Maja Lunde

Over grensen

© Maja Lunde

First published by Gyldendal Forlag, 2012

Published in agreement with Oslo Literary Agency

The Russian language publication of the book was negotiated through Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency.

Omslagsdesign: Rune Markhus

© Анастасия Наумова, перевод, 2019

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2019

Верхняя полка – особенное место в книжном шкафу. Взрослые ставят туда ценные книги, убирают от детей те, которые им кажутся более сложными, или оставляют «на потом» непонятные. Специально для младших подростков мы придумали серию книг, которые могли бы оказаться на верхней полке по ошибке. Это книги для тех, кто уже вырос из сказок и историй с картинками и интересуется реальным миром. Для тех, кто задает вопросы и ищет ответы.

Эспену Торкильдсену,

Ирене Левин,

Матсу Тангестюэну

Норвегия, ноябрь 1942 года

– Герда, ты опять гоголь-моголь делала? – спросила Клара.

– Нет, – ответила я.

– А куда подевались последние яйца?

– Ну, я их точно не брала.

– Уверена? – она пристально посмотрела на меня. Я закивала так, что чуть голова не отвалилась. В глазах у меня защипало. Клара, наша экономка, обычно была на моей стороне. Если она мне не верит, значит, никто другой не поверит.

К счастью, она заулыбалась и ущипнула меня за нос. Хороший знак. Потом она тихо, обращаясь скорее к себе, проговорила:

– Иногда такое чувство, будто в доме мы не одни.

Обычно Клара не жаловалась, но в последнее время стала сетовать, что из дома исчезает еда. На меня подумать проще всего: я же вечно хожу голодная, все знают. Порой и вправду могу стянуть яйца или сахар. Но в этот раз я была ни при чем.

Я склонилась над тетрадкой, однако вся эта пропавшая еда не давала покоя. Может, в доме мыши завелись? Или все-таки кто-то ворует? И зачем понадобилась именно наша еда? Нам ведь самим едва хватает. Козьего сыра, например, очень давно не видали. Картошки с селедкой пока достаточно, но разве этим наешься?

Нет, вот что-нибудь вкусное – это совсем другое дело. Вы только представьте, как хорошо – в один присест умять пакетик карамели. Или разом выпить здоровенную кружку шоколадного молока. Или сделать целую ванну гоголь-моголя, а потом в ней искупаться! Забраться и потихоньку втягивать гоголь-моголь, плавать в нежной желтой пене, от которой кожа тоже станет сладкой… И чувствовать, как желудок наполняется… Сказка!

Но яйца куда-то пропали, так что никакого мне гоголь-моголя. Ни капельки. Война есть война.

Ну ладно, пора за уроки браться. Посреди огромного белого листа чернели три кособокие циферки, жалкие, одинокие. Другого решения у меня не было. Да и решать на голодный желудок – так себе занятие. Поэтому я отправилась за Отто, моим старшим братом.

Он сидел в комнате на втором этаже. Комната у нас была общая. Хотя мама как-то сказала, что теперь, когда мне десять, я слишком взрослая, чтобы жить в одной комнате с мальчиком. Что бы это ни значило.

У каждого из нас была собственная кровать и письменный стол. У Отто на столе все было разложено аккуратнейшим образом, а на тумбочке стоял глобус – в темноте он слегка поблескивал. Африка светилась желтым и зеленым. Желтое – это пустыня, а зеленое – джунгли. Так мне Отто объяснил. Во всей комнате не было вещи прекраснее этого глобуса.

Отто сидел за столом и листал атлас. Мой брат обожает всякие карты, может часами мечтать, как станет великим путешественником. Еще он знает, как называются все страны мира. В картах разбирается отлично, учится хорошо, на этом его умения кончаются.

Одноклассники дразнят Отто, обзывают Холодцом. Нет, он вовсе не толстый, наоборот, худой, как спичка. Он просто слабенький, и вместо мышц у него холодец. Скажем так: за свои двенадцать лет Отто в состязаниях больше проигрывал, чем выигрывал. Теперь он в такие игры не играет, вместо этого сидит в сторонке, уткнувшись в книгу. Вот как сейчас. Книгу видно хорошо, а вместо брата – лишь его руки да ноги.

На полу валялся наш деревянный меч. Вообще, это меч Отто, но я с ним играла чаще. Холодцу оружие ни к чему.

– Ангард! – я сделала выпад и взмахнула мечом.

Может, хоть сегодня он со мной поиграет? В последнее время Отто этого почти не делал.

Вот и сейчас. Лишь повыше поднял книгу, спрятался за ней.

Я подскочила ближе.

– Ой! Змея!

Братец не обратил на меня ни малейшего внимания.

– Здоровенная очковая кобра! – я ткнула мечом в книгу.

– Герда, прекрати!

– Давай поиграем! В войну, например?

Он опустил книгу и закатил глаза. Это он умеет. Закатывает так, что зрачков не видно, да еще и брови уползают высоко на лоб.

– Война – это не игрушки.

– Тогда в прятки?

– Что за ребячество.

– Ну пожалуйста! Хоть во что-нибудь. Во что захочешь.

– Отстань, – он снова поднял книгу.

Пришлось размахивать мечом в одиночку.

Я представила, будто я Портос, один из трех мушкетеров. Самый смешной из них. Как раз недавно прочитала «Трех мушкетеров». Такая интересная книжка, что при мысли о ней дух захватывает. Три мушкетера и д’Артаньян бьются на шпагах со всякими негодяями, побеждают их, а в конце концов спасают саму королеву. Вот у кого стоит учиться!

Я взмахнула мечом и случайно задела стоявший на тумбочке глобус. Он опасно покачнулся.

Дело принимало серьезный оборот.

Глобусу грозила опасность. Надо действовать быстро. Я метнулась вперед и в последний момент успела его подхватить.

– Герда, прекрати!

– Но я же спасла его!

– Иди круши все где-нибудь еще!

– Ну пожалуйста – давай сыграем в прятки!

Отто покачал головой. Видно, когда просишь его по-доброму, он не понимает. Я направила на него меч.

– Приказываю тебе… хм… королевской очковой змее, сыграть со мной в прятки.

Отто улыбнулся. Ура, хороший признак!

– Ладно. Один разок сыграем.

– Ура! Тогда ты первый водишь!

Папа работал в деревне врачом, и поэтому дом, где мы жили, назывался докторским. Он был выкрашен красным, а вокруг был разбит большой сад, где росли яблони, смородина и крыжовник. И красивые цветы. Но когда началась война, Клара приспособила цветочные клумбы под грядки с картошкой, а после мы завели кур и очень хорошенького поросенка по имени Кнут. Взрослые говорили, что к Рождеству Кнута зарежут, и мы его съедим. Но я уже сомневалась, что Кнут дотянет до Рождества.

В нашем доме можно много где спрятаться. Есть просторный подвал и большой чердак, три гостиные, спальни, отдельная библиотека, четыре маленькие кладовки и множество платяных шкафов. В ванной стоят корзины для белья, а в подвале есть погреб для картошки.

Прячься – не хочу. Но эти местечки казались не очень-то подходящими.

Я направилась в такое, укромнее которого не было.

Клара как раз вышла на улицу и развешивала мокрое белье, так что никто не мог мне помешать. Я сбросила тапочки и в одних носках тихонько прокралась вниз, на кухню. Сверху доносился голос Отто:

– Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…

Я открыла дверцу и заползла в лучшее в мире убежище. Прикрыла дверцу за собой. Было тесновато, зато надежно.

Оставалось ждать – здесь меня долго не найдут. Я сидела в специальном лифте, на котором продукты из подвала поднимались на кухню. Камера лифта находилась в стене. Продукты загружались в подвале, там, где был погреб с картошкой и банки с вареньем. Сперва лифт поднимался на кухню, оттуда – выше, на второй этаж. Так было заведено, когда тут жил прежний доктор. Сейчас мы лифтом не пользовались. Разве что прятались в нем

– Кто не спрятался, я не виноват! – крикнул Отто и отправился на поиски.

Разыскивая меня, он изучил гостиную и коридор.

Бродил он долго. Черепаха на гору быстрее залезает.

Я сидела, поджав колени, ноги заныли. Он что же это, ищет меня в саду?

Потом я услышала шаги. Отто вошел в кухню и прошел в кладовку.

Тишина.

Вышел из кладовки, сделал несколько шагов, остановился прямо возле дверцы лифта.

– Подай голос! – попросил он.

Как же болят ноги! И нестерпимо захотелось в туалет.

– Пи-ип… – пропищала я.

Отто открыл дверцу серванта, решив, что я там. Но меня там не было. Отто продолжил поиски.

– Подай голос! – снова попросил он.

Я опять пискнула.

Тут до брата наконец дошло. Шаги стали громче, дверца распахнулась, Отто уставился на меня.

– Папа запретил тут играть, – сказал он.

– А я и не играю. Я прячусь.

– Это опасно, – добавил Отто.

– Чепуха! Я ничего не боюсь! – и я принялась раскачивать лифт, так что он громко заскрипел. – Смотри! Чего тут опасного?

Отто разозлился, схватил меня за руку, потянул к себе.

– Вылезай!

Но я продолжала раскачиваться.

– Прекрати! – он сжал мне руку, но я была сильнее.

– Холодец! Холодец! – выкрикнула я.

Это я зря. Брат больно дернул меня за руку, и я с силой оттолкнула его. Отто грохнулся на пол, ударившись о ножку стола.

– Ай! – завопил он и едва не заревел.

В эту секунду на пороге возникла Клара с бельевой корзиной в руках.

– Герда! Ты что это вытворяешь?!

Ну все, про гоголь-моголь можно забыть. Причем навсегда.

Клара помогла Отто подняться. Держась за голову, с трудом сдерживая слезы, он повернулся ко мне. Его глаза за стеклами очков превратились в две узенькие щелочки.

– Тупая девчонка! – выпалил он.

– А вот и нет!

– Ты на девчонку-то не похожа!

– А вот и похожа!

– И замуж тебя никто не возьмет! Никогда!

Он развернулся и бросился прочь.

Я не торопясь вылезла из лифта.

– Не очень-то и хотелось. Я все равно не выйду замуж, – тихо пробормотала я. На самом деле полной уверенности у меня не было. Но Отто, похоже, меня не слышал, он уже скрылся в коридоре.

Клара посмотрела на меня, покачала головой, потом подхватила корзину для белья и направилась следом за Отто.

Поссорившись с Отто, я снова засела читать «Трех мушкетеров». Сперва читала медленно, слово за словом, но смысл ускользал от меня. Я вспоминала Отто, его злой взгляд. К счастью, книга меня не подвела – она и в этот раз оказалась интересной. Вскоре дело пошло быстрее. После первой главы я почти превратилась в мушкетера.

Я прошла в гостиную и встала перед зеркалом. Отто заперся в комнате. Наверняка крутит свой глобус. Клара что-то стряпала на кухне, и во всем доме запахло капустой. Фу.

Я посмотрела в зеркало. Волосы всклокочены. Брюки на коленях протерлись. Обмотав шею кухонным полотенцем, я вытащила из камина уголек и пририсовала себе здоровенные усы. Да, похоже на мушкетера, но чего-то не хватает. Я посмотрела на картинку, где был нарисован Портос. Ну конечно!

Волосы!

Я полезла в шкатулку для шитья, но кроме иголок, ниток и пуговиц, там ничего не было.

Я заглянула в ящик комода, но и там ножниц не обнаружила.

Тогда я направилась на кухню и, не спросив у Клары, открыла сервант. Нашла!

Бегом вернувшись к зеркалу, я всмотрелась в отражение. Хватит ли мне смелости? За такое запросто может влететь, зато я буду красивее.

Да, нечего бояться!

Чик. Чик. Чик.

Три взмаха ножницами – и волосы стали куда короче. Теперь, с мечом в руках, я лучше всех! Готова к великим подвигам, прямо как в книге!

Клара и не подозревала – пока она готовила ужин, в гостиной появился настоящий мушкетер.

В доме тихо, но тишина обманчива. На самом деле где-то здесь притаился граф Злоковарный.

Он прятался за столом, но я заметила его плащ и быстро скрылась за диваном.

Граф крадучись двинулся к двери. Я столько раз безуспешно пыталась добраться до него. Но сейчас ему не уйти. Ха! Теперь-то я навешаю злобному графу синяков! Устрою такую взбучку, что он пощады запросит…

Я затихла. И вдруг услышала что-то странное. Нет, это вовсе не граф Злоковарный. В подвале кто-то разговаривал. Может, там прячутся графские подельники?

Голоса было два, оба довольно тонкие, но один чуть тоньше другого.

Я прижалась ухом к полу и вслушалась. Слова различить не удалось, но сомнений не было: там, в подвале, кто-то разговаривал. Кому понадобилось туда забираться?

Я на цыпочках вышла в коридор, приоткрыла дверь в подвал, бесшумно спустилась. Старалась двигаться осторожно, пока глаза не привыкли к темноте. Теперь намного лучше слышно: кто-то тихо переговаривался. А еще мне почудился плач.

Внезапно под ногой громко скрипнула ступенька. Голоса тотчас умолкли.

Я вошла в подвал. Гладильный каток, инструменты, всякое старье. Кого же я слышала?

По спине у меня побежали мурашки. Я замерла.

Нет, тихо.

В дальней стене была запертая дверь. За ней было еще одно помещение, поменьше. Именно там был погреб и стояли банки с вареньем. И еще там была дверца продуктового лифта.

Я подкралась к запертой двери. Если тут вправду кто-то болтал – а голоса не могли померещиться, – то прячутся они за этой дверью.

Входная дверь в прихожей распахнулась, и по полу зацокали чьи-то каблуки.

– Э-эй! Есть кто дома?

Это была мама – видно, пришла пораньше из поликлиники, где работала. Надо же, как не вовремя!

Я замерла в нерешительности. Если хочу добраться до засевшего в подвале графа Злоковарного, надо спешить.

Но мама меня опередила.

Она открыла дверь в подвал и увидела меня.

Бросилась вниз, ко мне.

Я и не знала, что она умеет так быстро бегать!

Однако она на меня едва взглянула – даже новой прически не заметила.

– Ты что тут забыла? – она оттолкнула меня в сторону.

– Там кто-то есть.

– Чушь. Немедленно выйди отсюда!

– Но я слышала голоса!

– Я же сказала – выходи!

В мамином голосе зазвенел металл, и я поняла, что спорить смысла нет. Надо подождать, когда вернется ее обычный голос.

Я послушно поплелась наверх, однако мама осталась в подвале.

– Мам, а ты сама-то чего не идешь?

– Иди к себе в комнату.

Я поднялась наверх, в прихожую, но на второй этаж не пошла. Спряталась за приоткрытой дверью и стала наблюдать.

Сначала мама огляделась.

Затем подошла к большому стоящему в углу шкафу и, разувшись, принялась двигать его к запертой двери. Шкаф, похоже, оказался тяжелым. Мама запыхалась, ее волосы разлохматились. А ведь аккуратней мамы нет, даже помада у нее никогда не размазывается.

Наконец она пододвинула шкаф к двери. Теперь никто бы не догадался, что за ним дверь. После этого она взяла в руки туфли и поднялась наверх.

Я выскочила из-за двери. Хорошо бы она не поняла, что я подглядывала! Кажется, ничего не заметила.

Лишь теперь она меня разглядела.

– Я тут слегка подстриглась, – сказала я, опередив расспросы.

– Герда… – странно, но металл из ее голоса испарился. Теперь он был мягким, как пуховое одеяло.

– Мне же идет, да? – я натянуто улыбнулась, но ответной улыбки не дождалась.

Не говоря ни слова, мама взяла меня за руку и повела на кухню.

Странно – почему она даже не рассердилась? Ее мысли явно были заняты чем-то еще. Мои, впрочем, тоже. Я никак не могла выбросить из головы эти голоса. Кто же прячется у нас в подвале? Не они ли воруют еду с кухни?

Ужин в тот день тоже получился странноватый, но дело было не в еде. Ели мы, как обычно, тушеную капусту. Уже во второй раз только за эту неделю. С картошкой. Снова с картошкой.

Странными были мама и папа. Не рассердились, что я толкнула Отто. И что волосы остригла – тоже. Они сидели молча, даже не сидели, а вроде как примостились на краешках стульев. Быстро, почти не жуя, глотали еду. Время от времени переглядывались, а когда за окном проезжала машина, чуть вздрагивали.

Вот они снова вздрогнули, но уже сильно. Очередная машина не проехала мимо, а остановилась возле нашего дома.

Потом в дверь позвонили.

Мы с Отто выскочили из-за стола и наперегонки бросились открывать. За дверью стоял Юхан. Сзади, в автомобиле, сидел его отец, господин Дюпвик. Из окошка машины тонкая струйка сигаретного дыма.

Юхан протянул руку, в которой что-то блеснуло.

– Смотри, новенький.

– Ух ты! – восхитился Отто. – Красота!

В руке у Юхана блестел охотничий ножик с красивой деревянной рукояткой и острым лезвием.

– Пошли в ножички играть? – предложил Юхан.

– Пошли! – обрадовался Отто.

Игроком Отто был скверным, но с таким чудесным ножиком кто угодно согласился бы играть. Впрочем, Юхан тоже играл не ахти, так что шансы были примерно равны.

К нам подошел папа. Он оттеснил Отто в сторону, подошел к Юхану.

– Мы же просили тебя больше не приходить. Ты что, забыл? – спросил он Юхана.

– Но я только хотел…

– Так что передавай отцу привет, – перебил его папа, – и скажи, что нацистским помощникам у нас делать нечего, – папа кивнул в сторону машины, где сидел Дюпвик.

Юхан молча отвернулся и, ссутулившись, зашагал к отцу.

Дюпвик распахнул дверцу и вышел навстречу сыну. На нем была темно-синяя форма. Он помог Юхану забраться в машину, погладил его по голове, потом повернулся к нам и злобно уставился на папу. От его взгляда мне стало не по себе – гораздо хуже, чем от взгляда Отто. Но папа не отвернулся и посмотрел Дюпвику прямо в глаза. Они будто разговаривали о чем-то, хотя никто словом не обмолвился. Внутри у меня все похолодело.

Затем дверца машины захлопнулась. Дюпвик с Юханом уехали.

Папа медленно закрыл дверь и протянул Отто руку.

– Отто, сынок, ты же понимаешь…

Но Отто резко повернулся и бросился наверх, к себе.

Я почти окаменела – я не поняла, что произошло, но сердце мое словно сжала чья-то холодная рука.

– Отец Юхана состоит в партии «Национальное единение», – сказал папа. Как будто это о чем-то мне говорило.

– Ты же знаешь, что те, кто там состоит, помогают нацистам? – спросил он.

Я кивнула.

– У нас с ними ничего общего быть не может, – добавил он.

– Но Отто с Юханом – лучшие друзья!

– Нет, – возразил папа, – уже нет. С детьми нацистов вы играть не будете. Ясно?

Я медленно кивнула, хотя на самом деле ясно было немногое. Юхан явно расстроился, да и Отто тоже. Ведь никто из них не виноват, что так сложилось.

Папа погладил меня по стриженой голове.

– Тебе идет, – сказал он, и я почти перестала на него сердиться.

Потом он тяжело вздохнул, поднялся на второй этаж, и я услышала, как он стучится к нам в комнату.

Прежде Отто с Юханом на пару тихонько топтались во дворе школы. Больше друзей у них не было, но один друг – это ведь лучше, чем никого. А теперь каждый из них останется в одиночестве.

– Тебе нельзя больше с Юханом играть, да? – спросила я Отто после его беседы с папой.

Брат, уставившись в стену, лежал на кровати.

– Пока война не кончится, нельзя, – голос у него срывался.

– Потому что Дюпвик вступил в это национальное единение? – не поверила я.

– Да, в основном поэтому. Но, возможно, есть и другие причины, – Отто повернулся ко мне.

– Какие еще причины?

– Из-за того, чем папа с мамой занимаются.

– Чего-о? А чем это они занимаются?

– Ты что же, сама не видишь, сколько всего странного происходит?

– Нет. Хотя постой. Сегодня они правда были какие-то странные. Мама выгнала меня из подвала, и еще…

– Это не только сегодня, – перебил он, – их почти не бывает дома. Посреди ужина встают и уходят куда-то. Им то и дело звонят всякие незнакомые люди.

– А разве это не пациенты?

Отто покачал головой, но больше ничего объяснять не стал.

– Давай рассказывай!

Отто заерзал.

– Не лезь ты в это дело, Герда.

– Это еще почему?

– Нам не надо забивать этим голову.

– У меня голова и так уже этим забита.

Он резко вскочил. Похоже, здорово разозлился.

– То, чем они занимаются, – дело опасное и глупое. Узнай об этом нацисты – маме с папой не поздоровится.

Что-о? Мама с папой воюют с немцами?

Я посмотрела на Отто. Он поджал губы, его темные глаза казались огромными. Нет, он не злился. Он боялся – боялся за маму и папу.

Сердце у меня колотилось, ладони вспотели, губы задрожали. Но вести себя так, как Отто, мне не хотелось. Не буду бояться! Мама с папой сражаются с немцами. Почти как в романе с приключениями! Они прямо как мушкетеры, пытаются победить графа Злоковарного. Они ведут тайную борьбу! Мой папа, высокий и худой, с мечом в руках, а мама – с луком и стрелами. Как только я это представила, сразу же немного успокоилась.

А история с голосами – это как глава из того же романа?

Ответ на этот вопрос я получила быстрее, чем рассчитывала.

Той же ночью.

Клара уже ушла домой, мы переоделись в пижамы, поели овсянки и улеглись. Отто оставил очки на тумбочке, а руки положил поверх пледа. Я же завернулась в одеяло и наверняка напоминала сосиску в лепешке.

Мне приснился граф Злоковарный – мы с ним бились на мечах.

Я отступала, а он следовал за мной. Пришлось мне спасаться бегством.

Я бежала, громко топая, а Злоковарный дышал прямо в спину. Я прибавила шагу, он отстал. Теперь я слышала только собственные шаги.

А потом проснулась. Сперва почудилось, будто все еще бегу, потому что я по-прежнему слышала топот. Как же так – ведь я лежу в постели? Но топот и не думал пропадать.

Топ-топ-топ. Затем все стихло, но почти сразу послышался громкий стук.

Я встала. Звуки доносились снаружи. Отто спал и, похоже, ничего не слышал – даже бровью не повел.

Подкравшись к окну, я осторожно выглянула. Луна освещала сад. Между яблонями я разглядела фигуру, одетую в белое. Разбежавшись, незнакомец оттолкнулся ногами и прыгнул.

Очень странно.

Я приоткрыла окно и вылезла на пожарную лестницу, что вела из нашей комнаты вниз, в сад. Отто по ней никогда не лазил. Стоило ему лишь подняться на пару ступенек, сразу начинал трястись. Наверное, потому что он трус. Сама же я всегда пользовалась лестницей.

Спустившись, я спряталась за кустами смородины. Отсюда лучше видно.

Незнакомец был примерно моего роста. Он разбегался и прыгал – так далеко, что казалось, будто он летает.

Ничего удивительней в жизни не видела. В нашем саду поселилось летающее привидение?

Я сделала еще несколько шагов.

Привидение вдруг повернулось и посмотрело прямо на меня. Это был мальчик – бледный, худой, темноволосый. Вообще-то довольно красивый.

Он смотрел на меня, а я – на него.

Через несколько секунд он повернулся и, огибая яблони и картофельные грядки, скрылся за углом дома.

Я бросилась следом. Возле дома я никого не увидела, но дверь была открыта.

Значит, он забрался в наш дом!

Я вошла в прихожую, прикрыла дверь и заперла ее. Все тихо. Я замерла. Может, он спрятался в подвале?

А что, если это его голос я сегодня слышала? Я шагнула к двери в подвал, но тут на кухне послышался какой-то шорох. Ага! Вот он где! Теперь-то ему точно не уйти.

Но я ошибалась. В эту самую секунду к нам во двор заехала целая вереница машин – все с включенными фарами. Казалось, будто свет пробивается к нам прямо сквозь стены. Тишину разорвало рычание двигателей. Захлопали дверцы, кто-то затопал к крыльцу.

В дверь позвонили. Звонили долго, настойчиво. Гости кричали и колотили в дверь.

– Доктор Вильгельмсен!

И кому это папа понадобился посреди ночи? Случалось, что пациенты приходили к нам и поздно, но не такой же толпой.

– Доктор Вильгельмсен! Открывайте!

Первым в прихожую выскочил заспанный Отто. Он с ошалелым видом нацепил очки, стал озираться. Следом появились мама в ночной рубашке и папа в пижаме. Они вдруг показались мне совсем крошечными. И оба дрожали от холода.

– Идите наверх, – приказал папа. Глаза у него непривычно потемнели и заблестели. Прежде я его таким не видела.

Меня тоже пробирала дрожь.

В обычное время я бы отказалась, но сейчас, глядя в эти глаза, поняла, что надо слушаться. Мы с Отто поплелись наверх, но до комнаты не дошли. Присели на корточки возле перил и стали наблюдать.

– Вильгельмсен! Нам некогда. Открывайте! – кричали из-за двери.

Папа с мамой переглянулись, мама быстро кивнула. Папа подошел к двери, снял цепочку и отпер замок. Всего пара секунд – и в прихожую ввалилась целая куча полицейских. Я со счета сбилась – их было, наверное, человек десять.

Они разбежались по дому, один проскочил мимо нас. Что они тут забыли? Может, как-то прознали, что я нацарапала на стене магазина «Учитель – урод»? Но полицейские не сажают в тюрьму детей. К счастью, это запрещено.

Нет, похоже, надпись тут ни при чем – полицейские не обращали на нас никакого внимания. Они явно искали что-то. Или кого-то.

Они рыскали по всему дому. Некоторые прошли к нам в комнату, другие забрались на чердак, третьи – в родительскую спальню. Не пропустили ни одной щели, облазили даже кладовки. Будто в прятки играли, только по-взрослому. Отовсюду слышались крики:

– Здесь никого!

– В кухне все чисто!

– На чердаке пусто!

Папа стоял, опустив руки, молчал и дрожал. Мама замерла рядом и тоже молчала, хотя ночные гости весь дом перевернули. Мне за меньшее влетало, потому что мама терпеть не может беспорядок. Когда двое полицейских добрались до подвала, мама схватила папу за руку. Заметив это, я испугалась так, что сердце чуть не выскочило. Почему же они ничего не говорят?

Почему просто стоят, вцепившись друг в дружку, пока полицейские орудуют в доме? И почему эти двое так долго торчат в подвале? Оттуда доносится какой-то стук.

А потом я вспомнила про шкаф и голоса, и мне ужасно захотелось, чтобы шкаф не трогали. И чтобы у тех, кто скрывается за ним, хватило ума сидеть тихо.

Наконец полицейские вышли.

– В подвале все чисто, – сказал один.

Я облегченно выдохнула, мама выпустила папину руку, но больше ничего не произошло.

Полицейские обступили родителей, и среди наших гостей я увидела ленсмана[1]. Похоже, это он все устроил.

Помню, до войны в День независимости[2] он говорил праздничные речи, радостно размахивал флажком. А сейчас все время ходит сердитый. До войны взрослые говорили, что полицейские охраняют нас и ловят преступников, чтобы в Норвегии жилось спокойно. А потом все изменилось, и сейчас полицейские выполняют приказы нацистов и «Национального единения». Ленсман вопросительно смотрел на маму с папой. Повисла мертвая тишина.

– Где они? – выпалил наконец ленсман.

– Кто «они»? – спросил папа.

– Вы прекрасно понимаете. Еврейские дети, которых вы прячете.

– Не понимаю, о чем вы.

Разумеется, папа прав. Все это – какое-то недоразумение. Не прячем мы никаких детей. Быстрей бы убрались эти полицейские, а мы бы легли спать. Или пошли на кухню и сварили какао. Да, так будет лучше всего. А потом наступит завтра, и все пойдет своим чередом. Вот только я никак не могла выкинуть из головы тот шкаф. И голоса в подвале…

Что-то не так, я это чувствовала. В нашем доме что-то происходит, поэтому мама с папой изменились. Ленсман будто подслушал мои мысли – он поднял голову и уставился на нас с Отто. Затем шагнул к нам. Растянул губы, словно силился улыбнуться.

– Ребятки… Вы ведь знаете, что врать нехорошо?

– Оставьте их в покое! – крикнул папа, но ленсман не сводил с нас глаз.

– Вы в последнее время не слышали здесь никаких посторонних звуков? Ничего необычного не замечали? – не отставал он.

Отто больно сжал мне руку. Предупреждение. Я должна молчать. Впрочем, я это и так поняла.

– Нет, мы не слышали никаких посторонних звуков и ничего необычного тоже не замечали, – я старалась говорить уверенно. Для пущей убедительности замотала головой.

И у меня все получилось бы, если бы не глаза. Сама того не желая, я посмотрела на подвальную дверь. Ведь я-то знала, что за ней кто-то прячется.

Ленсман повернулся и понял, куда я смотрю.

– Обыщите подвал еще раз, – приказал он остальным.

Полицейские снова спустились в подвал. Я затаила дыхание, и Отто, кажется, тоже. Мама опять вцепилась в папину руку.

Сперва в подвале было тихо, но вскоре я услышала, как что-то двигают. Деревянные доски скребли о дощатый пол. Потом оттуда крикнули:

– Вышибайте!

Раздался страшный шум – полицейские добрались до двери за шкафом и с треском выбили ее.

– Свет! – скомандовали в подвале.

И снова тишина.

Может, они ничего там не нашли?

Полицейские затопали по лестнице. Вернувшись в прихожую, они покачали головами.

– Они там были, но сбежали.

Мама с недоумением взглянула на папу, губы ее тронула слабая улыбка.

Один из полицейских держал в руках куклу. Ни у меня, ни у Отто не было такой. Прежде я ни разу ее не видела.

Полицейский рассерженно отшвырнул куклу в угол.

– Итак, доктор Вильгельмсен, куда вы их спрятали? – спросил ленсман. – Если чистосердечно признаетесь, смягчим наказание.

– Я же сказал – не понимаю, о чем вы.

– Мы видим, вы тут явно прятали кого-то, – ленсман на секунду задумался, затем добавил; – Поэтому вам придется проехать с нами.

Мама всхлипнула.

– А что будет с Гердой и Отто?

– О них вам следовало раньше подумать. Но вместо этого вы заботились о чужих детях.

– Вы не можете нас арестовать. У вас нет никаких доказательств! – выкрикнул папа. Таким я его еще не видела. Хотя нет, один раз все-таки видела. Когда я убежала в лес, а домой вернулась поздно вечером. Тогда папа тоже разом испугался и разозлился.

– Тут не мне решать, – сказал ленсман. – Вы же знаете, мы только выполняем приказ.

– Вон оно как. Значит, это все – дело рук Дюпвика? – едко спросил папа.

Из ленсмана будто дух вышибли.

– И как – приятно врагу помогать? – не отставал от него папа.

– Я лишь делаю свою работу, – тихо ответил ленсман. – Кто-то сообщил в «Национальное единение», Дюпвик попросил меня проверить. Отказать ему я не имею права. Вам это известно, – ленсман повернулся к двум полицейским. – Отведите их в машину. И сообщите Дюпвику. Ему наверняка захочется самому осмотреть дом.

И тут случилось то, чего я никогда не забуду – даже если до ста двадцати лет доживу.

Полицейские схватили маму с папой, надели на них наручники и толкнули к двери. Папа обернулся и посмотрел на меня.

– Никуда не уходите. Слушайтесь Клару. Она придет рано утром, как всегда, – голос его звучал привычно – спокойно и уверенно.

– Но… Куда вас увезут? – я было шагнула следом, но ленсман встал у двери.

– В полицейский участок. А через пару дней их, наверное, переправят в Грини[3], – проговорил он, понурившись, словно нашкодившая собака.

– В Грини! – очнулся наконец Отто.

Ленсман кивнул, вышел следом за мамой и папой, проследил, как их втолкнули в большую машину.

Отто обнял меня за плечи. Мы молча стояли на пороге.

Зарычали двигатели.

Я опомнилась и, сбросив руку Отто, побежала следом.

– Подождите! – закричала я.

Надо остановить их любой ценой – даже если придется улечься прямо под колеса!

Но я опоздала. Фургон, в котором сидели мама и папа, набирал скорость. Мне его не догнать, хоть я и неслась, не чуя ног. Фургон увозил в тюрьму наших родителей, и все это по моей вине. Просто потому, что я посмотрела на подвальную дверь.

Отто заплакал. По его щекам потекли огромные круглые слезы. Он стоял неподвижно и молча плакал.

Мне же плакать совсем не хотелось. Меня раздирали другие чувства, их было много, они прыгали внутри, словно дикие звери. Что делать с ними, я не знала, но стоять на месте точно не получалось. Я закрыла дверь, подошла к столу и с такой силой придвинула его к стене, что цветочный горшок упал, а свечка переломилась. Легче от этого не стало.

Дикие звери никуда не делись.

Надо действовать! Для начала – проверить подвал. Что там, за второй дверью? Что обнаружили там полицейские?

Я открыла подвальную дверь, мы с Отто спустились по лестнице. Шкаф стоял посреди подвала, дверь в дальнюю кладовку была выбита, и в стене зиял черный проем.

Мы сделали еще несколько шагов. В кладовке было темным-темно. Отто нащупал выключатель. Лампочка на потолке тускло осветила убогую обстановку.

На полу валялись два матраса и два одеяла. В углу стоял рюкзак. Отто открыл его и вытащил одежду – явно детскую, для мальчика и девочки. Но не нашу.

Мы огляделись, но больше ничего не заметили.

Неужели тут и вправду кто-то жил? Ел, спал, да просто находился тут? В этой унылой клетушке, тесной и темной, где пахло гнильем?

Тут я заметила: из-под одеяла выглядывал какой-то предмет. Книга. Я вытащила ее – «Три мушкетера». На обложке – три знакомые осанистые фигуры со шпагами, в плащах и шляпах с перьями. Но моя книга лежала наверху, в гостиной, а эта была чужая. Я отложила ее в сторону – бережно, ведь кто-то дорожил ею.

Мы с Отто поднялись на кухню, там и уселись. Верней, это Отто уселся, а мне усидеть не удавалось, ни на секундочку. Рыси, волки и медведи внутри не желали уняться.

Я нареза́ла круги вокруг стола. Отто просил меня успокоиться, но безуспешно.

– Как я успокоюсь, если маму и папу отправят в Грини!

– Герда, мы все равно ничего не можем поделать.

– Мы должны их спасти. Например, сделаем подкоп!

Я как-то читала книгу, где говорилось, что одного человека посадили в тюрьму, а он выкопал длиннющий туннель и выбрался. Его звали граф Монте-Кристо. И все у него получилось. Значит, и у нас получится.

– Так только в сказках бывает, – возразил Отто.

Но возражений я не принимала. Отто что, не понимает? Это же я посмотрела на подвальную дверь, значит, я во всем виновата. Поэтому и придумать что-то должна тоже я! Впрочем, Отто ведь ни о чем не знает, а рассказать я не решалась. Он же тогда жутко рассердится.

Внезапно где-то совсем рядом раздался странный звук.

Словно в стене кто-то сидел.

Отто резко вскочил, а я замерла.

Мы прислушались.

Звук повторился. А я ведь и прежде его слышала! Это был плач!

Только раньше он доносился из подвала, а сейчас – из-за дверцы в стене. То есть из подъемника для продуктов.

Я рванулась вперед, распахнула дверцу – и уткнулась в стену. Подъемника там не было. Судя по всему, он застрял на полпути между подвалом и первым этажом.

Я заглянула в шахту и увидела крышу подъемника. Свесившись вниз, я прислушалась. Сомнений не было – в нем кто-то плакал.

Я потянула трос на себя. Отто как вкопанный стоял позади.

– Ну помоги же! – не выдержала я.

К счастью, он поспешил мне на помощь. Ухватившись за трос, изо всех сил дернул его. Теперь мы тянули одновременно.

– И раз, и два, и три!

Подъемник медленно приближался.

– И раз, и два, и раз, и два!

Мы тянули что было сил. В одиночку никто из нас не справился бы, но вдвоем нам это удалось.

Подъемник был уже возле отверстия, и я что-то разглядела. Вернее, кого-то.

Не выпуская из рук троса, мы дотянули подъемник, и он встал вровень с дверцей.

В нем сидели двое детей. Девочка, совсем маленькая, испуганно прижималась к мальчику-призраку из сада.

Они смотрели на нас, а мы – на них.

Потом я протянула руку и прошептала:

– Выходите. Полицейские уехали.

Дети были вовсе не призраками – призраки обычно не прячутся в подъемниках для еды. Они умеют проходить сквозь стены, поэтому скрыться им проще простого.

И еда призракам не требуется. А нашим новым знакомым хотелось есть. Они попросили чего-нибудь перекусить, я и сама проголодалась. И все мы решили поесть. Я сделала бутерброды с маслом и вареньем, какие часто бывали у нас на столе. Мои дикие звери немного утихомирились.

– А козьего сыра у вас не найдется? – спросила вдруг девочка.

– Сара! – мальчик толкнул ее в бок. Видно, решил, что это невежливо.

– Нет, сыра у нас больше нету, – ответила я. – Сейчас же война.

Мы продолжали жевать.

– А вы евреи? – спросила я.

Да, они были евреями.

О евреях я знала совсем немного. Знала, что они верят в бога, но не в Христа. И что Гитлер, главный нацист, хочет запретить им жить среди других людей. Поэтому он велел их отловить и отправить куда-то далеко. Что с ними там происходит, я не знала.

А сейчас двое из них сидели у нас на кухне. Ее звали Сара, его – Даниэль. Саре было семь, а ему десять, как и мне. Обычные дети. Их отец работал учителем, мама давно умерла. Прежде они жили в центре Осло, в районе, который называется Санкт-Хансхауген, неподалеку от стадиона Бишлетт.

У нас в подвале они прятались четыре дня, а еду им приносили наши мама и папа. Вот, значит, куда она девалась! Вообще-то их должны были переправить в Швецию. На границе их встретили бы взрослые, помогли бы пробраться в страну. В Швеции войны нет, а в каком-то шведском городе возле границы их ждал отец. Он сбежал еще в октябре, когда стали арестовывать евреев-мужчин. С тех пор Даниэль с Сарой жили у соседа, но неделю назад он сказал, что им надо ехать к отцу. Ходили слухи, будто нацисты будут арестовывать и еврейских детей.

И вот эти двое сидели у нас на кухне и ели бутерброды. И во всем мире не осталось никого, кто мог бы переправить их через границу.

– Вам нельзя тут оставаться. Уходите, и побыстрее! – заявил вдруг Отто, до этого не сказавший ни слова.

Я вскочила, словно ужаленная.

– Что-о?! И куда же им идти?

Отто уставился в столешницу.

– Ленсман сказал, что отец Юхана, Дюпвик, сам придет обыскивать дом. И возможно, сегодня ночью, – ответил он. – Если он их обнаружит, то поймет, что мама с папой виновны. И тогда мы их больше никогда не увидим. Тогда их уж точно отправят в Грини.

Даниэль понимающе кивнул, поднялся и протянул руку Саре.

– Пошли. Найдем взрослых и попросим нам помочь.

– Каких взрослых? – спросила Сара.

– Нет тут никаких взрослых, – сказала я, – только мы. А наша домработница придет только утром.

Звери внутри меня вновь забегали. Я поняла, что Отто прав. Сара и Даниэль – доказательство маминой и папиной вины. Если ленсман и этот мерзкий Дюпвик их найдут, родителям несдобровать.

Маму с папой посадят в тюрьму или отправят в Грини, в лагерь для военнопленных. И все из-за меня.

Значит, другого выхода нет: я эту кашу заварила – мне и расхлебывать. Я что-нибудь придумаю и освобожу маму с папой. А Саре и Даниэлю сейчас больше не у кого искать помощи. Только у нас с Отто.

– Мы вам поможем, – сказала я.

Отто остолбенел.

– Герда, нет. Это опасно!

Не слушая его, я посмотрела на Даниэля и Сару.

– Мы все уладим. Доберемся до Халдена. А оттуда уже и до Швеции недалеко. Кажется.

Отто встал, с грохотом отодвинув стул.

– Герда, ничего не получится! Здесь повсюду солдаты, а мы всего лишь дети.

Даниэль медленно кивнул.

– Может, лучше взрослых попросить? – спросил он.

– А мы и попросим! В Халдене живет наша тетя Вигдис. Она взрослая и поможет нам. Пошли, пора вещи собирать!

До меня вдруг дошло, что времени в обрез. Даже посуду вымыть не успеем. Мы быстро вышли из кухни, оставив на столе четыре стакана из-под молока и четыре блюдца. Клара наверняка рассердится, но тут уж ничего не поделаешь.

Позже мы сильно пожалели, что не убрали эти стаканы и блюдца, однако совсем не из-за Клары. Поняли, что это ошибка, когда ничего уже было не изменить.

Я вбежала в комнату и вытащила рюкзак. Что нужно тем, кто спасается бегством? На дворе ноябрь, похолодало, и я решила захватить побольше одежды. Теплый свитер, запасные носки, шапка и шарф. И плед.

После этого я разбила копилку-утку. Ее звали Кряк. Я погладила Кряка по клюву, бросила на пол, Кряк разлетелся на тысячу осколков. Я собрала с пола монетки. Маловато, но лучше, чем ничего.

Еда тоже нужна. Сколько времени займет наше путешествие, я не знала и на всякий случай забрала весь хлеб, который нашла. В нижнем ящике стоял пакет с сахаром – его я тоже захватила. Я не сомневалась, что Клара рассердится, но ведь не каждый день спасаешься от нацистов.

Закончив сборы, я вышла в прихожую обуться и наткнулась на Отто.

Я бросила ему куртку:

– Живо одевайся!

Но он не двинулся.

В этот момент из подвала поднялись Даниэль и Сара, они тоже были готовы к выходу.

– Да живее же! – поторопила я Отто.

И впрямь надо было спешить: к дому вновь подъехала машина.

Мы с Даниэлем подбежали к окошку и выглянули на улицу. Так и есть – полицейские и несколько человек из «Национального единения». Спереди мы увидели Дюпвика в отвратительной темно-синей униформе. Он шагал прямо к двери. Мы отошли подальше, чтобы он нас не заметил.

Дюпвик приблизился. Судя по лицу, настроен он был решительно – от его взгляда у меня похолодели ноги.

Теперь через главный вход нам не выйти. А дверь на кухню хорошо видно со двора, она тоже не годится. Оставался единственный выход.

– Наверх! Пожарная лестница! – прошептала я.

Мы бросились наверх, но вдруг на полпути Сара остановилась.

– Элиза!

И она потянула Даниэля вниз.

На полу в прихожей валялась кукла, которую полицейские нашли в подвале. Наверное, это и есть Элиза. Но Даниэль не хотел возвращаться.

– У нас нет времени!

– Я не могу без нее! – захныкала девочка.

Даниэль побежал вниз, схватил куклу и вернулся. Бегал он быстрее белки, но легче от этого не стало. В дверь забарабанили.

– Эй, дети, вы дома?

Мы вбежали в нашу комнату, я захлопнула дверь, и вдруг мне в голову пришла блестящая идея.

– Давай! Поможешь! – я показала на комод.

К счастью, Даниэль сразу догадался.

Вдвоем мы придвинули к двери громоздкий комод. Теперь зайти в комнату было куда труднее.

Отто помогать не стал – он стоял посреди комнаты, по-прежнему сжимая в руках куртку.

Даниэль открыл окно, выглянул и подозвал Сару.

– Я пойду первым и помогу тебе. Хорошо?

Она посмотрела вниз.

– Нет, слишком высоко!

– Сара, ты должна.

– Но я не хочу!

Дзинь! Внизу что-то зазвенело. Похоже, они разбили окно.

– Давайте быстрее! – скомандовала я.

Дом опять заходил ходуном от топота.

– Сара! Ты должна! Иначе никогда больше папу не увидим! – воскликнул Даниэль, и я поняла, что он того и гляди заплачет.

Он ступил на пожарную лестницу и потянул за собой сестру.

Я быстро вылезла следом. Мы осторожно спускались вниз. Сара до смерти боялась и все время плакала. Однако она справилась – наверное, потому что Даниэль все время ее утешал и уговаривал. Какой замечательный старший брат – храбрый и добрый.

А вот мой братец, напротив, смелостью не отличался. По-прежнему не решался вылезти из окна. Солдаты так громко колотили в дверь детской, что их из сада было слышно. Еще немного – и они прорвутся. Но Отто не двигался.

– Ну давай же, – прошептала я ему.

Нет, ничего. Отто будто окаменел.

Дикие звери у меня внутри скакали как бешеные, а к горлу подступил комок.

Неужели Отто останется? Неужели? Спустившись, Даниэль и Сара, не оборачиваясь, побежали к лесу.

Я посмотрела на Отто. В последний раз. Он стоял возле окна, бледный и напуганный, а дверь готова была вот-вот слететь с петель.

Я развернулась и побежала.

По лесу мы шли молча, лишь Сара порой шмыгала носом, хотя больше не плакала.

Я старалась выбросить Отто из головы, но безуспешно. Перед глазами стояло его лицо, а в ушах раздавались удары в дверь. Наверное, в конце концов Дюпвик вышиб дверь и набросился на брата, а тот словно сам его дожидался – стоял у окна с курткой в руках. И что было потом? Неужто он во всем признался и встал на сторону врага? Стал нацистом? Или позволил себя схватить и отвезти в Грини? Я глотала и глотала слезы. Невыносимые мысли.

Приближалось утро, небо медленно светлело.

– И куда мы теперь? – спросил Даниэль.

– В Халден, куда же еще.

– Это я понял, но как мы туда доберемся?

– На поезде.

Наш дом был неподалеку от железнодорожной станции. Поезда отсюда ходили до Халдена напрямую, так что до тети Вигдис добраться было нетрудно. Когда придет следующий поезд, я не знала, но не сомневалась, что скоро.

– Но Отто был прав, – сказал Даниэль, – это крайне опасно! Особенно для нас с Сарой. Немцы наверняка проверяют все поезда.

Об этом я не успела подумать, пришлось соображать быстрее. К счастью, идея родилась почти сразу.

– Главное – пробраться внутрь, а там спрячетесь. Все пройдет лучшим образом, вот увидите!

Даниэль с ужасом посмотрел на меня.

– Мы что, зайцами поедем?

– Да ты совсем, что ли, не в себе? За тобой куча народа охотится, а ты боишься проехать зайцем?!

Он не ответил. Угрюмо зашагал дальше. Иногда, чтобы чего-нибудь добиться, приходится нарушать правила. Сейчас как раз такой случай.

– И все равно жаль, что Отто не с нами, – сказал через некоторое время Даниэль.

– Это еще почему? И без него справимся.

– Да, но он мальчик.

В жизни ничего глупее не слыхала. Он что же, думает, я не в силах помочь просто потому, что я девочка? А ведь сперва Даниэль мне понравился! Я даже решила, что он отзывчивый – и комод помог сдвинуть, и с сестренкой нянчится.

Но я в нем ошиблась. Такой же, как все. Тряпка – вот он кто. О чем я, недолго думая, тут же и сказала:

– Тряпка!

Когда мы почти добрались до станции, Сара и Даниэль спрятались рядом, на опушке. За небольшим холмом, поросшим кустами с красными листьями. Даниэль, конечно, тряпка, но, как ни странно, план мы с ним все же придумали. И, к счастью, про Отто он больше не вспоминал.

Я знала, что нам нужен коричневый поезд, у которого сзади что-то вроде открытой площадки. Такие часто проезжали через нашу станцию. Эта площадка нам очень пригодится.

План был такой: я сяду в поезд, а Даниэль и Сара спрячутся возле станции. Я сразу же выйду на эту открытую площадку и буду их дожидаться. Когда поезд тронется, они бегом поднимутся на холм и спрыгнут ко мне. Останется только спрятать их где-нибудь внутри, и до самого Халдена все будет спокойно.

Лично мне этот план нравился. Я рассчитывала, что все пройдет без сучка и задоринки. Так оно и было. По крайней мере поначалу.

С рюкзаком за плечами я стояла на перроне – там, где, по моим расчетам, окажется открытая площадка. Кроме меня, на перроне было еще два пассажира, но они топтались поодаль. Болтали со смотрителем станции, у которого я купила билет. Расплатилась я деньгами из Кряка, так что все было на мази, как сказала бы Клара.

Потом вдалеке послышался тихий гудок – поезд приближался. Я собралась с духом. Вот он выехал из-за угла. Заскрежетали тормоза, поезд остановился. Открытая площадка прямо передо мной. Волшебство!

Я запрыгнула в поезд. Остальные пассажиры были далеко, никто из них не обратил на меня внимания.

Я заглянула в последний вагон – похоже, пусто. Волшебнее не придумать! Есть где спрятаться.

Я махнула Саре и Даниэлю. Поняв, что путь свободен, они бросились к поезду.

Но тут кое-что случилось. Внезапно по перрону затопали – кто-то шел прямо ко мне.

Я затрясла головой; нет, я всем телом затряслась. Сара и Даниэль, к счастью, поняли, что ближе им нельзя. Спрятались за другим холмиком.

Ко мне шел смотритель станции. Он широко улыбался.

– Ты что же это, одна в Халден собралась, а, малышка?

Ага, это он мне, значит. Малышка – это я. Я кивнула и постаралась напустить на себя неприветливый вид. Пускай думает, что я вредная, это отобьет у него охоту беседовать.

Но смотрителю все было нипочем. Уходить он не желал.

– Так и будешь тут стоять? Даже когда поезд тронется?

– Ага. Отсюда лучше видно.

– Но ты же замерзнешь.

Разумеется, он просто хотел обо мне позаботиться. Но мне-то его жалость была совсем ни к чему.

– Угу. Ну ладно, пойду внутрь.

Я положила руку на ручку двери. Да когда же он уйдет?! Ему что, заняться больше нечем?

– У вас наверняка тут куча работы, да? И вам ужасно некогда?

Он улыбнулся еще шире.

– Не-ет, вот сейчас мне просто надо дунуть в свисток – и все.

А вот это уже никуда не годится. Если он свистнет, но так и не уйдет, Даниэль с Сарой не успеют запрыгнуть. И я уеду без них. Ужасно глупо, учитывая, что затеяли мы все это для того, чтобы они проскользнули на поезд.

Похоже, все к тому шло. Смотритель поднес к губам свисток и подмигнул мне.

– Ну, сейчас я свистну так, как тебе и не снилось!

И он дунул. Фьюююуууууууууить! И взмахнул зеленым флажком.

Поезд тронулся.

Смотритель радостно замахал, наверняка не понимая, почему же я не машу в ответ.

Все пропало.

Но в этот момент на перрон вбежал еще кто-то.

– Погодите! Я тоже поеду!

Какой знакомый голос. И фигура – длинная и тощая, того и гляди сломается от ветра. Да уж, бегает он неважно.

Это был Отто.

– Идите сюда! – крикнул Отто смотрителю. – Мне нужен билетик!

Улыбка сползла с лица смотрителя.

– Но ты опоздал, – прокричал он в ответ.

– Что ж мне, зайцем ехать? – спросил Отто.

– Ну уж нет. Без билета ездить запрещено, – пробормотал смотритель.

Он тяжело вздохнул и помахал красным флажком. Поезд дернулся и затормозил.

Поняв, что Отто не собирается подходить, смотритель направился к нему сам.

Очень кстати. Теперь Саре и Даниэлю ничто не помешает.

Я замахала им.

Они вскочили и, перескакивая через кочки, цепляясь за кусты, побежали к поезду.

Отто уже держал в руках билет, но Даниэль и Сара были еще далеко.

Тогда Отто стал рыться в рюкзаке – вроде как кошелек искал. Искал он его долго. Все-таки мой братец не такой уж дурак!

Сара с Даниэлем во весь опор мчались ко мне.

Вытащив наконец кошелек, Отто неторопливо отсчитал деньги и протянул их смотрителю.

Сара бежала что было сил, высоко вскидывая коротенькие ножки. Даниэль, бегавший куда быстрее, дожидался ее.

– Быстрей, ну давайте! – шептала я.

Смотритель станции вновь свистнул и взмахнул зеленым флажком.

Отто вошел в вагон.

Поезд тронулся.

– Быстрее!

Сара с Даниэлем были уже совсем рядом. Я помогла им забраться на площадку. Поезд набирал скорость.

Мы ввалились в вагон – Сара, Даниэль и я. Оказались в длинном коридоре, по одной стороне которого располагались тесные купе. В каждом было по шесть мест. Первое же, в которое мы заглянули, пустовало. Туда мы и зашли. По обеим стенкам были сиденья, а сверху тянулись полки, называвшиеся шляпными. На самом деле туда чаще всего кладут чемоданы и всякий другой багаж.

Мы задернули занавесками дверное оконце, чтобы никто из проходящих не заметил Даниэля и Сару.

Только куда их спрятать? Нельзя же им как ни в чем не бывало усесться тут: тогда кондуктор попросит их предъявить билеты. А если поезд будут проверять немецкие солдаты, еще хуже. И под сиденьями тоже не спрячешься, слишком там мало места.

– Багажные полки, – вдруг сказал Даниэль.

Вообще-то идея неплохая.

Даниэль помог Саре забраться наверх, сам залез следом. Там, наверху, тоже было тесновато, но они уместились. Труднее всего оказалось их замаскировать. Сара обняла свою Элизу и свернулась калачиком. Тут мне очень пригодился плед, который я захватила из дома. Я укрыла им Сару, теперь ее не было видно.

С Даниэлем все обстояло хуже – для него пледа уже не нашлось. Я загородила его тремя нашими рюкзаками, но все равно ноги торчали.

– А ты не можешь их подогнуть?

– Нет! Очень тесно! А до Халдена долго ехать? – судя по голосу, он здорово злился.

Я раздумывала, как поступить, когда кто-то дернул за ручку купе.

О нет! Даниэль пропал!

Но это был Отто. Он сразу же заметил Даниэля.

– Ему надо получше спрятаться, – сказал Отто. Будто я сама не понимала!

Куртка брата очень кстати, решила я, о чем сразу и заявила.

С явной неохотой, но куртку он снял, понимая – лучшего все равно не придумать. И вот Даниэля тоже замаскировали.

– Ну как тебе там? – спросила я.

– Нормально. Хорошо, что Отто отдал мне куртку.

Я уселась. Даниэль, конечно, тряпка, нет сомнений, но пока все идет прекрасно. Мы едем в Халден!

Вдруг Отто схватил меня за руку и вытащил в коридор. Тихо, чтобы Даниэль и Сара не слышали, прошептал:

– Ты вообще соображаешь, что делаешь? Это же все опасно!

– Но ведь пока все идет по плану.

– По плану? А если бы я не успел добежать до станции? Тогда что?

Об этом думать не хотелось.

– Мы должны им помочь. Иначе их схватят, – сказала я. – К тому же ты сам говоришь: если их поймают, маму с папой наверняка отправят в Грини.

Отто нахмурился – так, что на лоб набежали морщины.

– Ладно, – сказал он. – Но только до Халдена. А там пусть тетя Вигдис с ними разбирается.

– Конечно! – согласилась я.

Ведь по нашему плану так и выходило: в Халдене о Даниэле и Саре позаботится тетя. Хотя от этой мысли мне вдруг стало грустновато. Все так удачно складывалось. Почти настоящее приключение получалось.

Вскоре к нам заглянул кондуктор – угрюмый и недовольный тип. Прокомпостировал билеты и даже не поинтересовался, одни ли мы едем и наш ли это багаж на верхней полке. Лишь хмуро пробормотал, чтобы мы не пачкали едой сиденья.

Ну и хорошо.

Он ушел, и мы остались в купе одни.

За окном завывал ветер, мимо проносились леса, поля, коровы, дороги с телегами, машины и люди. Осень раскрасила все серо-коричневым, не оставив на деревьях ни листика.

Кое-где мы видели немцев: нацистские солдаты стояли на дорогах, местами попадались и военные автомобили. Один раз мы заметили полицейскую машину, точь-в-точь такую, в какой увезли маму с папой. Я гнала от себя все эти мысли, но они упорно возвращались. Мама в ночной рубашке, папа в пижаме – такие маленькие, дрожащие. Мама с папой в тюрьме. За решеткой, в наручниках. Их там будут кормить? И как поступят с нами, если родители не вернутся? Если их отправят в Грини? Клара же не может переселиться к нам насовсем. Кто будет меня причесывать? Помогать с уроками? Кто погладит мне одежду, споет колыбельную, подоткнет одеяло? От этих мыслей грудь больно сжало, я сглотнула и попыталась отогнать их.

Отто сидел, погруженный в раздумья. Он молча уставился перед собой. Каждый раз, когда поезд останавливался, он напряженно сужал глаза. Но к нам в купе не подсаживались.

Перестав думать о маме и папе, я поняла, что ездить в поезде – ужасная скукотища.

Время ползло очень медленно. Медленнее, чем на уроках. Медленнее, чем в церкви. Даже медленнее, чем утром под Рождество. Отто словно воды в рот набрал, а почитать я с собой ничего не взяла.

Я принялась барабанить пальцами по столешнице.

Тук-турутук-турутук.

Но очень скоро руки устали, и я прекратила.

За окном не было ничего нового. Все те же леса, поля и коровы. К тому же меня мучил голод. Впрочем, как и всегда. И Сара с Даниэлем наверняка проголодались – уже куча времени прошла с тех пор, как мы ели бутерброды.

– Слезайте! Надо поесть, – я вскочила и сдернула с них плед и куртку Отто.

– А это не опасно? Уверена? – Даниэль, похоже, слезать не собирался.

– Между станциями к нам никто не войдет, – заверила его я.

Сара высунула голову.

– Да! Я так есть хочу!

Она уже свесила ноги и приготовилась спрыгнуть, когда за ручку двери кто-то дернул. Хотя поезд и не останавливался на станции, кому-то вздумалось к нам заглянуть.

Сара забилась вглубь полки, я накинула на нее плед, но вышло неудачно. Можно было различить, что под пледом лежит ребенок.

Дверь открылась.

Сперва я заметила униформу. Темно-синюю. И маленькие кепки. Нашивки на рукавах: красный круг и желтый крест в нем. Униформу я узнала: видела ее не раз. Такую носил Дюпвик.

Это была униформа дружинников.

Дружинники входили в «Национальное единение» – партию, которая поддерживала нацистов. Но членами дружины и «Национального единения» становились не сами немцы. Это были норвежцы, принявшие сторону врага. Те, кому хотелось, чтобы все остальные тоже были заодно с нацистами. Папа называл таких предателями и перебежчиками. Перебежчиками – потому что они переметнулись к врагу.

И сейчас двое таких перебежчиков стояли на пороге и мило нам улыбались. Две девушки. Или скорее молодые тетеньки, потому что выглядели они довольно взрослыми.

Их губы, накрашенные красной помадой, растягивались в улыбке. А наше положение было совсем не таким, когда хочется улыбаться. Впрочем, гостьи об этом не знали.

А вдруг они поймут, что на полках кто-то прячется? Что тогда? Тогда они наверняка забудут про улыбки, схватят нас и отволокут к Дюпвику. Маму с папой навсегда упекут в тюрьму, а Даниэля и Сару вышлют из страны. И они больше никогда не увидят своего отца. Только я подумала об этом, сердце заколотилось.

У тетенек была целая куча вещей. Здоровенные чемоданы, сумки, шляпная картонка, даже футляр с гитарой. И эти женщины прямо расплывались в приторных улыбках.

– Ой, да тут едут будущие дружинники! – воскликнула одна, видимо, решив, что нам не терпится вступить в дружину. Там ведь был особый детский отряд. Дети носили уродливую униформу, учились маршировать и ездили в лагерь. Но я не собиралась перебегать на сторону врага. И маршировать мне тоже не нравилось.

Женщины все улыбались, будто встреча их впрямь несказанно обрадовала. Только ответных улыбок они не дождались.

– Да, какие чудесные норвежские детки, – подхватила вторая. – Вы одни едете?

Я едва заметно кивнула.

– А для нас тут найдется местечко? – спросила первая.

Я рванулась вперед и расставила ноги.

– Нет, тут все занято! У нас полно багажа! Сиденья свободные тут, может, и есть, но багаж не уместится!

Тетенька, заговорившая первой, оглядела наши вещи.

– Но мы вам поможем и все положим по-другому. Просто возьмем ваши вещи и сложим получше, хорошо? А потом сыграем вам на гитаре, – предложила она.

Ну нет, ничего перекладывать я им не позволю, и без гитары мы прекрасно обойдемся уж точно! Я шагнула вперед и остановилась на пороге, мешая им протиснуться внутрь.

– Вы что, глухие? Тут все занято! А гитару мы терпеть не можем!

Тетеньки удивленно попятились. Неужели они уйдут? Но нет. Первая улыбнулась, погладила меня по голове и оттолкнула в сторону. Войдя в купе, она подняла голову и уставилась прямо на рюкзаки, за которыми прятался Даниэль.

– Ничего страшного, рюкзаки мы просто подвинем, – ласково проговорила она, поставив ногу на сиденье, чтобы забраться наверх.

Мы с Отто переглянулись. Что же делать?

Похоже, приключение закончилось, едва начавшись. Эти двое явно знали, чего хотят. А хотели они ехать в нашем купе.

Но тут в коридоре послышался еще один голос – хриплый и сердитый. Приближался наш угрюмый и недовольный кондуктор. Как ни странно, я ему даже обрадовалась.

– Эй! Вы чего это заставили чемоданами коридор?! – проревел он.

– Простите! Мы сейчас все уберем, – засуетились тетеньки.

Кондуктор зашел в купе и уставился на униформу. Она ему явно не нравилась.

– И за багаж придется доплатить, – потребовал он.

– Конечно-конечно, – любезно согласились тетеньки, – непременно заплатим. Мы поедем с милыми детишками в одном купе. И вещи сюда перетащим.

Кондуктор подозрительно взглянул на нас, будто не веря, что кто-то мог посчитать нас милыми.

– И в чем же дело? Почему вы не освободите полку? – спросил он.

Хотя он едва ли считал меня милой, что-то общее у нас все же было. Поэтому я рискнула. Встав на цыпочки, прошептала ему прямо в ухо:

– Мы таких терпеть не можем, – под «такими» я имела в виду дружинниц. Кондуктор меня прекрасно понял.

Пристально разглядывая нас, кондуктор на секунду задумался. Наверное, не мог решить, кто хуже – дети-неряхи или обладательницы униформы.

К счастью, последних он, видимо, не любил больше, потому что повернулся к тетенькам и решительно заявил:

– Тут мест нет, найдите себе другое купе!

– Но мы…

– Говорю же – нет. И с вас еще пятьдесят эре за багаж.

Он вытолкал тетенек в коридор и захлопнул за собой дверь.

Все стихло. Мы были спасены.

Здесь бы всем радоваться, но Даниэль и Отто скривили такие рожи, будто хлебнули кислого молока.

– Когда ты прекратишь свои выходки? – зашипел на меня Отто.

– Да, все могло закончиться плохо, – прошептал сверху Даниэль.

– Прямо как обезьяна с гранатой! – не унимался Отто.

– Чего-о? – не поняла я. – Обезьяна с гранатой? Она тут при чем?

Отвечать Отто не пожелал, лишь сердито уставился в окно. У меня тоже не нашлось что сказать.

Наверное, так рисковать и впрямь не следовало, но сейчас-то они чего злятся?

Сара с Даниэлем так и пролежали на полках до конца поездки. Сара жаловалась, что у нее затекло все тело, но Даниэль строго-настрого запретил ей слезать. Даже на минутку.

Время от времени я совала ей кусочки хлеба – от этого настроение у нее улучшалось. А еще мы с ней съели немного сахара, но не весь – надо было приберечь на потом.

Ехали мы лет сто, не меньше, но в конце концов добрались-таки до Халдена. Теперь осталось вывести Сару и Даниэля из поезда так, чтобы кондуктор не заметил. Надо лишь выскочить на перрон, а дальше все само пойдет. Ведь на перроне в Халдене нет ни одного нацистского солдата – по крайней мере, мне так казалось.

Когда поезд подъехал к вокзалу, мы уже оделись и готовы были выбежать из вагона. Главное – не мешкать.

Я пошла первой. За мной шагал Отто. Сара с Даниэлем остались в купе – дожидались нашего сигнала.

На улице ярко светило солнце. Вокруг все было спокойно.

Немного поодаль кондуктор болтал со смотрителем станции. Пассажиры входили и выходили, но за нами вообще никого не было. Тетенек-дружинниц я тоже не заметила. Небось сидят в купе и бренчат на гитаре…

Сара и Даниэль смотрели на нас в окошко. Я кивнула и показала большой палец. Путь свободен!

Мы договорились встретиться за углом. Здесь, на перроне, всем вместе опасно показываться – хмурый кондуктор наверняка что-нибудь заподозрит. Или дружинницы выглянут в окно и догадаются, что дело нечисто.

Даниэль и Сара выбежали из вагона и бодро зашагали вдоль здания. Даниэль крепко сжимал руку сестры, та не выпускала из рук Элизу. Вскоре они скрылись за углом.

Мы с Отто молча двинулись следом. Я уже предвкушала, как тетя Вигдис накормит нас обедом. Может, у нее найдется что-нибудь вкусненькое? Сироп, например. Или какао…

Сара с улыбкой замахала нам, и я уже подняла было руку, но замерла.

Из-за противоположного угла вышло несколько немецких солдат. И еще кое-кто. Рядом с ними шагал мужчина в темно-синей униформе. Он размахивал руками, и хотя слов мы не слышали, догадаться, о чем он говорил, было легко. Он объяснял, как мы выглядим и какого каждый из нас роста.

Это был Дюпвик.

Как Дюпвик догадался, что мы везем Даниэля и Сару в Халден? Я схватила Отто за руку, и мы помчались вперед, к нашим новым друзьям. Ломала голову я недолго, ответ пришел почти сразу: стаканы из-под молока.

Скорее всего, было так: когда Дюпвик прорвался наконец в детскую, он никого не нашел, ведь Отто успел сбежать. Увидев открытое окно, Дюпвик наверняка выругался и понял, что опоздал. И догадался, что мы что-то скрываем, раз уж перегородили комодом дверь.

К тому же комод был открыт, а наша одежда исчезла. Тогда Дюпвик принялся обыскивать дом. Сперва не обнаружил ничего нового, такого, что выдавало бы присутствие Сары и Даниэля. А потом добрался до кухни. И нашел четыре блюдца и четыре стакана. Дюпвик знал, нас в доме двое – я и Отто. А двоим детям вряд ли понадобится столько посуды. Он понял, что ночью нас было четверо. И эти четверо вместе сбежали.

Возможно, он доехал до станции, поговорил со смотрителем, а тот припомнил маленькую девочку на открытой площадке поезда. Девочку, которая никак не хотела идти внутрь. И мальчика тоже вспомнил – того, который едва не опоздал, а потом бесконечно рылся в рюкзаке в поисках денег. И еще кое-что: эти двое собирались в Халден.

Так, скорее всего, и было. Только сейчас это не имело никакого значения. Сейчас самое важное – что по вокзалу расхаживает Дюпвик, высматривая нас рыбьими глазами.

Мы выглянули из-за угла. Дюпвик ничего не заметил, но солдаты двигались в нашем направлении.

Мы выбежали на улицу. Слева располагался молочный магазин и ателье, а между ними – ворота. Лучше не придумаешь.

– Сюда! – я показала на ворота.

Даниэль толкнул их. Заперто!

– Снизу! – Даниэль показал вниз.

Между воротами и землей была щель, ребенок в нее пролез бы. Мы стащили с себя рюкзаки и по очереди пролезли под воротами.

Сперва Сара.

Затем Даниэль.

Солдаты приближались.

Следом Отто.

Наконец моя очередь.

Я едва успела протиснуться, когда на противоположной стороне улицы показались солдаты.

– Прячемся! Нас видно! – тихо проговорил Отто.

О чем это он? Разве мы не спрятались?

– Ноги!

И верно – с другой стороны улицы в щель прекрасно просматривались четыре пары детских ног.

Даниэль и Сара спрятались за туалетом, прижались друг к дружке.

Мы с Отто укрылись за мусорными баками, из которых отвратительно пахло гнилой капустой и прогорклым рыбьим жиром.

Немцы промаршировали по противоположной стороне. Когда они проходили мимо, Сара задрожала, и Даниэль принялся едва слышно напевать ей. Он пел песенку на удивительном гортанном языке – такого я прежде не слышала.

Сара улыбнулась. Слов я не понимала, но песенка впрямь была чудесной. Я высунулась из укрытия и посмотрела на них. Они сидели, обнявшись. Да уж, лучше сидеть за туалетом, но в обнимку с братом, чем в одиночку мерзнуть подле вонючего мусорного бака. Несмотря ни на что.

Топот стих. Выглянуть на улицу мы не отважились, вместо этого перелезли через забор в другой двор, а оттуда вышли в пустынный переулок. Здесь нам ничто не угрожало.

Не торопясь, мы переулками пробирались к тетиному дому. Сара мурлыкала себе под нос все ту же песенку.

– Про что она? – спросила я.

– Не знаю… Ее нам папа пел. Она на идише – это наш второй язык, – сказала она.

– Вы два языка знаете?

– Три. Еще иврит. Но кроме норвежского я все остальные плохо знаю.

– Три!

– Ага. Молимся мы на иврите. И в синагоге тоже на нем говорят. И сидур написан на иврите.

Многовато незнакомых слов за один раз. Я уже было собиралась расспросить Сару подробнее, но она добавила:

– Даниэль ее запел, потому что мы сидели возле такого магазина, где работает портниха. Потому что это песня про человека, который шьет. Про мужчину. Про… хм… мужчину-портниху.

– То есть про портного? – подсказала я.

– Да, про портного, – улыбнулась Сара.

В голове у меня накопилась целая куча вопросов – про портного, синагогу, сидур и много еще про что. Но мы уже добрались до тетиного дома.

– Ее, наверное, и дома-то нет, – сказал Отто.

– Ясное дело, она дома!

Мы оглядели дом. Не очень большой, но беленький и аккуратный. Место, где нас наверняка накормят обедом. Улица вокруг выглядела мирно, на ней не было ни души. Лишь грузовик стоял у забора.

Мы решили, что Даниэлю и Саре лучше для начала спрятаться в саду – на тот случай, если у тети, например, гости.

Мы поднялись на крыльцо, и тут Отто больно сжал мою руку:

– Теперь о них позаботится тетя Вигдис, а мы с тобой вернемся домой. Так и знай! – прошептал он и, не дожидаясь моего ответа, с силой надавил на кнопку звонка.

Ничего не произошло.

Отто позвонил снова.

Неужто он прав и тети нет дома?

Да нет, вряд ли. Сейчас дверь распахнется, и наша тетя Вигдис, которая так похожа на папу, широко нам улыбнется. Вот она обрадуется, когда нас увидит! И непременно поможет.

Наконец из-за двери послышалось шарканье, дверь отворилась.

Вот только на пороге стояла вовсе не тетя. И никто нам не улыбался.

Дверь открыл наш двоюродный брат Пер. Волосы у него были всклокоченные, а глаза заспанные. Судя по всему, мы его разбудили.

Если честно, не особо-то он рад был нас видеть.

– Ой. Это вы? – выпалил он.

Мы кивнули.

– Ага. Это мы.

Пер был почти взрослым – ему было лет семнадцать-девятнадцать. Он жил вместе с тетей, хотя давно окончил школу и уже работал.

Порой папа говорил, что ничего путного из Пера не выйдет. И добавлял, что так всегда бывает, если твой отец – лентяй и лежебока. Не знаю, кого он называл лежебокой, но тетиного мужа мы ни разу не видели. Может, это, по мнению папы, и указывало на его недостатки.

Сейчас же Пер недоверчиво смотрел на нас.

– Вы одни приехали? – спросил он.

– Почти, – уклончиво ответила я. – А где тетя Вигдис?

– Она поехала в Осло, в гости к подруге. Вернется послезавтра, – похоже, он наконец проснулся, потому что распахнул дверь и сказал: – Но вы давайте, заходите.

Мы не сдвинулись с места.

– М-м… – промычала я, – мы не то чтобы одни…

Я заглянула за угол и помахала нашим спутникам, которые прятались за кустом. Даниэль и Сара подошли к нам.

– Они евреи, – сообщила я Перу.

Тут он окончательно проснулся, вытаращил глаза и, поглядев по сторонам, торопливо втолкнул нас в дом.

Вообще-то папа ошибался: Пер вовсе не был таким бестолковым. Он приготовил нам еду и накрыл стол в гостиной. Даже скатерть разложил. Мы жевали и рассказывали. О Дюпвике, о ленсмане, про поезд и обо всем остальном тоже.

– Мы едва успели спрятаться, – добавила я под конец.

– Но надо, чтобы кто-нибудь из взрослых помог нам, – встрял Даниэль.

– Хм… – Пер задумался, – маманя-то вам вряд ли поможет. У нее в знакомых одни старые перечницы. Вообще-то вам повезло, что вы на меня наткнулись. Я ведь и сам почти состою в Сопротивлении.

– В каком таком сопротивлении? – переспросила я.

– Ты что, вообще ничего не знаешь? – удивился Отто. – Это те, кто втайне борется против нацистов, как ма… – и он осекся.

Но я-то поняла – Отто хотел сказать, что мама с папой тоже в этом самом Сопротивлении.

Пер посмотрел на него как-то странно, но выпытывать ничего не стал.

– Здесь, в губернии Остфолд, много проводников, – сказал он. – Это те, кто помогает другим людям перейти границу.

– А, ну тогда среди твоих знакомых наверняка найдется какой-нибудь подрывник?

– Не подрывник, а проводник! – поправил Отто.

Пер отвел глаза и посмотрел в окно.

– М-м… даже и не знаю…

Мы умолкли. Мне стало интересно, что же он там, за окном, разглядывает, но увидела лишь яблоню с облетевшей листвой.

– Но если ты состоишь в Сопротивлении… – начал Даниэль.

– Ну не то чтобы состою… – Пер не сводил взгляда с яблони.

– Но хоть кого-то ты знаешь? – я не теряла надежды.

Он раздумывал. И раздумывал.

– Наверное, знаю, – ответил он наконец. – Тут есть один такой Юхансен – можно его спросить. У него-то точно есть знакомые проводники.

– Юхансен? Вот и прекрасно! – я вскочила, готовая тронуться в путь, но Пер посмотрел на часы и не двинулся с места.

– Не, живет он далековато. Подождем до завтра и с утра пораньше поедем.

Я опустилась на стул и поняла, что Пер прав: меня так и тянуло улечься в кровать. После пожарных лестниц, комодов и всей этой беготни руки, ноги, спина и живот ныли, будто Клара хорошенько прошлась по ним мухобойкой.

Это был обычный осенний вечер, хотя и случилось кое-что удивительное. Впрочем, только со мной.

Мы ужинали и смотрели на оранжево-синие огоньки в камине. Потом Пер помыл посуду. Молодец он, Пер, все придумал, прикинул. Говорил немного, все больше курил самокрутки и поглядывал на нас, натянув на лоб шапочку.

Сара свернулась калачиком в кресле и уснула. Прижалась щекой к Элизе и запустила пальцы ей в волосы. Она и сама напоминала куклу. Будь у меня сестренка, хорошо бы она была как Сара.

Братец мой корпел над чем-то в углу. Как обычно, разложил перед собой карту и ни с кем не разговаривал.

Мы с Даниэлем сидели на диване, каждый на своем краешке. Я вдруг вспомнила, как странно вел он себя сегодня ночью в саду – разбегался и прыгал. Снова разбегался и опять прыгал.

– Слушай, а чего это ты такое делал в саду? – спросила я.

– А-а, это… Это я в длину прыгал, – ответил Даниэль.

– В длину?

– Ну да. Вообще-то я занимаюсь легкой атлетикой – прыжками и бегом. На стадионе Бишлетт тренируюсь, мы там рядом живем. Но потом нам пришлось прятаться, тренироваться не получалось, поэтому решил попробовать сегодня ночью. – Он наклонился и достал что-то и рюкзака. – Смотри, совсем новые. Я в них толком и не бегал еще. И скоро из них вырасту.

Он держал в руках белоснежные кроссовки невероятной красоты. Понятное дело, что ему хочется надевать их почаще. В таких кроссовках вокруг света захочется пробежать!

– Ты же еврей, а, выходит, делаешь то же самое, что и все остальные? – удивилась я.

Он рассмеялся.

– Ну да. Но я еще и норвежец.

– А как же идиш, и синагога, и сидур? Ты всем этим тоже занимаешься?

– Идиш – язык, на котором говорят евреи. В синагоге мы молимся, а сидур – это сборник молитв. Везде есть такое, просто мы называем это по-своему.

Мне нравилось, как Даниэль объясняет. Он говорил просто, как есть, и не выставлял меня дурочкой. С Отто было иначе. Поэтому я пустилась в расспросы.

– А песня про портного – о чем она?

Он спел один куплет, да так чудесно, что у меня мурашки по спине побежали.

– В ней поется: вот так шьет портной, вот так, всю неделю. Но заработал этим лишь чахотку.

– Чахотку? Это еще почему? – не поняла я.

Я знала, чахотка – это болезнь, которая поражает легкие и от которой можно умереть. Зачем же ее зарабатывать?

– Да, это как-то странно, но евреям запрещено владеть землей. Прежде они работали в городах, и многие совсем выбивались из сил. Папа говорит, что песня как раз об этом – про человека, который работает, но ничего не зарабатывает.

Я по-прежнему мало чего понимала, но кое-что стало ясно. В этом мире явно что-то не так. Иначе как объяснить, что людям не разрешают владеть землей только потому, что они верят не в Христа и называют свою церковь синагогой? И почему их вдруг решили выгнать из Норвегии?

– А ты знаешь, куда нацисты отправляют евреев? – спросила я.

– Возможно, в концлагеря, – тихо ответил Даниэль.

– Но детей-то разве можно в лагеря отправлять? – не поверила я. – В тюрьму же их не сажают. Так папа сказал.

– А нацисты сажают, – Даниэль опустил глаза.

Мы умолкли. Концлагеря. Когда же это людей стали туда отправлять? Еще вчера мы играли в прятки, а сегодня мама с папой, наверное, сидят в Грини. А Даниэля и Сару нацисты хотят упечь в концлагерь просто потому, что они евреи. Даже не верится, какой-то бред. Хуже не бывает. О такой несправедливости я еще не слыхала.

Мне захотелось поделиться своими мыслями с Даниэлем, но не вышло. Все это казалось настолько чудовищным, что подобрать слова я так и не смогла.

Вместо этого вспомнила о приятном.

– А ты читал про графа Монте-Кристо?

– Да! Он же прорыл лаз и сбежал из тюрьмы! – сказал Даниэль.

– Отлично придумал, да?

Даниэль кивнул.

– Вот бы всем можно было взять да и выкопать такой лаз!

Он улыбнулся и снова кивнул.

– Да, идея что надо.

– А кстати, это твоя книга в подвале лежала? – спросила я.

– «Три мушкетера»?

Ну конечно, это была книга Даниэля. Он много раз ее перечитывал, прямо как я.

Но его любимчиком был Арамис.

– Он ловкий и умный, – объяснил Даниэль.

– Зато Портос лучше всех дерется, – сказала я.

Даниэль не ответил. Лишь молча посмотрел на меня, затем медленно проговорил:

– Я думал, девочки такие книги не читают.

– Это ты с какими-то неправильными девочками дружил.

А после случилось нечто странное, чего прежде со мной еще не бывало. Мы словно посмотрели друг на друга впервые. И когда я смотрела на Даниэля, внутри у меня снова проснулись дикие звери. Но теперь они не прыгали, не носились, не подскакивали к горлу. Они танцевали. И от этих танцев щеки у меня запылали.

И это было невероятно и чудесно.

Даже чересчур. Звери так расплясались, что готовы были выпрыгнуть наружу.

И к тому же – вдруг за диваном прячется граф Злоковарный?

– Ангард!

Даниэль не считал меня странной или чокнутой. Он рассмеялся, но искренне и по-доброму.

Однако граф тоже не дремал. Он стремительно юркнул за угол и исчез. Ну что ж, доберусь до него в следующий раз.

Грузовичок, что мы видели у дома, принадлежал Перу. Пер зарабатывал тем, что развозил овощи по окрестным деревням. Кузов был заставлен мешками с картошкой. И перед сном мы решили подготовиться к поездке.

– Я слыхал, так и делается, – сказал Пер. – Люди прячутся за мешками.

Мы кивнули. Раз в Сопротивлении это принято, значит, и мы так поступим. Прямо как взрослые.

Раздвинув мешки, мы помогли Перу соорудить внутри нечто вроде норы – в ней спрячутся Сара и Даниэль.

Затем Пер уселся в кузове, облокотился на руку и закурил. Мы с Даниэлем опустились на траву, а Отто забрался к Перу и сел точно так же, как он.

– Можно мне тоже? – Отто показал на пачку табака.

Пер повернулся к нему. Рассмеялся.

– Э-э, нет! Сперва дождись, когда подрастешь!

Отто не рассердился, даже улыбнулся. Впервые за весь день.

Мы немного помолчали – просто сидели в сумерках, зная, что завтра, едва проснемся, надо будет двигаться дальше. По крайней мере Даниэлю и Саре.

– Храбрее я сроду никого не видал, – внезапно подал голос Пер.

– Ты про тех, кто в Сопротивлении? – спросил Отто.

Пер кивнул.

– Ага. Настоящие герои.

– Ты часто им помогаешь?

Пер задумался.

– Вообще-то один разок только это и было, но они сказали, если духу хватит, могу снова помочь.

– А что ты делал? – спросил Даниэль.

– Газеты развозил. Вот тут, – он постучал по кузову.

– Чего-о? Газеты развозил? Это разве опасно? – спросила я.

– Очень, – серьезно ответил Пер.

Он объяснил, что в Сопротивлении печатают собственные газеты, где пишут о том, что нацисты тщательно скрывают от обычных людей. Например, как Англия, которая воюет на стороне Норвегии, одержала победу в какой-нибудь битве. Или как норвежский король выступил с обращением к жителям, которых это обращение обрадовало и подбодрило.

И если нацисты поймают того, кто печатает или развозит такие газеты, его наверняка отправят в тюрьму. За такое можно и в Грини угодить, а многих из тех, кто распространял газеты, убили. Подумать только: погибнуть из-за того, что развозишь газеты!

– И ты не боялся? – спросил Отто.

– Не-а! – Пер мотнул головой. Он вгляделся в темноту и будто бы передумал. – Хотя, пожалуй, боялся. По правде сказать, я чуть со страху не помер. Но храбрость в этом и заключается.

Мы молча смотрели на него и не понимали, как это. Поэтому Пер добавил:

– Храбрость – когда делаешь то, чего ужасно боишься.

Немного погодя все мы отправились спать. Мы с Сарой постелили себе в гостиной. Малышка улеглась, я укрыла ее одеялом и хорошенько подоткнула его. Сама я свернулась на матрасе и закрыла глаза. На меня тут же навалился сон.

– Герда? – прошептала вдруг Сара.

– М-м?

– Как по-твоему, что с нами будет?

Я открыла глаза и увидела, что Сара привстала.

– В смысле?

– Думаешь, переберемся через границу? – тихо проговорила она.

– Ясное дело!

– А вдруг немцы и этот Дюпвик нас выследят?

– Они даже не знают, где нас искать, – ответила я. – Им сроду не догадаться, что вы у Пера, что мы поедем к Юхансену, а вас спрячем за мешками с картошкой.

Но Сару это не успокоило, в ее напуганных глазах блестели слезы.

– Да все отлично пройдет! Я о тебе позабочусь! – пообещала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и мудро, как у Клары.

– Но тебя рядом не будет. Отто же сказал, что вы с нами только до Халдена доедете. Значит, уже завтра вернетесь домой.

С ответом я не сразу нашлась. Малышка права: мы так и собирались поступить.

– Ну, значит, Пер за тобой присмотрит. – Хорошо бы уже научиться говорить таким же мудрым голосом, как у Клары.

Я надеялась, это успокоит Сару, но она и не думала засыпать.

– Но Пера-то я не знаю. И у него такие строгие глаза, – прошептала она. – Он вообще добрый?

– Ну конечно! – быстро ответила я, но тут же осеклась. С чего это я так уверена? Ведь сама-то я его тоже почти не знаю. Видела несколько раз на семейных праздниках. Пер всегда был какой-то тихий и угрюмый.

Но выбора у нас не было. И попросить о помощи еще кого-то мы не могли. В этом незнакомом городе, где любой встречный мог оказаться на стороне нацистов, оставалось полагаться на Пера. Саре этого не объяснишь, поэтому я поднялась и, уложив девочку на диван, снова подоткнула ей одеяло. Погладила ее по голове, как мама гладила меня, когда я ночью просыпалась. Но Сара по-прежнему смотрела испуганно.

– Ты не полежишь со мной чуть-чуть? – едва слышно попросила она.

Это запросто. Диван был узковатый, но мы вдвоем вполне помещались. Главное – поспать. Я залезла под одеяло, обняла Сару и Элизу. Кожа у Сары была мягкой и теплой, а сама она – совсем крошечной. И завтра ей предстоит ехать дальше без меня. Не успев подумать, я открыла рот и выпалила:

– Если хочешь, я тоже доеду до этого Юхансена. Побуду с тобой подольше.

Она посмотрела на меня и наконец-то улыбнулась.

– А ты сможешь?

– Да. Так и сделаем.

Сара успокоилась. Она прижалась ко мне и прикрыла глаза. Теперь она дышала глубоко и ровно, иногда чуть похрапывая. А вот мне, несмотря на усталость, не спалось.

Будто придавило к дивану чем-то тяжелым, но это была не Сара. Она-то лежала рядом, а тяжесть давила сверху, хотя сама я старалась не двигаться.

Все сказки хорошо заканчиваются. Или как? А вдруг именно эта сказка закончится неудачно? Что, если Даниэля и Сару поймают и отец их так и не дождется? И Сару – маленькую и теплую – бросят в полицейский фургон и отправят в лагерь? Нет, этого допустить нельзя. К тому же я обещала о ней позаботиться.

Запах кофе разбудил меня, и я поняла, что все-таки уснула. На улице уже светило солнце. Толком не опомнившись, я спрыгнула с дивана. Сегодня будет отличный день! Никаких сомнений!

Мы собирали вещи, когда Отто вдруг потянул меня в сторону и прошептал:

– Дальше разбираться будет Пер. Мы уезжаем домой, ты обещала.

Стоявшая на пороге Сара повернулась и улыбнулась нам. Я отпихнула Отто.

– Нет, – возразила я тихо, чтобы Сара не слышала. – Я обещала еще чуть-чуть проводить их.

– Но это опасно!

– Слушай, мы просто сядем в грузовик и немножко прокатимся. Ничего опасного!

– Но…

Не дослушав, я закинула за плечи рюкзак и пошла к машине.

– Мы поедем с тобой к Юхансену, – громко заявила я Перу.

– Ого! – он призадумался. – А впрочем, ладно.

Больше он ничего не сказал, лишь затушил ногой окурок и еще ниже натянул шапочку на глаза. Клара бы сейчас сказала: многое бы я дала, лишь бы узнать, о чем он там думает. Но я решила ему доверять. Как бы то ни было, он все же наш двоюродный брат.

Мы помогли Саре и Даниэлю спрятаться за мешками. Там лежали одеяла, и наши друзья удобно на них улеглись. Я села рядом, а Пер забрался в кабину и завел двигатель.

А вот Отто как вкопанный стоял у ворот и не двигался с места. Он что, вообще передумал ехать?

– Пошли! – позвала я его.

Даже не пошевелился.

Пер вылез из машины, подошел к Отто и, положив руку ему на плечо, что-то сказал. Я навострила уши, но двигатель так шумел, что ни слова не было слышно. Впрочем, наверняка Пер хотел поговорить с Отто наедине.

Когда Пер договорил, они немного постояли молча, и Отто будто бы о чем-то раздумывал.

Потом он медленно кивнул, они уселись в машину, грузовик тронулся. Несмотря ни на что, я обрадовалась: хорошо, что с нами Отто. Он ведь отлично разбирается в картах.

Сидя в кузове, я готова была прыгать от радости. Тяжесть, давившая ночью, улетучилась, на сердце было так легко, что я запела:

Нет.

Сара с Даниэлем засмеялись, и мы хором пропели:

Грузовик подскакивал на ухабах, полз по лесным дорожкам мимо полей и озер. Пер сказал, что добираться нам около часа, а проехали мы уже немало. Значит, осталось всего ничего.

Все вокруг было серым, но казалось не слишком унылым, даже красивым. Ведь серый смешивался с коричневым, а сверху раскинулось ярко-голубое небо. В животе у меня разливалось тепло, хоть и была почти зима.

Мы свернули с дороги, и тепло в животе вдруг сменилось ледяным холодом. Перед нами стоял немецкий патруль.

Я посмотрела на мешки с картошкой. С виду ни за что не догадаешься, что за ними кто-то есть.

– Сидите тихо, – шепнула я Саре и Даниэлю.

Чего этим солдатам тут надо? Неужели Дюпвик догадался, что мы добудем машину? Вдруг он сейчас прячется где-нибудь рядом, на обочине, готовый вот-вот выпрыгнуть и схватить нас? Или это Пер на нас донес и специально заманил в ловушку?

Пер подъехал поближе к солдатам, один из них подошел к грузовику и махнул рукой, приказывая остановиться.

– Разрешение на проезд? – говорил солдат как-то странно. Наверное, потому что был немцем.

Пер вышел из машины и протянул ему какие-то документы. Ну разумеется! Они просто проверяют документы! Это совершенно обычная проверка. Дюпвик тут ни при чем, и Пер нас тоже не обманывал.

Солдат изучил бумаги, поднял взгляд и спросил:

– Куда вы направляетесь?

– К озеру Эршёэн.

– С какой целью?

– Отвезти кое-что, – Пер показал на кузов, где виднелись мешки с картошкой.

Солдат посмотрел на Отто, а потом на меня. В таких случаях вести себя надо как ни в чем не бывало, поэтому я растянула губы в улыбке. И он тоже слегка улыбнулся мне. Глаза у него были карие, выглядел он довольно добрым. Вот только вряд ли он по-настоящему добрый, раз он немецкий солдат.

– Почему дети не в школе? – спросил он Пера.

– Школу временно закрыли. Ваши здание реквизировали, – ответил Пер.

Что такое «реквизировали», я не знала, но ответил Пер правильно, потому что солдат вернул документы и, еще раз пристально посмотрев ему в лицо, кивнул и махнул рукой. Мы можем ехать!

У нас получилось! Ура!

Пер собирался уже сесть в кабину, когда дверца немецкой машины вдруг распахнулась и оттуда вылез еще один военный. Нашивок на форме у него было больше, я догадалась, что это начальник.

– Стоп! – крикнул он, после чего сказал что-то по-немецки первому солдату. Что-то вроде «Das ist der Befehl»[5].

Мне вдруг показалось, что солдат недолюбливает своего командира. Ничего удивительного – мне он тоже не понравился.

Солдат что-то ответил, я разобрала слово «Kinder», что по-немецки значит «дети». Может, он сказал, что в машине только дети, которые вряд ли что-то скрывают? Я очень надеялась, что так оно и есть.

Но командиру до «Kinder» дела не было. Он сердито замахал руками и прокричал еще что-то.

Солдат вернулся к нам.

– Я должен обыскать машину. Нам велели обыскивать все автомобили. Это приказ, – сказал он.

Вся радость вмиг куда-то подевалась.

Пер встал рядом с грузовиком. Лицо у него побледнело. Через окошко я посмотрела на Отто – тот тоже сидел весь белый. Себя я не видела, но чувствовала, как холодеют щеки. Остается лишь одно: вести себя как обычно. Словно ничего особенного не происходит. Нельзя реветь и запинаться – тогда они поймут, что мы что-то скрываем. Надо просто притвориться, будто все в порядке, даже больше чем в порядке.

Солдат заглянул за бортик кузова.

– Что в мешках? – спросил он.

– Картошка.

Я сунула руку в ближайший мешок и вытащила картофелину.

Солдат кивнул. Ему этого явно было достаточно. А вот его командиру – нет.

– Наверх! – крикнул он.

Солдат едва слышно вздохнул, ухватился за бортик и запрыгнул в кузов.

Он подошел к одному мешку и принялся рыться в нем. Я привалилась к другим мешкам, стараясь прикрыть Сару и Даниэля, и сжала кулаки. Ладони у меня вспотели.

Солдат долго рылся в мешках, но ничего, кроме картошки, не нашел. Я надеялась, что он довольствуется этим и дальше не сунется.

Но солдат все не унимался, а его начальник расхаживал кругами и повторял:

– Fortsetzen, fortsetzen!

Это означало «продолжай», и солдат, к сожалению, был вынужден слушаться. Он отодвигал мешки, копался внутри и постепенно все ближе подбирался туда, где прятались Сара с Даниэлем. Я представила, каково им сейчас. Даниэль, наверное, обнимает Сару, а та прижимает к себе Элизу. И они боятся даже вздохнуть.

Я и сама едва дышала. Еще один мешок – и солдат их обнаружит. Нет, надо его остановить.

– А у вас есть дети? – спросила я и заулыбалась самой милой своей улыбкой.

Он оторвался от мешка.

– Тебе сколько лет?

– Десять. У меня день рождения был первого октября.

Он тоже улыбнулся, его карие глаза вдруг погрустнели.

– Моей дочке тоже летом будет десять, – он вынул руки из мешка и выпрямился.

– А вы давно с ней не виделись? – спросила я.

– Два года.

– Так долго! Бедная ваша дочка! Это из-за войны, да?

Он кивнул.

– Но вам же разрешают ездить домой на день рождения и Рождество?

Солдат покачал головой. Похоже, он сильно расстроился. Руки опустил, а про мешки забыл и думать.

Потом он еще раз с силой тряхнул головой, словно прогоняя воспоминания о дочке. Заглянул в мешок, куда уже заглядывал, но сделал это машинально и двигать его не стал. Запал у него прошел. Солдат погладил меня по голове и, спрыгнув с кузова, повернулся к командиру, вновь покачав головой.

Командир огорченно посмотрел на него, но лишь пожал плечами.

Получилось! У меня получилось! Пер уселся в машину, и мы покатили дальше.

Солдат стоял посреди дороги и печально глядел нам вслед – видно, вспоминал дочку. Бедную девочку, не видевшую папу уже два года. Солдата я тоже почти пожалела, хоть он и был немцем.

Немного погодя грузовик свернул к небольшой усадьбе и остановился во дворе. Так вот, значит, где живет этот Юхансен.

Обычно на фермах жизнь кипит: собаки тявкают, куры квохчут, свиньи хрюкают. А тут – ни звука. Ни кур, ни коров. И людей тоже нету.

Я помогла Саре и Даниэлю вылезти из-за мешков, и мы впятером отправились искать хозяев. Лучше, конечно, сразу наткнуться на Юхансена.

Мы подошли к дому, и Пер постучался.

Ответа не последовало.

Он опять постучался.

Может, они в лес ушли? Или работают на полях?

Пер подергал ручку.

Заперто.

Может, в отпуск уехали? Хотя кому придет в голову ехать в отпуск в ноябре? Да еще и во время войны?

Мы огляделись. По двору были разбросаны какие-то вещи, словно кто-то очень торопился.

Обойдя дом, мы заглянули в окна. И ничего хорошего не увидели. Тут пахло опасностью.

Мебель в доме была перевернута. Ящики выдвинуты, на полу валялись книги и разбитая посуда. На кухне мы разглядели уже начавшую плесневеть еду.

Пер озадаченно прикусил губу.

– А где же те, кто нам поможет? – спросила Сара.

Пер подошел к ней и опустился на корточки.

– По-моему, их тут уже нет.

– И что нам теперь делать?

– Придумаем что-нибудь! – пообещал Пер деланно веселым голосом.

Мы с Даниэлем переглянулись. Да, новости плохие, но Саре ни о чем говорить нельзя – мы только ее напугаем.

– Так я и знал, – пробормотал Отто.

– Ничего, сейчас все разрулим, дайте мне только мозгами пораскинуть, – сказал Пер.

Он прав. Надо просто хорошенько подумать. И я принялась думать – так, что чуть пар из ушей не пошел.

И кое-что придумалось!

– А может, мы в одиночку туда доберемся? Нам что, непременно нужен проводник?

– Герда, замолчи! Это не игра! – прикрикнул на меня Отто.

– Надо найти взрослых – только они нам помогут, – сказал Даниэль.

И Пер, естественно, с ними согласился.

– Одним идти нельзя. Но тут поблизости наверняка найдется кто-нибудь, кто нам поможет, – сказал он.

И точно – в ту же секунду во двор кто-то зашел. Сара с Даниэлем хотели было спрятаться, но не успели. Однако бояться было нечего. Вместо немцев или полицейских к нам шагала милая старушка в сиреневом платье и заплетенными в косу седыми волосами. Она слегка горбилась, но шла быстро и вскоре остановилась возле нас.

– Вы Юхансена ищете? – спросила она, улыбнувшись. Голос у нее слегка дрожал, как бывает у старушек.

Мы закивали.

– Я его соседка. Во-он там живу, – она показала на маленькую красную избушку неподалеку.

Старушка внимательно нас оглядела – особенно Сару с Даниэлем, – а с лица ее не сходила широкая, ласковая улыбка.

– Вы не знаете, куда Юхансен подевался? – спросил Пер.

Тут старушка ужасно опечалилась – улыбка сползла с ее лица, морщинистые щеки обвисли.

– Не знаю. Две недели назад за ним пришли немцы и увели. С тех пор никто его и не видел.

– А вы не знаете… почему немцы его забрали? – поинтересовался Пер.

Старушка замялась – она будто не знала, что ей сказать.

– Нет, – наконец ответила она. – Кто-то на него донес. Видать, Юхансен сделал что-то незаконное.

Ох! Значит, его тоже отправили в Грини? И что нам теперь делать?

– Вы, наверно, голодные? – спросила старушка.

– Да, очень есть хочется! – ответила Сара, не дав нам всем и рта раскрыть.

– Тогда пойдемте ко мне, накормлю вас. У меня и яйца есть, и свежее молоко, – она протянула руку Саре, та схватилась за нее, и они, словно бабушка с внучкой, пошли к дороге. Мы же замерли на месте. Я посмотрела на Пера – получается, он пока у нас главный. Но Пер лишь пожал плечами:

– Может, и правда перекусим?

Меня тоже мучил голод, я от яйца бы не отказалась. Поэтому кивнула.

Даниэль тоже кивнул.

А вот Отто – нет.

– Мы не знаем, правда ли она такая добренькая, – прошептал он.

– Но это же самая обычная старушка, – возразила я.

– Да, но что-то с ней не так, – уперся Отто.

– А по-моему, она добрая, – сказал Даниэль.

К счастью, Пер с нами согласился – он кивнул Отто и сказал:

– Думаю, бояться тут нечего.

И мы пошли следом. Последним, едва переставляя ноги, плелся Отто.

Старушка сказала, что зовут ее Вильгельмина Андерсен. Жила она в красной избушке на небольшой ферме, где стоял курятник и росли фруктовые деревья. Здесь было очень уютно. На такой ферме я и сама бы с радостью отдыхала в каникулы.

Мы остановились перед дверью, и старушка радостно заявила:

– Подождите минутку – я слегка приберусь.

И скрылась за дверью.

– Может, у нее и какао есть, – сказала я Саре.

– И козий сыр! – обрадовалась Сара, обожавшая козий сыр.

Вскоре Вильгельмина Андерсен распахнула дверь, и мы вошли внутрь, в теплую избушку.

Здесь все напоминало домик Клары. В изразцовой печке горел огонь, на окнах цвели красные цветы в горшках, а на диване лежали лоскутные одеяла. Стены были увешаны картинками: ангелы, младенцы в беленьких кудряшках, еловый лес и лось. Посреди одной стены торчал гвоздь. Интересно, почему на нем ничего не висит? Впрочем, о гвозде я тут же забыла – и без этого было о чем подумать. Мы целый час тряслись в кузове, на ветру. Не терпелось усесться на диван и закутаться в лоскутное одеяло.

Но нам повезло еще больше. Я поняла это, увидев еду, что приготовила для нас Вильгельмина. Свежий хлеб, яичница, варенье, ветчина, сыр, колбаса, маринованные огурчики! Даже какао! Мы о таком и не мечтали.

Мы жевали и жевали. Как же вкусно! А Вильгельмина все бегала на кухню и появлялась с новыми лакомствами.

Потом она отправилась мыть посуду, а мы едва не валились на пол, будто пять толстеньких сосисок. Или скорее четыре – Отто съел куда меньше остальных.

– Откуда у нее столько еды? У нее все что хочешь найдется! – сказал он вдруг.

– Нет. Козьего сыра-то у нее нету, – ответила Сара. Козьего сыра у Вильгельмины и вправду не оказалось.

– У нее же своя ферма, – сказала я.

– Но тут масло. И ветчина… – он умолк, потому что в комнату, сияя, вошла Вильгельмина. В руках она держала большую тарелку с… ШОКОЛАДОМ!

По спине у меня побежали мурашки. Мы попали в рай.

– Кушайте на здоровье! – сказала Вильгельмина, и уговаривать нас не пришлось.

Мы снова принялись жевать. Шоколад таял во рту, а вкус у него был, какой бывает только у шоколада – сладкий и терпкий. Надо же, я почти забыла его.

Как же нам несказанно повезло, как чудесно, что Вильгельмина решила поделиться шоколадом именно с нами! Но, возможно, у нее просто нет близких?

– Вы тут одна живете? – спросила я.

– К сожалению, да, – тихо ответила она.

– А семьи у вас нет?

– Есть брат и племянники. Но они меня никогда не навещают, – Вильгельмина явно расстроилась. Оно и понятно – не видеться с братом, наверное, очень грустно. Разве что этот брат такой, как Отто. Тогда можно и не видеться.

Никто из нас не знал, как ее утешить, но, к счастью, Вильгельмина сама тут же сменила тему.

– А зачем вам понадобился Юхансен? – спросила она.

Я посмотрела на Пера и Даниэля. Что же ей ответить?

Пер едва заметно кивнул и сказал:

– Нам надо перейти границу. Или скорее переправить через границу Даниэля с Сарой.

– Нам надо добраться до Швеции – там нас ждет отец, – добавил Даниэль. – Мы евреи.

Сперва Вильгельмина промолчала, но потом совсем опечалилась.

– Охохонюшки, вот бедняжки! – заохала она.

– Вы нам поможете? – спросила Сара.

Вильгельмина покачала головой:

– Я же простая старуха…

– Может, у вас есть какие-нибудь знакомые? – предположил Даниэль.

Ответила она не сразу и сперва лишь молча смотрела на Сару с Даниэлем. На ее лицо вдруг наползла гримаса: она как будто подумала о чем-то неприятном – крысах или пауках, помогать которым ей вовсе не хотелось. Но нет – старушка все-таки поднялась и проговорила:

– Пожалуй, есть тут кое-кто.

Она накинула на плечи шаль и шагнула к выходу.

– Вы пока посидите, а я приведу подмогу. Придется подождать, но вы кушайте себе шоколад и не скучайте.

– Вот видишь, какая она добрая! – сказала я Отто, когда Вильгельмина скрылась за дверью.

Он не ответил, но кусочек шоколада все-таки взял. Скоро сюда придут взрослые, которые нам помогут, все будет чудесно!

За время войны один урок я усвоила хорошо: лакомства надо есть медленно. Прежде я заглатывала их, почти не жуя, но потом поняла, как это глупо. Так и распробовать ничего не успеешь. На самом деле это мне Отто растолковал. Он из тех, кто вечно все бережет. Ешь медленно, чтобы хватило на подольше, учил он меня.

Шоколад Вильгемины мы ели не спеша, но и он закончился. Даже крошек не осталось. Сара провела по тарелке пальцем и облизнула его.

– Что-то долго ее нет, – сказал Отто. Он встал и смотрел в окно.

– Видать, путь неблизкий, – предположил Пер.

Такой ответ брата не устроил, он принялся расхаживать по гостиной и рыться в хозяйских вещах – заглянул в корзинку с вязаньем, открыл сервант на кухне, достал с полки несколько книг. А потом замер.

В руках он держал какой-то предмет, который вытащил из-под стопки газет на комоде. Портрет в золоченой рамке. Может, это тот, что висел на гвозде? Отто молча повернулся к нам.

На портрете был изображен мужчина. С зачесанными набок черными волосами. С маленькими усиками под носом.

Гитлер, глава всех нацистов. Адольф Гитлер.

Зачем Вильгельмине вешать на стену фотографию Гитлера?

– Она нацистка, – догадался Отто. – Вильгельмина Андерсен – нацистка!

– Поэтому она и попросила нас немного подождать на улице, – подхватил Даниэль. – Ей надо было спрятать этот портрет.

– Эта старушка – нацистка? Разве такое вообще бывает? – засомневался Пер.

Нет, подобное не укладывалось у меня в голове. Дюпвик – еще куда ни шло. Он и до войны был чересчур строгим. Юхану, например, не разрешали гулять после шести. Если он умудрялся в чем-нибудь выпачкаться, отец здорово орал на него. А когда Юхан плохо писал контрольные, Дюпвик запросто мог его отлупить. Так что Дюпвик и раньше добротой не отличался. А вот Пера я в чем только не подозревала… Молчаливый, угрюмый, с сигаретой, в опущенной на лоб шапочке – он казался мне подозрительным. Но Вильгельмина Андерсен? Такая милая и добрая, с морщинистым лицом, седой косой и в сиреневом платье? Она – нацистка?!

Но похоже, так оно и было. И доказательства не заставили себя ждать: к избушке кто-то приближался. Мы выглянули в окно и различили на дороге несколько человек. Вильгельмина привела немецкий патруль.

Они остановились во дворе, и Вильгельмина принялась что-то говорить начальнику, показывая на дом.

Мы переглянулись.

– Кухня! – сказал Пер.

Мы схватили рюкзаки и бросились на кухню. Дверь оттуда выходила на противоположную сторону двора. Если поднажать, мы успеем улизнуть до того, как они войдут.

За домом тянулось поле, чуть поодаль возвышался лесистый холм. Вот оно, спасение – за деревьями нас никто не найдет. Теперь главное – добраться.

Мы со всех ног бросились к холму. Если хоть на миг замешкаться, все пропало!

К счастью, патрульные нас, похоже, не заметили, потому что следом никто не бежал. Наверное, дом обыскивают. Только бы добраться до леса, а там уже ничего не грозит.

Вот и опушка.

Со стороны избушки послышались крики. Я повернулась. Солдаты стояли в поле и показывали на нас. Один из них отдал приказ, и остальные пустились в погоню.

Мы прибавили ходу. Пер мчался быстрее всех, за ним – Отто, а позади – мы с Даниэлем, держа за руки Сару.

Ноги у Сары были коротковаты, и хотя мы тянули ее за собой, она то и дело спотыкалась.

Заметив это, Пер приостановился, скинул рюкзак, бросил его Даниэлю, а сам подхватил Сару и усадил ее себе на плечи.

Мы бежали к лесу.

Впечатывали ноги в землю.

Дыханье сбивалось.

Вперед, вперед, вперед.

И не оборачиваться.

Лес был уже близко, но и солдаты приближались. Сзади слышались крики на немецком. Вскоре мы добежали до опушки, но я зря думала, что это нас спасет: солдаты почти догнали нас, а лес оказался не густым. К тому же пришлось взбираться на холм, и мы сильно сбавили шаг. Пер вдруг остановился, поставил Сару на землю.

– Вы бегите, я их отвлеку, – сказал он.

Даниэль покачал головой.

– Но они тебя схватят!

– Не волнуйся. Я бегаю быстро. Давайте, поднажмите! – он двинулся вниз, а мы продолжали карабкаться наверх.

Пер выскочил из-за деревьев, и, заметив это, немцы свернули и побежали за ним. Голоса их становились все тише, а мы, не останавливаясь, лезли на холм. План Пера сработал!

Оказавшись на вершине, мы обернулись.

Пер бежал по полю в направлении дороги. Немецких машин нигде не было, зато грузовичок Пера по-прежнему стоял на обочине. Пер бежал прямиком к нему.

Солдаты прибавили ходу, но куда им до Пера – у него будто крылья выросли!

Вот он уже рядом с грузовиком.

Топая тяжелыми сапогами, солдаты дышали ему в спину.

Пер уселся в грузовик.

Преследователи того и гляди настигнут его!

Пер завел двигатель, и машина словно закашлялась. Хоть бы она не заглохла! Я как-то видела фильм, где герои хотели сбежать, но двигатель завелся только с третьей попытки. Вдруг с Пером будет что-нибудь похожее? Тогда ему не спастись – немцам оставалось до него лишь несколько шагов.

Но, к счастью, машина завелась сразу.

Совсем чуть-чуть, но солдаты опоздали: из-под колес брызнул гравий, и грузовичок покатил прочь.

– Да-да-да!!! – завопила я и вскинула вверх руки.

Мы заулыбались – все, даже Отто.

Пер – настоящий герой, вот он кто. Герой Сопротивления. Зря я подозревала, что он заодно с нацистами. Чего нет, того нет, это он доказал.

Мы стояли и смотрели ему вслед, пока грузовичок не скрылся из виду. Больше Перу ничего не грозит.

В отличие от нас. Там внизу, на дороге, появился мужчина в синей униформе. Это был Дюпвик.

Мы повернулись и снова побежали.

Значит, Дюпвик все время за нами гнался. Похоже, он во что бы то ни стало решил добраться до нас. Или скорее до Сары с Даниэлем. При мысли об этом в желудке у меня возник ледяной комок, я почти растерялась. Но останавливаться поздно. Остается бежать и бежать, подальше отсюда.

Мы ушли далеко и вскоре ни солдат, ни Дюпвика уже не слышали. И других звуков тоже. Со всех сторон к нам подступал лес – густой ноябрьский лес с коричневой опавшей листвой на земле, с темными кронами у нас над головами.

Наконец мы подошли к какому-то ручью и остановились, точнее, повалились на землю. Отдышавшись, мы жадно напились из него.

Потом просто уселись на берегу.

– Что будем делать? – спросил Даниэль.

– Я же говорил, этой старухе нельзя доверять! – рявкнул на меня Отто. Как будто я виновата в том, что Вильгельмина оказалась нацисткой!

– Чего-о? Ты так не говорил! – возразила я.

– Еще как говорил!

– Да тебе вообще никто не нравится, – сказала я. – Поэтому тебя слушать бесполезно!

– Замолчите, вы оба! – встрял вдруг Даниэль. – Сейчас надо решить, что будем делать.

Он говорил совсем как папа.

Мы задумались, но никто так ничего и не придумал. А вот я не сомневалась, как надо поступить:

– Сделаем, как я сказала. Переберемся через границу сами, безо всякой помощи.

– Да ты спятила! Надо найти взрослых – они нам помогут, – заупрямился Даниэль.

– Но ведь отсюда до границы рукой подать! – не уступала я.

– И в какую же сторону нам идти? – спросил Отто голосом, который я терпеть не могла. Этот голос словно говорил: сейчас я покажу Герде, кто тут самый умный!

Я наугад махнула рукой:

– Вон туда. Швеция там!

Вместо ответа Отто закатил глаза и шумно вздохнул. Потом повернулся, зачем-то посмотрел на солнце, следом – на часы, затем перевел взгляд на меня.

– Нет. Швеция находится к востоку отсюда. Вон там!

– Вот и отлично. Значит, пойдем в ту сторону, – решила я.

– Ты просто не соображаешь! – зашипел он, почти как змея.

После этого Отто вытащил из кармана куртки карту. Похоже, ту, что он тщательно изучал вчера вечером, когда мы ночевали у Пера. Он что же, с собой ее захватил?

Отто разложил карту на земле, склонился над ней и пустился в объяснения:

– Дойти тут непросто. Вот здесь протекает река, а дальше – очень крутой склон. И в этом районе повсюду бродят немецкие солдаты.

– У тебя же карта есть – вот и придумай, как нам лучше добраться, – сказала я.

Отто молча выпрямился, переступил с ноги на ногу.

Даниэль и Сара смотрели на нас. На меня. На Отто. И опять на меня. Похоже, к ссорам они не привыкли.

Глядя на Отто, Сара наконец спросила:

– А ты и правда такое умеешь? Найти дорогу по карте?

– Да где ему! – сказала я.

Отто молчал.

– Ты нам поможешь? – снова спросила Сара, и голосок у нее был нежный, как гоголь-моголь. В руках она крепко – крепче, чем прежде – сжимала Элизу.

– Ладно. Я попробую, – согласился наконец Отто. – Но только до тех пор, пока мы не встретим взрослых.

Он вновь склонился над картой и вытащил из кармана компас.

Так уж оно сложилось, что к шведской границе мы направились одни, безо всяких проводников.

Отто шел первым, держа в руках карту и компас. За ним шла Сара, потом Даниэль, позади я. Можно было не спешить: немцы и Дюпвик остались позади. В лесу было так тихо, словно кто-то взял и убавил громкость. Ни птиц, ни зверей, ни шороха веток. Лишь наши собственные шаги и наше дыхание.

А потом эту тишину нарушил тоненький голосок – он пел, но не шуточную песню, а настоящую. Ту, что до войны мы пели в День независимости и которую нацисты потом запретили нам петь.

Это пела Сара.

Она улыбнулась Даниэлю, и тот подхватил:

Я присоединилась:

Последние строчки пел даже Отто.

Мы пели хором, вчетвером. Наверное, лес этого и хотел: не успели мы допеть, как он очнулся. Птицы защебетали, в верхушках деревьев зашумел ветер, дышать стало легче.

По густому сосновому бору мы дошли до крутого подъема. Преодолев его, мы разглядели окрестности. Здесь, наверху, деревьев было мало, зато валялись огромные, словно разбросанные троллем, камни.

Даниэль забрался на один из них и стал перепрыгивать с камня на камень. И вдруг он посмотрел на меня – совершенно так же, как вчера в доме у Пера. Мы глядели друг на друга, и звери у меня внутри опять радостно заплясали. А потом Даниэль прыгнул. Даже дальше, чем прежде. Прыгает он и впрямь отлично!

Но я-то чем хуже? И я запрыгала следом.

Даниэль остановился, оттолкнулся и прыгнул на следующий камень.

Я переместилась на тот, где он стоял прежде.

Даниэль посмотрел на меня. Справлюсь ли я?

ПРРР-РЫГ!

Получилось! Я приземлилась на камень.

Тогда Даниэль выбрал следующие два камня, валявшиеся еще дальше друг от друга. Выглядело страшновато, но не отступать же теперь.

Он прыгнул, а я следом за ним.

Оп-па! Опять получилось!

А следующий камень лежал еще дальше. Я подумала, тут мне не справиться, но промолчала.

Прыгнув, Даниэль повернулся ко мне и широко улыбнулся. Моя очередь.

Я приготовилась к прыжку.

И представила, что сейчас взлечу.

Что я птица.

Я взмыла ввысь и устремилась вперед.

Камень приближался. Ох нет, сейчас я потеряю равновесие!

Но все-таки опустилась на камень.

Снова получилось!

Я засмеялась, но тут Отто, зануда, все испортил.

– Прекратите! Не хватало еще, чтобы вы ноги переломали, – забрюзжал он.

Пришлось нам свернуть наши соревнования по прыжкам и двинуться дальше.

Но зато Даниэль повернулся ко мне и сказал:

– А ты отлично прыгаешь. Тебе бы тоже легкой атлетикой позаниматься. У тебя получится. – Его щеки покраснели, и у меня, кажется, тоже, потому что ничего приятнее я в жизни не слышала.

Время от времени мы прыгали с камня на камень, уже просто так. Порой мы снова переглядывались, и тогда дикие звери у меня внутри пускались в пляс.

Я и прежде часто гуляла по лесу. По воскресеньям мы с родителями нередко совершали вылазки – в июле собирали чернику, а в августе – грибы. Когда выпадал снег, мы катались в лесу на лыжах, а весной срезали с ивы кору и делали свистульки. Но этот наш поход не был похож на прежние. Вскоре камни закончились, по крутому склону мы спустились вниз и попали в настоящую лесную чащу. Здесь не попрыгаешь. Мы шагали вперед. Казалось, мы просто бредем куда глаза глядят, не разбирая дороги. Шли, и шли, и шли, а деревья сверху смыкали темные ветви. Я зажмурилась, и мне ужасно захотелось, чтобы все это было понарошку, превратилось в рассказ в книжке. Захочу – закрою ее, и все прекратится. Но все было по правде, и когда я открыла глаза, вокруг стоял все тот же лес.

Ко всему прочему небо как-то подозрительно потемнело. Надвигались сумерки. Но ведь мы же доберемся до Швеции до наступления темноты? Я и думать не желала, что может быть иначе.

– Далеко еще? – спросила я.

Но Отто не отвечал. Он вообще был непривычно молчаливым. Смотрел на компас, потом на карту, снова на компас. И вдруг свернул в сторону.

Мы прошли еще чуть-чуть, и он снова повернул. Так мы меняли направление несколько раз, пока почти совсем не стемнело.

Случилось еще кое-что, не слишком радостное: пошел снег.

Я обожаю первый снег. Но сейчас он был очень некстати. Прежде первый снег всегда укутывал землю пушистым одеялом, прятал почерневшую листву и грязь, и я вспоминала, что скоро Рождество. А тот снег, что падал сейчас, был колючим, злым, невероятно холодным. Рождеством от него и не пахло.

Словно всего этого было мало, Отто вновь остановился и начал вглядываться в карту. Неужели опять поворачивать?

– Я устала… – пробормотала вдруг Сара и опустилась на пенек.

Я подошла к ней и помогла подняться. Ничего удивительного, что она устала: ноги-то у нее короче наших.

– Замерзла? – спросила я.

Она закивала, и тогда я вытащила из рюкзака всю одежду, что была у меня. Надела на Сару еще одну шапку, варежки и шарф.

Мы снова двинулись вперед.

Снег становился все гуще и гуще, ветер усилился, теперь снежинки падали не сверху вниз, а наискось. Они кололи кожу, пролезали между шапкой и воротом куртки, пробирались к спине.

Сара напоминала большой узел с одеждой, только нос торчал. Но похоже, она все равно мерзла. Ее щуплое тельце дрожало.

К несчастью, идти нам приходилось против ветра, ведь Отто заявил, что Швеция находится именно в той стороне. Мы наклонялись вперед, а ветер хлестал нас по щекам.

– Отто, а мы правильно идем? Ты уверен? – спросила я немного погодя.

Он резко повернулся и уставился на меня.

– Я же сказал, что у нас ничего не выйдет!

– Ты что, не знаешь, куда идти?!

– Я веду вас, как могу!

– Да, но ты хоть знаешь, куда идти?

– Нет, и это все из-за тебя!

Сердце мое заколотилось, и несмотря на холод, ладони вспотели.

– Это из-за меня ты нас бог весть куда завел?

Он подошел, прищурился и, размахивая руками, закричал:

– Ты оглядись! Как, по-твоему, тут найти дорогу?

Я шагнула к нему, правая рука у меня сама собой сжалась в кулак.

– А ты должен бы это знать! Ты вроде как прекрасно в картах разбираешься!

– Но это не я нас сюда притащил! Это ты во всем виновата! Все в приключения играешь! А мы сейчас насмерть замерзнем, и все из-за тебя. Дура! – выкрикивал он.

От злости у меня даже голова закружилась.

– Это ты дурак! Ты ни на что не способен! Трусливый холодец! – вопила я как можно громче, а громко вопить я умею.

Бум!

Этого я не ожидала. Кулак Отто прилетел мне прямо в лицо.

Мы с Отто дрались. Не на жизнь, а на смерть. Молча, потому что слова у нас кончились. В ту секунду я его ненавидела – моего трусливого медлительного брата, который закатывал глаза и говорил со мной, словно с глупенькой.

Наскакивая на него, я царапалась и кусалась, таскала Отто за волосы и молотила кулаками. Я так ему задам, что мало не покажется! Исцарапаю до крови да еще синяков наставлю! Уж он у меня получит! Я даже попыталась заехать ему между ног – знала, что нет у мальчишек места болезненнее. Но Отто успел увернуться.

Кровь из носа теплой струйкой стекала в рот, тело болело, а дикие звери рвались наружу, так что я готова была взорваться.

Впрочем, звери тут ни при чем. Это слезы рвались наружу – оттого, что мама с папой в тюрьме, оттого, что этот ужасный лес никак не кончался, и оттого, что я была тут, а не дома, в теплой и мягкой постели. Но я проглотила слезы, прогнала их. Отто не увидит, как я плачу! Еще чего!

Я попробовала повалить его на землю, хотела, чтобы он попросил пощады, признал, что он трусливый дурак и что я во всем права.

Но Отто не поддавался. И он был крупнее. Хотя, несмотря на худобу, он оказался тяжелым и неповоротливым. Мы наскакивали друг на дружку и не могли остановиться.

– ХВАТИТ! – закричал кто-то. – Прекратите!

Это был Даниэль. Он втиснулся между нами, оттолкнул меня в сторону и вцепился в Отто. Я попробовала было снова накинуться на брата, но Даниэль, не выпуская из рук Отто, опять отбросил меня прочь.

Я послушно уселась в снег: взгляд у Даниэля был такой, что вскочить я не осмелилась.

– Вы что это придумали?! – закричал он.

Я заметила, что Сара отошла в сторонку и всхлипывает. Ее гладкие мягкие щечки намокли от слез.

– Вы что, совсем придурки?! – продолжал Даниэль. – Как вы можете драться сейчас? Нам же всем только хуже будет! – он перевел взгляд с Отто на меня. – Вы что, только о себе думаете? За нами с Сарой гонятся нацисты, причем по-настоящему! Они считают, что нам нельзя жить в Норвегии, да и вообще жить, как всем людям! Потому что Гитлер говорит, что лучше нас уничтожить! И если мы останемся здесь, то погибнем. Вы хоть понимаете это? – он умолк и теперь молча смотрел на нас. Глаза его сверкали от злости. И от слез.

Я отерла кровь с губ. Отто смахнул рукавом свитера катившиеся по щекам слезы. На лице у него горели царапины.

– И больше нам никто не поможет. Ни один взрослый, – добавил Даниэль уже тише. – Кроме вас, у нас никого нет, – он поднял с земли рюкзак. – Нам надо найти место для ночевки. – И он зашагал дальше.

Он шел первым, а мы плелись следом, слушая завывания ветра. Мне снова захотелось, чтобы все оказалось понарошку. Но все было наяву и было намного хуже любой книжки.

Мы шли и шли, вскоре свет окончательно покинул этот лес, и в наступившей темноте мы с трудом различали деревья.

В голове больше не осталось места для мыслей. И для злости. Мысль у меня – и у остальных наверняка тоже – осталась одна: как же холодно!

Ужасно.

Я и не думала, что можно так замерзнуть. Позвоночник превратился в сосульку, снег проник в мозг. И вдруг я кое-что увидела. Прямо перед нами что-то темнело. Что-то неподвижное среди деревьев.

Мы подошли ближе.

Это была избушка! Небольшая – обыкновенный деревянный сарайчик на одну комнату. В таких ночуют охотники, когда надолго уходят в лес. Крыша и четыре стены.

Мы обошли вокруг и увидели дверь. Она была, естественно, заперта. На ней висел здоровенный замок.

– Надо влезть внутрь, – сказала я и огляделась в поисках чего-то, чем можно сбить замок.

– Нет. Это преступление, – сказал Даниэль.

– Что же нам теперь, насмерть замерзнуть?

У Сары стучали зубы, Отто дрожал, а у меня наверняка посинело лицо. И ноги превратились в ледышки.

– Это называется взлом, – сказал Даниэль.

Я покачала головой:

– Ты впрямь чокнутый.

Мы готовы вот-вот коньки отбросить от холода, а он рассуждает о том, что можно и что нельзя? Он не ответил – лишь снова застучал зубами. И я продолжила поиски.

Немного погодя обнаружился камень с острым краем. Я несколько раз ударила им по замку. Даниэль меня не останавливал. Замок старый и ржавый, вряд ли будет долго сопротивляться. Но я ошиблась – не поддавался. Я колотила что было сил, но бесполезно.

– Отойди-ка, – сказал вдруг Отто и отпихнул меня в сторону.

Я протянула ему камень, но Отто вдруг опустился на корточки и приподнял половичок перед дверью.

Поразительно – там лежал ключ!

Он тоже покрылся ржавчиной, но когда его воткнули в замок, тот как ни в чем не бывало открылся.

В замке щелкнуло, Отто снял его и распахнул дверь.

Мы с Сарой устремились внутрь, Отто шел следом. Ох, как же чудесно, когда вокруг – стены! Ветер не дует в лицо, снег под одежду не забирается.

Даниэль стоял на пороге и смотрел на нас.

Ему было так холодно, что он уже не просто дрожал – он трясся всем телом.

– Вламываться в чужие дома – преступление, – сказал он.

– Мы не вламывались, – возразил Отто. – Мы открыли дверь ключом.

Даниэль немного постоял молча, потом медленно кивнул, вошел в дом и прикрыл дверь. Холод отступил. Я нашла свечку и зажгла ее. Мы огляделись. Две койки с матрасами и подушками. Печка-буржуйка и крошечная кухонька в углу. И все. Но сейчас – больше чем достаточно.

Первым делом мы затопили печку. Отто затопил. Он всегда отлично разжигал костры – этого не отнять. Когда он раздувал огонь, к нему подошла Сара.

– Спасибо, что ты нам помогаешь, – сказала она.

– В смысле? – не понял Отто.

– Ну, карту читаешь и еще всякое, – заулыбалась Сара.

– А, ты об этом… Ерунда, – сказал Отто, не отводя взгляда от пляшущих языков.

– Ну уж нет. Без тебя ничего не вышло бы, – проговорила Сара.

Отто не ответил, лишь еще ниже склонился над огнем. Но я видела, что он тоже улыбается. Эту улыбку я узнала. Когда на прошлой неделе мой брат лучше всех написал контрольную по географии, он улыбался так же. Отто был страшно горд.

В печке весело горел огонь, в избушке потеплело. Мы согрелись, сняли варежки и шапки. Я почти сунула ноги в печку, чувствуя – огонь приятно покусывает пальцы.

Наконец-то мы спокойно дышали – впервые после поездки на грузовичке. И если вчера я чувствовала себя ковром, из которого весь день выбивали пыль, то сегодня было намного хуже. По мне будто трактор проехал или даже поезд. Да-да, именно так. Такой усталости я в жизни еще не чувствовала. К тому же мы были голодны, а еды вокруг не было ни крошки.

Чашки, корыто, котелки и столовые приборы, но ничего съестного. И у нас почти ничего не осталось. Только хлеба чуть-чуть.

Даниэль разделил его на четверых, дал нам по кусочку.

Если мы медленно.

О том, чем будем завтракать, мы не говорили. Наверное, супом из воздуха и кашей из топора. Так говорила Клара, когда мы чересчур настырно требовали ужина.

Ох, как же я соскучилась по Кларе! Сейчас, когда мы наконец сидели тут, в тепле и покое, я по-настоящему затосковала по ней – по ее лепешкам, по рукам и запаху Клары.

Интересно, как она сейчас? Что сказала, когда пришла вчера утром на работу? Я представила себе ее лицо, когда она увидела разбитое окно. И распахнутую дверь. И беспорядок в гостиной. Ей все это не понравилось, и она позвала: «Герда! Отто! Это вы тут все перевернули вверх дном? Вы где? Снова в прятки играете?» Но ей никто не ответил. Тогда она поднялась на второй этаж и заглянула в нашу комнату. Дверь была выбита, посреди комнаты – комод. Наверное, она заметила, что исчезли рюкзаки, ботинки с куртками – тоже. А ее любимых детишек нигде нет. Клара посмотрела на открытое окно и пожарную лестницу. Сквозняк трепал занавески, снежинки падали на пол, и Клара поняла – что-то не так. Прошел день, а мы так и не объявились. Она спросила у соседей, но те ничего не знали. Тогда Клара направилась к ленсману и узнала, что мама с папой арестованы. Она заплакала. Но куда же подевались Отто и Герда? Нет, этого никто не знал.

Я чувствовала, что к горлу вновь подступили слезы. Пора возвращаться – домой, к Кларе. Может, и мама с папой скоро вернутся? Ведь сейчас, когда Даниэль и Сара ушли, нет причин держать наших родителей в тюрьме. От этой мысли в груди потеплело, слезы отступили, и я еще долго не хотела отпускать надежду.

Мы доели хлеб. Больше еды не оставалось.

– Я не наелась, – сказала Сара.

– Больше ничего нет. Ни крошки, – ответил Даниэль.

Внезапно я кое-что вспомнила. Схватив рюкзак, я засунула в него руку и отыскала то, что хотела. Сахар Клары! Пакет с ним все это время пролежал внизу.

– Ура! – закричала Сара.

Даниэль и Отто тоже улыбнулись.

– Давайте из него что-нибудь приготовим, – предложила Сара.

– Из него ничего особо не приготовишь, – сказала я. – Будь у нас яйца, сделали бы гоголь-моголь. Если бы еще масла – карамель сварили. Но у нас ничего нет, кроме сахара, – я задумалась. – И снега. Снега у нас тоже полно. Сколько хочешь!

Остальные молча смотрели на меня, явно не понимая, к чему я клоню. Тогда я вышла на улицу, набрала в котелок снега. Вернувшись, поставила котелок на огонь.

– Теперь смотрите!

Мы бросили на пол матрас и подушки, закутались в пледы и стали наблюдать.

Снега становилось все меньше, вскоре он превратился в воду, затем она согрелась. Я сняла котелок, высыпала в него сахар и помешала, разлила горячую сладкую воду в четыре чашки. И каждый принялся за угощение.

Никто не поверит, что вода с сахаром – это вкусно. Но это было так! Она была вкуснее шоколада, и какао, и яблочного пирога, и всяких других вкусностей. Ничего слаще и теплее в мире не было. Сахарная вода стекала в желудок, разливалась по рукам, ногам и всему телу.

От сахарной воды в нас прибавилось счастья, оно бурлило в крови, усталость будто рукой сняло.

Даниэль вдруг вскочил и, ухватив подушку, прицелился прямо в меня.

– Берегись!

Я схватила другую и бросилась на него. Вскоре к нам присоединилась и Сара. Мы носились друг за другом по домику. Даже Отто не утерпел: с подушкой в руках он бросился к Саре и завопил:

– Догоню-у-у!

Сара оглушительно визжала, от ее смеха и визга едва стекла не лопались. Подушечная война разыгралась не на шутку, и рядом все чаще маячил граф Злоковарный. Удивительно, но теперь его видел каждый из нас. Он был вооружен до зубов: в одной руке – двуручный меч, в другой – мушкет, в зубах он сжимает острый кинжал.

Граф направился к нам, готовый к бою.

– Готовьтесь к смерти! – прокричал он.

Но куда ему против нас! Ведь мы превратились в трех мушкетеров. Я была Портосом, самым веселым, Даниэль – Арамисом, самым смышленым. Отто стал Атосом – самым серьезным. Ну а Сара, конечно, была д’Артаньяном, мушкетером-учеником.

Плечом к плечу сражались мы с графом Злоковарным. Он водил нас от одной ловушки к другой, с ним были подельники – целая шайка одетых в черное бандитов. Мы засели в крепости и палили по врагам из пушек, потом пришлось сражаться с ними на море. Корабли переворачивались, мы дрались прямо в воде. Напоследок завязался бой в непролазных джунглях, где за каждым кустом подстерегали хищные звери. Пособники Злоковарного стреляли из луков, мушкетов и арбалетов, пытались зарубить нас мечами и заколоть кинжалами.

Но мы вчетвером держались вместе, и если одному угрожала расправа, другие торопились на помощь, стреляли бандитам в голову или отрубали ногу. Если враг приставлял клинок к чьей-то шее, мы вырывали меч из его рук. Один сражался за всех и все за одного, прямо как мушкетеры.

И мы победили. По очереди мы одолели всех наших врагов. Вскоре они лежали перед нами, поверженные и окровавленные, а сверху лежал граф Злоковарный, и вид у него был – хуже не придумаешь.

– Пощадите! Не убивайте меня! – взмолился он.

– Пощадим его? – спросила я.

– Даже не знаю, – ответил Даниэль.

– Он поступил глупо, – добавила Сара.

Мы переглянулись. Можно и пожалеть, хотя он того и не заслуживает.

– Но от тюрьмы тебе не отвертеться! – сказал Отто.

Мы отвезли графа и его подельников на необитаемый остров, в тюрьму со стенами высотой в тридцать метров. Повесили на двери десять замков. Там злодеям суждено провести остаток своих дней.

Повалившись на гору подушек и матрасов, мы захохотали. Наконец-то я расправилась с графом Злоковарным! Я посмотрела на Сару, Даниэля и Отто. Как бы там ни было, из них вышли отличные мушкетеры. Пока мы вчетвером, никакие враги не страшны. В этом я не сомневалась.

К утру снег прекратился. В окна заглядывало солнце – его лучи доползли до матрасов и разбудили нас.

Мы вышли и огляделись. Увиденное обрадовало: снег растаял, а туман рассеялся и стали видны окрестности.

Внизу мы увидели долину и маленькую ферму. Из трубы на крыше дома шел дым.

Отто принес карту и компас. Он смотрел на солнце, потом на часы, сверялся с компасом, снова разглядывал карту, всматривался в лес и холмы. Наконец широко улыбнулся и заявил:

– Осталось всего ничего! Вот тут спуститься вниз, пройти мимо фермы и опять подняться на холм.

Действительно, проще простого. Вниз, вбок и вверх. Уж это нам по плечу! По словам Отто, отсюда мы быстро доберемся до Швеции. Может, еще до полудня.

Мы попрощались с нашей чудесной избушкой и двинулись в путь. Даниэль и сегодня шел первым. Отто шагал сзади. Мне показалось, что он изменился. Вроде как расправил плечи, движения у него стали увереннее. Он больше не напоминал раскачивающийся на ветру колосок.

Отто часто останавливался, сверялся с картой и всегда чуть заметно кивал головой. Теперь мы все время двигались в одном направлении.

Сегодня мы тоже почти все время молчали, но это молчание было хорошим.

А потом какое-то бурчанье тишину нарушило. Сара схватилась за живот и сказала:

– Мне так хочется есть…

Никто не ответил. В этот день завтрака у нас не было.

– А в Швеции нас накормят? – спросила она.

– Ну разумеется, – Даниэль старался говорить спокойным голосом старшего брата.

– А далеко еще?

На это тоже никто не ответил: мы понимали, что идти нам еще порядочно, но сказать об этом Саре не решались. Я тоже была голодна. Из избушки я вышла, напрочь забыв о завтраке – была довольна, что мы на верном пути. Однако предстоял долгий путь, а идти несколько часов с пустым желудком – мучение.

– Еще долго, – сказала я. – Надо где-нибудь еду раздобыть.

– Но купить ее тут негде, – возразил Даниэль.

– Да, но здесь неподалеку ферма.

– И что, просто зайдем и попросим нас накормить? В прошлый раз нам это отлично удалось, ничего не скажешь, – сказал Отто, явно намекая на Вильгельмину.

– Нет, мы не станем просить! – ответила я.

– Это что же, начнем воровать? Тебе мало, что мы зайцами ехали, что вломились в чужую избушку?! – возмутился Даниэль.

– Да, начнем воровать! Иногда другого выхода просто НЕТ, ясно?!

Но Даниэлю было не ясно.

– Меня ты воровать не заставишь! – воскликнул он.

– Ну как знаешь. Тогда еду для твоей сестры добуду я, – и я направилась к ферме. Сара схватила меня за руку и пошла со мной.

Отто кивнул и зашагал следом. Он в кои-то веки не возражал.

– Вы что, серьезно? – крикнул нам в спину Даниэль.

– Но поесть нам что-то надо, – сказал Отто.

Постояв несколько секунд, Даниэль побежал за нами.

– Ладно. Но тогда предоставьте это мне. Я сам пойду и украду еду.

– Ты? – не поверила я.

– Я бегаю быстрее всех вас, поэтому вор из меня самый лучший.

Подойдя к ферме, мы спрятались в лесу рядом с ней. Похоже, все вокруг было спокойно.

Даниэль вытащил из рюкзака белые кроссовки. Хорошо, что он додумался захватить их с собой – так он побежит еще быстрее. И еще хорошо, что ему наконец выпал случай их опробовать. Хотя, конечно, это вовсе не то же самое, что на стадионе.

Он зашнуровал кроссовки. Какие же они красивые – понятно, почему он так хотел побегать, пока они не стали ему малы.

Переобувшись, Даниэль принялся разогреваться и проделал несколько упражнений, похожих на те, что мы делали в школе на физкультуре. Бег на месте, наклоны и взмахи руками.

Внезапно, взмахнув рукой, он посмотрел на меня и улыбнулся. Меня словно накрыло горячей волной. Даниэль тотчас посерьезнел, но внутри у меня еще долго было тепло.

Он быстро обнял Сару и побежал. Вскоре его белые кроссовки мелькали уже далеко – он приближался к ферме. Он бежал, низко опустив голову, иногда прячась за деревьями и кустами. Наконец он скрылся за углом дома.

Вот как сам Даниэль рассказал о том, что случилось дальше.

Завернув за угол, он осторожно подкрался к окну и пригнулся, чтобы из дома его не заметили.

Первое окно, в которое он заглянул, оказалось окном гостиной. В камине горел огонь, но людей не было. Еды тоже. Даниэль двинулся дальше, подошел к окну кухни. На столе он разглядел свежий хлеб, яблоки, морковь и масленку. Ура, повезло!

К тому же окно в кухню было лишь прикрыто, но не заперто.

Осторожно, стараясь двигаться бесшумно, Даниэль открыл его, ухватился за подоконник и влез внутрь.

Теперь главное – действовать быстро. К счастью, он взял с собой рюкзак. Он сунул в него хлеб, яблоки и морковь. Вот только как поступить с маслом? Масленку брать не хотелось, ведь он тогда станет настоящим вором. Масленка не еда, а вещь, наверняка стоит больше самого масла. И чтобы выжить, масленка нам не нужна.

Даниэль лихорадочно соображал. Наконец вспомнил, что в рюкзаке лежат чистые носки. Наверняка выдержат. Он поспешно сунул масло в носок, который тут же им пропитался. Но лучше уж так, чем красть масленку.

Вот и все, пора возвращаться.

Два прыжка – и Даниэль у окна. Залез на подоконник и уже свесил ноги, когда увидел его. Он лежал на столе, под стеклянным колпаком. Козий сыр.

Сара обожает козий сыр и часто о нем вспоминает. И если он, Даниэль, принесет ей кусочек, она будет самой счастливой младшей сестрой. Нет, нельзя уйти, не прихватив с собой сыр.

Передумав прыгать, он вернулся на кухню и бросился к сыру. Снял крышку и сунул сыр во второй чистый носок, представляя лицо Сары, когда его вытащит. Какой потрясающий завтрак их ждет! Свежий хлеб со слегка растаявшим маслом и козьим сыром. Вкуснотища!

Вот так, теперь можно и возвращаться. Даниэль подбежал к окну, влез на подоконник, свесил ноги наружу. И услышал шаги. Кто-то приближался. Даниэль попытался спрыгнуть, но лямка от рюкзака зацепилась за щеколду.

Он застрял!

Дверь в кухню распахнулась, Даниэль отчаянно силился сбросить рюкзак, но было поздно – его обнаружили. Чьи-то руки втащили его обратно в кухню, какой-то сердитый мужчина строго спросил:

– Ты кто такой и откуда взялся?

Мы прятались в лесу и ничего не знали. Но Даниэль так долго не возвращался, что мы поняли: он в беде.

– Куда он пропал? – прошептал Отто.

Оставалось лишь проверить, что с ним случилось.

– Скоро вернусь! – сказала я и, низко опустив голову, бросилась к ферме.

Я заглянула в первое окно, но никого не увидела. Подобралась ко второму.

И увидела нечто ужасное.

Даниэль попался. Он сидел на стуле и серьезно смотрел на мужчину, а тот расхаживал по комнате и что-то говорил. Окно было закрыто, поэтому слов я не слышала. Но радости все это не внушало.

Неужели сейчас, когда мы почти добрались до Швеции, все пойдет наперекосяк?

Нужно рассказать об этом остальным и придумать новый план. Идея появилась в тот момент, когда я мчалась мимо курятника. И отличнейшая! Только бы получилось!

– Даниэля поймали, но я знаю, как его освободить! – объявила я, вернувшись.

– О нет! – воскликнул Отто. – Это мы виноваты! Заставили его воровать!

– Да послушай же! У меня прекрасная идея! – повторила я. – Ты, Отто, побежишь к курятнику и откроешь его, чтобы куры вылетели на улицу. А Сара останется тут и будет громко выть, чтобы злой фермер подумал, будто лиса хочет передушить его кур. А я тем временем проберусь в дом, освобожу Даниэля и…

– Смотри! – Отто показал в сторону фермы.

Даниэль и фермер вышли из дома и направились к нам.

– Выходите! – закричал Даниэль.

– Ни с места! Это ловушка! – прошептал Отто.

– Выходите! – снова крикнул Даниэль.

Фермер смотрел прямо на холм, за которым мы прятались.

– Точно ловушка. Он заставил Даниэля выманить нас отсюда, – сказал Отто.

Но наверняка мы не знали. Даниэль махал руками и улыбался.

– Выходите же, давайте! – кричал он. – Все хорошо!

Иногда стоит рисковать, поэтому я выпрямилась и пошла к ним.

– Это Кнутсен, – сказал Даниэль. – Он проводник, водит людей через границу.

– Сегодня вечером я поведу одну группу. Если подождете, можете присоединиться, – предложил Кнутсен.

Мы сидели у него на кухне и ели бутерброды: свежий хлеб, козий сыр и масло, которое Даниэль достал из носка. Бутерброды исчезали один за другим, а от масла ни чуточки не пахло носками. И Кнутсен ничуть не злился, что мы влезли к нему на кухню. Он понимал – мы поступили так не из озорства.

– По-моему, нет смысла ждать до вечера. Не исключено, что нас еще разыскивают, – сказал Даниэль.

– Но если Кнутсен может… – начал было Отто.

– Нет, пойдем в одиночку, – перебил его Даниэль.

Надо же, а ведь прежде ему так хотелось, чтобы нам помог кто-то из взрослых. Теперь он понял, что надо действовать самостоятельно. Как он сам говорил, у нас никого больше нет. И времени тоже мало.

– К счастью, тут недалеко, – сказал Кнутсен. – И самый тяжелый отрезок вы миновали, – он показал на карту Отто. – Идите вниз по ручью, потом по этому хребту, затем по тропинке. И держитесь подальше от пограничных постов – они тут кое-где встречаются.

На карте Кнутсен показал границу. Всего-то тоненькая извилистая линия, а сколько сил ушло, чтобы до нее добраться! Наконец он нарисовал на шведской территории крестик.

– Тут проходит проселочная дорога. Вы наверняка найдете шведский патруль.

Где-то залаяла собака. Еще одна. Лаяли они далеко, и тем не менее это нам не понравилось. Кнутсен вскочил и помог нам закинуть за плечи рюкзаки.

– Быстрее, уходите!

Он обежал дом, показал дорогу к ручью и остановился.

– Разуйтесь и пройдите немного по ручью босиком, – сказал он.

– Вы что – вода же ледяная! – испугалась Сара.

– Чтобы сбить собак со следа, – объяснил ей Отто. – В воде запаха не остается.

Мы разулись и вошли в воду. Холод обжигал кожу, добирался до костей.

Но собаки приближались – сердитый лай становился все громче и громче.

Кнутсен похлопал Отто по плечу.

– Удачи! – тихо сказал он, и мне почудилось, будто в глазах у этого здоровяка блеснули слезы. Но это, должно быть, от ветра.

Мы двинулись вниз по ручью. Да, удача не помешала бы. Вокруг высились гигантские темные деревья и огромные холмы. Мы четверо вдруг показались мне ужасно маленькими.

Мы переступали по дну ручья, словно бы уменьшаясь с каждым шагом. Строго говоря, так оно и было, потому что скоро ручей стал глубже.

Возле берегов вода покрылась коркой льда. Ног я больше не чувствовала – они превратились в толстые пеньки, которые я по очереди переставляла: раз-два, раз-два. А дно уходило все ниже. Я старалась ни о чем не думать. Не думать и не чувствовать. Не обращать внимания на воду и на впивающиеся в кожу камешки. Надо просто идти вперед. Прочь от собак.

Еще немного, и пеньки, что были вместо ног, тоже исчезли. Теперь ноги заканчивались у колен, ниже начиналась пустота. Которая почему-то несла меня дальше. Просто потому, что выбора не было.

– Я больше не могу! – зарыдала вдруг Сара и выскочила из воды. – Пусть лучше нас солдаты схватят!

Она стояла на берегу и дрожала.

Даниэль оглянулся. Прошли мы уже порядочно, солдат слышно не было. Он кивнул.

Мы натянули носки и обулись.

Ноги по-прежнему были чужими, но в пальцах слегка покалывало.

Мы побежали.

Сперва миновали подножье холма, как и говорил Кнутсен. Потом поднялись по склону вверх, продираясь сквозь кусты и бурелом – временами совсем непролазный, так что мы шли в обход. Местами натыкались на огромные камни, и нам приходилось помогать друг другу. Однако мы медленно, но верно приближались к вершине.

Чуть погодя мы уже стояли на самом верху и смотрели вниз.

– Вон там Швеция, – сказал Отто. – Нам надо вниз и по тропинке, – он показал на большое дерево. – Видите эту сосну? Когда доберемся до нее, считай, справились.

Мы побежали вниз. Словно на лыжах катились – так стремительно, что ноги почти не касались земли. И с каждым шагом приближались к Швеции. Сосна вдалеке становилась все больше. У нас получилось!

И вдруг опять раздался собачий лай.

Лаяли громко и совсем рядом.

– О нет! – Сара остановилась.

– Не останавливайся! – Даниэль потянул ее за руку.

Теперь мы услышали и голоса солдат. Перекрикивались по-немецки. Собаки все-таки взяли след и привели к нам. А ручьев больше не было, так что сбить их теперь не удастся.

Склон становился все круче и круче. Даниэль с Сарой бежали рядом. Отто не отставал, я же держалась чуть в стороне.

Внезапно склон превратился в обрыв. Отто, Даниэль и Сара отправились искать дорогу, а я решила не мешкать и начала спускаться здесь, прямо по обрыву.

– Давай в обход, там слишком круто! – крикнул мне Даниэль.

Но я уже добралась до середины, возвращаться было бы глупо.

Остальные спустились быстрее меня, и немцы уже почти дышали мне в спину.

К несчастью, дальше пути не было. Я застряла прямо посреди скалы.

– Герда, возвращайся наверх! – прорычал Отто и отчаянно заморгал – раз пять моргнул, не меньше.

Но я придумала кое-что получше. Отсюда вполне можно спрыгнуть! Вчера мы с Даниэлем прыгали почти так же далеко. Наверняка справлюсь. И получится быстрее.

Отто разгадал мою задумку и замотал головой. Но я приготовилась к прыжку.

– Нет! – завопил Отто.

Я сгруппировалась и напружинила мышцы.

– Герда, не смей!

Но я прыгнула.

Бум! Я почувствовала под ногами землю, вот только ноги подкосились, а одна из них как-то странно вывернулась.

Сначала я решила, что все отлично, даже успела улыбнуться. Уже собиралась сказать: «Смотрите, у меня получилось!» – когда поняла, что ошиблась. Встать на ноги я не могла, и через секунду колено, а потом и все тело пронзила боль.

Откуда-то до меня донесся странный звук, что-то вроде стона, и я осознала, что это мой стон. Так больно еще никогда не бывало.

Отто подбежал и обнял меня за плечи. Я силилась улыбнуться, но вместо улыбки вышла странная гримаса.

Собаки опять залились лаем. Я пыталась встать, но боль добиралась до самого мозга и мешала мне.

– Бегите! – сказала я.

Даниэль и Отто переглянулись. И одновременно покачали головами.

Они поставили меня на ноги, повели дальше.

Мы приближались к границе, но немцы были быстрее. Наверху, на склоне, появились фигуры солдат в зеленой форме и один человек в синем. Дюпвик.

– Мы не успеем, – сказал вдруг Даниэль. – Прячемся!

– Нет! Бегите без меня!

Он покачал головой.

– Смотрите! Туда! – скомандовал Отто и показал на вывороченное из земли дерево. Корни торчали во все стороны, под ними образовалась небольшая пещера. Папа называл такие деревья выворотень.

– Но это опасно! – сказала я. Отто не хуже меня помнил папино предостережение: играть под выворотнем ни в коем случае нельзя. Ветер может вернуть дерево на место.

Но Отто не ответил и потащил меня.

Мы юркнули внутрь, все четверо, и затихли, как мыши, или белки, или кто там еще тихий бывает. Собаки заходились лаем уже совсем близко.

– Найдите их! – кричал Дюпвик. – Они где-то здесь!

К сожалению, он был прав.

Он бегал по лесу и искал нас. Щеки у него наверняка раскраснелись, а голубые глаза буравчиками впиваются в каждую корягу.

Под его сапогами трещали ветки. Он приближался к нашему укрытию.

Неожиданно Отто вскочил, отдал карту с компасом Даниэлю, пригнувшись, выскочил из убежища и скрылся за деревьями. Ни немцы, ни Дюпвик его не заметили.

Что он задумал, я поняла позже. В тот момент мысли были заняты другим.

– Обыскать территорию! – послышался рядом голос Дюпвика.

Совсем близко затопали чьи-то ноги. Сначала их было много, но вскоре остался лишь один человек.

И он направлялся к нам. Еще секунда – он уже склонился над нами. Мой знакомый кареглазый солдат. Он смотрел на нас сверху вниз, а мы сидели, обнявшись, и дрожали. Солдат смотрел, как мы вцепились друг в дружку, на мокрые от слез щеки Сары, на Элизу, которую она прижимала к себе. А потом перевел взгляд на меня.

И я не придумала ничего лучше, как прижать к губам палец и подумать – в надежде, что он прочитает мои мысли: «Солдатик, хороший мой, ведь у тебя самого есть дочка, ей тоже десять лет! Не выдавай нас! Пожалуйста! Не говори, что мы здесь! НЕ ГОВОРИ!»

– Нашел? – Дюпвик шел к солдату.

Тот замер. Молча смотрел на нас, а его карие глаза наполнялись слезами.

И тут произошло чудо.

– Нет, это просто ein Fuchs… то есть лиса, – сказал солдат и повернулся к Дюпвику.

Но Дюпвик, похоже, засомневался. Подошел ближе.

– Уверен?

– Да, точно. Уже убежала.

Солдат побрел прочь, но это не помогло – Дюпвик решил сам убедиться, что в корнях никто не прячется.

Мы пропали.

Наверху, на тропинке, послышались крики.

– Вон, вон, смотрите! – кричали немцы. – Мальчишка! Бежит к границе!

И тут я поняла, что задумал Отто. Он хотел, чтобы немцы его увидели, отвлекал внимание от остальных. Он сбивал их со следа. Прямо как Пер.

Наверное, он вспомнил, что Пер говорил про храбрость. Храбрость – когда делаешь то, чего по-настоящему боишься. И мне кажется, он подумал: «Теперь моя очередь так поступить. Впервые в жизни».

Через мгновение все во главе с Дюпвиком, вопя, бежали за Отто. У него получилось, он их отвлек!

И вдруг раздался ужасный грохот. Воздух задрожал. Это был выстрел.

Немцы стреляли в Отто. Они стреляли в моего брата.

Сара всхлипнула, а Даниэль побледнел даже сильнее, чем тогда, когда мы нашли его в продуктовом лифте.

Весь мир вдруг исчез. Остался лишь этот звук. Грохот выстрела.

Сара почти до боли стиснула мне руку.

Даниэль прикусил себе костяшки пальцев, на глазах у него блеснули слезы.

Крики, топот, собачий лай – все стихло. Немного выждав, мы наконец вылезли из-под корня. В лесу, кроме нас, никого не было.

Ковыляя, я сделала несколько шагов, но Сара и Даниэль не двигались с места.

– Что будем делать? – спросил меня Даниэль, дрожа всем телом.

– Надо перебраться через границу, – ответила я.

– А как же Отто?

– Наверняка нас там ждет.

– Но они же стреляли в него?

– Он был далеко. А стреляли они, просто чтобы страху нагнать. Может, вообще холостыми патронами, – я сказала это погромче. Надеялась, что мои слова станут правдой.

Последний отрезок пути я проковыляла довольно резво. Боль в колене немного утихла, потому что я знала: скоро доберемся до Швеции, скоро увижу Отто. Ведь он там? Ждет по ту сторону?

Вверх и снова вверх, осталось совсем немного. Вот, наконец, и сосна. Значит, это Швеция. Мы перешли через границу. Но никакой красной линии, как на карте, я не увидела. С обеих сторон рос один и тот же лес. И внутри у меня тоже ничего не изменилось. Прежде я думала, что ужасно обрадуюсь. Но никакого восторга я не испытывала.

Совсем скоро мы дошли до сосны. Даниэль обнял Сару за плечи.

– Мы в Швеции? – спросила она.

– Да, – серьезно ответил он.

Я огляделась и позвала:

– Отто?

Ответа не было.

– Отто? Ты где?

Я заковыляла дальше. Может, он сидит за деревом? Или прячется вон за той кочкой? Наверное, хочет подкараулить нас и напугать.

– ОТТООООО-ООО!

Лес ответил мне тишиной. Тишина откликнулась во мне болью.

– Выходи!

Кто-то дернул меня за свитер. Сара. Она сунула мне в руку свою маленькую ладошку.

– Герда, наверное, его здесь нет, – мягко проговорила она.

Даниэль сказал, что нам пора идти дальше. Он сверился с картой, и мы направились к проселочной дороге. Той, о которой говорил Кнутсен и где мы могли отыскать шведский патруль.

У меня не было сил смотреть на карту. Даже думать о боли в коленке сил не было. Я думала только про Отто. Про моего брата.

Дюпвик застрелил его. Сейчас я это поняла. Выстрелы, которые мы слышали, попали в цель. Отто бежал, уводя преследователей, а ему выстрелили в спину.

Его застрелили из-за меня. Это я посмотрела на дверь подвала, я потащила нас через границу. Я спрыгнула с обрыва, повредила колено и задержала всех. Это я во всем виновата.

Сейчас война, а во время войны люди теряют тех, кого любят больше всего. Теряют братьев, сестер, мам и пап. Во время войны на людей – совершенно обычных, таких как Сара с Даниэлем – начинают охотиться. Во время войны убивают детей – по-настоящему. Вот и моего брата тоже убили, причем из-за меня. И сейчас он лежит где-то в лесу, перепачканный кровью. Холодный и мертвый.

Рыдания подступали к горлу, хотели вырваться из груди. Я сглатывала слезы, не желая выпускать их наружу. До нас донесся какой-то шум.

Мы вышли на проселочную дорогу – замерзшую колею посреди леса. Я и не заметила, как Даниэль нас вывел сюда.

Шум, который мы слышали, сложился в песню и дружный топот. Пели по-шведски. Песня становилась все громче и громче.

Мы стояли посреди дороги и ждали. Скоро из-за деревьев показались шведские солдаты. Светловолосые и румяные, они распевали марш. А впереди шагал мальчик в очках, высокий и тощий. Он пытался подпевать, но голос у него срывался. Это был Отто, мой брат. И он тоже меня увидел.

Я в жизни не видела, чтобы Отто так быстро бегал, даже когда убегал от немцев.

А теперь он бежал ко мне.

Прямо ко мне.

Добежав, он бросился мне на шею, а я, конечно же, обняла его в ответ.

И наконец разревелась. Выпустила слезы на волю.

Слез оказалось немало. Наверняка хватило бы ванну наполнить.

Я плакала, плакала, плакала, уткнувшись в его свитер, от которого пахло моим братом. Лучше этого запаха в мире не было.

А в руках я сжимала Отто, живого и теплого.

Солдаты угостили нас белым хлебом. Настоящим белым батоном, какого мы уже много месяцев не ели. Похоже, в Швеции таких батонов было сколько захочешь.

Эти солдаты были очень добрыми. Перевязали мне ногу – оказалось, что я ее вывихнула. Ночь мы провели у них в лагере.

На следующий день они собирались доставить Даниэля с Сарой к отцу, а нам с Отто оставалось лишь вернуться обратно в Норвегию. С этим Кнутсен обещал нам помочь. Так что надо было просто дойти до его фермы, а уж с этим мы справимся. Главное, что мы с Отто вместе.

Хлеб я ела долго – не хотела, чтобы он закончился. Потому что как только мы доедим, придет пора прощаться с Даниэлем и Сарой. И тогда мы их долго уже не увидим.

Но, как говорится, время вспять не вернешь. Расправившись с хлебом, мы взяли рюкзаки и собрались в путь.

Сара долго меня обнимала, не хотела разжимать свои короткие ручонки.

– Герда, мы еще увидимся? Ты приедешь в гости?

Я кивнула.

– Когда война закончится.

Даниэль и Отто пожали друг другу руки, как взрослые мужчины. Они и правда выглядели как взрослые – стояли выпрямившись, расправив плечи.

– Спасибо за помощь, – сказал Даниэль.

– Не за что, – судя по всему, голос у Отто начал ломаться. – Кстати, – добавил он, – надеюсь, в Швеции ты найдешь хороший стадион, чтобы кроссовки не валялись без дела. Пока ты из них еще не вырос.

Даниэль кивнул и улыбнулся. Он явно тоже на это надеялся.

А потом Даниэль повернулся ко мне. И снова так на меня посмотрел. Мне стало тепло, словно от солнца. И я обрадовалась. Но еще испугалась, потому что мне захотелось сделать кое-что, чего прежде никогда не делала.

Но, несмотря на страх, я набралась храбрости, шагнула вперед и поцеловала Даниэля в щеку.

Щека была мягкая и теплая.

Вернулись мы быстро. Сперва добрались до Кнутсена, а тот посадил нас в машину и довез до дома. Вот так, легко и просто.

По пути я вспоминала все, что пришлось пережить. Поезд, Халден, Вильгельмину, блуждания по лесу и, наконец, Швецию.

Началось все каких-то три дня назад, но прошло как будто три года.

Кнутсен высадил нас неподалеку от дома.

Мне не терпелось со всех ног кинуться к крыльцу, но Отто замялся.

– Как по-вашему, что с нами будет? – спросил он.

Кнутсен потер небритый подбородок.

– Ничего, – подумав, ответил он. – Вы всего лишь дети. К тому же Сары с Даниэлем здесь больше нет и доказательств у нацистов – тоже.

Он пристально посмотрел на нас – таким взглядом, точно мы были взрослыми, причем сделавшими что-нибудь необычное. Например, победившими в войне. А потом будто вспомнил, что перед ним стоят двое перепачканных в грязи детей. Десяти и двенадцати лет.

– Вы умудрились в одиночку добраться до Швеции – просто поразительно, – сказал он.

– Ничего поразительного, – возразила я, – с нами был Отто. Сначала он по карте проложил дорогу, а потом, когда нацисты все-таки до нас добрались, отвлек их.

Кнутсен улыбнулся Отто.

– Да ты, парень, настоящий герой, – он взял Отто за руку и пожал ее. – Тебе бы к нам, в Сопротивление. Таких храбрецов как раз не хватает.

В этом я с ним согласилась.

Отто покраснел до корней волос, переступил с ноги на ногу. Когда он пожимал Кнутсену руку, мне показалось, будто ему хочется сказать что-то. Но что именно, он не знает.

Наконец он решился, выпустил руку Кнутсена и посерьезнел.

– Тогда и Герду тоже возьмите, – Отто повернулся ко мне и сказал то, чего мне не забыть: – Если бы не ты, мы остались бы дома, а Даниэля с Сарой забрали бы нацисты. Я вел себя как трус. Это ты храбрая.

В кои-то веки я не нашлась с ответом, но расплылась в улыбке – улыбался не только рот и глаза, но и желудок, даже коленки. Мало того – я еще и выросла. Эта улыбка тянула меня вверх.

Я вдруг стала намного выше, чем прежде. Почти взрослой. Уж точно почти такой же высокой, как Отто.

Он улыбался мне, а я улыбалась ему.

А затем он сделал то, что в последний раз делал, когда нам было четыре и шесть лет и мы ходили в лес за черникой: взял меня за руку. Его рука, одновременно мягкая и угловатая, обхватила мою. Держась за руки, мы направились к дому. Сперва ничего интересного не увидели. Дверь закрыта, окна темные. Дом казался пустым.

Но потом в саду мы заметили Клару – она, как обычно, вешала белье. Белые простыни развевались на ветру. Клара медленно двигалась вдоль веревок, лицо у нее было печальным. Мне стало жаль ее.

Тут она подняла голову и посмотрела прямо на нас. Простыня полетела на землю, а Клара схватилась за голову. Громко ахнув, она повернулась к дому и закричала:

– Вернулись! Они вернулись! Отто с Гердой вернулись!

Дверь распахнулась, на крыльце показались чьи-то фигуры.

Это были мама и папа, они бросились нам навстречу.

Значит, они не в тюрьме! И не в Грини. Они снова здесь, в нашем докторском доме.

Мы спасли их.

Мама, папа и Клара бежали к нам. Я видела, что они плачут, но это были слезы радости. Герда и Отто вернулись домой.

И мы, держась за руки, побежали к ним.

Я и Отто. Мой брат.

– Да, мы вернулись!

Майя Лунде изучала психологию, медиа, кинематограф, писала сценарии телепрограмм и фильмов, затем начала писать книги для детей и взрослых. Сегодня ее включают в число самых успешных норвежских авторов, причем с международной славой. Повесть «Через границу» была издана несколькими тиражами и адаптирована для сцены.

Полицейский чин в Норвегии.

Национальный праздник, который норвежцы отмечают 17 мая.

Немецкий концлагерь в Норвегии. Действовал с 1941 по 1945 год.

Здесь и далее перевод песни Ольги Сухановой.

Это приказ (нем.).