась по-другому.

Они посидели еще немного, затем Антон взглянул на часы и сказал, что ему пора возвращаться к Фридриху.

– А он, кажется… хороший, – произнесла Флоранс и тут же надула щеки, сознавая нелепость своих слов. – Понимаешь, я не могу называть его отцом. Я как будто… предаю человека, которого привыкла считать отцом.

– Фридрих не обидится. Ничуть.

Флоранс набрала воздуха, медленно выдохнула, зная, что должна спросить.

– И когда вы уезжаете в Германию?

– Завтра.

«Как скоро», – подумалось ей. Неизвестно, когда они вернутся, если вообще вернутся. Может, это и к лучшему. Флоранс сама не знала.

– Возьми вот это. – Антон подал ей записную книжечку. – Я записал туда свои любимые стихи. А здесь – наш адрес. Надеюсь, ты мне напишешь. После войны.

Флоранс вновь охватило чувство безнадежности.

– Что с вами будет? В смысле, если Германия проиграет войну?

– Вероятность нашего поражения становится все очевиднее.

– И как?

Антон взял ее за руку и осторожно сжал пальцы.

– С нами все будет в порядке. Но из Франции нам нужно уехать, пока это еще возможно. Обещай, что не забудешь нас.

Когда они встретились с Фридрихом, тот взял ее за руки и пристально посмотрел в глаза.

– У тебя холодные руки, – сказал он, разжимая пальцы.

Он был прав. Ее руки закоченели. Она смотрела в землю, не решаясь поднять взгляд.

– Я так счастлив познакомиться с тобой, – добавил Фридрих.

Флоранс подняла голову и увидела, что он улыбается и у него такие же добрые глаза, как у Антона.

– А ты даже красивее, чем я мог вообразить.

Флоранс почувствовала, что краснеет, но все-таки улыбнулась.

– Судя по рассказам Антона, ты много чего умеешь.

– Готовить, и только, – ответила она, а Фридрих засмеялся.

– И скромностью не обделена. Если тебе что-то понадобится, непременно дай мне знать. Или сообщи Антону. Я постараюсь помочь.

Флоранс хотела что-то сказать, но у нее сбилось дыхание, и ей пришлось глотать воздух. Фридрих взял ее руки в свои и стал согревать.

– До свидания, моя милая девочка. До новой встречи.

И они с Антоном ушли.

Флоранс вдруг почувствовала себя безутешно одинокой. Ей хотелось плакать. Она не знала, что теперь делать.

В конце концов, не желая возвращаться к сестрам и проводить время в одиночестве, она отправилась к Люсиль.

Шмыгая носом, чтобы не заплакать, она рассказала подруге все. Они шли, удаляясь от деревни. Люсиль молчала. Флоранс, желавшая услышать ответ, не выдержала и схватила ее за руки.

– Почему ты молчишь?

– И ты еще спрашиваешь? – удивилась Люсиль.

У Флоранс сжалось сердце.

– Ты немка! – прошипела Люсиль, и Флоранс вздрогнула. – Послушай меня, Флоранс. Тебе нельзя рассказывать об этом никому. Ни единой живой душе. Людей это шокирует и разозлит. Они не поверят, что ты ничего не знала. Немцев ненавидят все, и кому-то захочется отыграться на тебе.

– Но я же наполовину француженка.

– Это никого не волнует. Твое положение ужасное. У тебя брат – немец. Отец – немец. Если об этом узнают, ты станешь врагом.

Флоранс подавила отчаяние и попыталась заговорить, но глубокая печаль и сильный страх мешали этому. Что же ей делать? Как быть? Она не хотела быть врагом. Такое просто не укладывалось у нее в голове.

– Мне пора, – сказала Люсиль. – Никому не рассказывай. Запомнила?

Флоранс кивнула. Подруга поцеловала ее в щеки и ушла.

Когда Люсиль скрылась из виду, Флоранс еще постояла на месте, затем кружным путем отправилась домой. На деревьях распевали птицы. Вокруг лица вились тучи жужжащих насекомых. Но она ни на что не реагировала. Она чувствовала себя отрезанным ломтем и ужасно одинокой.

Когда она вышла на дорогу к деревне, ее обогнал черный «ситроен» – штабная машина, в каких ездили нацисты. Он двигался в сторону шато и замка. К своему удивлению, на заднем сиденье она увидела двух хорошо знакомых ей людей. Как они там оказались?

Элиза сидела на скамейке и клевала носом. Ее неумолимо клонило в сон. Усиливающийся ветер приносил с полей аромат цветов. До ее ушей долетал щебет птиц. В кустах кто-то шуршал. Потом она услышала более важный для нее звук. Хлопнула створка ворот – это вернулась Флоранс.

– Привет! – крикнула ей Элиза. – Я тут, в саду. Как все прошло?

Флоранс присела рядом.

– Это было… даже не знаю. Все как-то странно, нелепо и печально.

Элиза посмотрела на сестру. Вид у Флоранс был усталый. И в глазах тоже что-то изменилось, словно оттуда ушла часть прежнего света, сменившись настороженностью. В ней стало меньше воздушности, зато появилась какая-то обостренность. Элизе стало не по себе. Казалось, что-то сдвинулось в отношениях между Флоранс и сестрами и эти отношения уже никогда не вернутся в старое русло.

Флоранс теребила цепочку медальона на шее.

– Это мне подарил Антон. Завтра они оба возвращаются в Германию.

– Что ты сама чувствуешь?

– Не знаю. – Флоранс отвернулась. – То радуюсь их отъезду, то вдруг становится до жути грустно. Но я бы все равно не смогла дальше видеться с ними. Особенно сейчас, когда вокруг столько ненависти. Конечно, она вполне оправданна, ведь это ненависть к немцам.

– Да, – склонив голову, ответила Элиза.

– Еще одна такая встреча, и меня бы заклеймили. Меня уже видели с ними. Элен предупредила о возможных последствиях, особенно если освобождение и впрямь придет.

– Придет. Обязательно придет.

– Антон с его отцом не хотели оказаться здесь, когда появятся союзники.

Флоранс и Элиза пристально посмотрели друг на друга. Обе ощущали странность этого момента.

– Мы же по-прежнему сестры? Я… – Флоранс пыталась говорить уверенно, но ее выдавала дрожь в голосе.

Элиза встала, притянула ее к себе и обняла за плечи:

– Мы с тобой были и остаемся сестрами. И не вздумай сомневаться.

– А Элен?

– Она скажет тебе то же самое.

– Я устала, но усталость не из приятных. С удовольствием бы заснула, только не получится. А хотелось бы уснуть на целых сто лет. – Флоранс тряхнула головой. – Пойду копаться в огороде или что-нибудь приготовлю.

– Удачи тебе, маленькая ведьма.

Флоранс улыбнулась, и у Элизы отлегло от сердца.

– Да, чуть не забыла. Мне по дороге попалась эсэсовская штабная машина. На заднем сиденье ехали Виолетта и ее малыш. Такое ощущение, что их везли в шато.

Уго сказал, что сегодня они откроются попозже. Элен распахнула кухонное окно. Элиза усердно вытирала стол.

– Мы можем хоть чем-то помочь Виолетте и ее малышу? – спросила Элен.

Элиза замерла с тряпкой в руке. Сестра покачала головой:

– Увы, сейчас вряд ли.

– Ты уверена? Ты виделась с Сюзанной?

Элиза снова покачала головой. Порыв ветра подхватил и стал трепать кухонные занавески.

– Да закрой ты окно. Опять ветрище поднялся.

– А внутри у нас душно, – ответила Элен, но окно все-таки закрыла. – Я тогда открою заднюю дверь.

Элиза пожала плечами и, закончив вытирать стол, подошла к раковине, чтобы прополоскать и отжать тряпку.

– Я заходила к Виолетте домой. Стучалась, и никакого ответа, – сказала Элен. – Должно быть, их по-прежнему держат в шато.

– Нам остается лишь молиться, чтобы им не причинили зла, – сказала Элиза, вешая тряпку на край раковины.

– Я бы и хотела им помочь, но чем? Тошно оттого, что не знаешь.

Элиза замахнулась на докучливую муху, но та улетела.

– Элен, мы сейчас не в силах что-либо сделать. Благие пожелания ничего не изменят. Знаю, как это ужасно, но нынче все по горло заняты подготовкой к событиям ближайших нескольких дней. Я пробовала заговорить о Виолетте, но нашим не до нее.

Элен кивнула. Ей сразу вспомнилось, чем закончилась их прошлая попытка спасти узников.

– Что-нибудь слышно про Джека?

– Да. Он вернулся.

– Серьезно? – У Элен возликовало сердце. – И ты его видела?

– Вчера.

– Видела и ничего мне не сказала.

– Это была встреча для выработки стратегии. Я вообще не вправе о ней говорить.

– Он что-нибудь рассказывал о Мари?

– Только то, что первый этап завершился благополучно. Ей дали хороших проводников. Самых лучших.

– Слава богу! Как же я рада!

Элен подумала, с каким облегчением встретит это известие Уго. Отсутствие Мари тяжело сказывалось на престарелом докторе, хотя он всегда храбрился и ставил интересы других впереди собственных.

– Намечается весомый удар, – помолчав, сказала Элиза. – Осталось лишь узнать, где высадятся союзники. Джек предельно занят.

– Понятно. Он мне что-нибудь передал?

– Нет, но… Элен, пойми, я уже говорила, это была серьезная организационная встреча, а не дружеские посиделки. У немцев есть мощная танковая дивизия СС. Называется «Дас Рейх». По мнению Джека, они двинутся навстречу высадившимся союзникам и их путь пройдет через наши места.

Элен избегала смотреть сестре в глаза. Ей было нелегко говорить о Джеке.

– Что ж, он прав, – сказала она. – Надо поскорее рассказать Уго про Мари.

– Конечно. Привет ему от меня.

Элен быстро собралась и пошла в деревню. Уго жаждал известий о жене, и теперь ей будет о чем рассказать. Элен не хотела оттягивать этот приятный момент. На главной деревенской площади ей встретилась Люсиль. Элен помахала ей, но та быстро повернулась и пошла назад. Элен вздохнула, мысленно посетовав на младшую сестру. И зачем было рассказывать подруге о немецком отце?

Подойдя к врачебному кабинету, Элен услышала приглушенные радостные крики. Она распахнула дверь. Уго и секретарь Паскаль улыбались, как парочка Чеширских котов. Полицейский Лео подбрасывал в воздух фуражку. Тут же стоял Арло, обнимая за плечи свою Жюстину. Рядом находились мадам Дешан и ошалевшая от радости Амелия. У всех в руках были бокалы. На боковом столике стояли три бутылки шампанского. Элен невольно поддалась общей атмосфере и тоже улыбнулась.

– Девочка моя дорогая, – произнес сияющий Уго, наполнил бокал и шагнул к ней. – Такой день! Такой день! Неужели ты не слышала?

– Что именно? – спросила Элен, принимая фужер.

Уго обнял ее за плечи:

– Волнение мешает мне говорить. Они высадились. Союзники высадились.

– Неужели?! – не веря своим ушам, воскликнула Элен. – Как здорово! И где?

– В Нормандии. Они высадились в Нормандии. Я только что услышал об этом по Radio Londres.

– Слава Всевышнему и Би-би-си! – воскликнула Элен.

Она знала, что Radio Londres вещало только на французском языке. Эти передачи предназначались для оккупированной нацистами Франции. Редакция состояла из активистов движения «Свободная Франция», сумевших покинуть страну.

– Сегодня у нас шестое июня тысяча девятьсот сорок четвертого года. Элен, запомни эту дату. Для проклятых нацистов это начало конца. А для нас – повод произнести тост.

Все подняли бокалы. Уго задумался над словами тоста.

– За нас, – наконец сказал он. – За каждого из нас, кто прошел через этот ад и выжил, чтобы рассказать потомкам. И за тех, кто не дожил до этого дня.

– За нас, – повторили собравшиеся.

– За успех союзников, – добавила Элен. – И за поражение нацистов.

Все закивали и подняли бокалы за успех союзников.

Уго церемонно откупорил вторую бутылку. Вылетевшая пробка едва не угодила в мочку правого уха мадам Дешан. Старуха удивилась, но не возмутилась. Все находились в состоянии эйфории, все улыбались и смеялись, пока доктор разливал шампанское.

Элен отозвала Уго в сторону.

– У меня тоже есть новость, – шепнула она и рассказала ему все, что узнала о Мари.

Известие растрогало Уго. Радость в его глазах перемежалась с тоской.

– Она уже достигла Англии?

– Думаю, пока нет, но вскоре будет там. Нам повезло, что нацисты перестали ее искать.

Элен и Уго вновь присоединились к собравшимся. Вскоре в кабинет вошел кузнец и передал слухи о масштабной операции партизан вокруг Бержерака. Они взрывали мосты и создавали завалы на автомобильных дорогах. На железных дорогах было взорвано полотно, уничтожены стрелки и поворотные круги. Элен гордилась ролью Джека в этой операции. Она надеялась, что теперь дивизия «Дас Рейх» уже не сможет двигаться на северо-запад с запланированной скоростью и будет вынуждена ползти из Монтобана.

Домой Элен возвращалась едва не вприпрыжку. Ей с трудом верилось, что все это происходит на самом деле. Ее лицо было мокрым от слез – от слез радости. Наконец-то случилось то, о чем они мечтали. Еще немного – и Франция снова станет свободной. Они уже и забыли, что такое настоящее счастье. Долгое время оно оставалось где-то в прошлом, когда свобода считалось само собой разумеющейся. И вот оно снова становится досягаемым. Нацисты уйдут отсюда. Не сегодня, но достаточно скоро. Жизнь в свободной Франции уже не казалось ей далекой мечтой.

На следующий день, едва придя на работу, Элен вместе с Уго занялась приготовлением лекарств для раздачи пациентам. Все вокруг сияло чистотой. Движения Элен были неспешными и точными.

– Ночью вокруг Бержерака опять гремели взрывы, – сообщил Уго. – Были и пожары.

– Немцы поджигали дома?

– Не знаю. Возможно. А может, это наши парни жгли имущество немцев. Будь добра, подай мне пенициллин. Это наша последняя бутылка.

Элен открыла шкаф с лекарствами и достала большую бутыль коричневого стекла.

– Разложи по баночкам из расчета недельного запаса для каждой.

– Есть возможность пополнить запас пенициллина?

– Сомневаюсь. Запросы на лекарства не выполняются.

Элиза кивнула:

– Вы вчера слушали Radio Londres? Они…

– Можешь не волноваться. Союзники удерживают занятые позиции.

Элен прикрыла глаза и облегченно расправила плечи:

– Слава богу! Даже не представляю, как их войска справляются в этом аду.

– Им достается. Вдобавок все они промокли насквозь. Диктор сообщил, что на пяти участках побережья высадилось в общей сложности сто пятьдесят тысяч американских, британских и канадских войск.

– На пяти?

– Да. Все они в пределах пятидесятимильного отрезка нормандского побережья. Ходят слухи, что союзники перехитрили немцев, заставив тех поверить, что высадка произойдет в другом месте.

– По радио так и сказали?

– Прозрачно намекнули.

Элен не могла вымолвить ни слова. У нее кружилась голова. Как жаль, что у них дома нет приемника. Можно было бы день за днем узнавать ход событий и… страдать от тягостного и тревожного ожидания. Все имело свою оборотную сторону.

– Попомни мои слова: это начало конца, – сказал Уго.

– Я… искренне на это надеюсь.

Элен чувствовала, как глаза наполняются слезами. Она застыла, представляя конец мучений, который еще не наступил, но очень скоро это случится.

– У нас еще что-то в дефиците? – спросила она, возвращаясь к текущим делам.

– Кажется, нет. Барбитуратов у нас предостаточно. Пентобарбитал и бутабарбитал. Ты, наверное, думала, что во время войны их придется применять чаще?

– В общем-то, да.

– По-моему, у нас и сульфапиридина хватает. Проверь, пожалуйста. Если придется лечить раненых, он нам понадобится.

– Вы слышали? – насторожилась Элен. – Что это за звук снаружи?

– Ты сегодня какая-то нервная. Это всего-навсего автомобильный выхлоп.

Элен шумно вдохнула и закусила губу.

– Надеюсь, это никак не связано со мной.

– А почему это должно быть связано с тобой?

Она снова глотнула воздуха.

– Дело в том… Уго, мне нужен ваш совет.

– Говори. – Врач склонил голову набок.

– Видите ли, мы недавно узнали, что у Флоранс другой отец. Не тот, что у нас с Элизой.

– Боже мой! – Глаза Уго округлились. – И тебе нужно об этом поговорить?

– Сама не знаю. – Элен плюхнулась на стул. – Да… Нет.

– Узнать такое – уже шок, однако…

– Это еще не все, – перебила Уго Элен. – Ее отец – немец.

– Так. Что ж… давай подумаем. – Уго посмотрел на Элен, затем опустил глаза. – Во-первых, твой страх может оказаться преувеличенным.

– Ах, Уго! – не выдержала она.

– Пусть Флоранс пока посидит дома. А там видно будет.

– Я не знаю, сколько еще времени пройдет до полного освобождения страны. Потом начнется преследование тех, кто был связан с немцами.

– Сколько-то времени пройдет. Союзникам еще предстоит немало тяжелых сражений.

– Дело в том, что Элизе нужно отлучаться по своим делам, а я сейчас не рискну оставлять Флоранс в доме одну.

– Можешь пока не приходить на работу. – Уго ободряюще потрепал ее по руке. – Если только не появятся раненые, я и один справлюсь.

Послышался скрежет тормозов. На площадь въезжали машины. Захлопали дверцы, затем раздались крики. Уго и Элен встревоженно переглянулись.

– Сейчас посмотрю, кто это. – Элен подошла к окну.

Центральная площадь заполнялась бронированными автомобилями, и на всех была нацистская символика. У Элен опустились плечи.

– Площадь кишит немецкими солдатами. – Она повернулась к Уго.

– Неужели «Дас Рейх»? – спросил побледневший врач.

– Нет, для тех слишком рано. Это из-за партизанских атак и взрывов на железной дороге.

Оба понимали: немцы явились сюда мстить.

– Где твоя сестра?

– Вы про Элизу?

– Да. Она в кафе?

– Сомневаюсь. У нее какие-то встречи за пределами деревни.

– Там безопаснее. – Уго помолчал. – Элен, я… так и не поблагодарил тебя.

– За что?

– За помощь моей жене. За то, что сопровождала ее.

– Уго, вы меня уже благодарили. Пожалуйста, не беспокойтесь. Уверена, Мари сейчас находится в полной безопасности.

Элен не так уж сильно верила в это сама, но ей не хотелось сеять панику.

– Надеюсь, ты права. Как ты думаешь, нам стоит выйти?

Она покачала головой:

– Скоро они сами забарабанят в дверь.

Партизанам удалось подорвать поезд, направлявшийся на большой немецкий склад. Минувшим вечером Элен с замиранием сердца смотрела, как ее сестра усаживается в грузовик с несколькими товарищами. Все они были возбуждены и уверены, что у них получится. Джека как раз и забросили сюда для подготовки таких операций. Элен понимала: нечего и надеяться увидеть Джека, однако надежда все равно тлела в глубине души.

Сейчас, ожидая появления немецких солдат, Элен держалась за край стола и думала о Джеке. Она чувствовала, что после той ночи у них по-прежнему оставался шанс. Пусть совсем маленький, но тогда она почувствовала тепло его любви. Элен была в этом уверена.

– Может, они вообще не придут, – сказал Уго.

Ладони Элен стали липкими.

– Мне невыносимо это ожидание, – призналась она. – Давайте закончим с лекарствами.

Элен взяла банку и стала насыпать туда таблетки пенициллина. Мысли крутились вокруг беременности Элизы и опасности участия сестры в операциях. Когда Элен осторожно упрекнула ее, Элиза отмахнулась.

– Я должна почтить память Виктора, – сказала она, и в ее глазах сверкнул мятежный огонь.

– Тебе мало того, что ты носишь его ребенка?

Элиза встала, уперев руки в бока, и с сожалением посмотрела на старшую сестру.

Элен начинала понимать: выбор выбору рознь. Если бы Элиза уже нянчилась со своим малышом, жизнь заставила бы ее отказаться от участия в партизанской операции. Разве для матери возможно выбрать то, что поставит под удар любимого ребенка?

Истошный крик, прилетевший со стороны площади, прервал ее раздумья.

– Уго, что там творится?

Он подошел и выглянул в окно.

– Хаос. Вот что.

Элен вытерла капельки пота вокруг губ. Ей вспомнилась Виолетта. Элен представила, как подруге страшно сейчас в шато. Виолетта совсем не хотела делать шляпы немецким офицерам, но была вынуждена согласиться из-за ребенка. Не пострадает ли Виолетта, если союзники победят?

Хлопнула боковая дверь. Двое пробежали по коридору и ворвались в кабинет. Один из них был ей знаком: Эмиль, старший брат Энцо. Он прихрамывал из-за проникающего ранения в икру. Его спутник был старше, болезненно тощий и изможденный. Оба явно спасались от немцев.

– Прошу вас, помогите! – взмолился Эмиль, испуганно глядя на нее и Уго.

– Отведи их в больницу и уложи на койки, – распорядился Уго.

– Прямо в одежде?

– У нас нет времени их раздевать и перевязывать рану этого парня. Прикрой их одеялами и сразу же возвращайся.

С колотящимся сердцем Элен сделала так, как велел Уго. Она отперла и оставила открытой заднюю дверь. Все должно выглядеть так, будто эти люди сами пробрались в больницу и спрятались там, а Уго и не подозревал об этом.

Она едва успела вернуться, как в дверь громко забарабанили. Уго подал ей бутылку касторового масла.

– Разлей по пузырькам. Сделай вид, что ты спокойно занимаешься своим делом.

Элен взяла бутылку. Через мгновение в кабинет ворвались пятеро солдат, вооруженных винтовками.

– Выходите! – приказал их командир. – Всем выходить!

– Но у нас лежачие больные, – возразил Уго.

– Сколько? Все они должны выйти.

– Позвольте… – снова попытался возразить Уго.

Но их задиристый командир оттолкнул его и двинулся в небольшую палату, где находилось пятеро: трое настоящих больных и двое беглецов. Уго и Элен последовали за солдатами, в ужасе ожидая, к чему все это приведет. Дулами винтовок солдаты сорвали одеяло с первой койки. Следом на пол полетели простыни. Лежавший на ней старик лет восьмидесяти съежился от страха. Так продолжалось, пока солдаты не добрались до последней койки, где лежал раненый Эмиль.

– Почему на полу кровь? – спросил немец.

Эмиль мгновенно спрыгнул с койки и поднял руки. Его спутник тоже вскочил и бросился к двери. Но тут же грянул выстрел, заставив всех подпрыгнуть, и беглец рухнул на пол.

– Это больница, – сказал Уго. – Вы не вправе.

Солдат повернулся и наставил оружие на него.

– Закрой рот, дедуля. Я делаю все, что захочу. А за пособничество террористам полагается наказание.

Элен встала рядом с Уго:

– Поймите, мы даже не знали, что эти люди находились в палате. Видите, задняя дверь открыта. Должно быть, они проникли в палату, пока мы в кабинете занимались лекарствами. Прошу вас. Доктор никогда не делал ничего предосудительного.

Судя по глазам солдата, он не верил ни одному ее слову.

Вошел еще один немец, и Элен узнала капитана Ганса Мейера. Она вглядывалась в его лицо. Кажется, он понял, что здесь происходит. Элен облегченно вздохнула.

Мейер отдал распоряжение на немецком, и солдат, целившийся в Уго, опустил винтовку. Солдатам было приказано арестовать раненого партизана и вынести из клиники убитого.

Солдаты ушли. Капитан Мейер выразительно посмотрел сначала на Элен, затем на Уго.

– Надо внимательнее следить за тем, кого вы пускаете. Держите двери запертыми. В следующий раз меня здесь не будет.

Элен попыталась сказать, что они ничего не знали о партизанах, однако капитан лишь покачал головой:

– Хотите меня одурачить? Я не вчера родился. – (Элен отвела взгляд.) – Ладно, отнесем случившееся к недостатку житейского опыта.

– Благодарю вас.

Мейер снова внимательно посмотрел на нее:

– Может, вы еще не слышали… Речь о том молодом дезертире. Кажется, его зовут Томас. Он выжил. Скорее всего, его привезут на опознание, и он должен будет указать на тех, кто его прятал. Если он опознает этих людей, ему сохранят жизнь. Слушайте внимательно: возможно, у следствия уже есть часть необходимых сведений.

– Благодарим вас за помощь, капитан, – кивнул Уго.

Мейер ушел. Элен и Уго смотрели ему вслед, затем врач нагнулся и стал поднимать разбросанное по полу постельное белье. Элен ему помогла, после чего взяла швабру и смыла с пола кровь. Ее обуял страх. Томас выжил. Что же теперь делать?

Палата обрела прежний вид, но Элен никак не могла выровнять сбившееся дыхание. Уго похлопывал ее по спине и твердил, что все будет хорошо. Она не представляла, каким образом, поскольку ради спасения собственной жизни этот парень укажет на них. Элен отрешенно смотрела в окно. Эсэсовцы волокли по площади двоих стариков, одним из которых был дед Эмиля – герой прошлой войны, живший только ради внуков. Какой ужас!

Едва солдаты уехали, Уго велел ей идти домой. Элен собрала вещи, поцеловала доктора в щеку и торопливо пошла по опустевшим мощеным улочкам. Ей никак не удавалось выровнять дыхание. Чтобы избежать встречи с задиристыми гусями, она нырнула в ореховую рощу, затем вывернула на дорогу и побежала к дому. Внутрь она не вошла, а обогнула дом сбоку. Флоранс копалась в нижней части сада. Ее поза подсказывала Элен, что младшая сестра не настроена разговаривать. Но придется. Подойдя ближе, она окликнула Флоранс:

– Флоранс, мне нужно с тобой поговорить.

Флоранс повернулась к ней, глядя немигающими глазами. Лицо сестры было непроницаемым.

– Что случилось?

– Немцы вот-вот должны привезти Томаса в деревню на опознание тех, кто его прятал.

Флоранс тихо вскрикнула и схватила Элен за руку.

– Что же нам теперь делать?

– Вам с Элизой нужно будет скрыться в заброшенном домике. Помнишь, я тебе его показывала?

– Дом Красной Шапочки?

– Да. Вы останетесь там, пока опасность не минует.

– А как же ты?

– Я что-нибудь придумаю. Хорошо еще нас предупредили, что это случится сегодня. Собери самое необходимое и отправляйся. Договорились?

Флоранс заметно перепугалась:

– Я не знаю, где Элиза.

– Я тоже не знаю. Я подожду ее. Возьми с собой еды и теплый платок. Надеюсь, я потом принесу еще. А сейчас поторопись.

Элен не хотелось говорить, что «потом» может и не наступить, поскольку ее арестуют.

– Это я виновата. Если бы я тогда не спрятала его на чердаке…

– Сейчас не время разбираться. Иди.

Флоранс побежала в дом, откуда вскоре выскочила с полотняной сумкой. Она поцеловала Элен в обе щеки, смущенно пробормотав:

– Элен, прости, что так получилось.

– Забудь. Потом поговорим.

После ухода Флоранс Элен на всякий случай собрала вторую сумку для Элизы и стала думать, как ей быть дальше. Она решила не снимать сестринской униформы и надеялась отговориться каким-нибудь неотложным делом. А вдруг предположение капитана оправдалось и Томас уже что-то рассказал эсэсовцам? Как быть тогда? Если попробовать такой вариант: она оказала ему необходимую медицинскую помощь, а затем посоветовала сдаться. Замысел показался ей шатким. Или так: раньше, чем она успела оповестить милицию о дезертире, он скрылся. Ненамного лучше.

Элен беспокойно бродила по дому. Потом, почувствовав, как стены давят на нее, вышла наружу. День выдался на редкость безветренным. Ни одна травинка не качалась. Замерли листья каштана, замерли редкие облака на небе. Все пребывало в состоянии неподвижности. Все чего-то ждало. Ее сердце неутомимо гнало кровь по венам. На шее дергалась жилка, свидетельствуя об учащенном пульсе. Ей свело живот. Она плотно стиснула зубы. Окружающий мир смыкался вокруг нее, как прежде стены дома. И эта тишина. Эта жуткая, гнетущая тишина. Элен так крепко стиснула дрожащие руки, что ногти впились в кожу.

Тишину нарушило появление Элизы.

– Ты уже знаешь? – спросила сестра.

Выбитая из транса, Элен стремительно повернулась:

– Говори тише. Ты имеешь в виду Томаса?

– Да. Нам сообщил Уго. Я привела с собой Анри. Не волнуйся, он затаился.

– Зачем? – не поняла Элен, оглядываясь по сторонам.

– Он единственный, кто способен уложить Томаса одним выстрелом.

Элен глотнула неподвижного воздуха. Какое безумие! Владелец шато превратился в ассасина, и теперь они собирались убить парня, которого прежде пытались спасти.

– А если он промахнется?

– Все рассчитано, – сказала Элиза; вид нее, как всегда, был твердый и решительный. – Не волнуйся. Анри засел в заброшенном амбаре у начала нашей дороги. У нас есть двое дозорных, которые сразу заметят, откуда появятся немцы или милиция. Мы думаем, что со стороны деревни, но наверняка этого никто не знает.

– И Анри будет стрелять только в Томаса?

– Исключительно в него. Никаких лишних жертв нам не нужно. Анри – лучший стрелок из всех, кто у нас есть.

– Значит, и он тоже входит в Сопротивление?

– Естественно, – улыбнулась Элиза. – Хотя мы и помалкивали об этом.

– Рада слышать.

– Последуют ответные действия, но мы намерены обставить все так, словно какие-то безмозглые партизаны решили позлить немецких солдат. Своеобразное дополнение к пущенному под откос поезду.

– Но они наверняка догадаются.

– Возможно. Однако мы этим занимаемся повсюду. Десятки случаев. Стреляем по шинам и радиаторам. Человеческих потерь нет, так что вряд ли немцы предпримут слишком много ответных мер.

– Значит, устранение Томаса будет замаскировано под очередную партизанскую выходку?

– Надеюсь, – пожала плечами Элиза. – А теперь слушай. Если Анри не сумеет застрелить Томаса, ты услышишь пронзительный свист. Все это время находись в саду. Но если услышишь свист, беги и прячься в лесу, пока все не успокоится. Потом отправляйся в заброшенный дом.

Сестры хмуро посмотрели друг на друга. Элен со страхом думала, что эта затея провалится, однако Элиза крепко сжала ей руку:

– Не дрейфь! У тебя получится. Думаю, после твоих приключений в Бордо ты набралась опыта и научилась действовать.

Элен вяло улыбнулась:

– Как вы сумели так быстро это организовать?

– Вчера вечером Сюзанна подслушала разговор в замке, так что у нас было время. Мы только не знаем, когда появятся караульные, которые поведут Томаса. Но мы думаем, они начнут с расспроса жителей деревни. Мы всяко получим сигнал. Сюзанна говорила, немцы не верят, что Томас прятался в самой деревне. По их мнению, он скрывался в каком-нибудь сарае или в одном из близстоящих крестьянских домов.

– Вроде нашего.

– Да. Но не забывай, в окрестностях полно таких домов.

– А вдруг он рассказал немцам, что в том доме были три молодые женщины? Это не наведет их на след?

– Он был напуган, находился в бредовом состоянии. Ты дала ему снотворное, а когда его уводили, ему завязали глаза. Думаю, его воспоминания достаточно шаткие.

– Но ведь вы с Виктором пытались переправить его в безопасное место. Он мог тебя запомнить.

– Мы сняли ему повязку с глаз только за деревней. Я была одета, как мужчина, волосы спрятала под кепкой. – Элиза снова потянулась к руке сестры. – Элен, не накручивай себя. Расслабься. Тебе всего-навсего нужно услышать выстрел. Если следом раздастся свист, убегай. Если нет, оставайся здесь до моего возвращения.

– А ты где будешь?

– Поблизости. Довольно вопросов. Действуем.

Элиза скрылась в доме и через несколько минут появилась, изменившись до неузнаваемости. Перед Элен стоял крестьянин.

– На седьмом месяце такие штучки уже не пройдут, – заметила ей Элен.

– Надеюсь, к тому времени они больше не понадобятся.

Элен улыбнулась. Элиза всегда обожала удивлять окружающих. Она разительно отличалась от девиц, поступавших на курсы стенографии и машинописи с единственной целью – окрутить какого-нибудь начальника и поселиться в очаровательном домике, а со временем обзавестись двумя детьми. Слово «очаровательная» никак не подходило к Элизе. Красивая – да. Порой необузданная. Элен вдруг поняла, как же она любит сестру за это.

Флоранс бежала по лесу, спотыкаясь о торчащие корни и опавшие ветви. Она постоянно теряла равновесие и только чудом ухитрялась не упасть. Несколько раз она поскальзывалась на влажных листьях и уже летела вниз, но в последнюю секунду хваталась за шершавую кору ближайшего дерева. В воздухе пахло сырой землей и полевыми цветами. Где-то пели птицы. Под ногами хрустели засохшие ветки. Неподалеку журчал ручей, квакали лягушки и неутомимо трудился дятел. Тук-тук-тук. В одном месте Флоранс заметила рыжую белку, мчавшуюся вверх по дереву. Но сегодня ей хотелось побыстрее выбраться из леса. Здесь было сумрачно, тревожно и неуютно. Раза два Флоранс останавливалась, чтобы взглянуть на зеленые кроны деревьев и отогнать докучливую мошкару, вьющуюся возле лица, а потом снова пускалась бежать. Достигнув луга, ведущего к заброшенному дому, она скрючилась от судороги. Флоранс держалась за бока, тяжело дышала и ждала, когда боль отпустит.

Она вышла из тени дубов, росших вдоль дорожки, и двинулась по лугу, постоянно озираясь – не появятся ли солдаты. Высокие травы шелестели на ветру, а сам луг являл собой настоящее буйство красок. Флоранс хотелось остановиться и насладиться прекрасным днем, но она не смела. Вскоре она подошла к деревьям, за которыми прятался домик. Флоранс проскользнула между стволами и побежала по заросшей тропинке, как вдруг остановилась, заметив наполовину замаскированный мотоцикл. Неужели Элиза уже здесь? Флоранс знала, что сестра иногда ездит на мотоцикле, оставшемся от Виктора. Она с опаской подошла к двери: та оказалась не заперта и даже приоткрыта. Флоранс толкнула дверь и позвала Элизу. Ответа не было.

Затем раздались шаги. Флоранс поежилась. Сердце у нее заколотилось. Стоя на кухне, она озиралась по сторонам, ища, где бы спрятаться. Кухня была пуста. Помимо входной двери в боковой стене находилась еще одна. Флоранс вспомнила нападение головорезов из САБ. Кладовая! Надо прятаться там. Думая, что другая дверь ведет в кладовую, Флоранс подбежала к ней и подергала ручку. Дверь не открывалась. Перепуганная Флоранс дернула сильнее, однако дверь не желала поддаваться.

– Merde![41] – пробормотала Флоранс.

Меж тем шаги приближались, и ее сердце колотилось все громче.

– Вообще-то, такие слова не входят в лексикон благовоспитанной французской девушки.

Узнав голос, Флоранс быстро повернулась:

– А вы что тут делаете?

– Аналогичный вопрос я собирался задать и вам.

– Слушайте, Джек, Элен грозит жуткая опасность, и все по моей вине. – Флоранс опустила голову, ей было страшно и муторно.

– Подойдите. – Голос Джека был добрым и звучал успокаивающе. Флоранс подошла. Джек взял ее за руки, заглянул в глаза и попросил: – Расскажите все по порядку.

Флоранс рассказала, добавив, что на момент ее бегства Элиза еще не появилась и теперь Элен придется одной встречать немецких солдат и Томаса. Услышав это, Джек отпустил руки Флоранс, подбежал к столу и схватил ключ от мотоцикла. Флоранс знала: Элен восхищается Джеком. После возвращения из Бордо в глазах старшей сестры появился новый блеск. Но Флоранс и не подозревала, в какой мере Джек тревожится за Элен. Может, в Бордо между ними что-то произошло? Этого Флоранс не знала, однако по всему чувствовалось: Джек сильно разволновался. Он пошел к двери, затем обернулся:

– Запритесь изнутри, закройте ставни и поднимитесь на второй этаж. Никого не впускайте, кроме ваших сестер и меня. Я постараюсь вернуться как можно быстрее.

После его ухода Флоранс закрыла ставни и заперла дверь. Она поднялась наверх, где устроилась на кровати, а перед тем смахнула с покрывала слой пыли и грязи, налетевшей с потолочных балок. Улегшись, она стала разглядывать трещины в стенах, видимые даже при тусклом свете. Они тянулись от пола до потолка. Судя по сору на кровати, потолочные балки были изъедены древоточцами. Может, и половицы тоже. Когда-то здесь жила семья. Муж умер, а вдова с ребенком уехала. Неудивительно, что той женщине не хотелось жить здесь без мужа. Флоранс представила, как одиноко было вдове в опустевшем доме. Ей показалось, что она чувствует грусть, до сих пор витающую в пространстве дома.

Неприятно было лежать в полумраке, зная, что ты одна в доме, но она не смела ослушаться Джека. В нем было что-то по-настоящему мужское, какая-то определенность. Мысль о нем приносила ей чувство безопасности. Ее защитник. Командир по натуре, но совсем не жесткий. Думая о нем, Флоранс испытала странное чувство, граничащее с потребностью. С потребностью покориться. Это ее удивило. Меж тем чувство становилось все сильнее. Флоранс ощущала готовность дать ему все, что он ни попросит, выполнить любое его распоряжение. Даже вручить ему свою жизнь. Да, именно так. Как странно. Покорность и подчинение – это одно и то же? Что вообще с ней происходит? Флоранс не понимала себя.

Впервые она убедилась, что ее чувства к Джеку не так просты. В отличие от приятной нежности Антона сила характера Джека действовала опьяняюще. Те невинные дни, когда она гуляла с Антоном, показались ей далекими. Она изменилась. Прежняя простота восприятия жизни исчезла. Жизнь изменила ее. Изменились и ее желания. Вопреки себе ее тянуло к Джеку. Флоранс представляла его лицо, зеленые глаза, широкую улыбку и чувствовала, что улыбается в ответ. Чуть помешкав, она положила ладонь на живот. Чтобы отвлечь себя от мыслей. Но ее окутало волной странной тоски. Флоранс представила, что на животе лежит не ее ладонь, а ладонь Джека. Она воображала, как его сильные руки касаются ее груди, ног, шеи, а его губы прижаты к ее губам. Она провела пальцем по внутренней стороне губы, чувствуя, как твердеют соски. Напряжение в теле нарастало, отчего у нее заныло между ног. От наслаждения она изогнулась, часто дыша и покоряясь нарастающему чувству. Подчиняясь голосу тела. Она бы позволила Джеку делать с ней все, что он пожелает. Она была готова на близость с ним любым приятным ему способом. Флоранс зашла так далеко, что не могла восстановить самообладание, даже если бы и хотела, а она совсем не хотела. Вместо этого, продолжая воображать, будто ее ласкает Джек, она раздвинула ноги. Эмоции и телесная жажда слились в единый поток. Она трогала себя все настойчивее. Сейчас ею управляли зов тела и отсутствие запретов. Так длилось, пока ее не накрыли волны оргазма. Он продолжался совсем недолго, несколько мгновений. Постепенно ее дыхание замедлилось. Флоранс охватила неожиданная радость. Быть может, изнасилование сказалось на ней не так серьезно, как она думала. Может, для нее еще не все потеряно.

Перед глазами всплыло лицо Элен. Флоранс почувствовала, что предает сестру. Элен любит Джека. Шокированная недавними вольностями, Флоранс мысленно отчитала себя. Она ни в коем случае не должна себе позволять думать о Джеке в таком ключе и наслаждаться сценами их близости, пусть даже в воображении. Он не ее мужчина и никогда не будет. Как теперь она на него посмотрит, зная, чего ей хотелось, и вспоминая свои мысли о нем? Как она посмотрит на Элен? Флоранс чувствовала себя грязной, запачканной собственным глупым желанием. Презренным желанием. И сама она заслуживала презрения. Ее пугали вовсе не сказки, а собственные необузданные мысли, разрушительные инстинкты и сильное воображение.

Флоранс спустила ноги на пол и встала. Теперь она ходила взад-вперед, думая, каково сейчас Элен одной. Эгоистка до мозга костей – вот кто она. Совсем забыла, какой опасности подвергается старшая сестра. Элен столько лет возилась с ней, заменяла ей мать и никогда не ставила себя на первое место.

– Элен, прости меня, пожалуйста, – прошептала Флоранс.

Кухню заливало послеполуденное солнце. Элен медленно помешивала эрзац-кофе. Потом она вышла наружу, поставила чашку на землю и тут же о ней забыла. Подобное часто случалось с их матерью. Отец постоянно жаловался, что повсюду натыкается на чашки с холодным чаем, к которому даже не притрагивались. Они с Элизой были похожи на такие же чашки остывшего, никому не нужного чая. Откуда вообще у столь собранной женщины, как Клодетта, взялась эта странная привычка? Сейчас Элен уже меньше удивлялась странностям матери. В маске собранной, владеющей собой женщины имелись трещины, и они вели туда, где обитала совсем другая Клодетта. Глубоко затаившаяся, но продолжавшая жить. Взять то же красное шелковое платье. Невозможно представить, чтобы Клодетта была настолько разъярена и захвачена страстью, что в порыве пьяного гнева изорвала его подол.

Элен казалось, будто она просидела в саду полдня, хотя часы показывали, что прошел всего час с небольшим. Ожидание становилось невыносимым. Элен так и подмывало вернуться в дом и заняться чем-нибудь полезным, однако Элиза велела ей оставаться в саду, где она наверняка услышит свист, если он прозвучит. Такое маленькое слово «если». Взгляд Элизы зацепился за ставни. Краска на них шелушилась. Пора заново их красить. Она обязательно этим займется, как только все кончится. Элен протяжно вздохнула. Накопилось столько дел по дому. До чего же противно сидеть, ничего не делая, и чувствовать, как тебя охватывает дрожь.

Она неслышно шла по саду, словно кошка на охоте, хотя сейчас сама была больше похожа на добычу. Ненадолго остановившись, Элен вытерла вспотевший лоб. Ну сколько еще ждать? Это вот-вот должно кончиться.

И вдруг… в просвете между деревьями мелькнула фигура Джека. Потом он исчез, чтобы появиться снова, уже ближе. Но он ли это? Элен прищурилась. Солнце мешало смотреть. Она прикрыла глаза рукой. Это определенно Джек. Он стоял в лесном сумраке, едва различимый среди теней. Элен снова посмотрела в ту сторону, удивленная, обрадованная, ошеломленная. Может, ей все-таки показалось? Вдруг свет изменится и окажется, что это вовсе не он?

Вскоре ее сомнения рассеялись. Улыбку Джека не спутаешь ни с чьей.

– Вам нельзя появляться здесь, – прошептала Элен.

– Я подумал, что вам понадобится моя помощь.

– Все под контролем. Нельзя, чтобы вас видели. Джек, пожалуйста.

Глядя на его лицо, она на мгновение забыла собственное имя. Джек исхудал, но зеленые глаза оставались такими же ясными и лучистыми.

– Откуда вы узнали?

– От Флоранс.

– Она уже в том доме? – (Он кивнул.) – Джек, мне противно вам это говорить, но вы должны немедленно уйти, – сказала Элен, борясь с подступившими слезами.

Джек осторожно вытер ей слезы.

– Я не плачу.

– Конечно же нет. – Он шутливо поднял руки, затем снял что-то с ее волос. – Божья коровка, – сказал Джек, отпуская букашку.

Это был жест заботы; возможно, так он показывал, что между ними все-таки что-то есть, как бы это ни называлось.

– Элен, с вами ничего не случится. Но я буду поблизости. На всякий случай.

Его уверенность передалась и ей. Джек скрылся за деревьями. Элен присела на маленькую чугунную скамейку. Ей стало чуточку спокойнее. Вспомнился день, когда она впервые увидела Джека и его такие теплые, улыбающиеся глаза. Он был хорошим человеком. Благородным, великодушным. Ей так хотелось услышать о его мечтах и надеждах. Но было ли там место для нее? Возможно. Всего лишь возможно. Элен надеялась, что, если сюда явятся немцы, Джек не бросится ее выручать. Глупо, если их обоих арестуют. Она стала вслушиваться в окружающий мир, и тот взорвался лавиной звуков. Овцы, коровы, козы, куры, птицы, насекомые, шелест листьев и травы. Все способное звучать звучало на разные лады. К этой какофонии добавился поднявшийся ветер, приведя все в движение. Услышит ли она свист? И как вообще она, всегда такая осторожная, оказалась в этом положении? Может, им нужно было остаться в Англии, вместо того чтобы беспрекословно подчиняться воле Клодетты? Вспомнилось, как отец учил ее ездить на велосипеде. «Иногда нужно упасть. Так ты научишься вставать и держать равновесие. И не вцепляйся мертвой хваткой в руль».

Но она хотела вцепиться и не отпускать. Не только руль. Свою жизнь, своих сестер, безопасность их жилища. Элен водила пальцами по шершавой древесине ворот. Пусть что-то произойдет… Нет, лучше не надо. Каковы шансы, что замысел Элизы удастся? Каковы шансы, что Анри сумеет застрелить одного Томаса, пока караульные не опомнятся и не начнут стрелять? Пятьдесят процентов? Меньше? Больше? В отчаянии она надула щеки, запретив себе думать о несчастном немецком парне, которого лишат жизни ради их спасения. Она представила Анри, палец которого застыл на спусковом крючке. Он взял Томаса на мушку. Одна пуля, прямое попадание в сердце – и все закончится. Воображение рисовало ей, как Томас, крича от боли, хватается за грудь, зажимая рану, и тут же падает замертво. Еще один сын несчастной матери. От таких размышлений ее охватил ужас.

Мозг Элен лихорадочно работал, гоня поток скачущих мыслей. Но мышление оставалось единственным способом не потерять рассудок, единственным способом дождаться развязки, какой бы та ни была. Элен заставила себя не думать о самом худшем варианте, но гнетущая мысль все же успела мелькнуть. Если Томас опознает ее и дом, это конец. Ее будут пытать и казнят. Сестрам придется спасаться бегством. Ее сестрам. Боже, ее сестрам! Флоранс хотя бы сейчас в безопасности. Но где Элиза? В лесу? Ей сейчас ничего не грозит?

Элен дошла до нижнего конца сада, обернулась и посмотрела на желтоватые стены дома. Затем перевела взгляд на лес, надеясь заметить прячущихся Элизу или Джека, но никого не увидела. Хорошо. Их не должны видеть. Но ей было так одиноко ждать здесь. Словом не с кем переброситься. Боже! Это становилось невыносимым. Такого напряжения она еще не испытывала. Элен пошла наверх, к своей любимой скамейке. Ее сопровождало воркование лесного голубя: куу-куууу-куу-ку-ку…

И вдруг воздух прорезал звук выстрела.

Вслед за первым выстрелом Элен услышала второй. Затем, почти сразу же, раздался свист. Вот так. Если свистят, ей нужно бежать. Звуки выстрелов еще не успели стихнуть, как Элен промчалась по саду, пересекла дорогу и углубилась в лес. От быстрого бега ей сдавило грудь. Пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание. Руки сжимали сумку, висящую через плечо. Помимо необходимых вещей там лежали ее документы и деньги. Неужели она будет вынуждена спасаться бегством? Она слышала крики, но не могла определить направление. Она оглянулась. Может, это кричал Джек или Элиза? Где они? Бегут следом? Но ни Элиза, ни Джек не стали бы выдавать себя криком. Элен проскользнула между двумя старыми дубами. Теперь она двигалась осторожнее, стараясь ступать бесшумно. Довольно скоро она оказалась на полянке для пикников. Сюда ее привел инстинкт, поскольку страх притупил в ней способность думать. Передохнув, Элен побежала дальше по узенькой тропке, вьющейся по лесу и огибающей деревья и кусты. Куда она бежит? Эта мысль мелькала в ее сознании и тут же пропадала. Несколько раз она спотыкалась о стелющиеся корни, тяжело дыша от натуги, и хваталась за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть. Через каждые несколько минут Элен останавливалась и замирала, всматриваясь и вслушиваясь. Эта часть леса была ей не знакома. Единственными звуками были стук ее сердца и кровь, шумящая в висках. Даже птицы смолкли.

Начинало темнеть, отчего казалось, что деревья смыкаются вокруг нее. Резко пахло суглинком, лесными зверями. В одном месте ее ноздри уловили болезненный, сладковатый запах разложения. Под ногами хрустели прутики и опавшие ветки. Ей показалось? Или она услышала шаги? Сердце Элен заколотилось еще сильнее. Ее охватила паника. Проклятая темнота! Внезапно лес ожил. Звуки раздавались со всех сторон. Один звук особенно настораживал Элен: шипящий, свистящий. Словом, чертовщина какая-то. Куда подевался Джек? Разве он не говорил, что будет находиться поблизости? Элен озиралась по сторонам, оценивая степень угрозы.

Где-то здесь должна быть хижина. Флоранс любила туда забредать. Но где же эта хижина? Элен вертела головой по сторонам. Тьма густела, и вместе с ней густел вечерний воздух. Тропинка стала совсем неразличимой. Элен двинулась дальше, осторожно пробираясь в зарослях. Осторожность не помогла, в одном месте она упала, скрючившись и хватая ртом воздух. Она даже вскрикнула от отчаяния и страха. Потом, поднявшись на ноги, успокоила дыхание и продолжила путь сквозь темноту. Если она сумеет найти хижину, там можно будет передохнуть до рассвета, а затем идти искать домик Инес, где ее в волнении ждет Флоранс.

За это время совсем стемнело. Куда идти вслепую? Сейчас, как никогда, нужен ясный ум. Лес успел превратиться во врага. Темнота плотно обступила ее. Над ней возвышались деревья. Их кроны словно придавливали ее собой, удерживая на месте. Элен прислонилась к стволу дуба, затем сползла на землю, чувствуя себя совсем маленькой. Казалось, неведомый зверь подходит к ней все ближе. В здешних лесах есть волки? Охотники уверяли, что нет. В последний раз волков видели лет пятнадцать назад. Но в темноте ее воображение вырвалось из-под контроля, и Элен увидела волка. Увидела его ужасные желтые глаза и оскаленные зубы. Волк неслышно приближался к ней. Голодный. Измученный. Внутри Элен все забурлило. Она жалобно ойкнула. Этот волк сожрет ее заживо. Элен сжалась, пытаясь стать еще меньше.

И тогда она услышала знакомый голос. Джек.

– Элен!

– Я здесь, – тихо отозвалась она, давясь словами и чуть не плача.

– Оставайтесь на месте. У меня фонарик. Я вас найду.

Ее захлестнуло чувство облегчения. Она слышала шаги Джека, потом они начали стихать, и ей опять стало страшно. Звуки в лесу распространяются странно. Ее вновь охватил страх перед волком. Один щелчок его челюстей – и ее не станет. Разум Элен ослабел. Действительно ли она слышала голос Джека? Или чей-то другой? А может, она просто это выдумала и никакого Джека поблизости нет? Элен теперь сомневалась во всем подряд. Одно ей было понятно: ей нужно бояться не только нацистов, но и собственного ума.

– Пожалуйста, пусть это будет Джек. Я сделаю что угодно, но пусть это будет он…

Она снова и снова шептала эти слова, пока не увидела мелькнувший луч фонарика.

– Элен, вы здесь?

– Да.

Яркий свет фонарика мешал ей смотреть. Джек опустил его и подошел к ней, потом сел рядом, обнял и держал, пока она не перестала дрожать.

– Я нашел хижину. Идемте туда. Идти сможете?

– Туда-то я и шла, но забыла взять фонарик и теперь не понимаю, где нахожусь.

– До хижины совсем недалеко. Но если вы задержитесь на этом месте, муравьи съедят вас заживо.

– Я думала, что вы – это волк. Я боялась: вот сейчас выскочит волк и съест меня.

– Элен, в здешних лесах нет волков, – сказал Джек, помогая ей встать. – Зато полным-полно докучливых, прожорливых муравьев.

– Что случилось? Я слышала два выстрела и свист. Полный провал?

– Наоборот. Анри уложил Томаса, но лишь со второго выстрела.

– Тогда зачем свистеть?

– По ошибке. Из-за двух выстрелов.

– По ошибке?

Сердце Элен и сейчас бешено колотилось, подхлестываемое адреналином после бега сюда и животным страхом. Окружающий мир превратился в смазанную картинку. Она торопливо моргала, возвращая глазам ясность очертаний. Наконец она четко увидела лицо Джека. Оказалось, весь ее сумасшедший бег был напрасным.

– Как вы? – спросил Джек, поддерживая ее за руки. – Вы вся дрожите.

Элен несколько раз медленно вдохнула и выдохнула:

– Где сейчас солдаты? В деревне?

– Нет. Они забрали тело Томаса и уехали.

– Они вернутся?

– Мы так не думаем, но полной уверенности нет. А теперь пошли.

Они шли гуськом. Элен крепко держалась за его руку. Подойдя к хижине, Джек толкнул дверь и осветил фонариком единственную комнату. В углу лежало аккуратно сложенное старое одеяло. Отпустив руку Элен, Джек расстелил одеяло на половицах. Оба сели, подтянув колени к груди и прислонившись друг к другу. От его тепла, мускусного запаха кожи и даже от звука его дыхания Элен сразу почувствовала себя увереннее.

– Мы что-то часто оказываемся в подобных ситуациях, – заметил Джек.

– Да.

Элен хотелось, чтобы Джек ее поцеловал, но она не стала ждать и сама поцеловала его в губы. Он ответил. По ее телу заструилась энергия. Взбудораженная его присутствием, Элен захотела близости с ним, но он погладил ее по щеке и мягко сказал:

– Элен, это неподходящее место. И время. Вы и сама это знаете.

– Но почему?

– Взгляните на это место.

– Это единственное препятствие? – Ее голос дрогнул, но она все же добавила: – Причина только в месте?

– Есть вещи… – помолчав, сказал он.

– Вещи?

– Вещи, о которых я не могу говорить.

– Джек, а я хочу, – дрогнувшим голосом призналась Элен.

– Я знаю.

Конечно же, он был прав. Ее желание близости здесь выглядело смехотворно, однако в его словах ощущался отказ, отчего сердце Элен сникло.

Сон Элен продолжался недолго, а утром она проснулась первой. Она встала, ощущая ломоту в затекшем теле. Потом тронула Джека за плечо. Он не шевельнулся. Тогда она осторожно его встряхнула.

– Джек, вставайте.

Он мигом вскочил на ноги, оглядываясь по сторонам. Сна – ни в одном глазу. Наверное, в его хлопотной жизни разведчика он всегда просыпался так.

– Все в порядке? – спросил он.

Элен широко улыбнулась, стараясь не показывать своих чувств:

– Все в порядке. Со мной точно.

– Хорошо.

Она шагнула к двери:

– А теперь я хочу вернуться домой. Как вы думаете, это безопасно?

– Полагаю, что да. В любом случае я пойду с вами.

– Нет. Пожалуйста, сходите в заброшенный дом за Флоранс. Бедняжка провела там всю ночь. Не знаю, добралась ли туда Элиза.

– Ладно. А вы найдете дорогу домой?

Элен открыла дверь хижины, огляделась:

– Можете показать, куда мне идти, чтобы попасть на полянку для пикников? Оттуда я всяко доберусь. Вообще-то, я неплохо знаю окрестные леса. Даже не понимаю, как меня вчера угораздило заблудиться.

– Темнота и страх. Это всегда главные причины.

– По правде говоря, я была жутко напугана, – призналась Элен, стряхивая с одежды сухие листья.

– У вас прутики в волосах. Сейчас я их вытащу.

Джек встал у нее за спиной и осторожно вытащил несколько прутиков, засохшие стебельки травы и пару листьев. Все это он показал Элен, после чего стряхнул на пол. Затем он повернул ее лицом к себе и поцеловал в кончик носа.

– При свете не заблудитесь.

Они вышли наружу. Джек указал на просвет между двумя массивными дубами:

– Идите туда, а затем прямо, никуда не сворачивая. Следуйте своей интуиции.

– А вы приведете Флоранс?

– Конечно. – Джек торопливо обнял ее и исчез.

Элен пошла в указанном направлении и вскоре оказалась на полянке для пикников. Дальнейший путь был ей знаком. Дул легкий ветерок. Лес казался безопасным, полным жизни и света. В воздухе приятно пахло травами и цветами. Элен с наслаждением вдыхала лесные ароматы, наполняя легкие сладостным запахом. Как здорово было чувствовать себя живой! Она подняла голову кверху, где на утреннем солнце блестела и нежно шелестела древесная листва. Она переступала через стелющиеся корни; вероятно, те же, за которые цеплялась в темноте. Ей стало стыдно за вчерашние страхи. Но к стыду примешивалось другое чувство – чувство отсрочки приговора, который судьба вчера привела в исполнение. Ее по-настоящему ужасала участь этого немецкого парня, встретившего свою гибель. Зато теперь ей и сестрам не надо опасаться, что Томас их опознает.

Она открыла ворота и прошла к дому. Она дома. Она в безопасности. У Элен перехватило дыхание и закружилась голова. Она прислонилась к входной двери и несколько минут стояла, пока к ней не вернулась способность дышать. Потом она толкнула дверь и вошла. Осталось дождаться Флоранс, и этот кошмар закончится. В животе Элен урчало, она зверски проголодалась. Поставив воду для травяного чая, она разыскала печенье, испеченное Флоранс пару дней назад.

Открыв жестяную коробку, Элен выложила печенье на синюю узорчатую тарелку – одну из любимых тарелок Флоранс. Печенья здесь хватит, чтобы позавтракать втроем: она, Флоранс и Джек. Отсутствие Элизы не слишком беспокоило Элен. Ее средняя сестра теперь появлялась и исчезала, когда считала нужным, и не давала отчета в своих действиях. Элен могла лишь молиться о том, чтобы Элиза не пострадала.

Умывшись в прачечной, Элен поднялась наверх переодеться. День был теплым, и она выбрала красивое платье в синий горошек. Причесываясь, Элен твердила себе, что просто благодарна судьбе за возвращение домой и ее приготовления никак не связаны с надеждой оставить Джека на завтрак. Из верхнего ящика комода она достала бархатную коробочку, где лежали серебряные серьги. Она приложила серьги к ушам. Неброские украшения в форме ракушек с крошечным бриллиантом посередине. Элен покачала головой и убрала серьги обратно. Слишком заметные. Джек, быть может, и не обратит внимания, но Флоранс обратит и, чего доброго, что-нибудь ляпнет. Элен задумалась.

– К черту все это! – пробормотала она.

Она была по горло сыта собственной осторожностью и вечными попытками предугадать исход. Что случилось с художницей внутри ее, которая слишком долго находилась в спячке? Почему бы не надеть эти чертовы сережки?! Пора почаще делать то, что хочется лично ей. Она снова достала серьги, вдела в уши и качнула головой, любуясь своим отражением в зеркале туалетного столика. Ей стало хорошо.

– Отныне… – начала Элен, но тут же замолчала, услышав шаги по лестнице.

Через несколько секунд в комнату влетела Флоранс, подбежала и обняла ее.

Элен обернулась и увидела странное выражение, мелькнувшее на лице сестры. Выражение неловкости? Смущения? Вины? У Флоранс редко бывало такое лицо.

– Элен, слава богу, с тобой все в порядке! – затараторила Флоранс. – Я всю ночь просидела одна, не зная, как ты там. Это было ужасно. – Она огляделась. – А с кем ты сейчас говорила?

– С собой, дорогая. Вела разговор с собой.

– Я видела, ты накрыла стол для завтрака. Я бы сейчас и коня слопала.

– Тебе было страшно одной?

– Ужаснее всего была темнота. А ты знаешь, какие безумные штучки устраивает воображение, когда ночью не спится.

– Еще бы мне не знать. – Элен встала.

– Я так волновалась, когда ты не пришла. Подумала, что тебя арестовали. Где ты была?

– В лесу.

– Всю ночь? – (Элен кивнула.) – Одна?

– Поначалу. Потом, хвала небесам, Джек меня нашел.

Флоранс как-то странно посмотрела на нее:

– И он пробыл с тобой всю ночь?

– Да. В хижине. Он сейчас внизу?

– Нет. Сказал, что ему нельзя задерживаться. Прости.

– Жаль… – Элен сумела скрыть разочарование, ее голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. – Я хотела его поблагодарить. Но раз ушел, значит ушел. Идем вниз.

Они спустились на кухню, где Флоранс села и мигом уплела две печенюшки. Элен, еще недавно чувствовавшая голод, безучастно смотрела на них.

– Партизаны застрелили Томаса. Он мертв.

В горле Флоранс булькнуло. По щекам покатились слезы. Элен уперлась взглядом в стол, не мешая сестре. Через несколько минут Флоранс вытерла глаза рукавом и шмыгнула носом.

– Я так хотела его спасти.

– Знаю. Мне самой не по себе от случившегося.

– Хорошо, конечно, что теперь он нас не опознает, но мне грустно. Я чувствую себя виноватой.

– Ты для его спасения сделала все, что смогла.

Флоранс покачала головой:

– Мне вообще нельзя было приводить его в дом. Я тогда была наивной, но сейчас понимаю свою глупость. Я всех нас поставила под удар. Случись что, я бы себе не простила…

– Погоди, – перебила ее Элен. – Ничего не случилось, мы живы и здоровы. И помни: Томаса в любом случае расстреляли бы как дезертира.

– Я знаю, он был немцем, но… – Глаза Флоранс оставались непроницаемыми. – Я теперь… такая же.

Элен посмотрела на сестру. Глаза щипало от непролитых слез. Правда глядела ей в лицо. Правда, которую она знала, но отгоняла от себя, не желая думать о последствиях для каждой из них. И вдруг сейчас она с пронзительной ясностью осознала: дальнейшая жизнь Флоранс в деревне станет невозможной.

Утро восьмого июня выдалось невероятно жарким. В воздухе клубилась пыль. Элиза пришла в полицейский участок обсудить с Лео, как уберечь жителей деревни от столкновения с проходящими частями немцев. Разговор шел о том, где прятаться и так далее. В этот момент зазвонил телефон. Лео слушал и кивал. В его глазах читалось беспокойство.

– Какие новости? – спросила Элиза, когда он положил трубку.

Лео набрал полные легкие воздуха и стремительно выдохнул.

– На рассвете дивизия «Дас Рейх» двинулась в путь.

– Боже мой! Значит, они уже прут сюда. Эта поганая эсэсовская дивизия приближается к нам.

– Чтобы добраться до Нормандии, им надо покрыть семьсот километров.

– Тем более сейчас самое время остановить их здесь.

Элиза знала: несмотря на ранний час, многие партизаны уже прятались в засадах, рассчитывая замедлить продвижение немцев.

– Они наверняка движутся по шоссе D940 в направлении Тюля, – сказал Лео.

Элиза облегченно вздохнула:

– В таком случае они не пройдут через Сент-Сесиль. Мы в безопасности.

– Кое-кто из жителей уже ушел в леса. На всякий случай.

Телефон зазвонил снова. Лео взял трубку. Элиза сидела как на иголках, смотрела на полицейского и ждала новых сведений.

– Понятно, – сказал в трубку Лео. – Тогда это хуже, чем мы думали. Спасибо, что предупредил. – Он закончил разговор и ущипнул себя за переносицу.

– Что там? Говори.

– Немцы убивают мирных жителей. Застрелили крестьянина, который ехал на волах в поле, и нескольких женщин, которых угораздило поглазеть на проходящую колонну. Подожгли несколько крестьянских усадеб.

– Сволочи! Ублюдки!

– Не щадят никого.

Элиза посмотрела на Лео. Оба понимали: все двигалось к ratissage[42] – последней жестокой попытке уничтожить сопротивление.

– Они хотят показать, будто по-прежнему управляют нами, – сказал Лео.

– Если мы начнем действовать, очень скоро они убедятся в обратном.

– Элиза, тогда прольется кровь. Дивизия насчитывает более пятнадцати тысяч солдат и полторы тысячи единиц техники. И все это движется без остановки.

– Так тебе сказал твой источник?

Лео угрюмо на нее посмотрел:

– Можем ли мы даже надеяться их остановить?

Стрекотание мотоцикла заставило Элизу застыть на месте. Потом она вскочила и отошла от стола. К счастью, в здание участка вошел не немец, а партизан. Это был Матиас, друг покойного Виктора.

– В районе Гурдона один батальон повернул на запад, – торопливо сообщил Матиас. – Это значит, что они все-таки пройдут через Сент-Сесиль.

– Merde! – Элиза сощурилась, лихорадочно обдумывая услышанное. – Надо предупредить всех, чтобы держались как можно дальше от центральной площади.

– Торопись, – сказал ей Матиас. – Времени осталось совсем немного.

Элиза вышла из участка. Матиас поехал дальше. Она принялась стучать в двери окрестных домов, все время прислушиваясь, не долетит ли шум моторов. Сколько времени у нее есть? Пять минут? Десять? Вначале она поспешила к дому Клемана. Старик открыл дверь, прижимая к груди свой старинный пистолет.

– Я буду стрелять по ним из окна второго этажа, – мрачно сообщил Клеман. – Так что можешь не беспокоиться.

– Нет, Клеман, – возразила она. – Вам нужно спрятаться. Идите в ваш сарай.

– Как же я брошу жену?

– Тогда оставайтесь с ней на втором этаже. Только не подходите к окну. И не вздумайте стрелять. Понятно?

Клеман неохотно согласился. Элиза пошла дальше. Кузнец Морис встретил ее у открытой двери с револьвером в руке. Едва услышав о необходимости прятаться, он заспорил с Элизой.

– Я встречу их по-мужски, – заявил кузнец.

– Подумай хорошенько. Из-за своего дурацкого геройства ты навлечешь месть на всю деревню.

Не зная, насколько серьезно он готов осуществить задуманное, Элиза взяла его за руку и попыталась увести внутрь, но он заупрямился.

– Морис, пойми, это крупная современная армия. Страшная армия. Предоставь воевать с ними бойцам Сопротивления.

Кузнец и слушать не хотел. Элиза не стала тратить на него время и пошла дальше.

Она зашла в гостиницу, потом в дом тетки Люсиль, а оттуда – в жилище Арло. У всех, кто ей открывал, был испуганный вид. Все обещали держаться подальше от окон. В нескольких домах ей вообще не открыли. Элиза расценила это как добрый знак: жильцы или ушли в лес, или уже спрятались.

И вдруг послышался отвратительный стрекот моторов. При мысли о передовом отряде эсэсовских мотоциклистов, несущихся на большой скорости, сердце Элизы замерло. Хватит ли у нее времени добежать до дома Уго? Сейчас она находилась на другом краю деревни, на одной из дальних улиц. Если она побежит кратчайшим путем, велика вероятность, что ее вынесет прямо на мотоциклистов. Или так, или спрятаться в каком-нибудь переулке, надеясь, что ее не заметят. Второй вариант показался ей небезопасным, особенно если немцы начнут прочесывать деревню. Страх держал ее за горло, сдавливал грудь. Но пальцы Элизы сжались в кулаки, и она помчалась по улицам, спотыкаясь на булыжниках, выпрямляясь и несясь дальше. Она выскочила на центральную площадь. Уго стоял у открытой двери, ожидая ее.

– Сюда! – крикнул он. – Быстрее!

До появления немцев оставались считаные секунды. Элиза влетела в дом, задвинула засов и остановилась, глотая воздух ртом.

– Слава богу! – Уго схватил ее за руку. – Наверх! Быстро!

Он потащил Элизу на второй этаж, в комнатку, выходящую на площадь. Окно было открыто, но зашторено тюлевыми занавесками, позволявшими наблюдать за площадью. Сердце Элизы бешено стучало, кровь шумела так, что, наверное, Уго тоже слышал этот шум.

Он слегка раздвинул занавески.

– Уго, не делайте этого, иначе вас увидят, – прошептала Элиза.

– Черт! – пробормотал врач. – Мотоциклисты и первые бронеавтомобили.

Он задвинул занавески и отошел.

Элиза подошла, заглянула в просвет между занавесками и шумно вздохнула при виде массивных нацистских машин, грохочущих по площади. «Только бы никто не высунулся, – мысленно твердила она. – Пусть уедут, не причинив вреда деревне».

– Полугусеничные бронетранспортеры с оружейными площадками, – тихо пояснил Уго. – Чудовищное изобретение, грозное, как танк, но маневренное, как автомобиль.

Элиза взглянула снова и застыла, увидев, что на площадках установлены минометы и огнеметы, находящиеся в полной боевой готовности. Один их вид был способен напугать до полусмерти.

Элиза предчувствовала стрельбу и молила Бога, чтобы кузнец внял ее предостережению. Она поднесла руку к дрожащему подбородку и стала ждать. А перед мысленным взором уже неслись картины смерти и разрушений, постигших деревню. Но стрельбы пока не было, только звуки движущейся колоссальной армии и отвратительная вонь бензина, масла и пыли. Шум нарастал, а затем начал стихать. Элиза медленно выдохнула.

– Как это понимать? – шепотом спросила она. – Они уехали?

Она посмотрела на Уго. В это время послышались новые звуки. Кошмар еще не закончился.

– Что это?

– Грузовики, – ответил Уго.

Они молча ждали, пока колонна грузовиков не покинула площадь, двигаясь в сторону Сарла.

– Но почему они двинулись на Сарла? – спросила Элиза.

– Это одному Богу известно.

– Я выйду проверю, как там люди.

– Не рано ли? Возможно, еще не все части прошли.

– Я должна убедиться, что никто не пострадал.

Несколько жителей выбрались из своих домов на площадь, где осторожно поздравляли друг друга с удачей. Немецкая махина прокатилась через деревню, никому не причинив вреда. В воздухе еще вилась густая пыль, делая солнце тусклым. Люди перешептывались. Элиза подошла к Люсиль. Та порывисто обняла ее, а затем и Лео. Полицейский густо покраснел. Элиза удостоверилась, что с Клеманом и его женой все в порядке, потом заглянула к мадам Дешан и уже собралась вернуться в дом Уго, когда вновь услышала скрежет моторов. Еще одна колонна?

– Боже мой! – воскликнула Элиза.

Уго был прав: еще не все части прошли через деревню. Но нет, никакая это не вторая колонна. Это возвращалась первая.

Люсиль вскрикнула. Лео схватил ее за руку и потащил в здание полицейского участка. Несколько жителей застыли в растерянности. Элиза крикнула им, чтобы разбегались, а сама поспешила в дом Уго и поднялась на второй этаж.

На площади снова появились мотоциклисты. Элиза не знала, все ли жители успели спрятаться. Выглянув в окно, она увидела, что вернулись не только они, а вся немецкая колонна.

Оказалось, что Морис Фаброн вовсе не собирался прятаться. Он выбежал из кузницы на площадь. Родители звали его назад. Но кузнец неистово что-то выкрикивал и стрелял не глядя. Ему удалось попасть в мотоцикл. Тот завихлял, но водитель сумел спрыгнуть и не пострадал. Элиза затаила дыхание. Она знала: этим не кончится. С ближайшего бронетранспортера спрыгнули несколько крепких солдат и быстро окружили Мориса. Затаив дыхание, Элиза смотрела, как кузнец стоял, направляя пистолет на немцев. Через несколько секунд он осел, прошитый автоматными очередями. Мотоциклиста и поврежденный мотоцикл втащили на грузовик. Дрожа от ужаса, Элиза видела, как эсэсовцы вытащили из кузницы плачущих родителей Мориса. Их доволокли до центра площади, где обоим выстрелили в голову и оставили тела валяться на булыжниках. После этого немцы подожгли кузницу. По деревне пополз удушливый сернистый дым.

Этим дело не кончилось. Немцы выстрелили из минометов по гостинице и изрешетили окна пекарни. Словно разъяренный дракон, огнемет выбросил в воздух струю оранжевого пламени. На улицу, шатаясь, выбралась рыдающая мадам Дешан. Ее ночная сорочка была запачкана. Лицо покрывала сажа. Элиза крикнула ей, чтобы возвращалась обратно. Слава богу, старуха услышала и поспешила в переулок, избегнув последних залпов.

А потом прозвучал выстрел и за ним второй. Элиза и Уго испуганно подпрыгнули, когда в окно влетела пуля, угодив в противоположную стену. Они в ужасе смотрели друг на друга.

Немцы развернулись и по дороге вдоль реки двинулись на восток, оставляя в пыльном воздухе запах гари, бензина и масла.

Кошмар закончился.

Слава богу, что солнце жарит», – подумала Элиза. Хотя бы кровь на улицах быстро высохнет. Вместе с Элен они помогали наводить порядок в деревне. Вначале Лео, Арло и двое партизан убрали тела убитых. Дым въедался сестрам в волосы, нос и горло. Смывая липкую кровь, почерневшую на жаре, они с трудом перебарывали тошноту. К дыму примешивался сладковатый металлический запах. Кровь текла по выбеленным солнцем булыжникам и уходила в сточные канавы. Часть попала на их одежду. У девушек сжималось сердце, когда они пытались успокоить перепуганных стариков, дрожащих, теребящих четки. Появился Клеман вместе с аккордеоном. Он сел на пороге, но не играл, а молча смотрел. Вид у него был сокрушенный. Элиза прошла к фонтану, чтобы отмыть руки, липкие от крови. Увидев, как вода становится розовой, она содрогнулась.

Уго уговорил Элен взять выходной. Она согласилась, хотя предпочла бы отправиться на работу. Сейчас, по-прежнему в ночной сорочке, она намывала кухню. Это было единственное пришедшее ей на ум занятие, единственный способ совладать с эмоциями и вновь ощутить себя хозяйкой собственной жизни. От уборки в доме становилось немного светлее. Элен надеялась, что и в ее душе прибавится света. Увы! Она отскребла кухонный стол и отмыла пятна в раковине, однако сумрачное состояние не желало уходить.

Флоранс тоже спустилась вниз и встала в дверях, наблюдая за сестрой.

– Помнишь булочки с корицей? – спросила Флоранс; Элен выпрямилась и принюхалась. – Это первое, что я испеку, когда у нас появится настоящая мука.

– А потом?

– А потом – миндальные круассаны. И начинка в них будет такой сладкой и невероятно клейкой, какой тебе не вообразить.

При упоминании о круассанах у Элен потекли слюнки.

– Нам еще повезло, – сказала Флоранс. – Тюль пережил такой кошмар. По сравнению с ними мы еще дешево отделались.

Элен знала, что сестра права, но не разделяла ее оптимизма.

– Быть может, скоро мы вернемся к нормальной жизни, – добавила Флоранс.

Элен подавила тягостные чувства. Флоранс и в этом была права. Но за возвращение уже пришлось заплатить чудовищно высокую цену. Элен понимала: нужно продолжить уборку, иначе она сорвется. С удвоенной энергией она стала подметать пол, после чего налила в ведро воды, взяла швабру и начала его мыть.

– Хватит возиться с уборкой, – остановила ее Флоранс. – Давай займемся чем-нибудь приятным. Чем-нибудь, поднимающим настроение, чтобы нам стало лучше.

– Уборка поднимает мне настроение, – возразила Элен, но отставила швабру. – У тебя есть предложения?

– Нет. Просто мне нужно чем-то заняться. Чем угодно. – Она посмотрела на Элен. – Знаешь, мне неловко испытывать облегчение, что эта жуть случилось в Тюле, а не у нас. Как ты думаешь, в этом стыдно признаваться?

– Нет. – Элен покачала головой. – У меня такие же чувства.

– А еще из-за этого облегчения я чувствую себя виноватой.

– Я тоже.

Вчера вечером Элен рассказала сестре о трагедии в Тюле. Сестра зажгла свечи и настояла на бдении в память обо всех казненных. Так они и просидели полночи. При всей своей чудовищной усталости Элен даже не помышляла о сне. Ей требовалось чем-то себя занять.

– Ты же знаешь, мы не можем пойти гулять. Лучше остаться дома.

– Но ведь они ушли, правда? Я про нацистов.

Элен тряхнула головой и продолжила мыть пол.

– Возможно. Но пока дома безопаснее.

– А ты не устала всегда делать то, что безопасно?

Элен задумалась.

– В общем-то, да. Устала. Когда все кончится, я хочу перемен в своей жизни.

– Каких?

– Пока не знаю.

– Я тоже.

– И тоже не знаешь?

– Да, – призналась Флоранс. – Но я хочу поменять свою жизнь. Заняться чем-то настоящим. Может, стать танцовщицей, путешественницей или детективом.

– Презабавная смесь желаний, – засмеялась Элен.

– Пусть, но ты поняла, о чем я.

– Поняла.

– Скоро у нас будет предостаточно времени на любые замечательные дела.

Элен разогнулась:

– Да. Ты права. Я искренне в это верю. На какое-то мгновение я позволила себе забыть. Мы должны иметь веру. И я очень надеюсь, что для нас самое худшее позади. Будет так, как ты сказала. Спасибо.

Флоранс засияла:

– А пока я приготовлю нам что-нибудь вкусненькое.

– Это, моя дорогая девочка, будет совсем не лишним, – улыбнулась Элен.

– У нас хотя бы яйца есть. Я могу приготовить omelette aux fines herbes[43]. – Флоранс оглядела кухню. – У меня есть лук-резанец, эстрагон, кервель и петрушка. Отлично. Ты-то, вообще, голодная?

Элен подумала. Она не ела целые сутки, и вопрос Флоранс пробудил в ней сильнейший голод.

– Я бы слопала быка, – призналась она.

– Быка предложить не могу, а вкусным омлетом угощу. Да оставь ты в покое пол! Лучше помоги мне с омлетом. А то вечно прибираешься в доме!

– А ты вечно торчишь на кухне и что-то стряпаешь.

– Как насчет Элизы? – спросила Флоранс.

– Ну, Элиза и ее…

– Привычка рисковать, – хором сказали они и засмеялись.

Элен отставила ведро со шваброй. Флоранс полезла за сковородкой и банками, где хранились травы. Казалось, будто к ним возвращается привычная жизнь.

– Накроши трав и смешай их в миске, – попросила Флоранс, пододвигая синюю с белым миску. – Элиза сейчас дома?

– Нет.

– Где ее носит?

Элен покачала головой и надула щеки:

– Ты же знаешь Элизу.

Из шести имевшихся яиц Флоранс взяла четыре и поочередно разбила их о край разделочной доски, после чего вылила в неглубокую белую миску. Там она их сноровисто взбила, добавила трав, соли и перца, потом разогрела на чугунной сковородке кусочек сливочного масла, пока тот не вспенился.

«Какой уверенной стала Флоранс, – подумала Элен. – Настоящий шеф-повар». Ее сестра сделалась сильнее и решительнее, однако Элен не оставляли тревоги о послевоенном будущем Флоранс.

Когда масляная пена осела, Флоранс вылила половину смеси на сковородку и встряхнула ее. Смесь запузырилась. Флоранс помешивала смесь, чтобы та равномерно прожаривалась в середине и по краям.

– Вуаля! – произнесла она через несколько минут, явно довольная собой. – Твоя порция.

Флоранс качнула сковородкой. Края омлета идеально сомкнулись. Она выложила кулинарный шедевр на тарелку и протянула Элен, после чего вернулась к плите, чтобы приготовить вторую порцию.

Не успела Элен поднести кусок омлета ко рту, как снаружи послышалось стрекотание мотоцикла. «Кого еще принесло? – подумала Элен. – Я зверски голодна и хочу есть». Вскоре дверь распахнулась, и в кухню влетела Элиза.

– Элен, собирайся. Надо ехать в шато.

– Сейчас? Зачем?

– По дороге объясню. Торопись!

– Но я же не одета.

– Элен, что за чертовщина! Плащик накинь на свою ночнушку.

– Нет. Я должна переодеться. Подожди.

– Времени нет ждать. Ты должна ехать немедленно! Из-за Виолетты.

Элиза выскочила в коридор и схватила тонкий летний жакет.

– Вот. Надень это, и поехали.

– А как же я? – спросила Флоранс.

– Троим на мотоцикле не уместиться. – Элиза покосилась на накрытый стол. – Останешься дома и съешь омлет.

Элен накинула жакет, сунула ноги в сандалии. Сестры выбежали во двор. Элиза завела мотор и сразу рванула с места. Она выбрала ухабистую проселочную дорогу, крикнув Элен, чтобы держалась. Пока ехали, она пыталась рассказать о случившемся в шато, но из-за шума мотора и встречного потока воздуха Элен ничего не разобрала.

Почему Элиза гонит на такой скорости? Это пугало Элен, но еще сильнее ее пугала неизвестность. Что же такого могло случиться с ее подругой, если они несутся во весь опор? На подъезде к шато Элен думала, что Элиза свернет на объездную дорогу, но сестра вывернула на основную, обсаженную деревьями. Эта была намного короче.

– Немцы смылись! – крикнула Элиза.

– Что? – не поняла Элен.

Элиза повернулась к ней. Мотоцикл тут же качнуло.

– Немцы убрались из шато. Все до одного. Я там была.

– Ура! – крикнула Элен, услышав эти слова. – Следи за дорогой, ради бога.

Элиза подкатила к массивной входной двери, распахнутой настежь, и заглушила мотор. Сестры вбежали на крыльцо и оказались в просторной передней.

– Куда теперь? – спросила Элен, оглядываясь по сторонам.

– Иди за мной.

Элиза привела ее в столовую. Взгляд Элен сразу наткнулся на мертвое тело, лежащее в проеме. Наклонившись, она тихо вскрикнула, узнав в убитом капитана Мейера. Остекленевшие голубые глаза смотрели в пространство. На груди, посередине, расплылось красное пятно.

– Нет, – прошептала ошеломленная Элен. – Он ведь был хорошим человеком. Он нам помогал. Кто его убил?

– Виолетта. Но это еще не самое худшее.

– Виолетта? Боже мой! Почему?

– Мне не объяснить… Эту жуть ты должна увидеть сама. Не останавливайся, идем.

Элен пошла за сестрой. Из столовой они вышли в другую комнату, а оттуда – во внутренний двор, настоящий «ловец солнца». Сюзанна обожала сидеть здесь весной. Уже на подходе Элен услышала стон. Нет, это больше напоминало волчий вой: мучительный и безнадежный. Войдя во двор, она увидела Сюзанну. Та сидела на земле, прислонившись к стене. Рядом лежал раненый Анри. Виолетта стенала над телом своего маленького сына.

Элен пошла к ней, но была вынуждена остановиться, когда Виолетта направила на нее пистолет. Что тут произошло? Она сделала еще один робкий шаг.

– Не смей ко мне приближаться! – предупредила Виолетта.

Сейчас она была похожа на сумасшедшую. Ее волосы, всегда аккуратно уложенные, совсем растрепались. Одежда перепачкалась. И глаза. Такого затравленного взгляда Элен никогда у нее не видела.

– Что произошло с Жаном-Луи? – спросила Элен.

– Его убили выстрелом в спину, – ответила Виолетта, и ее затрясло. – Немцы держали нас в разных камерах. Потом, перед самым их отъездом, они его выпустили. Он побежал ко мне, а они… у меня на глазах… выстрелили ему в спину. Моему малышу.

По щекам Виолетты потекли слезы.

– Что случилось с капитаном Мейером?

– Я его убила.

– Виолетта, зачем?

– За Жана-Луи.

– Но ведь не он застрелил твоего малыша?

– Нет.

– Была причина, – послышался голос Сюзанны. – Виолетта, расскажи ей.

Элен смотрела на подругу и ничего не понимала.

– Почему ты его убила?

– Потому… – Виолетта снова застонала. – Потому что он угрожал рассказать Сюзанне и Анри обо всем.

– Не понимаю. О чем рассказать?

Виолетта не ответила.

– Что с Анри? – спросила Элен, поворачиваясь к Сюзанне.

– Ничего особенного, – ответил ей сам Анри. – Задело ногу. Царапина.

– Дай-ка я взгляну.

Но Виолетта снова подняла пистолет:

– Нет. Его нога обождет.

Элен не отвела взгляда.

– А если не покорюсь, ты меня застрелишь? Я думала, мы с тобой подруги.

– У меня нет подруг, – горько рассмеялась Виолетта, по-прежнему не опуская пистолета. – Сядь!

Элен в отчаянии вздохнула и уселась на землю.

Сюзанна попыталась заговорить, но Виолетта прищурилась на нее, заставив замолчать. Лицо портнихи превратилось в маску гнева и ярости.

– Какие же вы все глупые со своей дружбой и доверием! Не может быть никакого прощения.

– Как понимать твои слова? – спросила Элен. – Ты говоришь какую-то бессмыслицу.

Во дворе стало тихо. Потом Виолетта заговорила снова.

– Неужели вы не догадались, что это была я? – голосом, дрожащим от боли, спросила она, и Элен покачала головой. – У Жана-Луи была еврейская кровь с отцовской стороны. Немцы докопались.

И снова молчание.

– Я думала, что перееду сюда и никто не узнает. Но они узнали и угрожали отобрать у меня сына, если…

У Элен заболело горло. Во рту пересохло.

– Если… что?

– Если я не выполню всех их требований.

– Ты хочешь сказать, эсэсовские офицеры приходили к тебе не только за шляпами? Они заставляли тебя спать с ними?

Виолетта скрючилась, затем повернулась и посмотрела на Элен немигающими глазами:

– Если бы только спать.

– Что еще?

Виолетта взмахнула левой рукой, словно отгоняя вопрос.

– Что еще? – повторила Элен, чувствуя, как леденеет ее тело.

– Сведения. Но я рассказывала им не все, что знала. Честное слово. Только то, что, как я надеялась, не повредит вам… Кроме Томаса, – добавила она и опустила голову.

Элен оцепенела.

– Ты сообщила немцам, что мы прятали Томаса?

– Нет-нет. Не это. Я им сказала, что до меня дошли слухи, будто кто-то в деревне его приютил. Они привезли нас сюда и угрожали убить Жана-Луи, если я откажусь им кое-что выдать. Ему было всего пять лет.

Элен услышала стон сестры. Элиза всхлипывала, пронзенная ужасной догадкой.

– Так это ты рассказала немцам о попытке спасти схваченных партизан? – спросила Элиза, и Виолетта кивнула. – Немцы казнили четверых, – хриплым, срывающимся голосом продолжала Элиза. – Из-за тебя они убили отца моего ребенка.

– А что бы ты сделала на моем месте? Позволила бы забрать твоего единственного сына? Позволила бы его убить? – Виолетта снова горько засмеялась. – Но они все-таки его убили.

Элен открывала и закрывала рот. Потрясение мешало ей говорить.

Виолетту трясло. Левой рукой она хватала пряди волос, дико озираясь по сторонам. Все четверо смотрели на нее, не в силах шевельнуться.

– Погоди, Виолетта, – сказала Элен. – Пожалуйста, опусти пистолет. Мы найдем какое-нибудь решение.

– Нет никакого решения, – дрожащим голосом ответила Виолетта. – Во всяком случае, для меня.

Элен охватило жуткое предчувствие. Она догадывалась, что задумала Виолетта. По спине Элен пополз холодок. Она не знала, как и чем ей отвлечь подругу.

– Почему ты уехала из Парижа? Ты мне так и не рассказала.

– Я думала, ты догадалась.

– Нет. Даже близко.

– Не было никакого Пьера. Его звали Густав Петер. Немецкий офицер. Он не был отцом моего малыша, но, узнав, что я беременна, бросил меня. А местное отделение Сопротивления знало о нас, и потому…

«У нее действительно не было выбора», – подумала Элен.

– Виолетта, послушай меня. Я не виню тебя за то, что ты сделала. Ты ведь можешь отсюда уехать и начать все заново в другом месте.

Виолетта покачала головой:

– Элен, ты же знаешь, что это невозможно. Я очень виновата. Мне бесполезно ждать милосердия.

И вновь все молчали, не выражая ни согласия, ни несогласия.

Слезы жгли Элен веки. Она крепилась, чтобы не заплакать.

– Виолетта, отдай мне пистолет, – мягко попросила она, говоря с подругой, как с ребенком. – Пожалуйста, не упрямься. Мы найдем способ.

Но Виолетта покачала головой и на глазах у всех направила пистолет себе в горло.

– Нет! – закричала Элен, вскакивая на ноги.

И в то же мгновение Виолетта нажала спусковой крючок.

Элен стояла, зажав рукой рот. Ум отказывался принимать случившееся. Выстрелом Виолетте снесло половину ее красивого лица. Теперь там было месиво из плоти, крови и костей. Ужас, который никогда не забудется. Шок, охвативший Элен, был настолько велик, что на несколько минут она словно перестала существовать. Она не могла ни дышать, ни говорить, а лишь безотрывно смотрела на мертвую Виолетту, которая лежала, телом прикрывая своего малыша. Элен сползла на землю и застонала. Элиза подошла к ней, обняла и держала, пока старшая сестра не перестала дрожать.

Вместе с Флоранс Элен сидела на садовой скамейке. Внутри поселился тугой, тяжелый узел горя. Она прижимала скрещенные руки к животу и, казалось, стремилась удержать себя, обхватив пальцами локти.

– Я думала, случившееся на центральной площади – это вершина ужаса, – судорожно выдохнула Элен. – Это было по-настоящему страшно. Но история с Виолеттой еще ужаснее. Не знаю, сумею ли я когда-нибудь выкинуть все это из головы.

Флоранс обняла сестру за плечи:

– Понятно, почему тебя это задело сильнее. Ведь она была твоей лучшей подругой.

– Но как немцы могли зверски убить ребенка? Как у них рука поднялась?

– Не знаю.

– Совсем маленького.

Элен покачала головой и обвела взглядом сад. Обилие цветов, воздух, пахнущий медом, безбрежное синее небо и потрясающий дух этого места… Она ничего не видела и не ощущала. Привычный мир распадался на куски. Сегодня ей нанесли душевную рану. Сердце Элен заходилось всякий раз, стоило ей подумать о взрослом, посмевшем стрелять ребенку в спину. Она порывисто встала и начала ходить взад-вперед возле скамейки.

Флоранс тоже молчала.

Не выдержав, Элен кулаком правой руки ударила по ладони левой:

– Мне хочется что-то разломать, расколотить. Выпустить гнев по поводу случившегося. Но гнев застрял… – Она разжала пальцы, подняла руку и притиснула ладонь к груди. – Он здесь. Внутри меня.

– Элен, я тебе так сочувствую.

Элен снова села, наклонилась вперед, понурив плечи:

– Я совсем потеряла самообладание, и это меня пугает. Как мне все прекратить?

– Никак. Подожди. После тебе полегчает.

Чувствуя подступающие слезы, Элен прижала пальцы к вискам:

– Я перестала понимать смысл происходящего.

– Случается разное, – вздохнула Флоранс. – События, о которых мы не просили. Нам нужно научиться жить с ними. А смысл искать бесполезно.

– Я не хочу жить с таким ощущением, – всхлипнула Элен.

– Знаю.

– Я не могу простить не только Виолетту. Я никогда не прощу тех, кто так обошелся с ней. Разве мы на ее месте не поступили бы точно так же? Мне страшно подумать, через какие муки она прошла.

– Довольно сидеть, – сказала Флоранс и встала. – Нужно чем-то заняться. Сделать что-то хорошее, иначе нам станет только хуже. Знаешь, я кое-что поняла. Нельзя позволять силам зла одержать верх.

– Ты это поняла после случившегося с тобой?

Флоранс пристально посмотрела на сестру:

– Поначалу тебя разрывает от эмоций. Ты ничего не соображаешь, и такое состояние может продолжаться до бесконечности, но постепенно… все меняется. Наступает момент, когда нужно выбирать свои дальнейшие ощущения. То, какой ты хочешь быть. Я могла бы всю последующую жизнь злиться, чувствовать себя никчемной и терзаться стыдом. Но я выбрала другое. Я это выбираю каждый день, включая сегодняшний.

– Раньше ты мне такого не говорила.

– Это раньше.

– Мне кажется, я уже ни на что не способна.

– Ничего, это пройдет. А сейчас пошли в дом. Сделаем что-нибудь вместе. Нечего тут жариться. Идем. – (Элен кивнула.) – А я знаю, чем мы займемся, – сказала Флоранс, и ее глаза засияли. – Росписью.

– Какой росписью?

– Росписью стен. Сделаем фрески. Почему бы нет?

– Ты серьезно? – Элен вытерла глаза. – Мне не кажется…

Но улыбающаяся Флоранс протянула ей руку:

– На стенах кухни мы нарисуем красивые подсолнухи. У тебя же сохранились краски?

Элен ответила, что да.

– Мы давно хотели оживить кухню. Так давай воплощать замысел.

Несколько часов подряд сестры рисовали подсолнухи, пока не перепачкались краской, пока под ногтями не появилась грязь и руки не заболели. Флоранс очень своевременно это предложила. Работа немного успокоила ум Элен. Мысли о Виолетте и сейчас заставляли все внутри болезненно сжиматься, но с каждой нарисованной головкой подсолнуха ей становилось немного лучше.

– Прекрати думать! – велела ей Флоранс. – Сосредоточься на цветах.

Элен обмакнула кисть в ярко-желтую краску и продолжила рисовать. На стене расцветали красивые маленькие подсолнухи. Ее рука двигалась инстинктивно, словно процесс рисования не требовал раздумий. Она совсем позабыла про живопись, но это занятие было намного приятнее уборки. Сами цветы и их рисование действовали на нее исцеляюще; желтые головки подсолнухов становились символами надежды. И когда ее младшая сестра успела набраться мудрости? Единственными звуками в кухне был шелест их кистей и жужжание мух на окнах. Элен чувствовала, что время словно остановилась, даруя ей эти мгновения покоя, минуты отдыха после случившегося в шато. Пусть ненадолго. После рисования боль и горечь вернутся, но сейчас она была благодарна передышке.

– У тебя щека в краске, – сказала она Флоранс.

– Много?

– Достаточно.

– Наверное, надо сделать перерыв. Есть хочешь?

К своему удивлению, Элен почувствовала, что голодна.

– Пойду отмою руки и физиономию, а потом что-нибудь нам соображу. Идет? А ты отмывайся в кухонной раковине.

Флоранс ушла в прачечную. Элен склонилась над раковиной, но не торопилась открывать кран. Она смотрела в окно, пока не услышала стук в дверь. Потом дверь открылась. Повернувшись, Элен увидела вошедшего Джека. Она не была склонна к обморокам, но сейчас у нее вдруг отчаянно закружилась голова, поднялась тошнота, а затем все перед глазами почернело.

Очнулась Элен уже на руках у Джека, который нес ее наверх.

– Что случилось?

– Вы потеряли сознание. Я хочу уложить вас в постель.

– Меня тошнит.

– Ничего удивительного.

– Элиза рассказала вам, что случилось?

– Да. Просто жуть! Я был в шато и помогал. Неудивительно, что вы упали в обморок.

Джек внес Элен в комнату и осторожно уложил на кровать.

Элен затрясло.

– Мне холодно. Ужасно холодно.

– Тогда накройтесь одеялом. Я попрошу Флоранс принести вам горячее питье и посижу с вами.

Он ушел. Элен слышала его разговор с Флоранс.

В ее разум вновь хлынули чудовищные картины. Яркие, они воспроизводились во всех подробностях, снова и снова нанося ей удары в живот. Сколько крови! Элен заплакала. Когда Джек вернулся, она всем телом сотрясалась от молчаливых рыданий. Джек протянул ей пачку бумажных носовых платков, и от его доброты она заплакала еще сильнее.

Джек лег рядом, обнял ее и стал гладить по голове.

– Моя милая, дорогая девочка. Вы же были такой сильной, такой смелой.

– Простите, – всхлипнула Элен.

– Элен, выпустите случившееся наружу. Это нельзя держать в себе.

И она выпустила. Она плакала по Виктору, по маленькому Жану-Луи, по капитану Мейеру и по своей подруге Виолетте. Она плакала по Франции и французам, чья жизнь оказалась вывернутой наизнанку. Элен плакала по погибшим и увезенным в лагеря. По себе, Флоранс и Элизе, чей ребенок родится без отца. Она оплакивала свою неспособность оградить сестер так, как ей хотелось бы. Ее плач продолжался, пока глаза не воспалились. Голову изнутри распирало так, что казалось, еще немного – и ее череп разорвет. У нее сбилось дыхание. Дрожь во всем теле продолжалась. Элен несколько раз высморкалась. Джек вытер ей слезы. Только тогда ее дрожь утихла. Джек поцеловал ее в лоб и стал тихо напевать. Под его пение она заснула.

Проснулась Элен только ночью. Джек по-прежнему лежал рядом, теперь под одеялом, раздевшись до нижнего белья.

– Джек, я хочу близости с вами, – прошептала она.

Полоска лунного света скользнула по его лицу. Джек нежно улыбался. Элен не представляла, что с ней будет, если он откажется.

Несколько секунд он провел словно в нерешительности. Потом поцеловал ее. У Элен защемило сердце. Она помогла Джеку раздеть себя и его. Он провел ей по лбу, щеке, затем его палец опустился по шее и коснулся груди. Джек целовал ей шею и губы, потом стал ласкать тело. Каждое его прикосновение ощущалось настолько сильно, что Элен едва сдерживала свои чувства. Наступил момент, когда сердце Джека наконец-то открылось ее сердцу. Их слияние было нежным, неспешным и глубоким. Самым удивительным событием в ее жизни. Потом Элен снова заплакала, но уже не слезами печали, а слезами любви и надежды. Из открытого окна веяло ночной тишиной. Потом и дом погрузился в тишину, а Элен – в глубокий, безмятежный сон.

Утром Элен проснулась раньше Джека. Солнце уже встало, и его лучики просвечивали сквозь ветви каштана. Элен подошла к окну и высунулась наружу, вдыхая свежий, пронизанный солнцем воздух. Щебетали птицы, перепархивая с ветки на ветку. Дул ветерок, отчего казалось, что весь сад движется. Жужжали крылатые насекомые, оживляя воздух. День будет жарким. Окружающий мир на какое-то мгновение показался ей новым, и это принесло Элен если не счастье, то немного спокойствия. Обернувшись, она увидела, что Джек проснулся и смотрит на нее серьезными и даже хмурыми глазами. Элен вовсе не забыла трагедию в шато, просто на какое-то время ужасные события вчерашнего дня показались ей очень далекими. Сейчас они не затрагивали ее так остро, как вчера. Была лишь она, Джек и пространство ее комнаты. Но, увидев его глаза, Элен сразу подумала, чтó чувствует он и не жалеет ли об их близости. Хотелось надеяться, что нет.

Джек ласково улыбнулся и протянул руку. Элен присела на краешек кровати и протянула свою. Он сжал ей пальцы. Элен ощутила в этом жест одобрения. Молчаливое признание.

– Давно проснулась? – спросил он, и Элен покачала головой. – Позавтракать удастся? – Джек взглянул на тумбочку, где тикали часы. – Мне нужно двигаться.

– Ой! – вырвалось у Элен. – Я думала…

– Мне очень жаль.

Она надеялась, что они проведут вместе весь день, и теперь не знала, как проживет последующие часы и как будет сражаться с мысленными картинами вчерашней трагедии. Элен вновь посмотрела в окно. Сад и лес показались ей чересчур резкими, излишне яркими. Ей захотелось приглушенных звуков и красок.

Джек внимательно смотрел на нее… ждал ее слов, но ей было нечего сказать.

– Элен, ты как себя чувствуешь?

Она улыбнулась чересчур бодро, заработав удивленный взгляд.

– Флоранс печет удивительные блинчики, – сказала Элен; ей не хотелось упрашивать Джека остаться. – Пойду взгляну, встала ли она. Потом и ты спустишься.

Элен сдернула с крючка халат, завязала кушак и вышла.

Оказалось, что Флоранс уже встала. Она хлопотала на кухне в голубом фартуке, повязанном прямо на белую ночную сорочку. Элен залюбовалась сестрой: светлыми локонами и розовым, чистым лицом. Флоранс выглядела печальной, но не сокрушенной. Как сильно повзрослела Флоранс. От этой мысли Элен перешла к другой: как повлияет правда о настоящем отце Флоранс на жизнь их всех.

– Джек остался? – спросила Флоранс.

– Сейчас спустится, – ответила Элен, отгоняя тягостные мысли. – Ты затеваешь блинчики?

– Да. Думаю, мне хватит муки.

Флоранс поставила сковородку на плиту и принялась взбивать жидкое тесто. Элен решила накрыть на стол.

– Я поставлю лучшую посуду Клодетты, – сказала она.

– Для Джека? – удивилась Флоранс.

– Для всех нас. Мы это заслужили.

Она прошла в гостиную, где в буфете стоял фаянсовый сервиз, расписанный серебристо-серыми ромашками в стиле ар-нуво и сделанный в Люневиле.

В коридоре Элен увидела спускавшегося Джека. Они улыбнулись друг другу.

– Давай я понесу коробку, – предложил он.

– Я сама, – возразила Элен, не дав ему договорить. – Она не тяжелая.

Джек проследовал за ней на кухню.

– Доброе утро, Флоранс, – сдержанно поздоровался он.

– Доброе утро, – ответила та, едва посмотрев на него.

– Ваши подсолнухи выглядят… Они выглядят как…

– Подсолнухи? – не сразу поняла Элен.

Джек кивнул, однако сегодня веселые желтые цветы показались Элен слишком яркими, и она была настроена их раскритиковать.

Джек выдвинул стул, сел, но почему-то смотрел в окно, словно мыслями находился далеко отсюда.

– А как насчет Элизы? – спросила Флоранс. – Разбудишь ее?

– Пусть поспит, – ответила Элен и стала накрывать на стол. – Хочешь кофе? – спросила она Джека и поставила перед ним керамический кувшин с эрзац-напитком.

Он заморгал, возвращаясь из своих мыслей в реальность.

– Да. Прости.

– Ты был где-то далеко.

– Мне сегодня надо кое-что сделать.

В кухне установилась напряженная тишина. Элен слушала тиканье кухонных часов, более приглушенное, нежели у часов в прихожей. Обычно в кухне бывало шумно, и звук часов тонул среди других звуков. Сегодня же, наоборот, тиканье показалось Элен громким и назойливым вторжением в эту далеко не благостную тишину. В ее голове звучали полуоформленные мысли. Ей хотелось заговорить, найти любую тему для разговора. Однако тишина делалась все глубже, и, невзирая на теплое утро, Элен вздрогнула.

Флоранс вернулась к тесту, испекла первый блин и выложила Джеку на тарелку.

– Лимон и мед… они на столе? Элен?

Вопрос сестры вывел Элен из ступора.

– Прости, не подумала. Сейчас принесу.

Флоранс продолжала печь блинчики, и хотя они были вкусными, Элен сумела съесть всего один, протолкнув его в сжавшийся желудок. У нее болела голова, хотелось вернуться к себе в комнату и закрыть ставни, чтобы отгородиться от всего мира.

– У нас есть огурцы? – спросила она Флоранс.

– На завтрак?

– Нет, для моих глаз. Никак не избавиться от жжения, да и голова болит.

Джек перегнулся через стол и взял ее за руки. Сам этот жест подействовал на нее успокоительно. Элен улыбнулась одними губами.

– Ты продолжаешь думать о Виолетте? – спросил Джек.

– Да, – кивнула Элен. – Но не только о ней.

– О ком же еще?

– Есть тема, которой до сих пор я старалась избегать. – Элен посмотрела на младшую сестру, затем на Джека и снова на Флоранс. – Думаю, настало время поговорить о твоей безопасности, если ты собираешься и дальше здесь жить, – сказала она, мысленно морщась от щекотливой темы.

– Я тоже об этом думала, – ответила Флоранс. – Но что предпринять?

– Надо перебрать разные варианты, – предложила Элен.

– Может, просто помалкивать и жить как жили? Людям не обязательно знать о моем отце.

– Но ты уже рассказала Люсиль.

Флоранс нахмурилась:

– Не думаю, что она будет болтать.

– У тебя нет полной уверенности.

– Хорошо. Я надеюсь, что она никому не скажет. Как-никак, она моя подруга.

– И все равно нам нельзя рисковать.

Флоранс молчала, глядя на свои руки, и думала.

– В Англии тебе было бы гораздо безопаснее, – сказала Элен, не отваживаясь взглянуть на сестру.

Эти слова повисли в воздухе, такие же тяжелые и неприятные, как недавняя тишина. У Элен похолодела спина. Ее сердце было готово разорваться.

– Джек, а вы что думаете? – спросила Флоранс.

Он вздохнул:

– Возможно, какое-то время людям будет не до вас. Но тревога никуда не денется. И вы, и ваши сестры будете жить в постоянном напряжении. Мы не знаем, как повернутся события. Мне неприятно вам это говорить, однако ваша сестра права.

– Я могу не выходить из дому, пока все не утрясется, – умоляющим тоном ответила Флоранс.

– Ты возненавидишь это затворничество, – покачала головой Элен. – Будешь чувствовать себя узницей. – (Флоранс морщила лоб и молчала.) – Послушай, никто насильно не заставляет тебя уезжать. Возможно, это на какое-то время. Поживешь с Клодеттой, а мы будем следить за здешней обстановкой.

– И я смогу вернуться?

– Может, тебе так понравится в Англии, что и возвращаться не захочешь. – Флоранс собиралась возразить, но Элен продолжила, поглядывая на Джека. – Вопрос вот в чем: сумеет ли Джек увезти тебя в Англию. Там никто никогда не узнает, что ты наполовину немка. В твоем свидетельстве о рождении это не записано.

– Здесь этого тоже никто не сможет доказать, – возразила Флоранс.

– Мне думается, после освобождения люди жестоко ополчатся не только на явных коллаборационистов, но и на всех, кто был так или иначе связан с немцами. Какое-то время нам придется жить в этой дикости.

– Элен права, – сказал Джек. – Надо учитывать психологию людей. В деревне уже знают, что ваш отец – немец. Этого достаточно. И никто не станет искать подтверждения.

Элен видела, как у сестры дрогнула губа, хотя Флоранс и попыталась это скрыть.

– Вам всегда придется ходить с оглядкой. Элен и Элизе – тоже. Долго такой жизни не выдержит никто из вас.

– Я серьезно не хочу уезжать, – сказала Флоранс, смаргивая слезы и глядя на Элен. – Я буду ужасно по вас скучать.

Ненадолго в кухне снова стало тихо. Все понимали: заканчивается целый этап их жизни. Конечно, война тоже кончится, но расставание больно ударит по всем трем.

– Если я уеду, что вы тут будете есть? – спросила Флоранс.

– Как-нибудь справимся, – ответила Элен.

– А что будет с моим огородом?

– И с ним тоже справимся.

– А потом, когда родится ребенок?

– Думаю, мы с Элизой как-нибудь сумеем позаботиться об одном младенце.

– Вы приедете ко мне в Англию? – спросила Флоранс, больше не пытаясь смахивать слезы.

– Конечно. Едва появится возможность.

Элен смотрела на сестру. Ей самой жгло веки. Флоранс разрыдалась, вскочила и выбежала из кухни.

– Как скоро ей нужно уехать? – спросила Элен, когда они остались одни.

– Завтра на рассвете, – вздохнул Джек.

– Так рано?

Элен ошеломленно смотрела на него, не веря своим ушам.

– Я получил приказ возвращаться.

Еще один удар!

– То есть ты все равно уезжаешь? Ты ничего не говорил об этом.

– Вчера я никак не мог об этом заговорить. Только сейчас представилась возможность.

– И ты даже не собирался проститься?

– Почему же? Собирался.

И опять стало гнетуще тихо.

– Как ты мыслишь отправить Флоранс? – спросила Элен, выдерживая его взгляд.

– Все тем же путем: через горы в Испанию.

– Я ждала совсем другого. Неужели за тобой не могут прислать самолет?

Джек покачал головой:

– Не такая я персона, чтобы кого-то сильно заботило мое удобство. Во Франции и сейчас еще полным-полно немцев, особенно вокруг Бордо. Так что для нас с Флоранс остается единственная возможность – горный перевал.

– А она это выдержит?

– Путешествие не из легких. Даже притом, что часть немецких сил движется на север, война продолжается. До гор мы доберемся на мотоцикле, хотя с бензином могут быть сложности.

– Элиза поможет достать бензин.

Элен замолчала, думая о младшей сестре. Целых семь лет она по-матерински заботилась о Флоранс, и вдруг теперь ее придется отпустить. Оторвать от себя.

– Джек, ты позаботишься о ней?

– Конечно. Самым наилучшим образом.

Элен чувствовала, что у нее разрывается сердце. Голова раскалывалась от боли. Встав, она резко отодвинула стул, покинула кухню, прошла садом и двинулась дальше. Ей было больно от предстоящей разлуки. Очень больно. Она любила Флоранс и не представляла, что та выпадет из ее жизни. Элен уже знала, что будет скучать по сестре, и эту тоску не выразишь словами. В голове до сих пор не укладывалось, что после всех недавних ужасных событий их ждало неизбежное расставание.

Придя на полянку для пикников, Элен легла на землю. Она смотрела на кроны деревьев, слушала птиц и думала о семи годах, проведенных здесь. За это время все они выросли, изменились, прошли свой путь развития. У них были общие радости и горести. За эти годы они стали сильными, а их сестринские узы окрепли. Но отъезд Флоранс – это не конец. Нельзя так думать.

Через несколько часов после проводов Флоранс Элен отправилась на работу. В каком-то оцепенении она шла по деревне, отрешенно глядя на разбитые окна и разрушенные стены. Уго попросил ее побыть в кабинете с мадам Дешан. Все эти дни он заботился о несчастной старухе, окончательно тронувшейся умом и лишь повторявшей, что нигде не может найти свою дочь. Ей было не понять, что поиски Амелии велись с самого первого дня, едва только начали разгребать завалы. И хотя жителям удалось быстро потушить пожар, часть гостиницы лежала в развалинах. Там и сосредоточились поиски.

Мадам Дешан порывалась пойти искать сама. Она добралась до развалин. В это время Арло подал знак, что они нашли кого-то, заваленного обломками стены. Элен с трудом уговорила старуху уйти, предложив ей посидеть на площади и подождать. Вскоре туда подошел Арло, сокрушенно качая головой. У Элен сжалось сердце. Амелия была мертва.

Доктор Уго сделал все необходимое для подготовки тела к погребению, после чего велел Элен идти домой.

– Иди отдыхай. Ты вся измочаленная.

– А как же мадам Дешан? Кто присмотрит за ней?

– Это не твоя забота. Я что-нибудь придумаю. Не беспокойся.

Элен побрела домой. Солнце палило нещадно. Ее мутило от жары.

Весь остаток дня она провела в постели, будучи не в силах пошевелиться и чувствуя себя срубленным деревом. Флоранс уехала. Джек тоже уехал, ничего не сказав о своем возвращении, а Виолетта и ее очаровательный малыш мертвы. Элен закрыла глаза, однако это не помогло. Стены комнаты давили на нее, перед глазами пульсировали разноцветные пятна, не давая отдохнуть. Ей все же удалось забыться сном, но он оказался кошмарным, и она проснулась. Все тело было покрыто липким потом. Элен хотела только одного: чтобы все исчезло. Боль. Чувство потери. Вообще все. Порывом ветра открыло створку ставни, и та шумно захлопала, снова и снова ударяя по наружной стене. Бум, бум, бум. Элен понимала: надо встать и закрыть, но на это не хватало сил.

Несколько раз в комнату заходила Элиза, пытаясь соблазнить ее едой и питьем, но Элен ничего не лезло в горло.

– Нельзя лежать вот так часами, уткнувшись лицом в стену, – заявила сестра.

– Почему? – пробормотала Элен.

– Да потому, что тебе это несвойственно.

Элен не ответила. Весь ее мир разрушился, и у нее не оставалось причин, ради которых стоило вставать с кровати. Могут ли люди умирать от горя? Она по-прежнему любила Флоранс, Джека и даже Виолетту, однако ее разбитое сердце болело так сильно, что она еще глубже погрузилась в себя. Джек успел пустить корни в ее сердце, чем лишь усугубил разрушения. Ночью, когда она наконец почувствовала, что погружается туда, откуда незачем возвращаться, лихорадочные сны разбудили ее, и теперь она лежала, меланхолично глядя в потолок и ощущая себя посреди пустоты.

Наутро она проснулась и сразу же почувствовала головокружение. Казалось, еще немного – и солнечный свет подхватит и унесет ее. Тогда она закрыла глаза и увидела зеленые рощи и серебристые озера, почувствовала сладостный аромат цветов, услышала нежные звуки духовых инструментов. Следом послышался шум прибоя, ласково накатывающего на берег и уходящего обратно. Элен увидела себя на берегу нагибающейся за раздавленной раковиной. Она вдыхала морской бриз, чувствовала соль на губах и пену на коже. Ей отчаянно захотелось погрузиться в волны.

Она снова проснулась, с удивлением услышав голос Элизы, который звучал настойчивее, чем вчера. Сестра требовала, чтобы она встала и вымылась. Не ограничившись словами, Элиза подошла к окну, раздвинула занавески и распахнула оконные створки.

– Черт! Как ты можешь лежать в такой духоте?

Элен спрятала голову под подушку.

– Нечего зарываться!

Элиза вытащила подушку, после чего стянула и бросила на пол одеяло.

– Оставь меня в покое.

– И не подумаю. Вставай! Хватит тут валяться и жалеть себя!

– Оставь меня в покое! – уже резче повторила Элен. – Уходи!

Элиза не тронулась с места. Ее глаза сердито сверкали.

– Никуда я не уйду.

Элен спустила ноги на пол, но тут же наклонилась, обхватив ладонями голову. Что же с ней творится? Элиза села рядом и обняла ее за талию.

– Элен, я знаю, что ты его любила, но иногда все идет не так, как бы нам хотелось. Нельзя из-за этого превращаться в размазню.

– Причина не только в Джеке. – Элен глотнула воздуха, и слова полились стремительным потоком. – Наверное, и в нем тоже. Я тревожусь за Флоранс. Как я могла уговорить ее уехать? Теперь места себе не нахожу.

– Ты поступила правильно. Мы обе поступили правильно. Если бы я была против, то сразу бы сказала.

– Мне никак не разобраться в отношении к Виолетте. Я то люблю ее, то ненавижу. – Элен посмотрела на сестру. – Прости. Я же знаю, что Виктор погиб из-за нее.

Элиза ненадолго закрыла глаза, потом сказала:

– У меня тут вызревает идея. Сегодня мы кое-чем займемся. Но сначала тебе нужно вымыться, одеться и поесть. Согласна?

Выполнив требования сестры, Элен почувствовала себя чуточку лучше. Она достала выцветшее летнее платье, подчеркивавшее цвет ее глаз, после чего тщательно расчесывала волосы, пока они не заблестели. Сделав это, она посмотрелась в зеркало. Боже, какая же она бледная!

– Не волнуйся, – успокоила ее Элиза. – Позже мы сходим прогуляться. Это вернет румянец твоим щекам. А сейчас выйди и посиди на воздухе. Помогает.

Элен не возражала. Она прошла в сад, села на скамейку и подставила лицо солнцу. Спорить с Элизой было бесполезно: если той что-то втемяшилось в голову, не отступит. Пока Элиза хлопотала в доме, Элен продолжала нежиться на солнце. А любил ли ее Джек? Она прочувствовала всю глубину его заботы, но его чувства к ней, наверное, не были столь же сильными, как ее чувства к нему. Элен смотрела на жужжащих пчел, что усаживались на цветки циннии и дикой моркови. Ветер шелестел листьями кустов. Она понимала: жизнь должна продолжаться. Она найдет себя. Скорее всего, теперь ее жизнь потечет по иному руслу, но она не станет прозябать в сожалениях о несбывшемся. Возможно, Флоранс была права и для нее настал момент выбора. И этот прекрасный сад всегда будет напоминать о воззрениях младшей сестры и о невероятной решимости Флоранс преодолеть то, что сотворили с ней двуногие звери из САБ.

Через какое-то время из дому вышла Элиза. Вооружившись секатором, она стала срезать ветви с куста, где росли белые розы.

– Что ты собираешься с ними делать? – удивилась Элен.

Обычно Элиза была равнодушна к цветам.

– Я обещала тебе прогулку, но сегодня слишком жарко, чтобы ходить. Вместо этого мы прокатимся на мотоцикле. Бензина хватит.

– Куда?

– Увидишь, – почесав нос, ответила Элиза. – Вставай.

Срезанные стебли Элиза поставила в банку с водой, которую прикрепила к багажнику. Сестры уселись на мотоцикл. Элиза велела держаться крепче, поскольку они поедут отнюдь не по ровной дороге. Элен терялась в догадках, пока не начала узнавать путь, по которому они ехали. Мотоцикл несся на бешеной скорости, едва уворачиваясь от столкновения с деревьями. Ветер трепал волосы Элен, отчего у нее чесались глаза. Она вдруг почувствовала странное возбуждение, почти счастье от сознания того, что она жива.

Но когда мотоцикл вывернул на окаймленную деревьями дорогу, ведущую к шато, Элен вздрогнула. Зачем Элиза везет ее туда? Снова увидеть тот двор? Ни за что!

Однако Элиза свернула на другую дорогу, огибавшую дом и заканчивавшуюся полянкой. Полянку со всех сторон окружали деревья. Сквозь них проглядывала река, казавшаяся отлитой из серебра и сверкающих звезд. Подъехав туда, Элиза заглушила мотор. Элен слезла. В яме, окруженной камнями, горел костерок. За ним тянулась полоса свежевскопанной земли. Из-за деревьев вышли Сюзанна и Анри. Сюзанна несла корзину, а прихрамывающий Анри – лопату и какие-то растения.

Элен застыла, глядя на вскопанную землю. У нее защемило сердце.

– Их похоронили здесь?

Подошедшая Элиза кивнула.

– Где Виолетта? – спросила Элен, опускаясь на колени.

– Слева от тебя. Посередине лежит Жан-Луи. Справа – капитан Мейер. Анри принес розовые кусты для всех.

– Здравствуй, Элен. – Анри ободряюще похлопал Элен по плечу. – Тебе получше?

Она повернулась к нему и ответила, что да.

– Хочешь начать?

Анри подал ей лопату, садовые перчатки и первый куст. Элен встала, вырыла небольшую ямку над могилой Виолетты, поместила туда куст и присыпала землей.

Сюзанна достала из корзины бутылку с водой и побрызгала на сухую землю.

– Алые розы для Виолетты, – сказала она.

Затем Элен вырыла ямку над могилой капитана Мейера. Сюзанна подала ей маленький куст.

– Ему – красные. В память о его храбрости.

И снова Элен присыпала ямку землей. Все склонили головы.

– А для маленького Жана-Луи мы посадим белые, – сказала Сюзанна, протянув Элизе саженец. – В знак его невинности.

У Элен свело живот. Она передала сестре лопату. Перед глазами мелькнул милый кудрявый малыш, любивший прыгать у нее на коленях. Элен зажмурилась, отгоняя слезы.

Но когда Элиза посадила последний куст, слезы блестели в глазах уже у всех собравшихся. Элен положила на могилу малыша привезенные белые розы и погладила землю, как прежде гладила сына Виолетты.

– Славный мальчик, – тихо произнесла она. – Такой славный мальчик.

Элен только сейчас заметила три светильника, которые Сюзанна зажгла и поставила в изголовье каждой могилы. Анри откупорил первую бутылку вина и раздал всем бокалы. Сели прямо на траву.

– За что поднимем первый тост? – спросил он.

После недолгого молчания Элен встала и подняла бокал. Она думала о своей подруге, о том, как замечательно они проводили время. Затем подумала об унижениях, которым подвергали Виолетту нацисты, и о чудовищном давлении, оказываемом на подругу. О вынужденном предательстве, когда, жертвуя друзьями, она спасала жизнь своего маленького сына. Элен смахнула слезы и сделала глубокий вдох. Собравшиеся, включая Элизу, смотрели на нее и ждали. Сможет ли она произнести это вслух? Потом внутри что-то щелкнуло, и Элен поняла: она обязана это сделать. Иначе как ей жить дальше?

– За прощение, – дрогнувшим голосом произнесла она, не зная, поддержат ли ее остальные.

Элен затаила дыхание. Никто не шевельнулся.

Так прошло еще какое-то время. Затем Сюзанна и Анри встали, подняв свои бокалы.

– За прощение, – сказали оба.

Потянулись минуты.

Элен не смела взглянуть на сестру. На ум не приходило никаких слов. Она слышала лишь собственное колотящееся сердце.

Молчание продолжалось. Тишина становилась все невыносимее. Элен напряглась так, что ей казалось, еще немного – и она закричит. Она все-таки посмотрела на Элизу. Казалось, сестра борется с собой. Элен растерялась, не зная, как ей быть.

Затем Элиза медленно встала и даже улыбнулась Элен.

– За прощение, – произнесла она. – За нашу любовь и нашу печаль.

По щекам Элен покатились слезы облегчения. Она мысленно поблагодарила сестру. Элиза, конечно же, была права. Открывая сердце любви, ты открываешь его и потерям.

Элиза достала из кармана сложенный лист бумаги и принялась читать.

И вновь Элен услышала только первые строки. Ее сердце раскрылось, когда в мозг хлынули воспоминания о похоронах отца. Ей до боли захотелось повернуть время назад и оказаться в детстве; там, где отец качал ее на коленях и смеялся глупостям, которые она говорила с серьезным видом. Элиза сейчас наверняка думала о Викторе, лишенном даже похорон. Никто не знал, куда нацисты увезли его тело. Элен смотрела на спокойную, собранную Элизу и гордилась сестрой. Потом она подумала о Виолетте и мысленно помолилась за подругу.

До ее ушей долетели последние строчки, и их смысл показался Элен более значимым, чем в прошлом.

Элен чувствовала, что отец сейчас находится с ней. Он не мог умереть, продолжая жить в ее душе и сердце. Теперь там поселятся Виолетта с Жаном-Луи и даже капитан Мейер. Элен подошла к сестре. Взявшись за руки, они смотрели на реку и холмы на противоположном берегу. И Элен понимала: как бы она ни любила это место, настало время по-иному распорядиться своей жизнью. Ее сестры выросли. Вместе с подсолнухами, которые они рисовали на стенах кухни, Флоранс вновь разбудила в ней любовь к живописи. Элен решила, что больше не даст уснуть своему увлечению.

– Все будет хорошо, – сказала Элиза. – Вот увидишь.

Произнеся эти слова, она тихо ойкнула, как будто от изумления.

– Что? – насторожилась Элен. – Тебе плохо?

Элиза положила руку на живот. Ее глаза удивленно блестели.

– Ребенок шевельнулся. Он шевельнулся. В первый раз я почувствовала его движение.

– Его? – переспросила улыбающаяся Элен.

– Конечно. Его зовут Виктор.

– А если родится девочка?

– Тогда… назову ее Викторией!

Элиза ударила кулаком по воздуху. Ее глаза радостно сверкали.

День клонился к вечеру, зато приоткрылась дверь в будущее. Всего щелочка, сквозь которую Элен увидела свет жизни, свободной от войны, яркой, насыщенной, сверкающей. Придет время, и они широко распахнут эту дверь и будут танцевать на улицах. А пока все смотрели, как река переливается оттенками золотистого и розового. Их прекрасный мир исцелится от ран. И они тоже. Следующий тост подняли за маленького Виктора (или маленькую Викторию). Потом выпили за Джека и Флоранс, а также за всех жителей деревни Сент-Сесиль.

Элен подумала: сумеет ли она простить свою мать? Если нет, то хотя бы сможет общаться с ней без колкостей? Сейчас, когда воздух пах надеждой, все казалось возможным в этом новом мире. В мире, который будет лучше прежнего.

Она крепко обняла сестру и сказала:

– За лучшее будущее для всех нас. А оно непременно наступит, сколько бы ни пришлось его ждать.

В положении родителей (лат.). – Здесь и далее примеч. перев.

Дивизия Бремера (названа по имени командующего генерал-майора Вальтера Бремера) была создана в марте 1944 года в оккупированной Франции для борьбы с партизанами.

Бенье с цветками акации (фр.).

Скамеечка для ног (фр.).

УСО – Управление специальных операций, британская разведывательная служба времен Второй мировой войны. Действовала с середины 1940-го по начало 1946 г.

Мои дорогие (фр.).

Ромовая баба, баскский кекс, птифуры (фр.).

Фуа-гра (паштет из гусиной печени) (фр.).

Дорогая (фр.).

Уклонисты (фр.).

Булочная, кондитерская, бакалея, мясная лавка (фр.).

Деревенская гостиница с небольшим рестораном (фр.).

Общедоступная танцевальная музыка (фр.).

Английские слова, которые в зависимости от контекста могут переводиться как «моей любимой» или «моему любимому».

Мэрия (фр.).

Радио Лондон (фр.). Отдел Би-би-си, вещавший исключительно на французском языке. Передачи велись с 1940-го по конец 1944 г. Редакция состояла из французских патриотов, боровшихся с гитлеровской оккупацией.

Жандармы (фр.).

Да! Да! Да! (фр.).

Мои чудесные маленькие козочки (фр.).

Стоять! Не двигаться! (нем.)

Участники, борцы Сопротивления (фр.).

Рокфор, фурм д’амбер (сорта сыра) (фр.).

Вот как! (нем.)

Быстро! (нем.)

Хорошо. Очень хорошо (нем.).

Стихотворение Мэри Элизабет Кларк Фрай. Перевод Константина Еремеева.

Дом терпимости (фр.).

Холеная, ухоженная дама (фр.).

Черт побери! (фр.)

Булочки с шоколадной начинкой (фр.).

Блё-де-Косс – сорт голубых сыров, близких по составу к рокфору.

Кабеку-дю-Перигор – мягкий сыр с плесенью из козьего молока.

Картофель по-сарлатски (фр.).

Усадебный дом (фр.).

Презрительное прозвище немцев.

«Песня партизан» (фр.).

Поль! Поль! Завтракать! (фр.)

«Молодежные стройплощадки» (фр.). Военизированная молодежная организация, существовавшая во Франции с 1940 по 1944 г., где юношам помимо трудовых навыков внушалась идеология правительства Петена.

Тайная армия (фр.).

Шлюха! (фр.)

Дерьмо! (фр.)

Прочесывание (фр.).

Омлет с травами (фр.).