«Кореде, я убила его!» — такими словами вызывает меня Айюла. А я-то надеялась этих слов никогда больше не слышать.

Зуб даю, вы не знали, что хлорка перебивает запах крови. Большинство людей используют ее не задумываясь — мол, средство универсальное — и не удосуживаются ни прочесть состав на упаковке, ни присмотреться к свежеобработанным поверхностям. Да, хлорка дезинфицирует, а вот налет удаляет так себе, поэтому я применяю ее, лишь когда из ванной уже вычищены все следы жизни или смерти.

Ясно, что в ванной, где сейчас находимся мы с Айюлой, недавно делали ремонт. Вид у нее новехонький, нулёвый, особенно после того как я без малого три часа ее отдраивала. Самое сложное — убрать кровь, натекшую в стыки душевой кабины. Про нее и забыть легко.

Ванная совершенно пуста: гель для душа, зубная щетка и паста ее владельца убраны в шкафчик над раковиной. Коврик для душа — черный смайлик на желтом прямоугольнике, — единственное цветное пятно в абсолютно белой комнате.

Айюла сидит на стульчаке — коленки прижала к груди и обхватила руками. Кровь у нее на платье уже высохла, можно не беспокоиться, что она накапает на белоснежный, теперь сверкающий пол. Дреды собраны на макушке и по плитке не метут. Сестра не сводит с меня огромных карих глаз — боится, что я злюсь, что сейчас встану с карачек и начну ее отчитывать.

Я не злюсь. Я просто устала. Со лба у меня капает пот, я вытираю его синей губкой.

Когда она позвонила, я собиралась ужинать. Уже и тарелку на поднос поставила, и вилку слева положила, и нож справа. Салфетку я свернула в виде короны и устроила в центре тарелки. Фильм был остановлен на заглавных титрах, и только просигналил таймер духовки, как на столе судорожно завибрировал сотовый.

Когда вернусь домой, еда уже остынет.

Я встаю и, не снимая перчаток, споласкиваю их в раковине. Айюла смотрит на мое отражение в зеркале.

— Нужно убрать труп, — говорю я.

— Ты на меня злишься?

Нормальный человек, наверное, злился бы, а мне бы только от трупа избавиться, и поскорее. Сразу после моего приезда мы перетащили труп в багажник моей машины, чтобы я мыла и скребла, не натыкаясь на его холодный взгляд.

— Сумку свою возьми, — отвечаю я.

Мы возвращаемся к машине, а он там, в багажнике, нас дожидается.

В этот ночной час на мосту Третий Материк[1] транспорта нет или почти нет. Фонарей тоже нет, поэтому тьма кромешная, хотя, если посмотреть чуть дальше, видны огни ночного города. С этим трупом мы поступаем так же, как с предыдущим, — сбрасываем с моста в воду. По крайней мере, он не заскучает.

Немного крови впиталось в обивку багажника. Из чувства вины Айюла говорит, что готова все вычистить, но я забираю у нее свое самодельное средство — ложка нашатырки на два стакана воды — и лью на пятно. Уж не знаю, есть ли в Лагосе грамотные криминалисты, но убираюсь я куда тщательнее Айюлы.

— Как его звали?

— Феми.

Я записываю имя в блокнот. Мы у меня в комнате. Нога на ногу, Айюла сидит на диване, прислонив голову к подголовнику. Пока она мылась, я сожгла ее окровавленное платье. Сейчас моя сестра в розовой футболке и благоухает детской присыпкой.

— А фамилия?

Айюла хмурится, поджимает губы и качает головой так, словно хочет переместить фамилию в передний мозг. Не помогает. Айюла пожимает плечами. Эх, зря я его бумажник не забрала.

Я закрываю блокнот. Он маленький, меньше моей ладони. Однажды я наткнулась на ролик TED, в котором парень рассказывал, что носит с собой блокнот и ежедневно фиксирует в нем по одному счастливому моменту. Мол, это жизнь ему изменило. Я тоже купила блокнот и на первой странице написала: «Сегодня из окна спальни увидела белую сову». С тех пор записей не прибавилось.

— Знаешь, я не виновата!

Нет, не знаю. Не знаю, что Айюла имеет в виду. Что забыла фамилию Феми? Что он погиб?

— Расскажи, как все случилось.

Феми написал Айюле стишок.

(Ага, фамилию его она забыла, а вот стишок помнит.)

Стишок Феми подал ей на листочке, сложенном пополам, совсем как в школе, где мы обменивались любовными записками на задних партах. Айюла растаяла (впрочем, как всегда, когда восторгаются ее прелестями) и согласилась стать его девушкой.

Ровно через месяц Айюла заколола Феми у него в ванной. Она не нарочно, конечно, нет. Феми разозлился, орал на нее, изо рта у него воняло луком.

(Но зачем она нож с собой носила?)

Нож — для самообороны. Мужчин ведь не разберешь, что там они хотят, где и когда. Айюла не собиралась убивать Феми, она собиралась только припугнуть, а он ножа не испугался. Ему, здоровяку ростом за шесть футов[2], Айюла казалась хрупкой куколкой с длинными ресничками и пухлыми розовыми губками.

(Айюлины слова, не мои.)

Убила она его первым же ударом — попала ножом прямо в сердце. Потом, для пущей верности, ударила еще дважды. Феми безвольно осел на пол. После этого Айюла слышала только собственное дыхание.

Старая сказка, да? Две девицы в комнате. Комната в квартире. Квартира на третьем этаже. В комнате той труп взрослого мужчины. Как девицам переправить труп на первый этаж и не спалиться? Шаг первый: девицы собирают всё необходимое.

— Сколько простыней нам понадобится?

— А сколько у него есть?

Айюла выбежала из ванной и вернулась с известием, что в отсеке для грязного белья пять простыней. Я закусила губу. Простыней нам требовалось много, но как бы родные убитого не заметили, что на кровать постелена единственная простыня Феми. Для среднестатистического холостяка это норма, но этот был педантом. Книги на полках расставлены в алфавитном порядке. В ванной целый арсенал чистящих средств. Дезинфицирующий спрей той же марки, что у меня. Кухня блестит и шипит. Айюла в этот антураж не вписывалась и напоминала пятно, портящее в остальном безупречную жизнь.

— Неси три простыни.

Шаг второй: девицы убирают кровь.

Я промокнула кровь полотенцем, отжала его в раковину, и так несколько раз, пока не собрала с пола всю. Айюла нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Ишь, дергается! Тело уничтожить куда сложнее, чем душу, особенно если хочешь замести следы насилия. Вот только я ежесекундно отвлекалась на труп, сгорбившийся у стены. Пока он здесь, я не смогу работать с должным тщанием.

Шаг третий: девицы делают мумию.

Мы расстелили простыни на подсохшем полу, Айюла подтащила к ним труп. Я касаться его не желала. Из-под белой футболки проступало мускулистое тело. И не скажешь, что этому здоровяку страшны две-три поверхностных раны… Цезарь с Ахиллом тоже так о себе думали. Досадно, что смерть не пощадит ни широкие плечи, ни плоский живот и в итоге оставит голые кости. Сразу после прихода я трижды проверила ему пульс, потом еще трижды. Со стороны труп выглядел воплощением безмятежности. Казалось, убитый спокойно спит: привалился к стене, согнул ноги и низко опустил голову.

Пыхтя от усердия, Айюла повалила труп на простыни. Вот она вытерла пот со лба — на коже остался кровавый след — и натянула край простыни на убитого, скрыв его из вида. Потом я помогла ей закатать его в плотный кокон.

— Что теперь? — спросила Айюла.

Шаг четвертый: девицы переносят труп.

Можно было спуститься по лестнице, но я представила, как мы волочим наспех запеленатый труп («начинка» кокона самоочевидна) и с кем-то сталкиваемся. Я даже пару правдоподобных объяснений сочинила…

«Мы брата разыгрываем. Он спит как убитый, а мы тащим его на улицу».

«Нет-нет, это манекен. За кого вы нас принимаете?!»

«Нет, мадам, это мешок с картошкой».

Потенциальный свидетель испуганно выпучит глаза и сбежит, роняя тапки. Нет, лестница исключалась.

— На лифте поедем.

Айюла открыла рот, чтобы задать вопрос, потом закрыла. Она свое дело сделала, теперь моя очередь. Мы подняли труп. Зря я нагрузила не колени, а спину — что-то хрустнуло, и я с грохотом уронила свою часть трупа. Айюла закатила глаза. Я еще раз взяла труп за ноги, и мы понесли его к двери.

Молниеносный рывок — Айюла вызвала лифт и снова подняла плечи Феми. Выглянув из квартиры, я убедилась, что на лестничной площадке ни души. Так и подмывало прочесть молитву — пусть ни одна дверь не откроется, пока мы спускаемся на первый этаж! — но я почти не сомневалась, что Он к таким молитвам глух. Лучше положиться на везение и скорость. Мы молча побрели по каменному полу. Дзынь! — лифт приехал как раз вовремя и приветливо разинул пасть. Мы стояли чуть в стороне, но, едва я проверила кабину, затащили Феми внутрь и опустили в угол, подальше от беглых взглядов.

— Пожалуйста, придержите лифт! — крикнул кто-то. Краем глаза я увидела, что Айюла тянется к кнопке, блокирующей закрытие дверей. Я шлепнула ее по ладони и несколько раз притиснула кнопку первого этажа. Двери уже захлопывались, когда перед кабиной мелькнуло разочарованное лицо молодой матери. Угрызения совести я почувствовала — в одной руке мамочка держала малыша, в другой — сумки, — но не такие сильные, чтобы подводить себя под тюрьму. Да и какого черта она среди ночи с ребенком потащилась?!

— Ты что творишь?! — зашипела я на Айюлу, прекрасно понимая, что она поддалась порыву, вероятно, сродни заставившему ее вонзить нож в живую плоть.

— Прости, — только и ответила она. Слова уже вертелись на языке, но я сдержалась: сейчас не время.

На первом этаже я оставила Айюлу сторожить труп и держать лифт. Если кто-то захочет сесть на первом этаже, она закроет двери и поедет на самый верх. Если вызовут с другого этажа, она не даст дверям закрыться. Я добежала до машины, подогнала ее к черному ходу, и мы перенесли труп из лифта. Лишь когда я захлопнула багажник, сердце перестало рваться из груди.

Шаг пятый: девицы используют хлорку.

Администрация больницы решила, что медсестрам разумнее носить бледно-розовую форму, а не белую, мол, белая быстро превращается в кремовую. Я верна белому цвету, и у меня форма как новенькая. Тейд это замечает.

— В чем твой секрет? — спрашивает он и касается словно не отворота моего рукава, а кожи — меня в жар бросает. Я протягиваю ему карту следующего пациента и думаю, как бы продолжить беседу. Увы, разговоры о мытье-стирке-уборке соблазнительно-сексуальными не сделаешь, если, конечно, речь не о мытье спорткара в бикини.

— Гугл тебе в помощь, — отвечаю я.

Тейд смеется, опускает взгляд на историю болезни и стонет.

— Снова миссис Ротину, да?

— По-моему, доктор, ей просто нравится твое внимание.

Тейд смотрит на меня и улыбается. Я улыбаюсь в ответ, стараясь не выдать то, что у меня от его внимания во рту пересохло. Из кабинета я выхожу, покачивая бедрами, как любит делать Айюла, и уже тянусь к дверной ручке, когда слышу вопрос.

— Кореде, что с тобой?

Я оборачиваюсь.

— М-м?

— У тебя походка какая-то странная.

— Ну… э-э-э… я мышцу потянула.

Стыд, стыд, имя твое я знаю… Я распахиваю дверь и спешно ретируюсь.

В приемном покое у нас кожаные диванчики, на одном сидит миссис Ротину. Диванчик она узурпировала: излишек места отдан сумочке и косметичке. Завидев меня, пациенты поднимают головы: вдруг подошла их очередь? Миссис Ротину припудривает лицо, замечает меня и останавливается.

— Доктор готов меня принять? — осведомляется она, в ответ на мой кивок встает и захлопывает пудреницу. Я жестом предлагаю следовать за мной, но миссис Ротину кладет мне руку на плечо. — Я знаю, куда идти.

У миссис Ротину диабет 2-го типа; другими словами, если питаться правильно, сбросить вес и вовремя колоть инсулин, то нас можно навещать куда реже. Но она явилась снова и чуть ли не вприпрыжку бежит в кабинет к Тейду. Впрочем, я ее понимаю. Под взглядом Тейда ты чувствуешь себя величайшим сокровищем в мире. Он не отворачивается, не пялится, а смотрит прямо в душу и много улыбается.

Я сворачиваю к сестринскому посту и хлопаю планшетом по столу так, что просыпается Йинка, научившаяся спать с открытыми глазами. Бунми смотрит недовольно: она на телефоне, записывает пациента на прием.

— Какого черта, Кореде?! Зачем будишь, у нас что, пожар?

— Здесь больница, а не ночлежка с бесплатным завтраком.

— Сука! — шипит мне вслед Йинка, но я даже не оборачиваюсь. Заметив кое-что еще, я шумно выдыхаю и отыскиваю Мохаммеда. На третий этаж я отправила его час назад, а он, конечно же, еще здесь, оперся на швабру и заигрывает с Ассиби, другой санитаркой. У Ассиби длинные волосы с перманентом и густые-густые ресницы. Завидев меня, Ассиби уносит ноги. Мохаммед оборачивается.

— Мэм, я просто…

— Меня это не интересует. Ты вытер окна в приемном покое? Горячей водой со спиртовым уксусом, соотношение три к одному, как я велела, да?

— Да, мэм.

— Отлично! Покажи мне уксус.

Мохаммед топчется на месте: заврался и теперь не знает, как выпутаться. Неудивительно, что он не умеет мыть окна: от него за десять футов несет тухлятиной. Дурной запах, увы, не повод для увольнения.

— Я… это… не в курсах, где его дают.

Я объясняю, где ближайший магазин, и Мохаммед плетется к лестнице, бросив ведро посреди коридора. Я велю ему вернуться и убрать его.

Спустившись на первый этаж, я снова застаю Йинку спящей. Она смотрит в пустоту, совсем как Феми… Я моргаю, чтобы выбросить тот образ из головы, и поворачиваюсь к Бунми.

— Миссис Ротину уже ушла?

— Нет, — отвечает Бунми, и я вздыхаю. В приемном покое люди ждут, а у всех докторов, похоже, разговорчивые пациенты. Если бы решала я, на прием отводилось бы строго ограниченное время.

В палате 313 у нас Мухтар Яутай.

Ноги у него на кровати не умещаются. Они длинные, как у комара-долгоножки; туловище, к которому они крепятся, тоже длинное. Мухтар поступил к нам худым и с тех пор похудел еще сильнее. Если он в ближайшее время не выйдет из комы, мы его потеряем.

В углу палаты стул. Я придвигаю его к кровати Мухтара, сажусь и, низко опустив голову, прячу лицо в ладонях. Еще немного, и заболит голова. Я пришла поговорить с Мухтаром об Айюле, но все мысли почему-то о Тейде.

— Пусть… Пусть он…

Писк кардиомонитора, раздающийся каждые несколько секунд, действует успокаивающе. В коматозном состоянии Мухтар уже пять месяцев, с тех пор как попал в аварию вместе с братом. За рулем сидел брат, в итоге отделавшийся хлыстовой травмой.

Однажды я видела жену Мухтара, и она напомнила мне Айюлу. Нет, не яркой внешностью, а махровым эгоизмом.

— В коме держать его дорого, да? — спросила она у меня.

— Желаете, чтобы мы отключили аппаратуру? — парировала я.

Женщина обиженно подняла подбородок.

— Разве не должна я понимать, на какие траты иду?

— Насколько я поняла, лечение оплачивается средствами мистера Яутая.

— Да, но… Я… Я просто…

— Надеюсь, он скоро выйдет из комы.

— Да… я тоже надеюсь…

С тех пор утекло немало воды, и близится день, когда и дети Мухтара решат, что самое разумное — отключить его от системы жизнеобеспечения.

До тех пор у меня есть прекрасный слушатель и внимательный друг.

— Пусть Тейд заметит меня, Мухтар. По-настоящему заметит.

Жара стоит угнетающая, и мы, сами того не замечая, начинаем двигаться меньше, чтобы избежать перегрева. Айюла в кружевном розовом лифчике и черных трусиках танга (ага, тоже кружевных) растянулась поперек моей кровати. Практичное белье она носить не в состоянии. Ноги Айюла свесила с одного конца, руки — с другого. У нее тело соблазнительницы из видеоклипов, блудницы, суккуба. Ангельскому личику оно совершенно не соответствует. Айюла периодически вздыхает, напоминая мне, что жива.

Я уже вызвала мастера по ремонту кондиционеров, пообещавшего быть через десять минут. С тех пор прошло два часа.

— Умираю… — стонет Айюла.

Домработница приносит вентилятор и ставит его перед Айюлой. Пот, струящийся у меня по лицу, она, похоже, не замечает. Гудящие лопасти разгоняют воздух, и в комнате становится чуть прохладнее. Я спускаю ноги с дивана и плетусь в ванную. Наполнив раковину холодной водой, я споласкиваю лицо и завороженно смотрю на легкую рябь. Перед глазами труп, медленно уплывающий от берега. Что подумал бы Феми, если бы знал, что ему суждено сгнить под мостом Третий Материк?

Мост, по крайней мере, повидал немало смертей.

Не так давно скоростной автобус, битком набитый пассажирами, упал с моста в лагуну. Никто не выжил. С тех пор водители автобусов кричат потенциальным пассажирам: «Osa! Osa!» — в лагуну, мол, едем, прямо в лагуну!

В ванную заваливается Айюла, на ходу спуская трусики.

— Писать хочу!

Она плюхается на унитаз и вздыхает с облегчением: ее моча барабанит по белой керамической чаше. Я выпускаю воду из раковины и выхожу. Слишком жарко, чтобы возмущаться тем, что она пользуется моим санузлом. Слишком жарко, чтобы напоминать, что у нее есть собственный. Слишком жарко, чтобы разговаривать.

Пользуясь отсутствием Айюлы, я ложусь на кровать, закрываю глаза… И вот он, пожалуйста! Феми. Его лицо навсегда отпечаталось у меня в сознании. Я невольно гадаю, каким он был. Других я видела живыми, а Феми — ни разу.

Я знала, что Айюла с кем-то встречается, налицо были все признаки: и жеманные улыбки, и ночные разговоры по телефону. Внимательнее надо было следить. Если бы пересеклась с Феми, я, возможно, почувствовала бы вспыльчивость, которую приписывает ему Айюла. Возможно, я сумела бы вмешаться в их отношения и предотвратить жуткую развязку.

Когда Айюла смывает за собой, у меня на кровати вибрирует ее телефон, и… Идея! На телефоне у нее пароль, если «1234» можно назвать паролем. Я пролистываю многочисленные селфи и наконец нахожу его фото. Плотно поджатые губы, смеющиеся глаза. Айюла на том снимке тоже присутствует, но энергия Феми так и бьет с экрана. Я улыбаюсь ему в ответ.

— Что ты делаешь?

— Тебе сообщение пришло, — отвечаю я и быстро возвращаюсь на главную страницу.

Тег #ПропалФемиДюран взорвал интернет. Особенно хитовым стал один пост — Айюлин. Она вывесила их совместное фото с комментарием, что последней видела Феми живым, и с горячей просьбой отозваться тому (ну, хоть кому-нибудь!), кто располагает полезными сведениями.

Фото Айюла запостила из моей комнаты, но меня в известность не поставила. Теперь говорит, что молчание с ее стороны показалось бы бессердечным: она же была его девушкой. Телефон звонит, Айюла отвечает.

— Алло!

Секундой позже она пинает меня.

— Какого че…

— Это мать Феми, — шепчет она, и у меня стынет кровь: откуда у нее Айюлин номер? Сестра включает громкую связь.

— …дорогая, он не говорил тебе, что куда-то собирается?

Я категорично мотаю головой.

— Нет, мэм, я ушла от него довольно поздно.

— На следующий день на работу он не явился.

— Ну-у-у… иногда по ночам Феми выбирался на пробежку.

— Да, знаю. Говорила я ему, что ночами бегать опасно. — Мать Феми начинает плакать так горько, что я тоже не выдерживаю. Плачу я беззвучно, но слезы, на которые я не имею права, жгут мне нос, щеки, губы. Начинает плакать и Айюла, как всегда, стоит заплакать мне. Хорошо, что я плачу редко. Айюла не плачет, а рыдает — громко, драматично. Наконец всхлипы превращаются в икоту, и мы успокаиваемся. — Не переставай молиться за моего сыночка! — хрипло просит мать Феми и отсоединяется.

Я поворачиваюсь к сестре.

— Что с тобой творится, черт подери?!

— А в чем дело?

— Ты не осознаешь серьезность своего поступка? Тебе нравится эта ситуация?

Айюлины глаза темнеют, пальцы теребят дреды.

— В последнее время ты смотришь на меня как на монстра, — чуть слышно говорит Айюла.

— По-моему, ты не…

— Это называется виктимблейминг, осуждение и обвинение жертвы…

Жертвы? По чистому совпадению все те инциденты с мужчинами не оставили на Айюле ни синячка, ни царапинки? Что она от меня хочет? Каких слов ждет? Я не спешу с ответом, я считаю секунды, а если молчание затянется, оно и будет ответом. Спасает меня скрип открывающейся двери. Заходит мама, одной рукой придерживая полуготовый геле[3].

— Помогите завязать, подержите геле.

Я встаю и придерживаю свободный конец геле. Мама поворачивается и чуть наклоняется, чтобы посмотреться в мое трюмо. Глаза-щелки изучают широкий нос и толстые губы, слишком большие для овального лица. Мама накрасилась красной помадой, отчего рот кажется еще крупнее. На внешность я копия мамы, даже родинку под левым глазом унаследовала. Я в курсе, что означает такая родинка, и комизм чувствую. Айюлина красота — чудо, заставшее маму врасплох. Исполненная благодарности, мама позабыла, что мечтала о сыне.

— Я собираюсь на свадьбу к дочери Сопе. Вам обеим стоит пойти. Может, хоть познакомитесь с кем-то.

— Нет, спасибо, — сухо отвечаю я.

Айюла улыбается и качает головой.

Мамино отражение хмурится.

— Кореде, ты же понимаешь, что твоя сестренка согласится только за компанию с тобой. Ты что, не хочешь, чтобы она вышла замуж?

Можно подумать, Айюла живет не по собственным правилам… Логики у мамы хоть отбавляй! Не стану я реагировать ни на сюрное мамино заявление, ни на то, что семейное положение Айюлы заботит ее больше, чем мое. Можно подумать, любовь только для красоток.

Самой-то мамочке любви не досталось. Ей достался отец-политик, вот она и заарканила супруга, считавшего брак средством достижения цели.

Наконец геле, настоящий шедевр на небольшой маминой голове, готов. Мама наклоняет голову и так, и эдак и хмурится, недовольная своей внешностью, вопреки красивому геле, дорогим украшениям и умело наложенному макияжу.

Айюла встает и целует маму в щеку.

— Ты сама элегантность! — восклицает сестренка. Стоит ей так сказать, и слова превращаются в реальность. Мама раздувается от гордости, поднимает подбородок, расправляет плечи. Теперь она похожа как минимум на величественную вдову. — Давай я тебя сфотографирую! — Айюла берет телефон.

Под руководством Айюлы мама меняет чуть ли не сотню поз, потом они пролистывают результат своих трудов и выбирают фото, которое их устраивает: на нем мама в профиль, одну руку опустила на бедро, запрокинула голову и смеется. Хорошее фото! Айюла возится в телефоне, кусая нижнюю губу.

— Ты что делаешь?

— Выкладываю его в инстаграм.

— Вконец сдурела? Или забыла свой предыдущий пост?

— А о чем ее предыдущий пост? — интересуется мама.

У меня аж мороз по коже: в последнее время столько событий… Отвечает маме Айюла:

— Я…. Феми пропал.

— Феми? Тот милый парень, с которым ты встречалась?

— Да, мама.

— Jésù ṣàánú fún wa![4] Что же ты мне не сказала?

— Я… Я в шоке была.

Мама бросается к Айюле и крепко ее обнимает.

— Я твоя мать, ты должна рассказывать мне все, понятно?

— Да, мама.

Конечно же, всего Айюла рассказать ей не может.

Я сижу в машине, терзаю ручку рычага переключения передач и перескакиваю от одной радиостанции к другой, потому что делать больше нечего. Пробки — бич нашего города. На часах только 5:15, а моя машина застряла в потоке транспорта, таком плотном, что не шевельнуться. То поставлю ногу на педаль тормоза, то уберу — уже устала.

Я отрываюсь от автомагнитолы и случайно перехватываю взгляд патрульного дорожной полиции, который рыщет среди машин, выбирая себе очередную горемычную жертву. Вот он втягивает щеки, хмурит лоб и направляется ко мне.

У меня сердце падает, падает на пол, а подбирать некогда. Чтобы унять дрожь в руках, я судорожно стискиваю руль. Феми тут ни при чем. Феми тут совершенно ни при чем. Оперативно работающей полицию Лагоса не назовешь даже с натяжкой. Те, чей долг — поддерживать порядок на улицах города, в основном заняты выбиванием денег у обывателей, чтобы сдобрить нищенскую зарплату. Не может быть, что они уже вычислили нас.

А этот тип — из дорожной полиции. Его основная задача, смысл его существования — гоняться за теми, кто ездит на красный. По крайней мере, в этом я себя убеждаю, чувствуя, как подкатывает дурнота.

Патрульный стучит мне в окно, и я опускаю его на несколько дюймов — достаточно, чтобы полицейский не злился, но недостаточно, чтобы он просунул руку и разблокировал мне дверь.

Патрульный опирается на крышу машины и подается вперед, словно хочет поболтать по-дружески. Желтая рубашка и брюки цвета хаки накрахмалены по самое некуда — ткань даже на сильном ветру не колышется. Опрятная форма — свидетельство уважения ее обладателя к своей профессии; по крайней мере, так подразумевается. Глаза у полицейского темные, как колодцы в бескрайней пустыне, а кожа почти такая же светлая, как у Айюлы. Пахнет от него ментолом.

— Знаете, почему я вас остановил?

Хочется уточнить, что вообще-то меня остановила пробка, но слепому ясно: ситуация безнадежная. Мне от него не отделаться.

— Нет, сэр, — отвечаю я как можно любезнее. Если бы нас вычислили, то наверняка послали бы не дорожную полицию. Наверняка…

— Ремень безопасности. Вы не пристегнулись.

— Ой… — Я вспоминаю, как дышать. Впереди машины начинают двигаться, а я вынуждена стоять на месте.

— Права и регистрационный документ на машину, пожалуйста.

Предъявлять этому типу водительские права совершенно не хочется. Это глупость, не меньшая, чем пускать его в машину: потом все решения будут за ним. Я мешкаю, патрульный пробует открыть водительскую дверь и кряхтит, обнаружив, что она заблокирована. Он выпрямляет спину, и заговорщицкую вкрадчивость как ветром сдувает.

— Мадам, я попросил права и регистрационный документ на машину! — раздраженно повторяет он.

В любой другой день я воспротивилась бы, но сейчас нельзя привлекать к себе внимание. Я за рулем машины, которая доставила Феми к месту упокоения. В багажнике у меня пятно от хлорки.

— Командир, не злись! — начинаю я, старательно изображая пиетет. — Ну, облажалась я. Больше не буду. — Такие слова скорее в его духе, чем в моем. Образованные женщины бесят мужчин вроде этого патрульного, поэтому я изображаю неграмотную речь. Подозреваю, что потуги на неграмотность еще сильнее выдают мой статус.

— Женщина, откройте дверь!

Вокруг ползут вперед машины. Некоторые водители бросают на меня сочувственные взгляды, но остановиться и помочь желающих нет.

— Командир, ну давай договоримся! Уверена, мы друг друга поймем. — Гордость меня покинула, только что делать? В другой ситуации я справедливо назвала бы этого типа преступником, но Айюлины деяния вынуждают осторожничать.

Патрульный скрещивает руки на груди: он недоволен, но меня выслушает.

— Вот по-честному, денег у меня особо нет. Но если ты согла…

— Я хоть заикнулся о деньгах? — негодует патрульный и дергает ручку водительской двери, словно мне хватит глупости ее разблокировать. Он встает прямо и подбоченивается. — А ну глушите мотор!

Я открываю рот, закрываю, не издав ни звука, и молча смотрю на патрульного.

— Разблокируйте двери! Не то отгоним машину в участок и будем разбираться там.

У меня кровь стучит в висах. Обыск машины для меня — риск неимоверный.

— Командир, ну пожалуйста! Давай между собой договоримся! — умоляю я, срываясь на визг.

Патрульный кивает и снова наклоняется к окну.

— Как договоримся?

Я достаю из кошелька три тысячи найр[5], надеясь, что этого хватит и патрульный быстро согласится. Темные глаза вспыхивают, но он хмурится.

— Несерьезно вы настроены.

— Сколько тебе нужно, командир?

Патрульный облизывается, оставляя на губе блестящую каплю слюны.

— Я что, на сопляка похож?

— Нет, сэр.

— Так дайте столько, чтобы серьезному мужчине понравилось.

Я вздыхаю. Гордость говорит мне «прощай», когда я выкладываю еще две тысячи найр[6]. Патрульный берет их и величественно кивает.

— Пристегните ремень безопасности и больше так не ошибайтесь.

Патрульный уходит, и я пристегиваюсь. Через какое-то время руки перестают дрожать.

В больницу заходит мужчина и направляется прямиком к столу регистратора. Он невысок, но компенсирует это дородностью. Он надвигается на нас, и я морально готовлюсь к столкновению.

— Я на прием записан!

Йинка стискивает зубы и выдает самую ослепительную из своих улыбок.

— Доброе утро, сэр! Могу я узнать ваше имя?

Мужчина раздраженно представляется, Йинка ищет его карточку, неспешно перебирая целую стопку. Торопить Йинку бесполезно, а если вывести из себя, она из вредности еще пуще замедлится. Вскоре посетитель начинает барабанить пальцами и притоптывать. Йинка поднимает глаза, смотрит на него сквозь длинные ресницы, потом снова опускает голову и продолжает поиски. Посетитель надувает щеки — еще немного, и он взорвется. Стоит мне вмешаться и разрядить обстановку? Небольшая взбучка от пациента Йинке не повредит. В общем, я остаюсь на своем месте и наблюдаю.

Загорается дисплей моего телефона, и я переключаюсь на него. Айюла. Она звонит уже в третий раз, но разговаривать с ней нет желания. Может, она дозванивается, чтобы сообщить об очередном мужчине, которого преждевременно спровадила на тот свет, а может, чтобы попросить меня купить яйца по пути с работы. В любом случае, звонок я не принимаю.

— Ах вот она где! — кричит Йинка, хотя на моих глазах она дважды просматривала эту самую карточку и продолжала поиски. Мужчина шумно выдыхает через нос.

— Сэр, вы опоздали на прием на тридцать минут.

— И что?

Теперь шумно выдыхает Йинка.

Сегодняшнее утро спокойнее обычного. С нашего поста видно всех ожидающих в приемном покое. Формой он как дуга, стол регистратора и диванчики поставлены напротив входа и большого телевизора. Если включить неяркий свет, у нас будет собственный кинотеатр. Диванчики насыщенного цвета бургунди, зато все остальное бесцветное. (Расширить чьи-то художественные горизонты декоратор не пытался.) Имей больница флаг, он был бы белым, как общепринятый символ капитуляции.

Из игровой выбегает девочка, несется к матери, потом обратно. На прием нужно только мужчине, который сейчас достает Йинку. Она убирает с глаз вьющуюся прядь и пристально на него смотрит.

— Сэр, вы сегодня ели?

— Нет.

— Отлично. Согласно вашей карточке, вы давно не сдавали кровь на сахар. Не желаете сдать анализ?

— Желаю. Запишите меня. Сколько стоит анализ?

Йинка называет цену, и посетитель фыркает.

— Что за бред?! Да зачем мне этот анализ? Вам бы только цену заломить! Конечно, не вы же по счету платите…

Йинка косится на меня — проверяет, на месте ли, слежу ли за ней. Она вспоминает, что, если выйти за рамки приличия, придется выслушивать мою хорошо отрепетированную лекцию «О моральных принципах и культуре в больнице Святого Петра». Йинка растягивает губы в улыбке.

— Хорошо, сэр, анализ проводить не будем. Пожалуйста, присядьте. Я вызову вас, как только освободится доктор.

— Так он сейчас не свободен?

— Нет, сэр. К сожалению, вы опоздали, — Йинка смотрит на часы, — уже на сорок минут, поэтому вам придется ждать, когда у него появится окно.

Мужчина резко качает головой, усаживается и поднимает глаза к телевизору. Через минуту он просит включить другой канал. Йинка бормочет ругательства, а заглушают их только радостные детские вопли из игровой да ропот футбольного комментатора по телевизору.

В Айюлиной комнате гремит музыка. Она слушает I Wanna Dance with Somebody Уитни Хьюстон. Что-то мрачно-жаждущее, вроде песен Браймо[7] или Лорд[8], подошло бы ей больше, чем музыкальный эквивалент пакетика «Эмэндэмс».

Хочется под душ, хочется смыть запах больничного дезинфектанта, но я открываю дверь в комнату сестры. Айюла мое присутствие не чувствует: она стоит ко мне спиной, резко качает бедрами из стороны в сторону и скользит босыми ногами по белому ковру, делая разные шаги. Ритмичными ее движения не назовешь — так танцует человек, не скованный ни публикой, ни застенчивостью. Несколько дней назад мы скормили труп морю, а сегодня, пожалуйста, Айюла уже танцует.

Я прижимаюсь к дверному косяку, смотрю на сестру и безуспешно пытаюсь понять, как работает ее голова. Для меня Айюла так же непостижима, как затейливая графика на стенах ее комнаты. Айюла встречалась с художником, который покрыл отштукатуренные стены жирными мазками черной краски. Изысканной комнате с белой мебелью и мягкими игрушками графика не подходит совершенно. Лучше бы он ангела нарисовал или феечку. Своим щедрым подарком и талантом художник явно надеялся застолбить себе место в Айюлином сердце или как минимум в ее постели, только вот ростом он не вышел, а зубы у него едва помещались во рту. В награду Айюла погладила его по голове, купила ему банку колы — и все, привет!

Она начинает подпевать и страшно фальшивит.

— Айюла! — зову я, прочистив горло.

Не прерывая танца, она поворачивается ко мне и расплывается в улыбке.

— Как дела на работе?

— Нормально.

— Класс. — Айюла колышет бедрами, сгибает ноги в коленях. — Я тебе звонила.

— Я была занята.

— Хотела приехать к тебе, чтобы мы вместе сходили на ланч.

— Спасибо, но ланч у меня обычно прямо в больнице.

— Ага.

— Айюла… — вкрадчиво начинаю я.

— М-м-м?

— Давай я нож заберу.

Танец замедляется, пока не остаются лишь покачивание корпусом и редкие взмахи руками.

— Что?

— Говорю, давай я нож заберу.

— Зачем?

— Ну… Он тебе не нужен.

Айюла обдумывает мои слова. Обдумывает не дольше, чем горит спичка.

— Спасибо, но нет. Я лучше оставлю его у себя. — Айюла ускоряет свой танец и, кружась, отворачивается от меня. Нужно попробовать другую тактику. Я беру ее айпод и уменьшаю громкость. Айюла поворачивается ко мне с недовольным видом. — Ну что такое?

— У себя нож держать не стоит. Вдруг полиция с обыском к нам нагрянет? Лучше в лагуну его брось — так меньше шансов, что тебя поймают.

Айюла скрещивает руки на груди и прищуривается. Мы буравим друг друга взглядами, потом она со вздохом опускает руки.

— Кореде, этот нож мне очень дорог. Это все, что у меня от него осталось.

Кто-то другой, может, и поверил бы ее сантиментам, но меня таким спектаклем не проведешь. Способна ли Айюла на настоящие чувства — еще большой вопрос.

Интересно, где она прячет нож? На глаза мне он попадается только вонзенным в окровавленное тело, а порой я и такие моменты пропускаю. Почему-то не верится, что Айюла решилась бы орудовать другим ножом. Кажется, на убийства ее толкает конкретно этот нож. Хотя что тут невероятного? Кто сказал, что у предметов не может быть собственной воли? Или что предметом не управляет воля его прежних хозяев?

Нож Айюла унаследовала от него (под «унаследовала» я подразумеваю «забрала себе, прежде чем его тело остыло в могиле»). Желание забрать его вполне понятно: тем ножом он очень гордился.

Хранил он его в ножнах, запертым в ящик стола, но, когда приходили гости, непременно доставал, чтобы похвастаться. Держа изогнутое девятидюймовое лезвие кончиками пальцев, он демонстрировал черные загогулины, отпечатанные и вырезанные на светлой костяной рукояти. Как правило, показ сопровождался историей.

Иногда нож становился подарком Тома, однокашника по университету, в благодарность за спасение на море. Иногда нож превращался в трофей, отнятый у солдата, пытавшегося его им зарезать. Иногда — в его любимейшей версии — нож был памяткой о сделке, заключенной с шейхом. Сделка прошла так успешно, что шейх предложил ему на выбор свою дочь или нож, последнее творение давно умершего оружейника. У дочери один глаз видел хуже другого, поэтому он взял нож.

Для нас с Айюлой те байки были ближайшим подобием сказок на ночь. А как нам нравились моменты, когда он эффектным жестом доставал нож и гости испуганно шарахались! Он всегда смеялся, предлагая посмотреть нож поближе. Гости охали и ахали, а он кивал, упиваясь их восторгом. Потом кто-нибудь непременно задавал желанный ему вопрос «Откуда у вас этот нож?», и он выдавал байку в варианте, который считал самым подходящим для собравшихся.

После ухода гостей он доставал тряпочку, пузырек машинного масла и тщательно полировал лезвие, уничтожая воспоминания о тех, кто его касался. Я частенько наблюдала, как он выдавливает на лезвие несколько капель масла и растирает их аккуратными круговыми движениями. Других проявлений нежности я у него не видела. Он не спешил и едва замечал мое присутствие. Когда он поднимался, чтобы смыть масло с лезвия, я убегала. Ритуал чистки на этом не заканчивался, но мне казалось разумным унести ноги, пока у него не изменилось настроение.

Однажды, решив, что он поздно вернется домой, Айюла забралась к нему в кабинет и увидела, что ящик стола не заперт. Она вытащила нож, чтобы посмотреть, и заляпала его шоколадом, который перед этим ела. Он не задержался и застал ее в кабинете. Он выволок ревущую Айюлу за волосы, а когда подоспела я, толкнул ее в другой конец коридора.

Я понимаю, почему Айюла забрала нож. Доберись до него первой, я бы молотком его искорежила.

Может, она прячет нож под своей кроватью? Или в комоде? Или в гардеробной под стопкой одежды? Я обвожу взглядом комнату, а Айюла не отрываясь смотрит на меня.

— Ты ведь не собираешься пробраться сюда тайком и забрать его?

— Не понимаю, зачем тебе нож. Дома его держать опасно. Отдай его мне, так будет надежнее.

Айюла вздыхает и качает головой.

Внешне на отца я совсем не похожа. Когда смотрю на маму, то вижу будущую себя, и ничего тут не изменишь, как ни старайся.

Мама в гостиной на первом этаже, устроилась на диване и читает книгу, выпущенную «Миллз и Бун»[10], — роман о любви, подобно которой ей не досталось. Айюла скрючилась в кресле рядом и что-то просматривает в сотовом. Я молча прохожу мимо них к двери на смежную кухню.

— Готовить будешь? — спрашивает мама.

— Да.

— Кореде, научи сестру! Как она станет заботиться о муже, если не умеет готовить?

Айюла надувает губки, но не отвечает. Вообще-то она не прочь заглянуть на кухню. Ей нравится пробовать все, что попадется на глаза.

У нас в доме в основном готовим мы с домработницей. Мама тоже готовит, но меньше, чем пока был жив он. Что касается Айюлы… Посмотрим, справится ли она с чем-то хлопотнее закладывания хлеба в тостер.

— Да, конечно, — говорю я маме. Айюла поднимается и идет за мной.

Нужные мне продукты ждут на разделочном столе: домработница вымыла их и нарезала. Мне эта девушка нравится. Она ловкая, аккуратная, спокойная, а самое главное — ничего не знает о нем. После его кончины мы «из практических соображений» уволили всю прислугу и целый год никого не нанимали. Вот только поддерживать порядок в доме размером с наш сложнее, чем может показаться.

Курица уже варится. Айюла поднимает крышку кастрюли, выпуская пар, пахнущий жиром и «Магги».

— М-м-м! — Она вдыхает аромат и облизывает вишневые губки. Домработница краснеет. — Вы молодчина!

— Спасибо, мадам.

— Если готово, может, помочь вам попробовать? — с улыбкой предлагает Айюла.

— Может, тебе лучше помочь ей нарезать шпинат?

Айюла смотрит на подготовленные продукты.

— Так ведь он уже порезан.

— Мне нужно еще.

Домработница спешит еще за одним бушелем шпината, но я зову ее обратно.

— Нет, пусть Айюла принесет.

Айюла наигранно вздыхает, но приносит шпинат из кладовой. Вот она берется за нож, а я невольно вспоминаю Феми, скрючившегося в ванной. Одну руку он держал у раны, словно пытался остановить кровотечение. Сколько он так промучился? Айюла держит нож некрепко, острием вниз. Шпинат она режет быстро и небрежно, с ножом управляется как ребенок — вид готового блюда ее явно не заботит. Так и подмывает остановить ее. Домработница с трудом сдерживает смех. Похоже, Айюла отчаянно старается вывести меня из себя.

Я решаю не обращать на нее внимания, невозмутимо наливаю пальмовое масло в глубокую сковороду, добавляю лук и кайенский перец, которые обжариваю на сильном огне.

— Айюла, ты следишь?

— Угу, — отвечает она, хотя сама облокотилась на разделочный стол и одной рукой лихорадочно набирает что-то на телефоне. В другой руке у нее по-прежнему кухонный нож. Я подхожу к ней, освобождаю рукоять из плена ее пальцев и забираю нож. Айюла прищуривается.

— Пожалуйста, обрати внимание: после этого мы добавляем кайенский перец.

— Ага, ясно.

Едва отвернувшись, я слышу, как Айюла снова печатает на виртуальной клавиатуре. Хочется сделать ей замечание, но пальмовое масло, оставленное без присмотра, начинает шипеть и плеваться. Я уменьшаю огонь и велю себе на время забыть об Айюле. Если захочет научиться — научится.

— Так, а что мы готовим?

Она серьезно?

— Ẹ̀fọ́, — подсказывает домработница.

Айюла кивает с самым невозмутимым видом и подносит телефон к сковороде с овощами в тот самый момент, когда я добавляю шпинат.

— Всем привет! Показываю наши овощи!

На миг я замираю со шпинатом в руках.

Неужели она снимает видео в снэпчат? Я резко выхожу из транса, выхватываю у Айюлы телефон и кликаю «Удалить видео», пачкая дисплей пальмовым маслом.

— Эй!

— Еще рано, Айюла. Еще слишком рано.

— Знаешь, Феми уже третий. Три жертвы, и ты считаешься серийным убийцей.

Говорю я шепотом, на случай, если кто-то пройдет мимо палаты Мухтара. На случай, если мои слова пролетят сквозь двухдюймовое деревянное полотно и попадут в уши идущему по коридору. Я откровенничаю с коматозником, а на больший риск не решаюсь.

— Три жертвы, — повторяю я себе.

Вчера ночью мне не спалось, поэтому, бросив считать овец, я села за стол и включила ноутбук. В три часа утра я чуть ли не бессознательно набрала «серийный убийца» в поисковой строке гугла. И вот результат: серийным убийцей считается совершивший три и более убийства.

Я растираю себе ноги, чтобы избавиться от неприятного покалывания. Стоит рассказывать Айюле о том, что я выяснила?

— В глубине души она наверняка понимает это сама, да?

Я смотрю на Мухтара. У него опять выросла борода. Если не брить его раз в две недели, борода путается и покрывает ему пол-лица. Похоже, кто-то пропустил этот пункт в списке поручений. Как правило, этим грешит Йинка.

Из коридора доносится свист. Пока он слабый, но звучит все громче. Тейд! Когда он не поет, то мурлычет себе под нос мелодию, а когда надоедает и это, начинает свистеть. Он ходячая музыкальная шкатулка! Стоит услышать Тейда, и у меня поднимается настроение. Дверь палаты я открываю, как раз когда подходит Тейд. Он улыбается.

Я машу ему, потом резко отпускаю руку, коря себя за несдержанность. Ответной улыбки было бы предостаточно.

— Мне следовало догадаться, что ты здесь.

Он открывает папку, которую принес с собой. Это карточка Мухтара. Ничего примечательного в ней нет. Состояние Мухтара не изменилось. День, когда его семья примет решение, неуклонно приближается. Я поворачиваю голову, чтобы снова взглянуть на Мухтара. Вид у него до завидного безмятежный. А я, закрывая глаза, каждый раз вижу мертвеца. Даже не представляю, что почувствую, когда это прекратится.

— Я знаю, что ты к нему привязалась. Просто хочу убедиться, что ты готова… — Тейд обрывает фразу.

— Он пациент, Тейд.

— Знаю, знаю. В беспокойстве о судьбе ближнего ничего постыдного нет.

Желая утешить, Тейд легонько касается моего плеча. Рано или поздно Мухтар умрет, но умрет он не в луже собственной крови, его тело не съедят морские крабы, заполонившие лагуну под мостом Третий Материк. Его родные будут знать, что с ним случилось. Теплая ладонь Тейда так и лежит у меня на плече, и я к ней льну.

— А теперь о хорошем. Ходят слухи, что тебя назначат старшей медсестрой! — объявляет Тейд, резко убирая руку. Не такой это и сюрприз: должность освободилась довольно давно, а кому ее занять? Не Йинке же! Меня больше волнует то, что ладонь Тейда больше не лежит у меня на плече.

— Здорово! — отвечаю я, потому что именно такой реакции он от меня ждет.

— Когда официально назначат, мы отметим.

— Замечательно! — Надеюсь, мой голос звучит беззаботно.

В сравнении с кабинетами других докторов у Тейда самый маленький, но жалоб от него я никогда не слышала. Если он и чувствует несправедливость, то умело это скрывает.

Впрочем, сегодня размер кабинета нам на пользу. При виде иглы маленькая девочка бросается к двери. Ножки короткие, поэтому далеко она не убегает: ее ловит мать.

— Нет! — вопит девочка, пинается и царапается. Точь-в-точь бешеный цыпленок! Ее мать терпит боль, стиснув зубы. Интересно, что она представляла себе, когда позировала для беременной фотосессии или когда веселилась на бэйби шауэре[11]?

Тейд запускает руку в чашу с конфетами, которую держит на столе для своих маленьких пациентов, но девчонка отмахивается от протянутого леденца. Не переставая улыбаться, Тейд начинает петь. Его голос заполняет кабинет, затопляет мне голову. Мир останавливается. Сбитая с толку девочка замирает. Она смотрит на мать, но и та обворожена голосом Тейда. Неважно, что поет он «У Мэри был барашек». У нас, его слушательниц, все равно мурашки по коже. Что может быть прекраснее мужчины с голосом как океан?

Я стою у окна и вдруг замечаю, что внизу собрались люди. Они глазеют на окно Тейда и показывают в нашу сторону. Тейд редко включает кондиционер, и окно у него зачастую открыто. Он говорил мне, что за работой любит слушать Лагос — неумолчное гудение машин, крики торговцев, визг покрышек по асфальту. А сейчас Лагос слушает его.

Девочка шмыгает носом, вытирает сопли тыльной стороной руки и вразвалочку подходит к Тейду. Когда вырастет, будет вспоминать его как свою первую любовь. Будет вспоминать благородный изгиб его носа, его проникновенный взгляд. Даже если забудется лицо, голос Тейда будет звучать в ее снах.

Тейд берет девочку на руки и платком вытирает ей слезы. Он выжидающе смотрит на меня — я стряхиваю транс и незаметно приближаюсь к ней со шприцем. Она не дергается, когда я протираю ей бедро проспиртованным тампоном. Девочка подпевает Тейду, но периодически срывается на шмыганье и икоту. Ее мать крутит обручальное кольцо, словно подумывая снять его с пальца. Может, дать ей салфетку, пока слюни не потекли?

Когда я делаю укол, девочка вздрагивает, но Тейд держит ее крепко. Вот и все.

— Какая ты храбрая! — восторгается Тейд. Девочка сияет и на этот раз забирает свой приз — вишневый леденец.

— Вы так прекрасно ладите с малышами! — воркует ее мать. — У вас есть свои детишки?

— Нет, но когда-нибудь будут. — Улыбаясь, Тейд сверкает безупречными зубами и щурит глаза. Этой женщине простительно думать, что столь ослепительная улыбка — для нее одной. Нет, Тейд дарит ее всем. Он и мне ее дарит. Женщина заливается румянцем.

— Так вы не женаты?

Мадам, вам нужен второй муж?

— Нет. Еще нет.

— У меня есть сестра. Она настоящая кра…

— Доктор Отуму, вот назначения и рекомендации.

Тейд смотрит на меня, удивленный такой грубостью. Чуть позже он мягко, как всегда, скажет, что перебивать пациентов нельзя. В больницу они приходят лечиться, и порой внимание требуется не только телу.

Йинка красит ногти прямо за столом регистратора. Бунми замечает меня и подталкивает ее локтем. Бесполезно, из-за меня маникюр Йинка не прервет. На мое присутствие она реагирует хитрой улыбкой.

— Кореде, какие классные туфли!

— Спасибо.

— Это не фейки, значит, они очень дорогие.

Бунми давится водой, которую пила, но я на провокацию не поддаюсь.

В ушах у меня до сих пор звучит голос Тейда, успокаивая меня так же, как он успокоил девочку. Я игнорирую Йинку и поворачиваюсь к Бунми.

— Я на ланч схожу.

С едой в руках я поднимаюсь на второй этаж и стучу в кабинет Тейда. Сейчас он бархатным голосом позволит мне войти. Джимпе, еще одна санитарка (санитаров-уборщиков у нас столько, что больница должна блестеть и шипеть), поворачивается ко мне с дружелюбной понимающей улыбкой, подчеркивающей ее высокие скулы. На улыбку я не отвечаю: эта Джимпе знать меня не знает.

Я пытаюсь справиться с нервами и снова легонько стучу в дверь.

— Войдите.

В кабинет я захожу не как медсестра — я несу контейнер с рисом и овощами. Видимо, аромат долетает до Тейда мгновенно.

— Чем заслужил такую честь?

— Ты так редко ходишь на ланч… Вот я и решила принести ланч тебе.

Тейд забирает у меня контейнер, заглядывает внутрь и глубоко вдыхает.

— Сама приготовила? Пахнет восхитительно!

— Вот, возьми. — Я вручаю Тейду вилку, и он принимается за еду. Он жмурится и вздыхает, потом открывает глаза и улыбается мне.

— Кореде, так вкусно… Боже… Кому-то достанется замечательная жена.

Боюсь, моя широкая улыбка ни одно фото не украсила бы. Я аж в пятках ее чувствую!

— Доем чуть позже, — объявляет Тейд. — Мне нужно отчет закончить.

Я поднимаюсь с краешка стола, на который присела, и говорю, что позднее вернусь за контейнером.

— Кореде, спасибо огромное! Ты просто чудо.

В приемном покое сидит женщина и качает плачущего младенца, пытаясь успокоить. Только младенец не успокаивается. Его плач раздражает других пациентов. Меня он тоже раздражает. Я направляюсь к ней с погремушкой — вдруг малыш отвлечется? — когда открывается входная дверь…

Заходит Айюла. Все дружно поворачивают к ней головы и замирают в таком положении. Замираю и я, стараясь понять, в чем дело. Ощущение такое, будто Айюла принесла с собой солнце. Она в ярко-желтом платье-рубашке, совершенно не скрывающем пышность ее груди. На ногах — зеленые босоножки на каблуке, компенсирующие невысокий рост, в руках — белый клатч, в который запросто влезет девятидюймовый нож.

Лучезарно улыбаясь, Айюла направляется ко мне.

— Черт возьми! — бормочет какой-то мужчина

— Айюла, что ты здесь делаешь? — сдавленно спрашиваю я.

— Пришло время ланча!

— И что?

Айюла уплывает прочь, не ответив на мой вопрос, и направляется к сестринскому посту. Взгляды медсестер прикованы к ней, и Айюла улыбается самой очаровательной из своих улыбок.

— Вы подруги моей сестры?

Девушки беззвучно открывают и закрывают рты.

— Вы сестра Кореде? — тонким голоском спрашивает Йинка. Я вижу, как она сравнивает Айюлину внешность и мою, пытаясь нащупать связь. Сходство есть: у нас одинаковые рты, одинаковые глаза, но Айюла выглядит как кукла «Братц», а я — как кукла вуду. Йинка с носиком-пуговкой и пухлыми губками, пожалуй, самая красивая из работников больницы Святого Петра, рядом с Айюлой кажется незаметной тенью. Айюла это тоже понимает: она расправила плечи и накручивает на палец волосы, избалованные дорогим уходом.

— Какие у вас духи? — любопытствует Бунми. — Пахнут совсем как… совсем как…

Айюла наклоняется вперед, что-то шепчет Бунми на ухо, потом выпрямляется.

— Пусть это останется нашей маленькой тайной! — просит Айюла, подмигивая. У непробиваемо бесстрастной Бунми загораются глаза. Все, с меня хватит! Я направляюсь к посту. В этот самый момент слышится голос Тейда, и у меня пульс подскакивает. Я хватаю Айюлу за руку и тащу к двери.

— Эй!

— Тебе пора идти!

— Что?! Но почему? Почему ты так…

— В чем здесь де… — Тейд осекается, и у меня стынет кровь. Айюла вырывается из моих объятий, но все равно поздно. Взгляд Тейда устремляется к Айюле, глаза лезут из орбит. Тейд поправляет халат. — В чем здесь дело? — снова спрашивает он неожиданно сиплым голосом.

— Я сестра Кореде, — объявляет Айюла.

Тейд бросает взгляд на меня, потом снова поворачивается к Айюле.

— Не знал, что у тебя есть сестра. — Тейд обращается ко мне, а сам глаз с нее не сводит.

Айюла надувает губки.

— Думаю, она меня стыдится.

На губах у Тейда расцветает добрая улыбка.

— Конечно же нет! Кто стыдился бы такой сестры? Простите, я не расслышал ваше имя.

— Айюла. — Она протягивает ему руку, как королева — подданному.

Он берет ее руку и осторожно пожимает.

— А я Тейд.

Мне сложно назвать точное время, когда я поняла, что Айюла красавица, а я… нет. Зато я знаю, что о своем несовершенстве мне стало известно задолго до этого.

В средней школе порой царит жестокость. Мальчишки составляют списки девчонок с фигурами-восьмерками — как бутылка кока-колы, и с фигурами-единицами — как палка. Они рисуют девчонок, шаржируя их достоинства и недостатки, и пришпиливают рисунки на информационный стенд — вешают всем на обозрение, по крайней мере, до тех пор, пока учителя не сорвут. От срывания на кнопках остаются клочки бумаги, словно в насмешку.

Меня рисовали с губами, как у гориллы, и с глазами, перекашивавшими все лицо. Я твердила себе, что мальчишки — безмозглые сопляки. Поэтому неважно, что я им не нравлюсь; неважно, что некоторые таки пристают, уверенные, что в отсутствие внимания я с радостью соглашусь на все. Я сторонилась их всех. Я смеялась над девчонками, сохнувшими по парням, осуждала их за поцелуи и при любой возможности выказывала им свое презрение. Я была выше этого.

Ну кому я лапшу на уши вешала?

За два года я закалилась и была готова защищать сестру. Я твердо верила, что ее ждет такое же отношение, что меня, а то и хуже. Что после каждого учебного дня Айюла будет прибегать ко мне в слезах, а я — обнимать ее и успокаивать. Что мы будем против всех.

По слухам, в первый же день Айюлу позвал на свидание шестнадцатилетний старшеклассник. Такого прежде не случалось. Старшеклассники не интересуются девчонками помладше, а если уж вдруг интересуются, то почти всегда втайне. Айюла сказала «нет», но к чему идет, я поняла. Четко и ясно.

— Я только хотела пойти с тобой на ланч.

— Нет, ты хотела увидеть, где я работаю.

— Что тут плохого, Кореде?! — восклицает мама. — Ты уже год в той больнице работаешь, а твоя сестра в глаза ее не видела! — Это ужасает маму, как и прочая несправедливость, выпадающая на долю Айюлы.

Домработница приносит с кухни суп и ставит на стол. Айюла тотчас наклоняется вперед и наполняет свою тарелку. Не успеваем мы с мамой налить себе, а Айюла уже развернула амалу[12] и макнула ее в суп.

За прямоугольным столом мы сидим на обычных местах — мы с мамой слева, Айюла справа. Во главе стола раньше тоже стоял стул, но я спалила его на костре за нашими воротами. Мы не говорим об этом. Мы не говорим о нем.

— Сегодня звонила ваша тетя Тайво, — объявляет мама.

— Ой, правда?

— Правда. Говорит, ей хотелось бы побольше общаться с вами обеими. — Мама делает паузу, ожидая реакции от нас с Айюлой.

— Пожалуйста, передай мне шпинат, — прошу я.

Мама протягивает мне блюдо с тушеным шпинатом и резко меняет тему, сообразив, что предыдущая ни у кого интереса не вызывает.

— Айюла сказала, что у тебя на работе есть симпатичный доктор.

Блюдо падает на стол, шпинат расплескивается — мутная темно-зеленая масса быстро впитывается в цветастую скатерть.

— Кореде!

Я промокаю пятно тряпкой, но маму едва слышу: слишком много тревожных мыслей. Почувствовав пристальный взгляд Айюлы, я пытаюсь успокоиться. Домработница спешно замывает пятно, но от воды оно только расплывается.

Я смотрю на картину, висящую над пианино, на котором никто не играет.

Он заказал ее после того, как сбыл автосалону партию восстановленных машин под видом новых, — картину с изображением дома, построенного благодаря его сомнительным сделкам. Ну зачем вешать изображение дома, в котором живешь, в этом самом доме?

Малышкой я частенько стояла перед картиной и мечтала попасть в тот дом. Я представляла, как наши альтер-эго живут за акварельными стенами. Я представляла, что за зеленой лужайкой, белыми колоннами и тяжелой дубовой дверью царят любовь и веселье.

Художник пририсовал собаку, лающую на дерево, будто знал, что прежде у нас был щенок. Милый, с мягкой коричневой шерсткой, он имел глупость нассать у него в кабинете. Больше мы щенка не видели. Художник об этом знать не мог, собаку он изобразил, и, клянусь, порой я слышу ее лай.

Нашему дому не сравниться с нарисованной мечтой. На картине вечная розовая заря, листья на деревьях никогда не вянут, сад обсажен кустарником с невероятными желтыми и пурпурными цветами. На картине наружные стены всегда белоснежные, а в реальности мы не смогли их перекрасить, и они пожелтели.

После его смерти я продала все купленные им картины. Невелика потеря! Я и дом продала бы, если бы могла. Но наш большой, в южном стиле дом он построил с нуля, то есть не надо было ни выплачивать ссуду, ни вносить арендную плату. Тем паче желающих купить дом такого размера не нашлось, ведь документы на участок, на котором он стоит, вызывают немало вопросов. Поэтому вместо переезда в квартиру поменьше мы старательно выкраивали деньги на ремонт нашего огромного, с богатой историей дома.

Направляясь из своей комнаты на кухню, я снова смотрю на картину. Людей на ней нет, и это хорошо. Хотя, если приглядеться, в одном из окон виден женский силуэт.

— Твоя сестренка просто хочет быть рядом с тобой. Ты ее лучшая подруга.

Мама… Она подходит и тоже останавливается перед картиной. Мама до сих пор считает Айюлу ребенком, а не женщиной, которой редко говорят «нет».

— Что плохого в том, если время от времени она станет заглядывать к тебе на работу?

— Мам, у нас больница, а не прогулочный дворик.

— Это мы слышали. Ты слишком часто рассматриваешь эту картину, — сетует она, меняя тему. Я перевожу взгляд на пианино.

Пианино нам тоже следовало продать. Я веду пальцем по крышке — в пыли остается дорожка. Мама со вздохом уходит прочь. Она знает: я не успокоюсь, пока на пианино не останется ни пылинки. Я направляюсь в чулан за салфетками и тряпками. Стереть бы ими все воспоминания!

— Ты не говорила, что у тебя есть сестра.

— Угу.

— Просто я знаю, в какой школе ты училась. И имя твоего первого бойфренда. Знаю даже, что ты любишь попкорн с сиропом…

— Обязательно его попробуй.

— …а что у тебя есть сестра, не знал.

— Теперь знаешь.

Я отворачиваюсь от Тейда и убираю иглы в металлический лоток. Вообще-то Тейд может и сам их убрать, но мне нравится облегчать ему работу. Он сгорбился за столом и что-то пишет на листочке. Как быстро он ни писал бы, буквы у него достаточно крупные, все петли и соединения на месте. Ручка перестает скрипеть, Тейд откашливается.

— Она с кем-нибудь встречается?

Я представляю, как Феми, спящего на дне лагуны, объедают рыбы.

— У нее перерыв.

— Перерыв?

— Да. Она решила пока ни с кем не встречаться.

— Почему?

— Ее романы, как правило, плохо заканчиваются.

— Ох, парни бывают полными идиотами! — Странно слышать такое от парня, но Тейд всегда отличался чувствительностью. — Если ты дашь мне ее телефон, думаешь, она не будет против?

Теперь я представляю, как Тейд опускается на дно лагуны к Феми, а мимо плывут рыбы.

Я осторожно кладу шприц в кювету, чтобы невзначай не уколоться.

— Я спрошу у нее, — обещаю я, хотя ни о чем спрашивать Айюлу не намерена. Если они не увидятся, Айюла растает на задворках его сознания, как дымка летним утром.

— Так у вас с ней общие родители?

— Я же сказала: она моя сестра.

— Родная сестра? Полнородная? — в замешательстве уточняет Йинка.

Йинка начинает меня бесить. Печальнее всего то, что она не задает каких-то оскорбительных или каверзных вопросов. Айюла невысокая (рост — ее единственный изъян, если это изъяном считается), а я — почти шесть футов; тон Айюлиной кожи можно описать как лакомый микс густых сливок и карамели, тон моей — как неочищенный бразильский орех; ее тело — сплошь плавные изгибы, мое — острые углы.

— Ты сообщила доктору Имо, что рентген готов? — раздраженно спрашиваю я.

— Нет, я…

— Так сообщи! — Я ухожу, не дослушав ее оправдание.

На втором этаже Ассиби застилает койки, Мохаммед заигрывает с Джимпе. Они стоят близко друг к другу, Мохаммед склонился над ней, опершись рукой на стену. Так, это пятно он потом сотрет. Меня они не замечают: Мохаммед повернулся спиной, Джимпе потупила глаза, упиваясь комплиментами, которые он ей сыплет. Неужели она не чувствует, что от него воняет? Может, не чувствует, потому что воняет сама. От нее несет потом, немытыми волосами, бытовой химией; трупами, разлагающимися под мостом…

— Сестра Кореде!

Я хлопаю глазами. Парочка испарилась. Похоже, я задумалась и стою в сторонке довольно давно. Бунми озадаченно на меня смотрит. Интересно, сколько раз она меня окликала? Лицо у Бунми непроницаемое. Вряд ли в переднем отделе головного мозга у нее кипит работа.

— В чем дело?

— Пришла твоя сестра.

— Что-что?

Я не жду повтора ее фразы и лифт не жду — я бегом спускаюсь по лестнице. Дыхание сбивается, но в приемном покое Айюлы не видно. Может, коллеги заметили, как на меня действует присутствие сестры. Может, они прикалываются надо мной.

— Йинка, где моя сестра? — тяжело дыша, спрашиваю я.

— Айюла?

— Да. Другой у меня нет.

— А я почем знаю? Еще недавно мы вообще не представляли, что у тебя есть сестра. Может, вас в семье десятеро? Такое тоже не исключено.

— Ладно-ладно. Так где она?

— В кабинете доктора Отуму.

По лестнице я несусь, за раз проскакивая по две ступеньки. Кабинет Тейда прямо напротив лифта, поэтому, попав на второй этаж, я каждый раз борюсь с соблазном к нему постучать. В коридоре звенит Айюлин смех. Громкий, звонкий, заливистый — это смех человека, не знающего забот. На этот раз постучать в дверь я не удосуживаюсь.

— О, привет, Кореде! Извини, я похитил твою сестру. Вы ведь на ланч вместе собирались?

Я оцениваю обстановку. Тейд сидит не за столом, а на одном из двух стульев для посетителей. На другом устроилась Айюла. Мало того что Тейд повернул стул, чтобы сидеть к ней лицом, он еще подался вперед и оперся локтями на колени.

Сегодня на Айюле белый топ с открытой спиной и ярко-розовые лосины. Дреды она собрала на макушке. Хвост получился слишком массивный, но Айюла не сутулится. В руках она держит сотовый Тейда, в который наверняка забивает свой номер.

На меня оба смотрят без тени смущения.

— Айюла, я же сказала, что не смогу пойти на ланч!

Тейд явно удивлен моим тоном. Он хмурится, но не говорит ни слова. Он слишком вежлив, чтобы вмешиваться в разборки между сестрами.

— Ой, так все улажено. Я поговорила с той милой девушкой, Йинкой, и она пообещала подменить тебя на это время.

— Неужели?! Зря она так. У меня дел невпроворот.

Айюла надувает губки. Тейд откашливается.

— Знаешь, я на ланч еще не ходил. Если хочешь, за углом тут есть отличное место.

Тейд имеет в виду «Саратоби». Стейки там классные. Я повела туда Тейда через день после того, как открыла этот ресторан для себя. С нами увязалась Йинка, но даже она не испортила мне тот ланч. Тогда я узнала, что Тейд болеет за «Арсенал» и пробовал играть в футбол профессионально. Я узнала, что братьев и сестер у него нет. Я узнала, что он не жалует овощи. Я надеялась снова оказаться с ним в «Саратоби» — только без Йинки — и узнать о нем что-нибудь еще.

Айюла лучезарно улыбается.

— Отличная мысль! Ненавижу есть одна.

Вечером, ворвавшись к Айюле в комнату, я застаю ее за столом. Она рисует эскизы для своей линии одежды. Айюла сама рекламирует свою одежду в соцсетях и едва справляется с потоком заказов. Типичный маркетинговый трюк — смотришь на красивую девушку с хорошей фигурой и думаешь, что если правильно подобрать одежду и аксессуары, то будешь выглядеть как она.

Дреды свесились Айюле на лицо, но я и так знаю, что она жует губы и сосредоточенно морщит лоб. На столе у нее только альбом, ручки, карандаши и три бутылки воды, одна из которых почти пустая. Зато всюду, кроме стола, бардак: одежда торчит из шкафов, валяется на полу и целыми кучами — на кровати.

Я подбираю с пола рубашку и принимаюсь ее складывать.

— Айюла!

— Что? — Она не поднимает голову и не оглядывается. Я подбираю с пола еще одну вещь.

— Пожалуйста, не надо приходить ко мне в больницу. — Такая просьба привлекает ее внимание. Айюла откладывает карандаш и поворачивается ко мне. Вместе с ней кружатся длинные дреды.

— Почему?

— Не хочу смешивать дом и работу.

— Ладно. — Айюла пожимает плечами и снова поворачивается к своему эскизу. С моего места кажется, что это платье в стиле вертихвостки двадцатых годов.

— И с Тейдом, пожалуйста, не надо общаться.

Айюла снова поворачивается ко мне, склоняет голову набок и хмурится. Непривычно видеть ее хмурой, это зрелище редкое.

— Почему?

— По-моему, тебе не стоит заводить с ним отношения.

— Потому что со мной он плохо кончит?

— Я такого не говорила.

Айюла делает паузу и обдумывает услышанное.

— Он тебе нравится?

— Дело не в этом. По-моему, прямо сейчас тебе вообще не стоит заводить отношения.

— Я же объясняла, что мне пришлось так поступить. Я тебе объясняла!

— По-моему, тебе стоит сделать небольшой перерыв.

— Если тебе он нужен, так и скажи. — Айюла замолкает, приглашая меня застолбить свои права на Тейда. — Тем более он не слишком отличается от других.

— О чем ты?

Тейд отличается. Он добрый и очень чувствительный. Он детям поет.

— Не так уж он глубок! Ему только смазливое личико подавай. Как и всем остальным.

— Ты его не знаешь! — Мой голос звучит с бóльшим надрывом, чем я ожидала. — Тейд добрый, чувствительный, а еще он…

— Хочешь, докажу, что я права?

— Я только хочу, чтобы ты перестала с ним общаться.

— Ну, так, как хочешь, получается не всегда. — Айюла снова поворачивается к столу и берется за эскиз. Мне бы уйти, но вместо этого я методично собираю и складываю ее одежду, пытаясь справиться со злостью и жалостью к себе.

Рука дрожит. Макияж нужно накладывать твердой рукой, но у меня нет опыта. Мне всегда казалось, что маскировать мои несовершенства бессмысленно. Толку примерно столько же, как если брызгать освежителем воздуха после посещения туалета — пахнуть будет не свежестью, а надушенным дерьмом.

Рядом на ноутбуке запущен ютьюб, и я, глядя в трюмо, стараюсь повторять за девушкой из ролика. Одни и те же действия у нас получаются по-разному, но я не сдаюсь. Я беру тушь и щеточкой расчесываю ресницы. Ресницы слипаются. Я пытаюсь разделить их и в итоге пачкаю пальцы. Когда моргаю, на тональнике, который я нанесла вокруг глаз, остаются черные следы. Тон я накладывала довольно долго, смывать жалко, поэтому я просто добавляю еще один слой.

Я смотрю в зеркало, оценивая результат своей работы. Выгляжу я иначе. Хуже или лучше — не знаю. Но иначе.

На туалетном столике приготовлено то, что я сложу в сумку. Две пачки носовых платков, одна трехсотмиллилитровая бутылка воды, одна пачка влажных салфеток, один тюбик крема для рук, один тюбик бальзама для губ, один кошелек, один телефон, один тампон, один свисток от насильников — в общем, обычные женские предметы первой необходимости. Я наполняю сумку, вешаю ее на плечо и выхожу из комнаты, тихонько прикрывая за собой дверь. Мама и сестра еще спят, но слышно, как на кухне суетится домработница. Я спускаюсь к ней и получаю привычный стакан апельсиново-лаймово-ананасно-имбирного сока. Ничто не бодрит по утрам лучше фруктового сока.

Ровно в пять я выхожу из дома и пробиваюсь через первые утренние пробки. В половине шестого я в больнице. В этот час тишина такая, что хочется говорить шепотом. Я бросаю сумку за стол регистратора и беру с полки журнал происшествий, чтобы посмотреть, не случилось ли за ночь чего-то примечательного. За спиной скрипит дверь, и к столу подходит Чичи.

Смена у Чичи закончилась, но она мешкает.

— Ой, ты что, накрасилась?

— Да.

— В честь чего?

— Просто захотелось…

— Чудеса, да и только! Столько тональника наложила!

Страшно хочется вытащить влажные салфетки из сумки и смыть к черту весь макияж.

— Ты бойфренда завела, да?

— Что?

— Мне ты можешь сказать. Я твоя подруга.

Не могу я ей сказать! Чичи разнесет новость по больнице, не успею я рот закрыть. И мы с ней не подруги. Она улыбается в надежде меня раскрепостить, но выходит фальшиво. Лоб и щеки у Чичи облеплены чересчур светлым консилером, призванным скрыть воспаленные прыщи (хотя из подросткового возраста Чичи вышла задолго до моего рождения), ярко-красная помада подчеркивает трещины на губах. Да я скорее от улыбки Джокера раскрепостилась бы.

Тейд приходит ровно в девять. Халат он еще не надел, поэтому заметно, как под рубашкой играют мышцы. Я стараюсь не глазеть на них. Я стараюсь не думать о том, что ими Тейд напоминает мне Феми.

— Как Айюла? — первым делом спрашивает он. Раньше Тейд интересовался, как дела у меня. Я отвечаю, что у Айюлы все хорошо. Тейд с любопытством вглядывается в мое лицо. — Не знал, что ты пользуешься косметикой.

— Вообще-то не пользуюсь, но захотела попробовать что-то новое… Тебе нравится?

Тейд рассматривает результат моих трудов и хмурится.

— Пожалуй, без косметики тебе лучше. У тебя прекрасная кожа. Такая гладкая…

Тейд обращает внимание на мою кожу!

При первой же возможности я ускользаю в туалет, чтобы снять макияж, но замираю: у зеркала над раковиной поджимает губки Йинка. Я беззвучно отступаю на пару шагов, но она поворачивается ко мне и вскидывает брови.

— Ты что делаешь?

— Ничего. Уже ухожу.

— Но ты же только что вошла… — Йинка прищуривается и, мгновенно насторожившись, придвигается ко мне. Сообразив, что я накрашена, она ухмыляется. — Боже, боже, вот тебе и о натюрель!

— Это просто эксперимент.

— Эксперимент по завоеванию сердца доктора Тейда?

— Нет! Конечно нет!

— Да я прикалываюсь! Мы обе знаем, что Айюла и Тейд созданы друг для друга. Они такая красивая пара!

— Да, да, так и есть.

Йинка улыбается, но в той улыбке насмешка. Она проносится мимо меня к выходу, и я наконец выдыхаю. Я бросаюсь к раковине, вынимаю салфетку из сумки и вытираю лицо. Удалив самое страшное, я обильно споласкиваю лицо водой, чтобы смыть остатки косметики и слезы.

Домой нам привозят букет ярких-преярких орхидей. Доставка для Айюлы. Наклонившись вперед, она вытаскивает карточку, зажатую между стеблями. Айюла улыбается.

— Цветы от Тейда!

Такой он ее видит? Экзотичной красавицей? Я утешаюсь тем, что даже прекраснейшие цветы вянут.

Айюла берет телефон и набирает эсэмэску, проговаривая ее вслух.

— Мне. Больше. Нравятся. Розы.

Мне следует остановить ее. Еще как следует. Тейд тщательно обдумывает каждый свой поступок. Я представляю его в цветочном салоне: он разглядывает букет за букетом, спрашивает про сорта, про подкормку и лишь потом определяется. Я выбираю вазу и ставлю цветы в центр стола. Стены у нас нейтрально-кремовые, так что орхидеи оживляют гостиную.

— Отправляй!

Эсэмэска ошарашит Тейда, разочарует, обидит. Но, может, он наконец поймет, что Айюла не для него, и отступится.

В полдень нам доставляют пышный букет из роз — микс красных и белых. Айюла уехала закупать ткани, поэтому домработница, прекрасно зная, для кого цветы, передает их мне. Это не поникшие розочки от Айюлиных ухажеров, частенько украшающие наш стол, — красные и белые бутоны полны жизни. Я стараюсь не вдыхать их приторно-сладкий аромат и стараюсь не плакать.

Мама замечает розы, едва успев войти в гостиную.

— От кого они?

— От Тейда, — бездумно отвечаю я, хотя Айюлы дома нет и на карточку с подписью я не смотрела.

— От доктора?

— Да.

— Но разве он утром не присылал орхидеи?

— Присылал, — со вздохом говорю я. — А теперь он шлет розы.

Мама расплывается в мечтательной улыбке — мысленно она уже выбирает асо эби[13] и набрасывает список гостей, которых пригласит на свадьбу. Оставив ее наедине с цветами и мечтами, я ухожу к себе в комнату. Никогда прежде моя спальня не казалась мне такой безжизненной, как сейчас.

Вернувшись домой вечером, Айюла ощупывает розы, фотографирует и собирается выложить фото в сеть, когда я в очередной раз напоминаю, что у нее есть бойфренд, который уже месяц числится пропавшим без вести. Ей следует скорбеть и носить траур.

Айюла надувается.

— Как долго я должна постить грустную тягомотину?

— Можно вообще ничего не постить.

— Нет, скажи, как долго?

— Наверное, год.

— Да ты шутишь?!

— Если не выдержишь, тебя сочтут жалким подобием человека.

Айюла вглядывается в меня: вдруг я уже записала ее в жалкое подобие человека? В последнее время я не знаю ни что делать, ни даже что думать. Феми везде меня преследует, без спроса вторгаясь в мои мысли. Оставил бы он меня в покое! Словами — манерой выражаться — и красотой он выделяется на фоне остальных. А еще Айюлино поведение… Первые два раза она хотя бы плакала.

Не спится. Я лежу в постели, ворочаясь с боку на бок. То включу кондиционер, то выключу. В итоге встаю и выбираюсь из комнаты. В доме тишина. Домработница спит. Я пробираюсь в гостиную: кажется, цветы своей красотой рассеивают даже ночную тьму. Я подхожу к розам и касаюсь лепестков. Отрываю один. Потом еще один. И еще. Медленно текут минуты, а я стою в ночнушке и обдираю цветок за цветком, пока все лепестки не оказываются у моих ног.

Утром я слышу мамины вопли: они врываются в мой сон, тянут на поверхность сознания. Я откидываю одеяло и выскакиваю в холл. Дверь в Айюлину комнату распахивается, следом за мной сестра несется вниз по лестнице. Похоже, у меня разболится голова. Накануне ночью я разодрала два прекрасных букета, и теперь мама стоит у их останков, уверенная, что кто-то вломился к нам в дом.

В гостиную влетает домработница.

— Мэм, парадная дверь до сих пор заперта! — жалобно сообщает она моей маме.

— Тогда… кто мог… ты?! — обрушивается на нее мама.

— Нет, мэм, я ни за что бы так не сделала.

— Тогда как это случилось?

Если сейчас же не вмешаюсь, мама решит, что это домработница, и уволит ее. В конце концов, кто еще мог разодрать букеты? Я кусаю губы, а мама разносит съежившуюся девушку — у той косички с бусами трясутся вместе с телом. Нагоняй она не заслуживает, и я понимаю, что должна сказать правду. Но как объяснить чувство, которому я поддалась? Нужно признаться, что ревную Тейда?

— Я букеты испортила, — говорит вместо меня Айюла.

Мамин гневный спич обрывается на полуслове.

— Но… зачем?

— Вчера вечером мы поссорились. Ну, мы с Тейдом. Он меня подначил, и я испортила его букеты. Надо было сразу их выкинуть. Простите.

Она знает. Айюла знает, что это я сделала. Я не поднимаю глаз, рассматривая лепестки на полу. Почему я не убрала их? Я ведь ненавижу бардак. Мама качает головой, пытаясь осмыслить услышанное.

— Надеюсь… перед ним ты извинилась?

— Да, мы уже помирились.

Домработница уходит за метлой, чтобы смести следы моей ярости.

Мы с Айюлой случившееся не обсуждаем.

Однажды он навис надо мной, буквально захлебываясь от злости. Он уже потянулся за жезлом, но вдруг сгорбился и, падая на пол, ударился головой о журнальный столик из толстого стекла. Кровь у него оказалась куда ярче, чем мы видели по телевизору. Я опасливо поднялась, Айюла вылезла из-за дивана, за которым пряталась. Мы стояли над ним, впервые оказавшись выше. Мы смотрели, как из него вытекает жизнь. Через какое-то время я разбудила маму от золпидемового[14] сна и сказала, что все закончилось.

С тех пор прошло десять лет, и сейчас мы должны устроить ему торжественные поминки. Если не устроим, придется отвечать на трудные вопросы, а так-то сбивать окружающих с толку мы умеем здорово.

— Может, провести поминки дома? — предлагает мама, когда наш лицемерный оргкомитет собирается в гостиной.

— Мало пышности, — качает головой тетя Тайво. — Мой брат заслуживает торжества.

В аду-то ему точно пышное торжество обеспечили! Айюла закатывает глаза, жует жвачку и отмалчивается. Тетя Тайво периодически бросает на нее встревоженные взгляды.

— Тетя, где вы хотите провести поминки? — интересуюсь я с ледяной вежливостью.

— В Лекки[15] есть отличное место. — Тетя Тайво называет его, и у меня перехватывает дыхание. Сумма, которую она предложила внести, не покроет и половины расходов. Тетя, конечно, надеется, что мы используем деньги, которые оставил он, а она покрасуется перед друзьями, повыпендривается, напьется шампанского. Он ни единой найры не заслуживает, но мама хочет соблюсти внешние приличия, поэтому соглашается. Вот переговоры закончены — тетя Тайво откидывается на спинку дивана и улыбается.

— Ну что, девочки, встречаетесь с кем-нибудь?

— За Айюлой доктор ухаживает! — объявляет мама.

— Ах, замечательно! А то ведь вы стареете, а конкурентки не дремлют. Девчонки нынче бойкие, решительные. Некоторые у жен мужей уводят! — Тетя Тайво — из тех самых бойких девчонок. Она вышла замуж за бывшего губернатора штата, который на момент их знакомства был женат. Очень любопытная, она навещает нас всякий раз, когда летит из Дубая домой, упорно не замечая нашей неприязни. Собственных детей у нее нет, зато она миллион раз говорила нам с Айюлой, что считает нас своими суррогатными дочерями. Мы себя таковыми не считаем.

— Тайво, хоть ты им скажи! А то их на волах из этого дома не вытащишь.

— Девочки, мужчины очень капризны. Чтобы плясали под вашу дудку, им нужно потакать. Следите, чтобы волосы блестели, или потратьтесь на хороший парик. Готовьте для своего избранника, отправляйте домашнюю еду ему на службу. Нахваливайте его при его друзьях, дружите с ними ради него. Почитайте его родителей, звоните им по праздникам. Справитесь с этим — мигом в женах окажетесь.

— Прекрасный совет! — глубокомысленно кивает мама.

Только мы с Айюлой не слушаем. Айюла без посторонней помощи мужчин арканит, а я точно не последую совету человека без моральных принципов.

Пятница, семь часов вечера, Тейд заезжает за Айюлой. Он, разумеется, вовремя, а вот Айюла не готова. Она еще и под душем не была — валяется на кровати и хохочет над видео с автотюненными кошками.

— Тейд приехал.

— Рано он.

— Уже восьмой час.

— Ой! — восклицает Айюла, но с места не двигается. Я спускаюсь в гостиную и говорю Тейду, что она собирается.

— Ничего страшного, я не спешу.

Мама сидит напротив него, широко улыбаясь. Я устраиваюсь рядом с ней на диване.

— Так на чем мы остановились?

— Я рассказывал, что недвижимость — моя страсть. Мы с двоюродным братом участвуем в строительстве жилого дома в Ибеджу-Лекки. Дом будет готов месяца через три, а у нас уже есть покупатели на пять квартир.

— Замечательно! — восклицает мама, подсчитывая его доходы. — Кореде, принеси что-нибудь нашему гостю.

— Что желаешь? Торт? Пирожные? Чай? Вино?

— Не хотелось бы тебя затруднять…

— Кореде, принеси уж что-нибудь!

Я отправляюсь на кухню и застаю домработницу за просмотром «Мишуры»[16]. Увидев меня, она подскакивает и помогает мне исследовать кладовую. Я возвращаюсь в гостиную с угощением, а Айюлы до сих пор нет.

— Очень вкусно! — восклицает Тейд, едва попробовав пирог. — Кто его испек?

— Айюла, — тотчас отвечает мама, бросив мне предостерегающий взгляд. Глупая ложь! Тейд угощается ананасовым пирогом-перевертышем, сладким и нежным, а Айюла под страхом смерти яичницу не пожарит. На кухню она заглядывает исключительно в поисках вкусненького или когда заставляют.

— Ничего себе! — восторгается Тейд, с удовольствием лакомясь пирогом.

Первой сестру замечаю я, потому что сижу лицом к лестнице. Последив за моим взглядом, Тейд поворачивается в ту сторону и задерживает дыхание. Айюла застыла на ступеньках, подставляясь под восхищенные взгляды. На ней платье вертихвостки, которое она рисовала неделю назад. Золотые бусы идеально сочетаются с оттенком ее кожи. Дреды заплетены в одну длинную косу, перекинутую через правое плечо. Каблуки такие высокие, что девушка пониже давно слетела бы в них с лестницы.

Тейд медленно поднимается и встречает Айюлу у нижней ступеньки. Из внутреннего кармана он достает длинную бархатную коробочку.

— Ты прекрасна… Вот, это тебе.

Айюла берет у него коробочку и открывает ее. Лучезарно улыбаясь, она показывает нам с мамой золотой браслет.

Тег #ПропалФемиДюран вытеснен с лидирующих позиций тегом #НигерийскийДжолофИлиКенийскийДжолоф. Жуткое привлекает людей, но ненадолго, поэтому споры о том, в какой стране рис джолоф[17] лучше, заглушают разговоры об исчезновении Феми. К тому же Феми не ребенок, ему было почти тридцать. Я читаю комментарии. Кто-то пишет, что он соскучился в Лагосе и сбежал, кто-то — что он совершил самоубийство.

В попытке поддержать интерес к Феми его сестра начала постить стихи с его блога www.wildthoughts.com, и я, не удержавшись, читаю их. Феми был очень талантлив.

Неужели стихотворение о ней? Неужели он знал?..

— Что ты там читаешь?

Я закрываю ноутбук. В дверях моей комнаты застыла Айюла. Прищурившись, я смотрю на нее.

— Расскажи еще раз, что случилось с Феми, — прошу я.

— Зачем?

— Ну, просто сделай одолжение.

— Я не хочу говорить на эту тему. Мне и думать об этом неприятно.

— Ты говорила, что Феми агрессивно вел себя с тобой.

— Да.

— В смысле, он схватил тебя?

— Да.

— Ты пыталась убежать?

— Да.

— Но… колотая рана была у него на спине.

— Ну, — вздыхает Айюла, — сперва я испугалась, а потом типа вышла из берегов. Вот как-то так.

— Чего ты испугалась?

— Он угрожал мне. Грозился избить и так далее. К стенке прижал.

— Но почему? Из-за чего он так разозлился?

— Уже и не помню… Вроде увидел у меня в телефоне эсэмэски от другого парня и психанул.

— Раз Феми прижал тебя к стенке, как же ты нож вытащила? Он в сумке у тебя лежал?

— Я… я не знаю… — отвечает Айюла после небольшой паузы. — Все произошло так быстро… Если бы можно было все исправить, я исправила бы. Да, обязательно.

— Я хочу ей верить. Хочу верить, что это была самооборона… В первый раз я разозлилась. Я не сомневалась, что Сомто получил по заслугам. Он был таким…. Мерзким слизняком? Вечно губы облизывал, вечно лапал ее. А однажды он при мне почесал себя… там.

Мухтар лежит не шелохнувшись. Небось намекает, что чесать себе яйца — не преступление.

— Конечно не преступление. Но это говорит о характере. То есть… из-за мерзости и нечистоплотности Сомто я легко поверила тому, в чем она его обвиняла. Даже Питер был каким-то… скользким. Твердил, что «делает дела», и отвечал вопросом на вопрос. — Я откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза. — А вот Феми… Он был другим.

Мухтар не понимает, как Феми мог быть принципиально другим. На Айюлиной внешности он зациклился так же, как Питер и Сомто.

— Мухтар, на ее внешности все зацикливаются.

«Я-то нет», — беззвучно говорит Мухтар, и я смеюсь.

— Ты просто никогда ее не видел.

Дверь открывается, и я соскакиваю со стула. В палату заходит Тейд.

— Так и знал, что ты здесь. — Тейд смотрит на погруженного в кому Мухтара. — Ты сильно переживаешь за этого пациента?

— Его родные приходят к нему куда реже, чем раньше.

— Да, факт печальный. Наверное, такова жизнь. Говорят, он был профессором.

— Не «был».

— Что?

— Ты сказал «был». В прошедшем времени. А он не умер. То есть пока нет.

— Да, да, конечно, прости.

— Ты зачем-то меня искал?

— Я… я давно не общался с Айюлой, — говорит Тейд, и я снова сажусь на стул. — Я несколько раз звонил, а она не отвечает.

Признаюсь, мне немного неловко. Про Айюлу с Тейдом я Мухтару не рассказывала и сейчас остро чувствую его жалость. Я заливаюсь краской.

— Неотвеченные звонки для нее норма.

— Да, знаю, но тут другое. Мы с ней не общались уже две недели… Пожалуйста, поговори с ней! Спроси, что я сделал не так.

— Мне лучше не вмешиваться…

— Ну пожалуйста, ради меня! — Тейд садится на корточки, берет меня за руку и прижимает ладонь себе к сердцу. — Пожалуйста!

Нужно сказать «нет», но от тепла его рук кружится голова, и неожиданно для себя я киваю.

— Спасибо, я твой должник.

Тейд оставляет меня наедине с Мухтаром. Я, чувствуя себя полной идиоткой, вскоре убегаю.

Родные Феми отправили к нему в квартиру уборщицу — решили привести ее в порядок, чтобы выставить на продажу. Наверное, они хотят отпустить ситуацию и жить дальше. Но уборщица нашла за диваном окровавленную салфетку. Новость активно постят в снэпчате, чтобы люди поняли: Феми исчез не по собственной воле. Родные Феми снова ждут ответов на вопросы.

Айюла говорит, что могла сидеть на том диване. Могла положить салфетку, чтобы не испачкать его. Могла про ту салфетку забыть.

— Ладно, если спросят, скажу, что у меня кровь из носа потекла. — Айюла сидит у туалетного столика, перебирая дреды, а я стою у нее за спиной, нервно сжимая и разжимая кулаки.

— Айюла, если ты сядешь в тюрьму…

— В тюрьме сидят только виновные.

— Во-первых, это не так. Во-вторых, ты убила человека.

— Я защищалась, и судья поймет это, да? — Айюла наносит на щеки румяна.

Она живет в мире, где все происходит так, как угодно ей. Это непреложный закон, вроде закона всемирного тяготения.

Айюла продолжает накладывать макияж, а я выхожу на лестницу, сажусь на верхнюю ступеньку и прижимаю лоб к стене. В голове у меня трещат разряды молнии. Стена обычно прохладная, но день выдался жаркий, поэтому легче не становится.

Тревогами и страхами я привыкла делиться с Мухтаром, но он в больнице, а здесь мне довериться некому. В миллионный раз я представляю, что получится, если рассказать правду маме.

«Мама…»

«Хм?»

«Хочу поговорить с тобой об Айюле».

«Вы снова поругались?»

«Нет, мама. С Феми… э-э-э… случилось несчастье».

«Это с тем пропавшим пареньком?»

«Он не пропал, он погиб».

«Ой! Jésù ṣàánú fún wa!»

«Да… Ну… Дело в том… Убила его Айюла».

«Что с тобой такое?! Почему ты обвиняешь свою сестру?»

«Айюла позвонила мне… Я видела труп. Я видела кровь».

«Замолчи! Разве так можно шутить?!»

«Мам, я просто…»

«Я сказала, замолчи! Айюла — красавица с золотым характером… В этом дело? Ты из ревности говоришь такие чудовищные вещи?»

Нет, маму вовлекать бессмысленно. Она либо умрет от ужаса, либо напрочь отвергнет саму возможность подобного. Возможность подобного она отвергла бы, даже если бы ей самой пришлось избавляться от трупа. Мама отвергла бы, а потом обвинила бы меня, мол, я, как старшая, ответственна за Айюлу.

Так было всегда.

Айюла разобьет стакан — я получаю нагоняй за то, что ее напоила. Айюла провалит экзамен — я виновата в том, что не занималась с ней. Айюла возьмет яблоко и уйдет из магазина, не заплатив, — меня ругают за то, что сестренка осталась голодной.

Интересно, что случится, если Айюлу поймают? Если впервые в жизни ей придется ответить за свои поступки? Я представляю, как она хитрит и выкручивается, но ее признаю́т виновной. На миг такая мысль кажется забавной, даже привлекательной. А потом я решительно ее гоню. Айюла — моя сестра, я не хочу, чтобы она гнила в тюрьме. Тем более, зная ее, можно не сомневаться, что она убедит суд в своей невиновности. Ее действия были спровоцированы недопустимым поведением жертв, она поступила так, как в подобной ситуации поступил бы любой разумный, ослепительно красивый человек.

— Мадам!

Я поднимаю голову и вижу перед собой домработницу. Она протягивает мне стакан с водой. Я забираю его и подношу ко лбу. Стекло ледяное — я закрываю глаза и вздыхаю. Я благодарю домработницу, и она уходит так же беззвучно, как пришла.

В голове громко, бешено стучит. Я со стоном переворачиваюсь на другой бок — просыпаться совсем не хочется. Я лежу на кровати, полностью одетая. За окном темно, а стук не у меня в голове, он от двери доносится. Я сажусь, пытаясь справиться с эффектом анальгетика, который приняла, затем подхожу к двери и отпираю ее. В комнату влетает Айюла.

— Черт, черт, черт! Нас видели!

— Что?

— Смотри! — Айюла сует мне под нос свой телефон. Она включает видео в снэпчате — в кадре голова и плечи сестры Феми. Макияж безупречный, взгляд серьезный.

«Ребята, отозвался сосед Феми. Сначала он думал, что сведения у него неважные, и молчал, но вот услышал про кровь и решил нам всё рассказать. В ту ночь он видел, как из квартиры моего брата выходят две женщины. Две! Рассмотрел он их плохо, но почти уверен, что одна из них — Айюла, девица, которая встречалась с Феми. Айюла не говорила нам, что с ней была другая женщина… Зачем ей врать?»

По телу у меня бегут ледяные мурашки.

Айюла вдруг щелкает пальцами.

— Придумала!

— Что ты придумала?

— Мы скажем, что ты встречалась с ним у меня за спиной.

— Что?!

— Я вас застукала, порвала с ним, и мы с тобой ушли вместе. Я умолчала об этом, потому что нельзя говорить плохо о…

— Ушам своим не верю!

— Понимаю, это выставляет тебя в дурном свете, но такой вариант лучше того, другого.

Я качаю головой, возвращаю ей телефон и открываю дверь — уходи, мол.

— Ладно, ладно… А если сказать, что ты пришла, потому что он позвонил тебе и попросил выступить посредником? Я хотела порвать с ним, а он надеялся, что ты переубедишь меня.

— А если… Если сказать, что он хотел порвать с тобой и ты надеялась, что мне удастся его переубедить? Мол, признаваться в таком было неловко.

Айюла кусает губы.

— Думаешь, кто-то в это поверит?

— Уходи!

Оставшись одна, я меряю комнату шагами.

Родителям Феми хватит денег, чтобы стимулировать любопытство и профессионализм полиции. Теперь у их страхов и сомнений появился конкретный объект. Они захотят ответов на свои вопросы.

Впервые за свою сознательную жизнь я пожалела, что с нами нет его. Он нашел бы выход. Он контролировал бы ситуацию на каждом этапе. Он не позволил бы страшной ошибке дочери разрушить ему репутацию. Он давным-давно замял бы дело.

Да будь он жив, Айюла вряд ли вела бы себя так. Его наказание — единственное, чего она всегда боялась.

Я сажусь на кровать и вспоминаю события роковой ночи. Айюла и Феми из-за чего-то ссорятся. Нож у Айюлы с собой: она носит его, как другие девушки — тампоны. Она закалывает его, потом выходит из уборной, чтобы позвонить мне. Я приезжаю, мы выносим труп. На этом этапе нас и могли засечь. По-моему, с трупом нас никто не видел, но стопроцентной уверенности нет.

В комнате у меня идеальный порядок. На письменном столе ноутбук, зарядка аккуратно свернута и перехвачена кабельным ремешком. Кресло повернуто к кровати, в нем пусто, в отличие от Айюлиного, заваленного выкройками и разноцветными лоскутками. Постельные принадлежности убраны, кровать заправлена. Стенной шкаф закрыт, одежда в нем сложена, развешана на плечики, рассортирована по цветам. А вот в уборной можно и лишний раз чистоту навести. Туда я и направляюсь, засучив рукава. В шкафчике над раковиной все необходимое для борьбы с грязью и инфекцией: перчатки, дезинфицирующие салфетки, дезинфицирующий спрей, губки, очиститель для унитаза, универсальный очиститель, многофункциональный очиститель, ерш для унитаза с подставкой, мешки для мусора, поглощающие неприятные запахи. Я натягиваю перчатки и беру многофункциональный очиститель. Мне нужно подумать.

Полицейских отправляют побеседовать с Айюлой. Видимо, семья Феми на деньги не скупится. Полицейские приезжают к нам домой, и мама велит мне принести угощение.

Через несколько минут мы втроем (Айюла, мама и я) сидим за столом вместе с двумя полицейскими. Гости пьют колу, едят кекс, сыплют крошками и вопросами. Полицейский помоложе ест так, словно долго голодал, хотя стул под ним едва не трещит.

— Так он пригласил вас к себе?

— Да.

— А потом приехала ваша сестра?

— Угу.

— Да или нет, мэм?

— Да.

Я просила Айюлу отвечать коротко, по сути, поменьше врать и не отводить глаза.

Когда Айюла сообщила, что к нам едет полиция, я затолкнула ее в отцовский кабинет.

Без книг и сувениров кабинет превратился в душную комнату, в которой остались только стол, кресло и ковер. Там царил мрак, поэтому я раздвинула шторы — яркое солнце озарило пылинки, танцующие в воздухе.

— Зачем ты привела меня сюда?

— Нужно поговорить.

— Зачем?

В кабинете ей отвлечься не на что: нет ни кровати, чтобы прилечь, ни телевизора, чтобы посмотреть, ни лоскутков, чтобы вертеть в руках.

— Садись!

Айюла насупилась, но села в кресло.

— Когда ты в последний раз видела Феми?

— Что?! Ты же знаешь, когда…

— Айюла, нужно быть готовой к таким вопросам.

Она вытаращила глаза, потом улыбнулась и откинулась на спинку кресла.

— Прямо сиди. Слишком расслабленной ты казаться не должна. На допросах даже невиновные не расслабляются. Зачем ты его убила?

Айюла перестала улыбаться.

— Они правда об этом спросят?

— Возможно, они попробуют тебя подловить.

— Я не убивала его, — ответила Айюла, глядя мне прямо в глаза.

Да, теперь понимаю, что зря учила ее не отводить глаза. Айюла и без меня профессионал.

Молодой полицейский краснеет.

— Мадам, как долго вы встречались?

— Месяц.

— Не очень долго.

Айюла молчит, и меня наполняет гордость.

— Он хотел расстаться с вами?

— Угу.

— Он. Хотел. Расстаться. С вами? Или наоборот?

Может, Айюла права? Может, ослепленная злостью, я недооценила маловероятность того, что мужчина захочет с ней расстаться? Даже сейчас Айюла затмевает нас всех. Одета она просто — в серую блузку и темно-синие брюки, из косметики только карандаш для бровей, украшений нет, но так Айюла выглядит моложе и свежее. Изредка улыбаясь полицейским, она показывает глубокие ямочки.

Я прочищаю горло в надежде, что Айюла поймет намек.

— Какая разница, кто хотел закончить отношения?

— Мадам, если идея была ваша, мы должны об этом знать.

Айюла вздыхает и заламывает руки.

— Феми мне нравился, но я люблю немного другой тип…

Моя сестра выбрала не ту профессию. Ей нужно было пойти в актрисы и играть невинных девушек.

— А какой тип вы любите? — спрашивает молодой полицейский.

— Ваша сестра приехала, чтобы выступить посредником? — спешно добавляет его старший коллега.

— Да. Она приехала помочь.

— И у нее получилось?

— Что получилось?

— Помочь? Вы с ним помирились?

— Нет. Наши отношения закончились.

— Значит, вы ушли вместе с сестрой, а он остался в квартире?

— Угу.

— Да или нет?

— Она уже ответила вам! — рявкает мама. Еще немного, и у меня снова заболит голова. Изображать агрессивную мать-медведицу сейчас не время. До сих пор мама сдерживалась, а теперь пыжится. Понятно, все происходящее кажется ей абсурдом. Айюла легонько хлопает ее по руке.

— Мама, ничего страшного, они просто выполняют свою работу. Мой ответ «да».

— Спасибо, мадам. Чем он занимался, когда вы уходили?

Айюла кусает губы, смотрит вверх, потом направо.

— Он проводил нас до двери и закрыл ее.

— Он был зол?

— Нет, он смирился.

— Смирился?

Айюла вздыхает — получается идеальное сочетание усталости и грусти — и накручивает на палец длинную прядь.

— Смирился, значит, согласился с тем, что у нас с ним ничего не получится.

— Мисс Кореде, вы согласны с таким мнением? Мистер Дюран смирился с таким исходом?

Вспоминается тело, полулежащее-полусидящее у стены ванной. Вспоминается кровь. Вряд ли Феми успел осмыслить такой исход и уж тем более принять его.

— По-моему, он расстроился. Но переубедить ее у него шансов не было.

— Потом вы обе поехали домой?

— Да.

— На одной машине?

— Да.

— На машине мисс Кореде?

Я вонзаю ногти себе в бедро. С чего они вдруг заинтересовались моей машиной? Что могли заподозрить? Кто-то видел, как мы выносим труп? Я стараюсь незаметно замедлить дыхание. Нет, никто нас не видел. Засеки нас кто-нибудь с подозрительным свертком, мы отвечали бы на вопросы не в своей уютной гостиной. Эти люди не подозревают нас. Им, вероятно, просто заплатили за беседу с нами.

— Да.

— Мисс Айюла, а как вы приехали к мистеру Дюрану?

— Я не люблю водить машину, поэтому взяла такси.

Полицейские кивают.

— Мисс Кореде, вы позволите взглянуть на вашу машину?

— Зачем? — осведомляется мама. Впору умиляться тем, что она и меня защищает, а я вместо этого злюсь из-за того, что она ничего не знает и не подозревает. Почему у нее руки чистые, а я пачкаюсь все сильнее и сильнее?

— Мы просто хотим убедиться, что ничего не упустили.

— За что нам все это? Мои девочки ничего плохого не сделали! — Искреннюю, но ошибочную адвокатскую речь мама произносит поднявшись.

Старший полицейский хмурится и встает, скрипя стулом по мраморному полу, потом толкает младшего коллегу, пошли, мол. Мне, пожалуй, вмешиваться не стоит. Разве невиновным не дóлжно негодовать?

— Мадам, мы быстренько посмотрим, и все…

— Мы и так были достаточно любезны. Пожалуйста, покиньте наш дом.

— Мадам, если потребуется, мы вернемся с нужными документами.

Я хочу вмешаться, но слова застревают в горле. Скованная, почти парализованная, я могу думать лишь о крови, которая была в багажнике.

— Я попросила покинуть наш дом, — с нажимом говорит мама и направляется к двери. Полицейским остается только за ней следовать. Они коротко кивают Айюле и уходят. Мама захлопывает за ними дверь.

— Что только не услышишь от этих недоумков!

Мы с Айюлой не отвечаем. Мы обе заново оцениваем имеющиеся у нас варианты.

На следующий день полицейские возвращаются и забирают мой серебристый «форд фокус». Мы втроем стоим на крыльце и смотрим, как они на ней уезжают. Мою машину отгоняют на территорию участка в районе, где я почти не бываю. Ее тщательно осмотрят на предмет улик, свидетельствующих об участии в преступлении, которое я не совершала, в то время как Айюлина «фиеста» спокойненько стоит у дома. Мой взгляд останавливается на белом хэтчбеке: «фиеста» сияет, как подобает свежепомытой машине. Ее кровью не осквернили.

Я поворачиваюсь к Айюле.

— На работу я поеду на твоей машине.

Она в ответ хмурится.

— А если мне понадобится поехать куда-нибудь днем?

— «Убер» вызовешь.

— Кореде, может, мою машину возьмешь? — осторожно предлагает мама.

— На механику садиться не хочется. Я на Айюлиной поеду. — Я возвращаюсь в дом и поднимаюсь к себе в комнату, не дав им шанса ответить. Ладони у меня холодные, и я тру их о джинсы.

Машину я выдраила до блеска и треска. Кровь полицейские найдут, только если у них во время обыска начнется кровотечение. В дверь стучат, ко мне в комнату заходит Айюла. Я не обращаю на нее внимания — беру метлу и подметаю пол.

— Злишься на меня?

— Нет.

— А изображаешь злость здорово. Я чуть тебе не поверила.

— Просто не хочу остаться безлошадной.

— Это я виновата.

— Нет, виноват Феми. Это он перепачкал мне багажник кровью.

Айюла вздыхает и усаживается на кровать, игнорируя мою неприветливость.

— Слушай, не одной тебе плохо. Ты ведешь себя так, будто осталась с проблемой наедине, но я тоже переживаю.

— Неужели? Разве не ты на днях пела I Believe I Can Fly?

— Просто песня хорошая, — пожимает плечами Айюла.

Только бы не закричать! С каждым днем Айюла все больше напоминает мне его. Он мог совершить гадость, а через секунду изображать образцового гражданина как ни в чем не бывало. Это что, через гены передается? Но ведь его гены и у меня; у нас с ней гены одинаковые.

Мы с Айюлой нарядились в асо эби. На такие мероприятия принято надевать наряды из анкары[18] в одном стиле. Цветовую гамму выбрала Айюла, у нас это глубокий бордовый. Он бордовый ненавидел, значит, выбор идеальный. Айюла и фасоны обоих платьев придумала: у меня платье-русалка, обыгрывающее высокий рост, у нее — супероблегающее. Мы обе в солнечных очках, чтобы спрятать сухие глаза.

Мама в церкви сгибается пополам и рыдает. Она всхлипывает так громко и отчаянно, что тело сотрясается. Интересно, о чем она думает, чтобы вызвать такие слезы? О собственной немощи? Об Айюлиной смерти? Или она просто вспоминает, что он творил с ней и с нами?

Я обвожу взглядом проходы между рядами и замечаю Тейда, ищущего, где бы сесть.

— Ты пригласила его? — шиплю я.

— Я просто рассказала о поминках. Он сам себя пригласил.

— Черт!

— А что не так? Ты же велела быть с ним милой.

— Я велела тебе разобраться с проблемами, а не впутывать в них Тейда. — Мама щиплет меня, и я прикусываю язык, но меня колотит. Кто-то кладет мне руку на плечо, решив, что я не справляюсь с эмоциями. Увы, я не такая, как думают гости.

— Давайте закроем глаза и вспомним этого человека, ибо годы, проведенные с ним, были даром Господним! — низким торжественным голосом произносит священник. Легко ему говорить такие вещи, он этого человека не знал. Никто не знал его по-настоящему.

Я закрываю глаза и шепчу слова благодарности силам, которые удерживают в плену его душу. Айюла нащупывает мою ладонь, и да, я беру ее за руку.

После службы гости подходят выразить нам соболезнования и пожелать удачи. Какая-то женщина сжимает меня в объятиях и долго не отпускает.

— Ваш отец был прекрасным человеком, — шепчет она. — Он всегда звонил, справлялся обо мне, помогал платить за учебу…

Так и подмывает сообщить ей, что подруги у него были во всех университетах Лагоса. Мы давно со счета сбились. Однажды он сказал мне, что перед закланием корову нужно кормить, — это и было его жизненным кредо.

— Да, он многим за учебу платил, — говорю я вслух. Для мужчины с деньгами студентки — как планктон для кита. Женщина улыбается, благодарит меня и уходит.

Прием проходит традиционно: пару знакомых нам людей сопровождает целая толпа незнакомых, которым мы все равно улыбаемся. Улучив минутку, я снова звоню в участок и спрашиваю, когда мне вернут машину. От меня снова отмахиваются. Все, что можно, они наверняка уже нашли, но мужчина на другом конце провода мою логику не ценит.

По возвращении я застаю тетю Тайво на танцполе. Она делом доказывает, что отлично разбирается в современных танцах под современные хиты. Айюла сидит в окружении трех парней, борющихся за ее внимание. Тейд уже уехал, и эти парни надеются заменить его окончательно и бесповоротно. Тейд пытался ее поддержать, как и следует мужчине, но Айюла слишком занята — порхает туда-сюда, упивается всеобщим вниманием. Будь он моим, я ни на шаг бы от него не отходила. Я отвожу взгляд от Айюлы и потягиваю свой «Чапман»[19].

— Айюла, к вам гость.

Айюла сидит у меня в комнате с ноутбуком на коленях и смотрит фильм. Она вполне могла бы смотреть его у себя в комнате, но вечно пробирается ко мне. Она поднимает голову и смотрит на домработницу. Я резко сажусь. Это наверняка полиция. У меня аж руки холодеют.

— Кто это?

— Не знаю, мадам.

Поднимаясь с кровати, Айюла бросает на меня встревоженный взгляд. Я выхожу из комнаты следом за ней. В гостиной на диване сидит джентльмен. Со своего места я вижу, что это не полицейский и не Тейд. В руках у мужчины букет роз.

— Гбойега! — Айюла бросается вниз по лестнице. Мужчина ловит ее одной рукой и кружит. Они целуются.

Гбойега — высокий бородач с большим животом. У него круглое лицо, маленькие пронзительные глазки, а жизненного опыта как минимум на пятнадцать лет больше, чем у Айюлы. Если бы прищурилась, я, наверное, рассмотрела бы его привлекательность, а так в глаза бросаются часы «Булгари» и туфли «Феррагамо». Гбойега смотрит на меня.

— Здравствуйте!

— Гбойега, это Кореде, моя старшая сестра.

— Рад познакомиться с тобой, Кореде. Айюла рассказывала, как ты о ней заботишься.

— Ну вот, я в невыгодном положении. Про вас мне Айюла ничего не рассказывала.

Айюла смеется, словно услышала шутку, потом просто отмахивается.

— Что же ты не позвонил, Гбойе?

— Ты ведь любишь сюрпризы, а я только что приехал в город. — Он наклоняется и снова целует Айюлу. Надеюсь, меня не вырвет. Потом он протягивает ей розы — Айюла выдает приличествующие охи и ахи, а ведь эти розы — бледная копия тех, что присылал Тейд. — Позволь пригласить тебя на свидание!

— Хорошо, я только переоденусь. Кореде, ты ведь составишь Гбойе компанию?

Не успеваю я сказать «нет», как Айюла уносится вверх по лестнице. Однако я решаю проигнорировать просьбу и поднимаюсь за ней.

— Так ты медсестра? — спрашивает мне вслед Гбойега. Я останавливаюсь и вздыхаю.

— А вы женаты, — говорю я в ответ.

— Что?

— На безымянном пальце у вас светлый след от кольца.

Гбойега качает головой и улыбается.

— Айюла в курсе.

— Да, да, конечно.

— Она не безразлична мне. Я хочу, чтобы у нее было все самое лучшее, — заявляет он. — Это я дал Айюле денег на раскрутку ее фэшн-бизнеса и оплатил ей курсы.

Вот так новость! Айюла-то утверждала, что оплатила курсы сама на доходы от своих ютьюб-роликов. Она даже посмела упрекать меня в отсутствии деловой хватки. Чем дольше он говорит, тем сильнее убеждаюсь, что я maga — идиотка, о которую вытирают ноги. Проблема не в Гбойеге, он лишь очередной человек, взятый Айюлой в оборот. Да его жалеть впору! Хочется сказать, что у нас с ним много общего, только он кичится тем, что помогает Айюле, а я уже ненавижу то, что для нее сделала. Из солидарности и желания заткнуть ему рот я предлагаю Гбойеге кекс.

— Да, кекс попробую с удовольствием. А чай нальешь?

Я киваю, а когда прохожу мимо, Гбойега подмигивает.

— Кореде, стой! — окликает он. — Не плюй мне в чай, ладно?

Я даю необходимые указания домработнице, пересекаю кухню и поднимаюсь по черной лестнице, чтобы устроить Айюле допрос. Она подводит карандашом нижние веки.

— Какого черта он здесь делает?

— Вот почему я не рассказывала тебе о нем. Ты категорична и нетерпима.

— Серьезно? Он утверждает, что оплатил тебе курсы. А ты говорила, что сама нашла деньги.

— Я нашла спонсора. Разницы никакой.

— А как же… А как же Тейд?

— Меньше знает, крепче спит. Тем более кто упрекнет меня в желании немного развлечься? Тейд порой жуткий зануда, а еще он приставучий. Я от него устала, отдохнуть хочу!

— Да что с тобой такое? Когда все это прекратится?!

— Что прекратится?

— Айюла, пусть этот тип уйдет, не то, клянусь, я…

— Не то ты что? — Айюла смотрит на меня, подняв подбородок.

Я не делаю ничего, а ведь так хочется пригрозить, что если она меня не послушает, то в кои-то веки сама ответит за свои поступки. Хочется орать и визжать, но это то же самое, что орать и визжать на стену. Взбешенная, я ухожу к себе в комнату. Тридцать минут спустя Айюла уезжает с Гбойегой.

Она не возвращается до часа ночи.

Я не сплю до часа ночи.

Он часто возвращался домой поздно. Ту ночь я запомнила, потому что он явился не один, а со светлокожей девицей под руку. Мы вышли из моей комнаты, услышав мамины крики. Они стояли на лестнице. Мама была в сорочке и в пеньюаре, которые обычно надевала перед сном.

Мама никогда не повышала на него голос, а тут вопила как резаная. Сетку и заколки она сняла и дикой гривой распущенных волос еще больше напоминала сумасшедшую. Мама была Медузой Горгоной, они — каменными статуями. Мама попыталась вырвать девицу из его объятий.

— Ẹ gbà mí o! Ṣ’o fẹ́ b’alé mi jẹ́? Ṣ’o fẹ́ yí mi lọ́rí ni? Olúwa k’ọjú sí mi![20]

Мама кричала не на своего мужа — ее бесила незваная гостья. Помню, я шикнула на маму, хотя в глазах у меня стояли слезы. Помню, я подумала, что она выглядит очень глупо: рвет и мечет, а он возвышается над ней с совершенно невозмутимым видом.

Он взглянул на маму с полным безразличием.

— Если не замолчишь, я с тобой разберусь, — твердо пообещал он. Айюла, стоящая рядом со мной, затаила дыхание. Пустыми угрозами он не разбрасывался. Но мама в тот момент ни о чем не думала. Она сцепилась с женщиной, которая тогда мне казалась взрослой. Сейчас я понимаю, что той девице было не больше двадцати. Сейчас я понимаю, что мама прекрасно знала о его аморальных поступках, но то, что они докатились до нашего дома, стерпеть уже не могла.

— Пусть она отвяжется! — завопила девица, пытаясь высвободить руку из маминых тисков.

Секунду спустя он схватил маму за волосы, оторвал от пола и швырнул на стену. Потом ударил ее по лицу. Айюла захныкала и вцепилась в меня. Девица засмеялась.

— Видишь, мой бойфренд не даст меня в обиду!

Мама сползла по стене на пол. Они перешагнули через нее и направились к нему в комнату. Мы дождались, когда опасность минует, и побежали ей на помощь. Мама была безутешна. Она хотела остаться на лестнице и рыдать. Она выла. Мне пришлось ее расталкивать.

— Мам, пожалуйста, пойдем наверх!

Той ночью мы втроем спали у меня в комнате.

Наутро мы сидели за столом и завтракали. Все ели молча, за исключением отца, который громко разглагольствовал о предстоящем рабочем дне и хвалил свою «идеальную жену» за прекрасный завтрак. Нет, он не подхалимничал, он просто посчитал, что инцидент исчерпан.

Вскоре после этого мама подсела на золпидем.

Я разглядываю фотографию Гбойеги в профиле на фейсбуке. На меня смотрит его молодая стройная ипостась. Я пролистываю фото, пока успокаиваясь тем, что поняла, какой он.

Итак, у Гбойеги одна стильная жена и трое высоких сыновей: двое старших учатся в Англии, младший — пока здесь, в средней школе. Живут они в таунхаусе на Банановом острове, то есть в одном из самых дорогих районов Лагоса. Работает Гбойега в нефтегазовой отрасли. Фото у него в профиле в основном с отдыха во Франции, в Америке, в Дубае и так далее. В общем, эта семья — типичнейшие представители верхушки среднего класса Нигерии.

Жизнь у Гбойеги настолько пресная, шаблонно-протокольная, что я понимаю, почему Айюла заинтриговала его недосягаемостью и непредсказуемостью. В подписях к фоткам Гбойега без устали трындит о том, какая прекрасная у него жена, о том, как ему с ней повезло. Интересно, чудесная жена в курсе, что он бегает за другими женщинами? Она и сама вполне красива. Троих детей родила, молодость позади, а фигура подтянутая. Умело наложенный макияж и наряды обыгрывают ее внешние данные и отдают должное деньгам, потраченным на ее содержание.

Добрых полдня я безостановочно звоню Айюле, пытаясь выяснить, где ее черти носят. Из дома она ушла рано утром, сообщив маме, что отправляется в поездку. Меня Айюла известить не потрудилась. Добрых полдня мне безостановочно звонит Тейд, а я не отвечаю. Что мне ему сказать? Я понятия не имею, ни где Айюла, ни чем занята. Сестренка отмалчивается, пока я ей не понадоблюсь. Домработница приносит мне стакан холодного сока, и я продолжаю исследования. На улице пекло, и я прячусь в прохладе дома.

На фейсбуке жена Гбойеги не появляется, зато я нахожу ее в инстаграме. Бесконечные посты о муже и детях разбавлены лишь фотографиями еды и ее мнением о режиме президента Бухари[21]. Сегодня она выложила старое фото, на котором они с мужем в день свадьбы. Она смотрит в объектив и смеется, а он с любовью смотрит на нее. Под фотографией подпись:

Полицейские возвращают мне машину — подгоняют ее к больнице. В черной форме и ружьях ни намека на деликатность. Я ногтями впиваюсь себе в ладони.

— Нельзя было к дому подогнать? — шиплю я и краем глаза подмечаю, что Чичи придвигается ближе.

— Скажите спасибо, что мы вообще ее возвращаем. — Полицейский протягивает мне расписку. На рваной бумажке номер моей машины, дата ее возврата и сумма пять тысяч найр.

— За что это?

— За расходы по логистике и транспортировке, — отвечает полицейский. Это тот моложавый, приезжавший к нам домой. При Айюле он мямлил и запинался, а сейчас держится куда увереннее. Чувствую, он готов к тому, что я закачу скандал. Он начеку и при оружии. На миг я жалею, что Айюла не рядом.

— За что, простите?

Чичи подошла почти вплотную. Затягивать разговор нельзя. Я вдруг понимаю, что именно поэтому машину подогнали к больнице. Дома я была бы хозяйкой положения, а здесь я у них во власти.

— За это самое. Стоимость транспортировки вашей машины в участок и из участка составляет пять тысяч найр.

Я кусаю губу. Злить полицейских не в моих интересах, пусть уезжают, пока не привлекли еще больше внимания. Стоящие по обе стороны больничных дверей дружно пялятся на меня, на мою машину и на этих двух умников.

Машина грязная, в пыли. На заднем сиденье пустой контейнер для еды. Представляю, на что похож багажник… Они всю машину мне грязными руками залапали, память об этом не сотрешь, сколько ни мой.

Поделать ничего нельзя. Я достаю из кармана деньги и отсчитываю пять тысяч найр.

— Вы что-нибудь нашли?

— Нет, — признает старший полицейский. — Машина чистая.

Я знала, что машина чистая, знала, что отдраила ее на совесть, но чуть не рыдаю, услышав об этом от полицейских. Какое облегчение!

— Доброе утро! — приветствует полицейских Чичи. Почему она до сих пор здесь? Ее смена закончилась тридцать минут назад. На радушное приветствие Чичи полицейские отвечают столь же душевным. — Вы такие молодцы, — нахваливает она, — машину моей коллеге сюда пригнали!

— Да, а ведь мы люди занятые, — многозначительно говорит молодой полицейский. Он стоит, облокотившись на мою машину, и прижимает жирную ладонь к капоту.

— Молодцы, молодцы, спасибо вам! А то ведь она у сестренки машину одалживала.

Я протягиваю деньги, мне протягивают ключи. Чичи делает вид, что обмен не видела.

— Да, спасибо вам большое. — Говорить так противно. Улыбаться противно. — Я понимаю, что вы оба очень заняты. Не смею более задерживать.

Полицейские что-то ворчат и удаляются. Они, наверное, патрульных на мотоциклах остановят, чтобы в участок вернуться. Чичи, стоящую рядом со мной, буквально распирает от любопытства.

— Вот тебе и на! Что случилось?

— Что с чем случилось? — Я направляюсь к дверям больницы, Чичи — следом.

— Зачем они машину у тебя забирали? Я видела, что ты не на своей тачке, но решила, что она в автосервисе или что-то вроде того. Я подумать не могла, что она у полиции! — Слово «полиция» Чичи старается произнести шепотом, но ничего не выходит.

В здание больницы мы заходим вместе с миссис Ротину. Тейда еще нет, так что ей придется подождать. Чичи хватает меня за руку и тащит в рентген-кабинет.

— Так что случилось?

— Ничего. Я попала в небольшую аварию. Полиция осматривала машину для страховщиков.

— И для этого они отогнали ее к участку?

— Ну, знаешь ведь, какие у нас полицейские. Добросовестность во всем.

Тейд выглядит ужасно. Небритый, рубашка мятая, галстук повязан криво. В последнее время он не поет и даже не насвистывает. Такова сила Айюлы: при виде страданий Тейда невольно испытываешь благоговейный трепет.

— У нее есть другой, — объявляет он.

— Другой?! — Я переигрываю, и голос звучит пискляво. Не то чтобы Тейд это замечает. Голова низко опущена, он даже не сидит, а нависает над столом, крепко его обхватив. Я вижу, как сжимаются и разжимаются его кулаки, как переплетаются пальцы, как дрожит тело.

Я бросаю на стол папку, которую принесла для Тейда, и тянусь к нему. Рубашка у него белая. Не белоснежная, как моя форма или как, наверное, были рубашки у Феми, а белая, как у замотанного холостяка. Если бы Тейд позволил, я как следует отбелила бы ему рубашки. Я кладу руку ему на спину и легонько ее растираю. Его это успокаивает? Наконец Тейд вздыхает.

— Кореде, с тобой так легко разговаривать.

Я чувствую аромат его парфюма, смешанный с запахом его пота. Уличная жара проникает в кабинет и губит созданную кондиционером прохладу.

— Мне нравится с тобой разговаривать, — шепчу я. Тейд поднимает голову и смотрит на меня. Он буквально в паре шагов. Достаточно близко, чтобы поцеловать. Губы у него такие же мягкие, как кажутся? Тейд нежно улыбается, и я улыбаюсь в ответ.

— Мне тоже нравится с тобой разговаривать. Вот бы…

— Что?

Неужели он начинает понимать, что Айюла не для него?

Тейд снова опускает взгляд, и я не выдерживаю.

— Без нее тебе будет лучше, — тихо говорю я и чувствую, как Тейд напрягается.

— Что?! — Голос он не повысил, но теперь в нем звучит нечто, чего прежде не было. Неужели раздражение? — Почему ты так говоришь про свою сестру?

— Тейд, Айюла далеко не…

Тейд стряхивает мою ладонь со спины, резко встает и отшатывается от стола и от меня.

— Ты Айюлина сестра, значит, должна быть на ее стороне.

— Я всегда на ее стороне, вот только… сторон у нее много. И не все такие привлекательные, как та, которую видишь ты.

— И это значит, ты на ее стороне? Айюла говорила, что ты относишься к ней как к чудовищу, а я не верил.

Слова Тейда пронизывают стрелами… Тейд был моим другом. Моим! Он искал моего совета, моего общества. А теперь он смотрит на меня как на чужую, и я его за это ненавижу. Айюла повела себя так, как обычно ведет себя с мужчинами, а чем оправдать его? Я обхватываю себя руками и отворачиваюсь, чтобы он не видел, как у меня дрожат губы.

— Получается, теперь ты ей веришь?

— Она наверняка благодарна, что хоть кто-то ей верит. Неудивительно, что она всегда ищет внимания… мужчин. — Тейду больно произносить последнее слово, больно представлять Айюлу в объятиях другого.

Не в силах сдержаться, я смеюсь. Айюла победила окончательно и бесповоротно. Она улетела в Дубай с Гбойегой (свежую новость я узнала из эсэмэс), разбила Тейду сердце, а стервой оказываюсь я.

Айюла наверняка умолчала о том, что сыграла ключевую роль в гибели как минимум троих мужчин. Я делаю глубокий вдох, чтобы не наговорить того, о чем потом пожалею. Айюла — бесцеремонная, безрассудная эгоистка, но ее благополучие всегда было и остается моей ответственностью.

Краем глаза я замечаю, что листочки из папки лежат криво. Их наверняка толкнул Тейд, когда вскочил из-за стола. Я пальчиком придвигаю их к себе, поднимаю и стучу ими по столу, чтоб выровнять. Что толку говорить правду? Тейд не хочет ее слышать, не хочет верить ни одному моему слову. Он хочет только ее.

— Айюле нужна твоя поддержка и любовь. Тогда она остепенится.

Ну почему он не замолчит? Папка дрожит у меня в руке, чувствуется приближение мигрени. Тейд неодобрительно качает головой.

— Ты ее старшая сестра. Ты должна любить и поддерживать Айюлу. А я видел лишь, как ты ее отталкиваешь.

Это из-за тебя… Вслух я не говорю ничего. Желание защищаться отпало.

Тейд всегда любил читать мораль? Я бросаю папку на стол и чуть ли не бегу к двери. Когда поворачиваю ручку, он, кажется, окликает меня, но стук в висках заглушает его голос.

Мухтар спокойно спит, дожидаясь меня. Я проскальзываю к нему в палату и закрываю дверь.

— Это потому, что она красивая. В этом дело. Остальное их не волнует. Ей все само в руки идет, — сетую я, пользуясь вниманием Мухтара. — Представляешь, он заявил, что я не люблю ее и не поддерживаю. Она навела его на такую мысль. Она ему так сказала. После всего… — Я осекаюсь, не в силах закончить фразу.

Тишину нарушает только ритмичный писк кардиомонитора. Я делаю несколько вдохов, чтобы успокоиться, и смотрю на его карту. Скоро у Мухтара очередной сеанс физиотерапии. Раз уж я здесь, почему бы не заняться с ним гимнастикой?

Тело у Мухтара податливое — я поворачиваю ему руки-ноги и так, и эдак. Перед мысленным взором снова и снова проигрывается сцена в кабинете Тейда с акцентом то на один эпизод, то на другой.

Любовь не сорная трава.

Не прорастет, где вздумает, она…

Стихи Феми вспоминаются сами собой. Интересно, как бы он оценил нынешнюю ситуацию? Вряд ли он долго встречался с Айюлой. В проницательности ему не откажешь — со временем он бы ее раскусил.

В животе урчит. Душа у меня истерзана, но плоть требует еды. Мы с Мухтаром делаем последнее вращение ногами, я поправляю ему постель и выхожу из палаты. Мохаммед моет пол в коридоре, напевая себе под нос. Вода в ведре желтая.

— Мохаммед, смени воду! — резко велю я.

Услышав мой голос, он замирает.

— Да, мэм.

— Как съездила?

— Хорошо. Только… Гбойега умер.

Стакан с соком, который я пила, выскальзывает из рук и разбивается о пол кухни. Айюла стоит в дверях. Домой она вернулась лишь десять минут назад, а мой мир уже переворачивается вверх дном.

— Он… умер?

— Да. Пищевое отравление, — отвечает Айюла, встряхивая дреды. Она собрала их иначе и украсила кончики бусинами. Теперь при каждом движении бусины соударяются и гремят. На запястьях у нее крупные золотые браслеты. Отравления не в ее стиле, и мне хочется верить, что это совпадение. — Я вызвала полицию. Они сообщили его семье.

Я опускаюсь на корточки, собираю крупные осколки и вспоминаю улыбающуюся жену Гбойеги в инстаграме. Хватит ли ей хладнокровия запросить аутопсию?

— Мы с ним были в номере, и он вдруг начал потеть и хвататься за горло. Потом изо рта у него повалила пена. Зрелище жуткое! — У Айюлы горят глаза: для нее это увлекательная история. Разговаривать с ней не хочется, но она, похоже, твердо решила поделиться подробностями.

— Ты пыталась ему помочь?

Теперь вспоминается, как мы с ней стояли над умирающим отцом и смотрели на него. Нет, Айюла не пыталась помочь Гбойеге. Она стояла и смотрела. Может, она и не отравила его, но потом точно стояла в сторонке, не вмешиваясь в естественный ход событий.

— Да, конечно. Я вызвала неотложку, но они не успели приехать.

Взгляд падает на бриллиантовый гребень у Айюлы в волосах. Поездка ей на пользу: Айюла с головы до ног в дизайнерских вещах и заметно посвежела на дубайском воздухе. На деньги Гбойега явно не скупился.

— Очень жаль. — Напрасно я ищу у себя в душе что-то кроме жалости к этому умершему «семьянину». Если честно, даже с жалостью туго. С Феми я никогда не встречалась, но его гибель подействовала на меня сильнее, чем смерть Гбойеги.

— Да, мне будет его не хватать, — рассеянно говорит Айюла. — Погоди, я кое-что тебе привезла.

Она начинает рыться в сумочке, но тут звонят в дверь. Айюла выжидающе смотрит в сторону прихожей и ухмыляется. Это ведь точно не… Ну, жизнь продолжается. Заходит Тейд, и Айюла бросается ему на шею. Тейд крепко обнимает ее, зарывается лицом ей в волосы.

— Ах ты, шалунья! — восклицает Тейд, и они целуются. Страстно.

Я ретируюсь, не дав Тейду сообразить, что рядом третий лишний. Обмениваться с ним пустыми фразами не хочется. Я запираюсь у себя в комнате, по-турецки сажусь на кровать и смотрю в потолок. Через какое-то время в дверь стучат.

— Мадам, вы спуститесь на ужин? — спрашивает домработница, перекатываясь с носка на пятку.

— Кто сейчас за столом?

— Ваша мама, мадам Айюла и мистер Тейд.

— А кто за мной послал?

— Я сама пришла, мадам.

Никто обо мне, конечно, не вспомнит. Мама с Айюлой наверняка упиваются вниманием Тейда, а Тейд… Какая разница, чем занят он? Я улыбаюсь единственному человеку, которого волнует, останусь я голодной или нет. Из-за ее узкой спины доносятся взрывы смеха.

— Спасибо, но есть мне не хочется.

Домработница закрывает за собой дверь, отгораживая меня от чужого веселья.

По крайней мере, какое-то время Айюла не посягнет на мое личное пространство. Я не упускаю возможности прогуглить Гбойегу и, вполне предсказуемо, нахожу статью о его трагической гибели.

НИГЕРИЕЦ ПОГИБ ВО ВРЕМЯ КОМАНДИРОВКИ В ДУБАЙ

Нигерийский бизнесмен умер в Дубае от передозировки наркотиков.

МИД официально подтвердил, что Гбойега Теджудуми, остановившийся в известном отеле «Роял резорт», скончался у себя в номере в результате несчастного случая.

Вопреки всем усилиям, медики из бригады неотложной помощи констатировали смерть на месте происшествия.

По сообщению полиции, мистер Теджудуми находился в номере один…

Интересно, как Айюла убедила полицию не упоминать ее имя в новостях? Интересно, много ли общего у пищевого отравления и передозировки наркотиков? Интересно, каковы шансы, что гибель в присутствии серийного убийцы произошла случайно?

Или вопрос, скорее, в том, насколько я уверена, что Айюла использует только нож.

Я открываю другие статьи о гибели Гбойеги, читаю другую ложь. Айюла убивает, только если ее спровоцируют. Но если гибель Гбойеги — ее рук дело, то зачем ей так поступать? Гбойега же с ума по ней сходил! Он, конечно, был обманщиком, но в остальном казался вполне безобидным.

Я представляю, как Тейд на первом этаже улыбается Айюле своей фирменной улыбкой и смотрит на нее так, будто она воды́ не замутит. Заглядывать ему в глаза без надежды на ответный взгляд я не смогу. Но разве я не сделала все, что могла, чтобы разлучить их? Насмешка и осуждение — вот что я получила за свои труды.

Я выключаю ноутбук.

Я записываю имя Гбойеги себе в блокнот.

По семейной легенде впервые увидев Айюлу, я приняла ее за куклу. Мама укачивала ее, и я, встав на цыпочки, потянула мамину руку вниз, чтобы лучше рассмотреть. Крохотная Айюла даже у мамы на руках все место не занимала. Помню закрытые глазки на пол-лица, носик пуговкой и губки, которые она постоянно поджимала. Я потрогала ее кудрявые волосики: они были такими мягкими…

— Она моя?

Мама затряслась от смеха. Айюла проснулась и загулила. От удивления я отшатнулась и упала на спину.

— Мама, она заговорила! Кукла заговорила!

— Это не кукла, Кореде. Это твоя сестренка. Ты теперь старшая сестра, Кореде. Старшие сестры приглядывают за младшими.

Сегодня у Айюлы день рождения. Я разрешаю ей снова постить в соцсетях. Посты о Феми почти иссякли. Пользователи соцсетей забыли его имя.

— Открой мой подарок первым! — настаивает мама. Айюла слушается. По семейной традиции именинник, едва проснувшись, открывает подарки родных. Я долго думала, что ей подарить. Радовать Айюлу особо не хотелось.

Мама дарит ей cтоловый сервиз: он пригодится, когда Айюла выйдет замуж.

— Тейд наверняка скоро скажет тебе важные слова, — говорит она.

— Какие еще слова? — спрашивает Айюла, уже отвлекшаяся на мой подарок. Я купила ей новую швейную машину. Айюла лучезарно улыбается, а я не могу улыбнуться в ответ. Меня мутит от маминого намека.

— Предложит тебе руку и сердце!

Айюла морщит нос от такого предсказания.

— Вам обеим пора подумать о семейной жизни.

— Потому что твоя семейная жизнь удалась на славу…

— Что ты сказала, Кореде?

— Ничего, — бормочу я. Мама вглядывается в меня, но бормотание мое она не расслышала и вынуждена оставить все как есть. Айюла встает, чтобы нарядиться на праздник, а я продолжаю надувать шарики. Из уважения к Феми мы выбрали бело-серую гамму. Чуть раньше я прочла в его блоге стихотворение:

Я оставляю в его блоге анонимный комментарий — предложение собрать стихи в антологию. Надеюсь, сестра Феми или кто-то из друзей его прочитает.

Друзей в традиционном понимании этого слова у нас с Айюлой нет. По-моему, чтобы назвать человека другом, нужно довериться ему и заручиться его доверием. У Айюлы есть подхалимы, у меня — Мухтар. Подхалимы начинают собираться в районе четырех. Домработница впускает их, а я направляю к накрытому в гостиной столу. Они пробуют закуску, включают музыку. У меня все мысли об одном: воспользуется ли Тейд сегодняшним торжеством, попытается ли сделать Айюлу своей навсегда? Если бы я думала, что она его любит, то, наверное, радовалась бы за них. Наверное, радовалась бы. Но Айюла не любит Тейда, а ему по какой-то причине невдомек или все равно.

На часах уже пять, а Айюла до сих пор не спустилась. На мне классическое черное платье — короткое, с расклешенной юбкой. Айюла тоже собиралась надеть черное, но я почти уверена, что она уже раз десять передумала. С порывом проверить, все ли у нее в порядке, я справляюсь, даже когда меня в сотый раз спрашивают, где моя сестра.

Ненавижу домашние вечеринки. Приглашенные забывают этикет, которого придерживаются, когда приходят в гости в обычные дни. Бумажные тарелки они раскидывают где попало, проливают напитки и не вытирают за собой, бесцеремонно роются в блюдах с едой, ищут, где бы пообжиматься. Я убираю в мусорный мешок бумажные стаканчики, оставленные на скамеечке для ног, собираюсь принести чистящее средство, но тут звонят в дверь. Тейд.

Выглядит он… На нем джинсы, белая футболка в обтяжку и серый пиджак. Я не могу отвести от него глаз.

— Хорошо выглядишь, — говорит он мне. Наверное, этот комплимент — знак примирения. Меня он трогать не должен. Я ведь не напрашивалась, даже не подходила к Тейду. Радоваться банальному комплименту не стоит, а у меня словно крылья вырастают. Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться. — Послушай, Кореде, ты изви…

— Привет!

«Привет» доносится из-за спины, я оборачиваюсь и вижу Айюлу. Облегающее платье-макси оттенком так близко к ее коже, что при неярком освещении она кажется обнаженной. Под платье подобраны золотые сережки, золотистые туфли на каблуке, а финальный штрих — браслет, подаренный Тейдом. Я умудряюсь разглядеть золотистую пудру-бронзер.

Тейд проходит мимо меня и нежно целует Айюлу в губы. Любовь, не любовь, но пара они красивая, по крайней мере внешне. Тейд вручает ей подарок, и я подбираюсь поближе, чтобы рассмотреть его. Коробочка маленькая, но для кольца слишком длинная и узкая. Тейд смотрит на меня, и я снова превращаюсь в пчелку — ухожу в центр гостиной собирать бумажные тарелки.

На протяжении вечеринки Тейда с Айюлой я вижу эпизодически — вот они смеются над чашей с пуншем, вот целуются на лестнице, вот, не прерывая танца, угощают друг друга тортом. Все, больше не могу — я достаю из шкафа шаль и выхожу из дома. На улице тепло, а я даже под шалью обнимаю себя, чтобы согреться. Мне нужно с кем-то поговорить. С кем угодно, помимо Мухтара. Я подумывала обратиться к психотерапевту, но Голливуд доказывает, что психотерапевты обязаны нарушать конфиденциальность, если в опасности жизнь пациента или чья-то еще. Есть подозрение, что, если речь зайдет об Айюле, конфиденциальность будет нарушена через пять минут. При каком раскладе никто больше не погибнет и Айюла в тюрьму не сядет? А если не говорить психотерапевту про убийства? Сеансы напролет я могла бы рассказывать про Тейда с Айюлой и о том, как меня колбасит, когда я вижу их вместе.

«Он тебе нравится?» — как-то спросила Айюла. Нет, сестренка, я его люблю.

Приехав в больницу, я прямиком направляюсь в кабинет к доктору Акигбе: накануне он прислал имейл с просьбой зайти. Его имейл как всегда краткий, таинственный, написанный с целью держать получателя в тонусе. Я стучуcь.

— Войдите!

Таким голосом можно озвучивать дверной молоток.

Доктор Акигбе, главврач нашей больницы и самый возрастной ее специалист, смотрит на экран компьютера и что-то прокручивает мышкой. Мне он не говорит ни слова, поэтому я сажусь по собственной инициативе и жду. Наконец доктор Акигбе перестает прокручивать и поднимает голову.

— Тебе известно, когда основана эта больница?

— В тысяча девятьсот семьдесят первом году, сэр. — Я откидываюсь на спинку стула и вздыхаю. Неужели он впрямь вызвал меня на лекцию по истории больницы?

— Прекрасно, прекрасно! Меня, разумеется, в ту пору тут не было. Я не настолько стар! — Доктор Акигбе смеется над собственной шуткой. Разумеется, он достаточно стар, чтобы работать здесь в момент основания. То есть, думаю, он работал, но в другом месте. Я откашливаюсь в надежде отвлечь его, пока он не завел историю, которую я слышала тысячу раз. Доктор Акигбе встает, демонстрируя высокий — шесть футов три дюйма[22] — рост, и потягивается. Я знаю, что он собирается сделать. Он собирается достать фотоальбом. Он собирается показать мне фото больницы на заре ее существования и портреты трех ее основателей, о которых ему никак не надоест рассказывать.

— Сэр, мне нужно… Тейд… Доктор Отуму просил помочь ему с ПЭТ-сканированием[23].

— Да, да… — Он упорно ищет альбом на полке.

— Сэр, в этой смене я единственная медсестра, обученная ассистировать при ПЭТ-сканировании, — с нажимом говорю я. Пожалуй, чересчур самонадеянно уповать, что мои слова поторопят доктора Акигбе, но пусть уж говорит, что хотел. Ждать целый час мне совершенно не хочется. К моему удивлению, он оборачивается и дарит мне сияющую улыбку.

— Именно поэтому я пригласил тебя сюда!

— Сэр?

— Я понаблюдал за тобой. — В качестве иллюстрации доктор Акигбе показывает себе на глаза, потом на меня. — То, что я увидел, мне понравилось. Ты дотошная, ты любишь нашу больницу. Если честно, ты напоминаешь мне меня! — Он снова смеется. По звуку очень похоже на собачий лай.

— Спасибо, сэр! — Слова доктора Акигбе греют мне душу, и я улыбаюсь ему. Вообще-то я просто выполняю свою работу, но очень приятно, что мои старания оценили.

— Вполне понятно, что ты была наиболее вероятным кандидатом на должность старшей медсестры!

Старшая медсестра… Да, эта должность мне подойдет. Тем более с некоторых пор я выполняю все функции этой должности. Тейд намекал, что мою кандидатуру рассматривают. Вспоминается, что он обещал отметить со мной официальное назначение. Думаю, обещание уже не в силе. Мы с Тейдом больше не друзья. Феми, наверное, успел не просто раздуться, а утроиться, но теперь я старшая медсестра больницы Святого Петра. Звучит здорово.

— Для меня это большая честь, сэр.

Когда я подхожу к столу регистратора, там еще толчется Чичи. Может, дома ее ждет мужчина, к которому ей противно возвращаться? Чичи оживленно беседует с группой медсестер, которые едва ее слушают. Я улавливаю слова «чудо» и «кома».

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Так ты не слышала?

— Что не слышала?

— Проснулся твой лучший друг!

— Друг? Подруга, наверное? Йинка?

— Нет, друг. Мистер Яутай! Он проснулся!

Я бросаюсь бежать, не успев даже подумать об ответе. Чичи я оставляю на сестринском посту и несусь на третий этаж. Жаль, что эту новость я услышала не от доктора Акигбе и не смогу задать вытекающих вопросов по неврологии. Хотя, раз доктор выискивал очередную возможность прочесть мне лекцию по истории больницы, неудивительно, что эту новость он не упомянул. Или он не упомянул ее, потому что это неправда и Чичи напутала…

Мухтара не разглядеть: вокруг его койки собрались родственники. Его жена, стройная фигура которой отложилась у меня в памяти, и высокий мужчина, вероятно, его брат, стоят спиной ко мне. Они не соприкасаются, но, кажется, какая-то сила тянет их тела друг к другу. Наверное, они слишком часто друг друга утешали.

Лицом к двери, а теперь и ко мне, стоят дети Мухтара. Двое сыновей точно по струнке вытянулись, один беззвучно плачет, дочь держит на руках младенца, наклонив девочку так, чтобы отец мог ее рассмотреть. Именно этот жест вынуждает меня признать реальность: Мухтар в сознании, он вернулся в мир живых.

Я делаю шаг назад — зачем мешать семейному сборищу? — но тут слышу его голос.

— Она красавица.

Голос Мухтара я прежде не слышала. Он был уже в коме, когда я впервые его увидела. Почему-то мне представлялось, что голос у него низкий, бархатный; на деле после многомесячного молчания Мухтар говорит фальцетом и очень тихо, почти шепотом. Повернувшись к двери, я налетаю на Тейда.

— Опа! — восклицает он, отшатывается, но равновесие удерживает.

— Привет, — рассеянно говорю я, мыслями оставшись в палате Мухтара. Тейд смотрит мне через плечо на группу родственников.

— Так мистер Мухтар проснулся?

— Да, это здорово, — отвечаю я слабым голосом.

— А все благодаря тебе.

— Что-что?

— Ты о нем заботилась. Без внимания, без должного ухода Мухтар не оставался никогда.

— Он этого не знает.

— Может, и нет, только никому неизвестно, на какой стимул отреагирует его мозг.

— Да, пожалуй.

— Кстати, поздравляю!

— Спасибо! — Я мешкаю, но Тейд не вспоминает, что обещал отметить со мной мою новую должность.

Шаг в сторону, и я ухожу прочь по коридору.

Возвращаясь к столу регистратора, я слышу крик. Ожидающие в приемном покое удивленно оборачиваются, мы с Йинкой бежим на звук. Доносится он из палаты 105. Йинка распахивает дверь, и мы влетаем за порог. Ассиби и Джимпе дерутся! Джимпе схватила Ассиби за шею, Ассиби вцепилась Джимпе в грудь. Увидев нас, обе замирают. Йинка начинает хохотать.

— Боже! — восклицает она, когда смеяться не остается сил.

— Спасибо, Йинка, — с нажимом говорю я, но она стоит и лыбится. — Спасибо! — повторяю я, меньше всего желая, чтобы Йинка подливала масло в и без того бушующий огонь.

— Что?

— Дальше я сама справлюсь.

На миг кажется, что Йинка заартачится, но она пожимает плечами.

— Ладно, — бурчит она, бросает еще один взгляд на драчуний, ухмыляется и выбегает из палаты.

— Теперь ты вставай сюда, а ты сюда. — Я развожу Ассиби и Джимпе подальше друг от друга и напоминаю, что это больница, а не придорожный бар. — Вас обеих следует уволить.

— Нет, мэм!

— Пожалуйста, мэм!

— Тогда объясните, что за веская причина спровоцировала драку?

Обе молчат.

— Я жду!

— Это Джимпе виновата! Она бойфренда у меня отбивает.

— Что?

— Мохаммед не твой бойфренд!

Мохаммед? Она серьезно? Зря я не оставила Йинку ситуацию разруливать. Теперь мне кажется, она догадалась, в чем дело.

Мохаммед, нерадивый санитар сомнительной чистоплотности, ухитрился влюбить в себя этих двух женщин и спровоцировал драму в стенах больницы. Его и нужно уволить. Я скучать точно не буду.

— Чей бойфренд Мохаммед, меня не интересует. Хотите — игнорируйте друг друга, хотите — домá друг другу сжигайте, но в этой больнице вы будете вести себя профессионально, не то работы лишитесь. Вам ясно?

Драчуньи бормочут что-то вроде «сучка, мегера одинокая!».

— Вам ясно?

— Да, мэм.

— Отлично! Теперь, пожалуйста, возвращайтесь к работе.

Когда я снова подхожу к столу регистратора, Йинка сидит, откинувшись на спинку стула, глаза закрыты, рот открыт.

— Йинка! — Я хлопаю планшетом по крышке стола — Йинка резко просыпается. — Еще раз увижу тебя спящей — напишу жалобу.

— С каких пор ты старшая медсестра?

— Вообще-то ее сегодня утром назначили, — шепчет Бунми.

— Что?!

— Сегодня в конце дня будет собрание на эту тему, — добавляю я.

Йинка молчит.

Идет дождь, целый ливень, от которого ломаются зонты и промокают насквозь плащи. Мы сидим дома. Мы — это Айюла, Тейд и я. Мне общаться с ними не хочется, но Айюла перехватывает меня на пороге гостиной.

— Давайте сыграем в игру!

Мы с Тейдом вздыхаем.

— Я пас, — объявляю я.

— Давай сыграем вдвоем, — предлагает Айюле Тейд, раня меня прямо в сердце, но я терплю.

— Для этой игры нужны минимум трое. Так что или играем мы все, или ничего не выйдет.

— Можно в шашки сыграть или в шахматы.

— Нет, я хочу в «Клуэдо»[24].

На месте Тейда я попросила бы Айюлу засунуть «Клуэдо» себе в капризную…

— Я принесу игру. — Айюла соскакивает с дивана и оставляет меня в гостиной с Тейдом. На него я смотреть не желаю, поэтому гляжу в окно на размытый пейзаж. Улицы нашего жилого комплекса пустуют, все укрылись дóма. Это на Западе под дождем можно гулять и танцевать, а здесь под дождем утонешь.

— Кореде, на днях я был с тобой излишне резок, — начинает Тейд, ждет от меня реакции, а я не знаю, что ответить. — Мне сказали, что сестры… порой подло друг к другу относятся.

— Кто так сказал?

— Айюла.

Впору расхохотаться, а я срываюсь на визг.

— Она и обожает тебя, и уважает.

Я все-таки смотрю на Тейда — заглядываю в светло-карие телячьи глаза и вспоминаю, была ли когда-нибудь такой невинной. Тейд до изумительного нормальный и наивный. Может, его наивность и привлекает Айюлу так же, как меня: из нас самих ее давно выбили. Я открываю рот, чтобы ответить, но Айюла уже прыгает обратно на диван. К груди она прижимает настольную игру. Светло-карие глаза забывают обо мне и сосредоточиваются на Айюле.

— Тейд, ты когда-нибудь играл в «Клуэдо»?

— Нет.

— Цель игры — выяснить, кто совершил убийство, в какой комнате и каким оружием. Кто сообразит первым, тот победил. — Айюла протягивает Тейду брошюрку с правилами и подмигивает мне.

Когда такое случилось впервые, Айюла была семнадцатилетней и до смерти напуганной. Она позвонила мне, и я едва разобрала ее слова.

— Ты… что ты сделала?

— Я… нож… здесь… здесь везде кровь… — Айюла стучала зубами, словно сильно замерзла. Я старалась контролировать свою нарастающую панику.

— Айюла, успокойся. Сделай глубокий вдох. Откуда у тебя кровь течет?

— Нет… не у меня… У Сомто. Кровь у Сомто.

— На вас напали?

— Я…

— Где ты? Я вызову…

— Нет! Приезжай одна.

— Я не доктор.

— Я никому ничего не скажу, если пообещаешь приехать одна.

Я пообещала. Когда я добралась до квартиры, Сомто уже умер. Брюки у него были спущены до лодыжек, на лице застыл такой же шок, как у меня.

— Ты… Это ты сделала?

Задерживаться и уничтожать следы преступления мне в ту пору было слишком страшно. А отдать Айюлу на милость полиции даже в голову не приходило. Зачем рисковать, если ее вопли о самообороне могут остаться неуслышанными?

Сомто жил в однушке с видом на залив — на тот самый залив, который сообщается с лагуной под мостом Третий Материк. Мы использовали дизтопливо, которое Сомто припас для своего генератора, — облили труп, зажгли спичку и сбежали. Когда сработала сигнализация, другие жители многоэтажки мигом высыпали на улицу, поэтому никто больше не пострадал. Сомто курил, других доказательств университету не потребовалось.

Убийца — Айюла. Место преступления — однокомнатная квартира. Оружие — нож.

Айюла выигрывает в «Клуэдо» только потому, что мне приходится на ходу объяснять Тейду правила, дабы он не попал в ловушки, которые так умело расставила Айюла.

Я убедила себя, что если Тейд сумеет выиграть, то, возможно…

— Ну, ты тут профессионал! — нахваливает Тейд Айюлу, тиская ее за бедро. — Кстати, я проголодался. С удовольствием угощусь тем ананасовым пирогом, у вас его не осталось?

— У Кореде спроси.

— Так Кореде тоже печет?

Айюла изгибает бровь и смотрит на меня. Я встречаю ее взгляд и жду.

— Думаешь, я пеку?

— Да, я же пробовал твой ананасовый пирог-перевертыш.

— Это Кореде сказала, что я его испекла?

Тейд хмурит лоб.

— Да… Погоди, нет! Так сказала твоя мама.

Айюла улыбается, словно жалея, что его обманули.

— Да я под страхом смерти ничего не испеку, — без обиняков заявляет она. — Сегодня утром Кореде сделала яблочный крамбл. Попробуешь его?

— О да, конечно.

Айюла зовет домработницу и велит принести крамбл с заварным кремом и тарелки. Пять минут спустя она уже накладывает щедрые порции. Меня мутит, и я свою тарелку отодвигаю. Тейд съедает кусочек, закатывает глаза и улыбается.

— Кореде, вкусно — словами не передать!

К Мухтару я не заглядывала с тех пор, как он вышел из комы. Тем временам конец. Я больше не могу безнаказанно с ним откровенничать, да и ухаживать за ним изначально назначали не меня.

— Кореде!

— М-м-м?

— Пациент из палаты 313 хотел бы тебя увидеть.

— Мухтар? Зачем?

Чичи пожимает плечами.

— Ты лучше сама у него спроси.

А если проигнорировать просьбу? Но скоро Мухтар начнет ходить по этажу, это включат в его физиотерапию, так что наша встреча — лишь вопрос времени. Я стучусь к нему в палату.

— Войдите.

Мухтар сидит на кровати с книгой в руках, но тотчас ее откладывает и выжидающе на меня смотрит. Под глазами у него темные круги, но зрачки сужены, значит, зрение сфокусировано. Он словно постарел с тех пор, как проснулся.

— Я сестра Кореде.

Мухтар делает большие глаза.

— Та самая?

— В смысле «та самая»?

— Та, которая навещала меня?

— Ох, они рассказали вам?

— Кто «они»?

— Медсестры.

— Медсестры? Нет, нет, я сам помню.

— Что вы помните?

В палате холодно, руки леденеют так, что их покалывает.

— Я помню ваш голос. Вы со мной разговаривали.

Кожа у меня смуглая, но вот кровь хлынула к ногам, и я наверняка побледнела. А как же все те исследования, которые хором утверждают, что коматозники не осознают происходящее вокруг них? Тейд вообще-то говорил, что мои посещения Мухтару на пользу, но я подумать не могла, что коматозный больной меня слышит.

— Вы помните, что я с вами разговаривала?

— Да.

— А о чем, помните?

Когда мне было десять лет, я отстала от мамы на рынке и потерялась.

Мы пришли за помидорами, вернонией, раками, паприкой, кайенским перцем, овощными бананами, рисом, курицей и говядиной. Список необходимого я держала в руке, но уже выучила его наизусть и проговаривала вполголоса.

Мама вела Айюлу за руку, я шла за ними. Я не сводила взгляда с маминой спины, чтобы не потерять ее в море людей, которые локтями прокладывали себе путь от лотка к лотку. Вдруг Айюла что-то увидела, наверное, ящерицу, и решила ее поймать. Она вырвала ручку из маминой хватки и бегом от нее. Мама машинально бросилась следом.

Я отреагировала с секундным опозданием. Тогда я не знала, что Айюле понадобилась ящерица. Мама только что шла передо мной, быстро, но без неожиданных рывков, а тут вдруг понеслась прочь.

Я бросилась следом, но быстро потеряла ее из вида и остановилась. Внезапно я оказалась среди чужих в незнакомом, пугающем месте. Сейчас ощущения примерно те же, что тогда: сомнения, страх, уверенность в том, что со мной случится страшное.

Мухтар хмурит брови и пожимает плечами.

— Урывками.

— А что вы помните?

— Пожалуйста, присядьте. — Мухтар показывает на стул, и я сажусь. Обрывать разговор нельзя. Я ведь делилась с этим человеком самым сокровенным, уверенная, что он унесет мои секреты в могилу. Смущенно улыбаясь, Мухтар пытается заглянуть мне в глаза. — Зачем вы это делали?

— Что именно? — уточняю я, не узнавая собственного голоса.

— Навещали меня. Мы с вами незнакомы. Чувствуется, даже мои родные почти перестали заглядывать в больницу.

— Им было нелегко. Ну, видеть вас таким.

— Не надо их оправдывать.

Мы оба молчим, не зная, что говорить дальше.

— А у меня внучка родилась.

— Поздравляю!

— Мой зять утверждает, что она не от него.

— Ой, ничего себе!

— Вы замужем?

— Нет.

— Вот и хорошо. Брак — это не то, чем его принято считать.

— Вы говорили, что обрывочно помните мои рассказы?

— Да. Удивительно, правда? Тело вроде бы спит, а мозг работает, cобирает информацию. Просто невероятно.

Мухтар куда разговорчивее, чем мне казалось, и очень активно жестикулирует. Легко представляю его в университетской аудитории, c неподдельной страстью рассказывающим студентам о чем-то, совершенно им не интересном.

— Так вы многое запомнили?

— Нет, совсем не много. Помню, что вы любите попкорн с сиропом. Вы мне попробовать советовали.

У меня дыхание перехватывает. Кроме Мухтара об этом известно только Тейду, а Тейд не из болтунов-приколистов.

— Больше ничего не помните? — тихо спрашиваю я.

— Что-то вы нервничаете. Вы хорошо себя чувствуете?

— Да, да, хорошо.

— Вот, у меня вода есть, если нужно…

— Спасибо, я в порядке. Что-нибудь еще вспоминается?

Мухтар разглядывает меня, склонив голову набок.

— Да, вспоминается, как вы рассказывали, что ваша сестра — серийная убийца.

Что заставило меня откровенничать с телом, в котором еще теплилась жизнь? На поверхность сознания всплывает неприятный ответ — шанс добиться желаемого. Я решительно прогоняю эту мысль, встречаю взгляд Мухтара и смеюсь.

— А кого она убила, я не уточняла?

— Нет, такого не помню.

— Чего и следовало ожидать. После комы очень сложно отличить сон от яви.

— Мне тоже так подумалось, — кивает Мухтар.

Окончательно убежденным он не кажется, либо со страху мне слышится в его интонации несуществующая подноготная. Мухтар не сводит с меня глаз, пытается разобрать что к чему. Нужно сохранять профессионализм.

— Вас головная боль не мучает?

— Нет… Не мучает.

— Хорошо. А бессонница?

— Порой бывает.

— Хм… Если начнутся галлюцинации…

— Галлюцинации?!

— …не пугайтесь, просто сообщите доктору.

Вид у Мухтара встревоженный, и мне становится немного стыдно. Я поднимаюсь со стула.

— Отдыхайте, а если что-то понадобится, нажмите вот на эту кнопку.

— Пожалуйста, посидите еще немного! У вас такой приятный голос.

Узкое лицо Мухтара похоже на маску, самое выразительное в нем — глаза. Я встаю, отодвигаю стул в угол палаты, поправляю вещи, которые и без того лежат на местах, а его глаза неотрывно следят за мной. Они меня нервируют.

— Простите, сэр, но мне нужно возвращаться к работе.

— Разве, находясь здесь, вы не работаете?

— К вам прикреплена другая медсестра. — Я растягиваю губы в улыбке, делаю вид, что читаю его карточку, потом направляюсь к двери. — Мистер Яутай, я очень рада, что вам лучше, — говорю я и выхожу из палаты.

Через три часа Бунми сообщает, что Мухтар попросил перепоручить уход за ним мне. Йинка, прикрепленная к нему изначально, пожимает плечами: ей совершенно все равно.

— Да и глаза у него жуткие.

— К кому он обратился с этой просьбой? — спрашиваю я.

— К доктору Все-Для-Блага-Пациента.

К доктору Акигбе… Шансы, что доктор Акигбе удовлетворит просьбу Мухтара, очень-очень велики. Наш главврач обожает потакать пациентам, если это не затрагивает его лично.

Я бессильно опускаюсь на стул за столом регистратора и обдумываю имеющиеся у меня варианты. Ни один идеальным не назовешь. Я представляю себя, записывающей имя Мухтара в блокнот. Как это случается с Айюлой? Головокружительное счастье и прекрасное настроение мгновенно сменяются намерением убить?

Мне снится Феми. Мне снится не мертвый Феми. Мне снится Феми, чья улыбка мелькает по всему инстаграму, чья поэзия засела у меня в памяти. Я упорно пытаюсь понять, как он стал жертвой.

Вне сомнений, Феми отличался высокомерием. Но таковы уж талантливые красавцы. От его блога веет циничной резкостью, да и дураков он явно не жаловал. Но, внутренним конфликтам вопреки, его поэзия озорная и романтичная. Феми был… сложным. Такой мужчина не должен был попасть под Айюлины чары.

В моем сне он откидывается на спинку стула и спрашивает, что я намерена делать.

— C чем?

— Она ведь не остановится.

— Она защищалась.

— Ты сама в это не веришь, — журит меня Феми, покачивая головой.

Феми встает и идет прочь. Я следую за ним; что мне еще остается? Хочется и проснуться, и увидеть, куда поведет меня Феми. Выясняется, что он решил посетить место своей гибели. Мы смотрим на его труп: ситуация безнадежная, при таких ранах не поможешь. Рядом на полу валяется нож, с которым Айюла не расстается; нож, которым она проливает кровь. Нож она спрятала до моего приезда, но во сне я вижу его четко и ясно.

Феми спрашивает, мог ли он сделать что-то иначе.

— Ты мог разглядеть ее истинный облик.

Ее зовут Педжу.

Она ждет за территорией нашего дома, а когда я выезжаю за ворота, делает шаг навстречу. Сразу я ее не узнаю, но высовываюсь из окна выяснить, что ей нужно.

— Что вы с ним сделали?

— Простите?

— Феми. Что вы сделали с Феми?

Тут я догадываюсь, кто она такая. Я видела эту женщину бесчисленное множество раз в инстаграме. Это она размещала посты о Феми, это она бросила тень на Айюлу в снэпчате. Она сильно похудела, красивые глаза покраснели. Я стараюсь сохранять невозмутимость.

— Я помочь ничем не могу.

— Не можешь? Или не желаешь? Я хочу только узнать, что с ним случилось. Неизвестность хуже всего… — Ее голос срывается.

Я глушу мотор и выхожу из машины.

— Простите, но…

— Некоторые твердят, что Феми взял и уехал из страны, но нет… Он не поступил бы так, он не заставил бы нас волноваться… Узнать бы только…

Меня так и подмывает признаться, рассказать, что стало с Феми, спасти эту беднягу от неизвестности. Я прокручиваю возможное признание в голове: «Извините, но моя сестра вонзила нож ему в спину, а потом под моим чутким руководством сбросила труп в лагуну». Представляю, как это прозвучит. Представляю, что случится потом.

— Послушайте, мне очень…

— Педжу?

Незваная гостья вскидывает голову: по подъездной аллее идет моя сестра.

— Что ты здесь делаешь? — осведомляется Айюла.

— Ты видела его последней. Я знаю, ты что-то недоговариваешь. Скажи, что случилось с моим братом!

Айюла в комбинезоне — из моих знакомых комбинезоны умеет носить только она — и ест мороженое, которое наверняка купила в магазинчике за углом. Она прерывает трапезу, но не потому, что растрогалась словами Педжу, а потому что помнит: чем бы ты ни занималась, в присутствии убитого горем человека свое занятие нужно прервать. В один воскресный день я потратила три часа, разъясняя сестре это правило этикета.

— Ты думаешь, он… мертв? — спрашивает Айюла слабым шепотом.

Педжу начинает плакать. Айюлин вопрос словно снес преграду, за которой она так отчаянно пряталась. Всхлипы громкие, драматичные. Педжу дрожит, хватает воздух ртом. Айюла облизывает мороженое, потом обнимает Педжу свободной рукой. Несчастная плачет, Айюла гладит ее по спине.

— Все будет хорошо. Все образуется, — шепчет Айюла.

Какая разница, кто утешает Педжу? Сделанного не воротишь. Получается, только убийца ее брата способна на честность. Только Айюла осмелилась предположить, что Феми мертв, и что с того? Педжу следовало лишить разъедающей душу надежды на то, что Феми еще жив, и никто, кроме Айюлы, на это не отважился.

Айюла хлопает Педжу по спине и с безысходностью смотрит на мороженое. Такое не полижешь, оно уже растаяло и капает.

— Кореде, можно тебя на секунду?

Я киваю и следую за Тейдом в его кабинет. Едва закрыв дверь, он расплывается в лучезарной улыбке. Я краснею, но не могу не улыбнуться в ответ.

Тейд сегодня выглядит особенно здорово, дело в свежей стрижке. Обычно он консервативен и стрижется чуть ли не под ноль, но за последнее время волосы у него отросли, и теперь затылок и виски короткие, а на макушке оставлена дюймовая длина. Ему так идет.

— Хочу кое-что тебе показать, но пообещай сохранить это в секрете.

— Ладно.

— Обещай!

— Обещаю хранить это в секрете.

Напевая себе под нос, Тейд подходит к своему столу и что-то достает. Коробочку. Не просто коробочку, а бархатную, для кольца.

— Кому?! — взвизгиваю я. Словно есть или когда-то были сомнения относительно того, кому это кольцо предназначено. И кому не предназначено.

— Думаешь, ей понравится?

В кольце двухкаратный оправленный бриллиант огранки «принцесса»… Такое колечко только слепой не понравится.

— Ты хочешь сделать предложение Айюле? — уточняю я, дабы удостовериться, что правильно его поняла.

— Да. По-твоему, она согласится?

Вот на этот вопрос у меня нет ответа. Я смаргиваю горючие слезы и прочищаю горло.

— А ты не торопишься?

— Ну, порой отпадают все сомнения. Кореде, ты поймешь меня, когда сама полюбишь.

Неожиданно для самой себя я начинаю смеяться. Сперва хмыкаю, потом хихикаю, потом хохочу так, что слезы на глаза наворачиваются. В глазах у Тейда недоумение, но я остановиться не могу. Когда я наконец успокаиваюсь, он спрашивает:

— Что тут смешного?

— Тейд… Чем тебе нравится моя сестра?

— Всем.

— А конкретнее?

— Ну…. Она… Она необыкновенная.

— Ясно… Что же в ней такого необыкновенного?

— Она… Она красивая, безупречная. Меня ни к кому не тянуло так, как к ней.

Я тру лоб пальцем. Тейд говорит не о том, что Айюла смеется над глупейшими шутками и никогда не обижается. Не о том, что она жульничает в любых играх и может подшить юбку чуть ли не вслепую. Он не знает ее главных достоинств… и ее страшных тайн. Но ему, похоже, все равно.

— Убери кольцо, Тейд.

— Что?

— Для нее… — Я присаживаюсь на край его стола, подбирая нужное слово. — Для нее это просто развлечение.

Тейд со вздохом качает головой.

— Люди меняются, Кореде. Я в курсе, что за моей спиной Айюла встречалась с другим, и так далее, но это потому, что она не знала настоящей любви. Такую любовь я могу ей подарить.

— Она обидит тебя, причинит боль. — Я кладу ему руку на плечо, но он ее стряхивает.

— Ничего, я справлюсь.

Как можно быть таким тупым? Досада словно газовый пузырек в груди, и я не могу сдержать отрыжки.

— Нет, я в буквальном смысле. Айюла причинит тебе боль. Физическую. Она уже поступала так с людьми… с парнями. — Для пущей выразительности я душу невидимую шею.

Повисает тишина: Тейд обдумывает услышанное, я — то, что позволила ему услышать. Руки опускаются. Пора прикусить язык. Все, что могла, я ему сказала. Дальше пусть сам.

— Это потому что у тебя никого нет?

— Что, прости?

— Почему ты не хочешь, чтобы Айюлина жизнь менялась? Похоже, ты хочешь, чтобы она вечно от тебя зависела! — Тейд разочарованно качает головой, а я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать, и ногтями впиваюсь себе в ладонь. Я никогда, никогда не тормозила Айюлу. Я дала ей будущее.

— Я не…

— Такое ощущение, что ты не желаешь ей счастья!

— Она уже убивала! — выкрикиваю я и тут же в этом раскаиваюсь. Тейд качает головой, дивясь тому, как низко я готова опуститься.

— Айюла рассказывала мне о том погибшем парне. И что в его гибели ты винишь ее — тоже.

Очень хочется уточнить, о котором из погибших парней речь, но, чувствуется, в этом бою мне не победить. Поражение я потерпела еще до его начала. Айюлы здесь нет, но Тейд, как марионетка, говорит ее словами.

— Послушай, — чуть мягче начинает Тейд, меняя тактику, — Айюла нуждается в твоей поддержке, а получает лишь осуждение с пренебрежением. Она потеряла любимого человека, а ты только и делаешь, что валишь вину на нее. Я никогда не считал тебя жестокой, Кореде. Я думал, что знаю тебя.

— Нет, ничегошеньки ты не знаешь ни обо мне, ни о девушке, которой собрался сделать предложение. Кстати, если брюлик меньше трех каратов, Айюла кольцо и в руки не возьмет.

Тейд таращится на меня, словно я говорю на иностранном языке. Коробочка с кольцом до сих пор зажата у него в руке. Чувствуется, я напрасно потеряла время.

Открывая дверь, я смотрю на него через плечо.

— Просто будь осторожен!

Айюла предупреждала меня: «Не так уж он глубок! Ему только смазливое личико подавай».

Когда я подхожу к сестринскому посту, Йинка отрывается от сотового.

— Слава богу, это ты! Я боялась, искать тебя придется.

— Что тебе нужно?

— Ты уж прости, но мне от тебя не нужно ничего, а вот коматозник без конца о тебе спрашивает.

— Его зовут Мухтар.

— Да какая разница? — Йинка откидывается на спинку стула и возвращается к «Кэнди Краш», а я разворачиваюсь и спешу к палате 313.

Мухтар сидит в кресле и сосет звездное яблоко. В кресло его наверняка усадила другая медсестра, чтобы хоть немного сменить обстановку. Увидев меня, он широко улыбается.

— Здравствуйте!

— Привет!

— Садитесь, садитесь, пожалуйста.

— Надолго остаться не могу, — говорю я. Болтать совершенно не хочется: в ушах до сих пор звучит разговор с Тейдом.

— Садитесь!

Я сажусь. Мухтар выглядит гораздо лучше. Он постригся и, похоже, набрал немного веса. Цвет лица у него тоже улучшился. Так я ему и говорю.

— Спасибо! Очевидно, быть в сознании полезно для здоровья! — Мухтар смеется над своей шуткой, потом осекается. — У вас все хорошо? Что-то вы бледноваты.

— Я в порядке. Чем я могу вам помочь, мистер Яутай?

— Пожалуйста, можно без церемоний? Давай на «ты», ладно? Зови меня просто Мухтар.

— Ладно…

Мухтар поднимается, берет с журнального столика бумажный пакет и протягивает мне. В нем попкорн, обильно сбрызнутый сиропом. Выглядит аппетитно.

— Ну зачем ты…

— Я хотел тебя порадовать. Это самое малое из того, что я могу сделать в знак благодарности.

Персоналу больницы запрещено принимать подарки от пациентов, но Мухтар пытается выразить признательность, и обижать его не хочется. Я благодарю его и ставлю пакет в сторонку.

— Я тут думал о своих воспоминаниях, и кое-что прояснилось, — начинает Мухтар.

Честное слово, для такого разговора я слишком устала. На сегодня мой лимит сил исчерпан. Возможно, Мухтар вспомнит мои откровения целиком, включая место, куда мы сбросили трупы, и на этом все закончится.

— Предположим, чисто теоретически предположим, одному человеку известно, что некто совершил тяжкое преступление. Этот некто ему очень дорог. Как поступит человек? — Мухтар делает паузу.

Я откидываюсь на спинку стула и внимательно на него смотрю. Отвечать нужно предельно аккуратно, ведь я по неосторожности дала Мухтару шанс засадить нас с сестрой за решетку. Да и в чем его интерес, я пока не представляю.

— Из чувства долга этот человек обязан сообщить в полицию.

— Да, обязан, но подавляющее большинство не сообщит, верно?

— Разве?

— Большинство не сообщит, потому что мы инстинктивно предрасположены защищать тех, кого любим, и хранить им верность. Да и невинных в этом мире нет. Загляни в родильное отделение. Все те улыбающиеся родители и их новорожденные дети, кто они? Убийцы и жертвы. Да, да, каждый из них. «Самые любящие родители и родственники совершают убийство с улыбкой на лице. Они заставляют нас уничтожать свою самость, а это мини-убийство».

— По-моему, немного…. — Фразу я не заканчиваю. Слова не идут.

— Это цитата Джимми Моррисона. Я на такую мудрость притязать не могу. — Мухтар посасывает свое звездное яблоко. Он молчит в ожидании моей реакции.

— Ты собираешься кому-нибудь рассказать… об этом?

— Вряд ли слова бывшего коматозника прозвучат убедительно там. — Большим пальцем Мухтар показывает на дверь, отделяющую нас от внешнего мира.

Мы оба молчим. Я стараюсь замедлить бешеный пульс. По щекам текут непрошеные слезы. Мухтар не говорит ни слова. Он дает мне время осознать, что кто-то понимает, какие испытания я прохожу; что кто-то меня поддерживает.

— Мухтар, тебе известно достаточно, чтобы засадить нас за решетку до конца наших дней. Почему ты хранишь секрет? — спрашиваю я, вытирая лицо насухо.

Мухтар берет еще одно звездное яблоко и морщится от резкого вкуса.

— Твою сестру я не знаю. Твои коллеги говорят, что она красавица, но я ее не видел, поэтому она мне неинтересна. А вот тебя, — он показывает на меня, — знаю. Ты мне интересна.

— Ты не знаешь меня.

— Знаю. Я проснулся благодаря тебе. Твой голос звал меня. Я до сих пор слышу его во сне.

Мухтар — сама лиричность. Мне тоже будто сон снится.

— Я боюсь, — почти беззвучно шепчу я.

— Чего?

— Ее нынешний парень… Она может…

— Так спаси его!

Накануне дня, когда все закончилось, было воскресенье. Солнце палило нещадно.

Кондиционеры в доме работали на полную мощность, но я все равно чувствовала уличное тепло. Лоб покрывался капельками пота. Я сидела под кондиционером в гостиной второго этажа и перемещаться не планировала. То есть не планировала, пока меня не разыскала Айюла, вскарабкавшаяся по лестнице.

— У папы гость!

Мы перегнулись через балконные перила, чтобы подглядывать за гостем. Агбада[25] соскальзывала у него с плеч, и он постоянно ее поправлял. Накидка была густого синего цвета, настолько объемная, что худое под ней тело или жирное — под ярдами ткани не определишь. Айюла изобразила, как гость поправляет рукава, и мы захихикали. При гостях отца мы не боялись: он всегда вел себя образцово. Мы могли играть и смеяться, не опасаясь наказания. Гость посмотрел наверх и улыбнулся нам. Его лицо навсегда врезалось мне в память — квадратное, темное (куда темнее моего), а зубы такие белые, что телефон стоматолога он наверняка держал на быстром наборе. Я представила, как кусочек сыра застревает у него между задними молярами и он сломя голову несется к ортодонту. Мысль показалась мне такой забавной, что я поделилась с Айюлой. Та громко засмеялась, чем привлекла внимание отца.

— Кореде, Айюла, идите сюда! Поздоровайтесь с моим гостем.

Мы послушно спустились. Гость уже сидел за столом, и мама потчевала его яствами. Мы почувствовали, что человек важный, опустились на колени, как того требовали приличия, но он жестом велел нам подняться.

— Эй, не такой уж я старый! — вскричал гость. Они с отцом засмеялись, хотя что смешного — мы не поняли. От жары у меня чесались стопы. Скорее бы вернуться под кондиционер! Я переступала с ноги на ногу и надеялась, что нас вот-вот отпустят: надо же взрослым поговорить о делах. Айюла не отрываясь смотрела на жезл мужчины в агбаде, сверху донизу инкрустированный бусинами. Разноцветные, яркие, они завораживали ее, и она подошла ближе, чтобы их рассмотреть.

Гость замер, глядя на мою сестренку поверх чайной чашки. Увидев ее вплотную, он улыбнулся, но не так, как чуть раньше нам обеим.

— Твоя дочь — красавица.

— Да, правда, — отозвался отец, наклонив голову.

— Прелесть, ну просто прелесть! — Мужчина облизнулся. Я схватила Айюлу за руку и оттащила назад. Гость походил на вождя племени. Когда мы на Рождество гостили в деревне у маминой родни, бабушка с дедушкой к вождям нас не подпускали. По традиции, когда вождю нравилась девушка, он касался ее своим богато украшенным жезлом, и она становилась его невестой. Сколько жен у того вождя, значение не имело, равно как и согласие девушки.

— Эй, что ты делаешь?! — взвизгнула Айюла, а я шикнула на нее: тихо, мол! Отец мрачно взглянул на меня, но не сказал ни слова. То, что читалось в глазах у вождя, пробудило во мне инстинктивный страх. Лицо у него взмокло от пота, он промокал лоб платком, но при этом не сводил глаз с Айюлы. Я думала, отец поставит гостя на место, а он лишь поглаживал бороду, за которой тщательно ухаживал. Отец смотрел на Айюлу так, словно видел ее впервые. Он единственный никогда не говорил, что она красавица. К нам обеим он относился совершенно одинаково и словно не замечал, какой очаровательной растет его младшая дочь.

Под пристальным взглядом отца Айюла заерзала. Внимание он уделял нам редко, а когда такое случалось, то всегда заканчивалось плохо. Айюла перестала вырываться и прижалась ко мне. Отец перевел взгляд на вождя.

— Девочки, оставьте нас, — велел он, сверкнув глазами.

Дважды ему говорить не понадобилось — мы выбежали из гостиной и закрыли за собой дверь. Айюла понеслась вверх по лестнице, а я прижала ухо к двери.

— Что ты делаешь? — зашипела Айюла — Если он поймает нас…

— Тс-с-с! — Я разобрала слова «контракт», «договорились», «девочка». Дверь была дубовая, поэтому больше ничего расслышать не удалось. Вместе с Айюлой мы поднялись по лестнице и ушли ко мне в комнату.

На закате мы вышли на балкон и смотрели, как гость отца усаживается на заднее сиденье своего «мерседеса» и уезжает с нашей территории. Страх, сжимавший мне горло, притупился, и на время я забыла об инциденте с вождем.

Мы с Мухтаром обсуждаем пресную больничную еду и жесткие простыни, он потчует меня байками о своих бывших студентах.

В дверь стучат, и в палату заходит Мохаммед, прерывая наш тет-а-тет. Он коротко здоровается со мной, потом лучезарно улыбается Мухтару и приветствует его на хаусе. Мухтар воодушевленно ему отвечает. Я даже не подозревала, что они знакомы. И я никогда не видела, чтобы Мохаммед так тепло и открыто улыбался кому-нибудь, кроме санитарок, которые из-за него дерутся. Непрерывный поток хауса делает меня третьей лишней, и пять минут спустя я решаю уйти. Объявить о своем намерении я не успеваю: в дверь снова стучат.

Заходит один из сыновей Мухтара, следом — молодая девушка. Имен его детей я не знаю — запоминать не было причин. Этот парень старше меня, выше, с окладистой бородой, худощавый, как его отец. Они все эдакие тростинки на ветру. Сын Мухтара смотрит на меня: небось гадает, с чего это медсестра расселась у койки его отца и водит пальцем по ободку пустой чашки.

Мохаммед опорожняет мусорную корзину и плетется в коридор. Я поднимаюсь.

— Доброе утро, папа.

— Доброе утро… Кореде, ты почему уходишь?

— У вас посетитель. — Я кивком показываю на его сына.

Мухтар фыркает и отмахивается.

— Сани, это Кореде. Ее голос звучит в моих снах. Уверен, ты не против ее присутствия.

Сани недовольно хмурится. Если присмотреться, то на отца он похож меньше, чем мне показалось сначала. Глаза у него маленькие, но широко расставленные, отчего он кажется постоянно удивленным. Сани холодно кивает, и я снова усаживаюсь.

— Папа, это Мириам, девушка, на которой я хочу жениться, — объявляет он. Мириам опускается на колени в знак уважения к человеку, который, как она надеется, станет ее свекром.

— А что с предыдущей девушкой, которую ты со мной знакомил? — прищурившись, спрашивает Мухтар.

Вздох Сани получается тяжелым и напряженным.

— Пап, у нас не получилось. Да и ты надолго из жизни выключался…

Эх, зря я не ушла, пока была возможность!

— Не понимаю, что ты имеешь в виду. Я ведь и с ее родителями уже знакомился…

Мириам до сих пор стоит на коленях, сложив ладони ковшиком. Похоже, мужчины забыли о ее присутствии. Если она впервые слышит о другой девушке, то по ней не видно. Вот она поднимает взгляд на меня — в глазах у нее пустота. Она напоминает мне Бунми. Лицо у Мириам круглое, тело — сплошь женственные линии и изгибы. Кожа еще темнее, чем у меня: нас всех называют чернокожими, а она и впрямь такая. Интересно, сколько ей лет?

— Пап, я передумал насчет нее.

— После того как спустил столько денег?

— Деньги — это только деньги. Разве мое счастье не важнее?

— Эту безумную аферу ты хотел провернуть, пока я болел?

— Папа, я хочу начать готовиться к свадьбе. Нужно, чтобы ты…

— Если надеешься получить от меня хоть найру, ты глупее, чем я думал. Мириам… Тебя ведь Мириам зовут? Поднимайся! Извини, но этот брак я не благословлю.

Мириам неловко поднимается и встает рядом с Сани.

Сани смотрит на меня волком, будто это из-за меня все пошло наперекосяк. Я отвечаю равнодушным взглядом. Такому, как Сани, меня не задеть. Наши переглядки замечает Мухтар.

— На меня смотри, Сани! На меня, а не на Кореде!

— Почему она вообще здесь?! Это дело внутрисемейное.

Если честно, я задаю себе тот же вопрос. Зачем Мухтар задержал меня здесь? Мы с Сани вопросительно смотрим на него, а он отвечать не спешит.

— На эту тему мне сказать больше нечего.

Сани хватает Мириам за руки, разворачивает и тащит прочь из палаты. Мухтар закрывает глаза.

— Почему ты велел мне остаться? — спрашиваю я.

— Потому что ты сильная, — отвечает он.

Устав ворочаться с боку на бок, я решаю пойти к Айюле. Маленькими мы часто спали вместе, и это всегда успокаивало нас обеих. Вместе мы ничего не боялись.

Айюла спит в длинной хлопковой футболке с бурым плюшевым медведем в обнимку. Она свернулась калачиком и не просыпается, когда я ложусь рядышком. Ничего удивительного. Айюла проснется, только когда ее тело устанет спать. Она не храпит и не видит сны. Она проваливается в кому куда глубже, чем больные вроде Мухтара.

Завидую ей! У меня вот физических сил нет, а голова работает в турборежиме — вспоминает, планирует, прогнозирует. Из-за Айюлиных поступков я терзаюсь куда больше, чем она сама. Может, мы избежали наказания, но руки-то у нас в крови. Мы более-менее комфортно устроились в своей постели, а труп Феми разлагает вода и объедают рыбы. Растолкать бы Айюлу, но чего я этим добьюсь? Даже если удастся ее разбудить, она скажет, что все будет хорошо, и через секунду заснет снова.

Поэтому я считаю — овец, коров, коз, уток, цыплят, кустарниковых крыс, мертвецов. Я считаю их до беспамятства.

К Айюле пришел гость. Были летние каникулы, и он пришел в надежде стать ее бойфрендом до нового учебного года. Звали его, кажется, Ола. Помню его долговязым, с бледным родимым пятном на пол-лица. Помню, он глаз с Айюлы не сводил.

Отец принял его тепло. Парня угостили прохладительными напитками и закуской. Парня убедили рассказать о себе. Парню даже нож показали. Ола уверовал, что наш отец — человек гостеприимный и внимательный. Наживку проглотили и мама с Айюлой — обе улыбались без остановки. Я же сидела на краешке дивана, впившись ногтями в обивку.

Оле хватило ума не рассказывать отцу своей потенциальной девушки о чувствах, которые он к ней испытывает, но все было понятно по взглядам, которые он бросал на Айюлу, по машинальным поворотам в ее сторону, по постоянному упоминанию ее имени.

— Язык у этого парня подвешен! — усмехнулся отец, после того как Ола сказал что-то правильное о помощи бездомным в поиске работы. — Ты ведь сердцеед, да?

— Да, сэр. То есть нет, сэр, — пролепетал застигнутый врасплох Ола.

— Тебе нравятся мои дочери? Они красавицы, так?

Ола покраснел. Его взгляд метнулся к Айюле. Отец стиснул зубы. Я посмотрела на маму с Айюлой, но они ничего не заметили. Помню, я пожалела, что не разучила с Айюлой условные сигналы. Я кашлянула.

— Pẹlẹ[26], — сочувственно проговорила мама.

Я снова кашлянула.

— Иди попей воды!

Я кашлянула еще раз. Ноль внимания.

— Айюла, пойдем со мной! — беззвучно прошептала я, вытаращив глаза, а маме вслух ответила: — Спасибо, мне не нужно. Пойдем со мной! — прошипела я сестре. Айюла скрестила руки на груди и посмотрела на Олу. Она чересчур наслаждалась его вниманием, чтобы отвлечься на меня. Отец повернул голову ко мне, улыбнулся, потом перевел взгляд… на жезл!

Жезл лежал на специальной полке в десяти дюймах над телевизором. Он находился там семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. Он притягивал мой взгляд как магнит. Непосвященные наверняка считали его сувениром, данью истории и культуре. Толстый и гладкий, жезл был украшен затейливой резьбой.

Мы так и сидели в гостиной, пока отец не решил, что хватит. Он проводил Олу до двери, пожелал ему удачи и попросил приходить еще. В гостиной воцарилась тишина. Отец прошагал по комнате и потянулся за жезлом.

— Айюла, подойди ко мне!

Айюла посмотрела на него, увидела жезл и задрожала. Мама задрожала. Я задрожала.

— Ты что, глухая?! Я сказал, подойди ко мне!

— Я не звала его! — захныкала Айюла, мгновенно сообразив, в чем дело. — Я его не приглашала.

— Не надо, сэр! — зашептала я, уже плача. — Пожалуйста, не надо!

— Айюла! — Она шагнула к нему, тоже начиная плакать. — Раздевайся!

Платье она расстегивала медленно, пуговку за пуговкой. Айюла плакала, Айюла копалась, Айюла тянула время. Но он был терпелив.

— Nítorí Ọlọ́run! Nítorí Ọlọ́run! Пожалуйста, Кехинде! — умоляла мама. Ради бога, мол, ради бога! Айюлино платье скользнуло на пол. Она осталась в белых трусиках и в белом спортивном лифчике. Я хоть и старше, но в ту пору обходилась без лифчика. Мама тянула его за рубашку, но отец оттолкнул ее. Остановить его ей не удавалось никогда.

Я храбро шагнула вперед и взяла Айюлу за руку. Опыт подсказывал: если оказываешься в пределах досягаемости жезла, деревянная палка не отличает жертву от наблюдателя, но чувствовалось, что эту стычку Айюле без меня не пережить.

— Значит, я посылаю тебя в школу, чтобы ты спала с кем попало, да?

Чувствуешь жезл только во вторую очередь, в первую ты его слышишь. Он со свистом рассекает воздух. Айюла вскрикнула, и я зажмурилась.

— Я плачу такие деньги, чтобы ты занималась проституцией? А ну отвечай!

— Нет, сэр.

Папой мы его не звали. Никогда. Папой он не был, по крайней мере в общепринятом смысле этого слова. Его и отцом считать было трудно. В нашем доме он бы верховным судьей.

— Считаешь себя красавицей, да? Я покажу тебе красавицу! — Он снова ударил Айюлу. На этот раз жезл задел и меня. Я затаила дыхание. — Думаешь, ты интересна этому парню? Ему интересно лишь то, что у тебя между ног. Только получит свое и на другую переключится.

Боль обостряет ощущения. Я до сих пор слышу его сбившееся дыхание. Физической силой он не отличался и, избивая нас, быстро уставал. Зато воля у него была сильная, а желание приструнить нас — еще сильнее. Я до сих пор помню запах нашего страха — кислый, металлический, еще резче запаха пота.

Он продолжал читать мораль и орудовать жезлом. Светлая Айюлина кожа заметно покраснела. Наказывали не меня, поэтому жезл лишь изредка задевал мне то ухо, то висок, то плечо, но даже так боль была почти невыносимой. Я чувствовала, как слабеет рука Айюлы. Ее крики стихли до всхлипов. Пришла пора вмешаться.

— Еще немного, и у Айюлы останутся следы. Люди начнут вопросы задавать!

Рука с жезлом замерла. Репутация — единственное, чем он дорожил в этом мире. На миг он застыл в нерешительности, потом вытер пот со лба и вернул жезл на место. Айюла без сил опустилась на пол рядом со мной.

Вскоре после этого в школе начались занятия. На перемене ко мне подошел Ола и поделился мнением о нашем отце.

— Классный у вас папа! — сказал он. — Вот бы мой таким был.

Что касается Айюлы, она с ним больше не разговаривала.

— Если не нравятся эти туфли, у меня и другие есть. Могу скинуть вам фотки.

Мы с Бунми смотрим на туфельное море, которое стараниями Чичи растеклось за сестринским постом. Смена у Чичи кончилась как минимум тридцать минут назад. Она успела переодеться и, очевидно, превратиться из медсестры в продавщицу. Чичи наклоняется, чтобы выудить из туфельного моря пару, которую мы просто обязаны купить. Она наклоняется так низко, что вылезает из джинсов и сверкает междупопицей. Я отвожу взгляд.

Я записывала на прием пациента, когда Чичи сунула мне под нос черные лодочки. Я отмахнулась, но она пристала намертво: иди, мол, другую обувь посмотри. На вид все туфли у нее дешевые, такие через месяц рассыпаются. Она даже не удосужилась как следует их почистить, прежде чем на пол вывалить. Я растягиваю губы в улыбке.

— Нам ведь еще зарплату не дали…

— А я недавно купила себе новые туфли, — подхватывает Бунми.

Решительно настроенная Чичи демонстрирует блестящие шпильки.

— Обуви много не бывает. У меня цены очень разумные.

Чичи уже готова к презентации девятидюймовых платформ, когда к нам подлетает Йинка и хлопает ладонями по столу. В горячей любви к Йинке признаться не могу, но сейчас я очень благодарна ей за вмешательство.

— У коматозника в палате скандал!

— Какой скандал? — Чичи забывает про свои туфли, обнимает меня за плечи и подается вперед. Так и подмывает стряхнуть ее руку.

— Ну, я собиралась зайти к своему пациенту, когда из палаты коматозника послышались крики.

— Мухтар кричал?

— Нет, его жена. Я заглянула к нему… хотела проверить, все ли в порядке. Она дьяволом его назвала. Орала, что на тот свет деньги забрать нельзя.

— Верно! Ненавижу жмотов! — Чичи несколько раз щелкает пальцами над головой, словно отгоняя потенциальных жмотов. Я уже открываю рот — хочу защитить Мухтара, хочу объяснить им, что он ни капли не жмот, а, напротив, щедрый и добрый, но… Бесстрастный взгляд Бунми, возбужденный — Чичи и темные зрачки Йинки дают понять, что слова мои сознательно передернут. Поэтому я спешу прочь от них.

— Ты куда? — вскидывается Чичи.

— Нельзя допускать, чтобы нашим пациентам докучали родственники или друзья. На территории больницы они под нашей опекой, — отвечаю я, обернувшись.

— Последняя фраза — супер, хоть на бампер приклеивай! — язвит мне вслед Йинка. Я притворяюсь, что не слышу ее, через две ступеньки взлетая по лестнице. На третьем этаже тридцать палат, с 301 по 330. Крики я слышу еще из коридора и различаю гнусавый голос его жены и мужской. Мужской голос звучит льстиво, жалобно — это явно не голос Мухтара. Я стучусь в дверь, голоса затихают.

— Войдите, — устало просит Мухтар. Когда я открываю дверь, Мухтар стоит у кровати в серой джалабии[27]. Он стиснул перила, фактически навалился на них. Лицо так и дышит напряжением — Мухтар словно постарел с нашей последней встречи.

Красный кружевной маяфи[28] покрывает его жене голову и ниспадает на правое плечо. Платье у нее из того же материала. Кожа сияет, а выражение лица звериное. Рядом с ней, потупившись, стоит Абдул, брат Мухтара. Видимо, это у него писклявый голос.

— Что тебе? — рявкает женщина.

— Мухтар! — зову я, игнорируя ее.

— Все нормально, — заверяет он.

— Хочешь, чтобы я осталась?

— Почему на «ты» и что значит — хочет ли он, чтобы ты осталась? Ты обычная медсестра, так что давай убирайся отсюда!

Голос у нее как скрип ногтей по школьной доске.

— Ты меня слышишь?! — визжит женщина.

Я подхожу к Мухтару, и он мне слабо улыбается.

— Думаю, тебе стоит сесть, — мягко говорю я. Он отпускает перила кровати, я устраиваю его на ближайшем стуле и накрываю ему колени одеялом. — Хочешь, чтобы они остались? — спрашиваю я шепотом.

— Что она ему говорит?! — верещит женщина у меня за спиной. — Она ведьма! Она с помощью джу-джу[29] порчу на моего мужа навела! Вот почему она ерунду городит. Абдул, сделай что-нибудь. Выгони ее! — Женщина тычет в меня пальцем. — Я на тебя нажалуюсь! Не знаю, какое колдовство ты используешь…

Мухтар качает головой. Все, других знаков мне не нужно. Я расправляю плечи и поворачиваюсь к ней.

— Мадам, пожалуйста, выйдите из палаты, не то мне придется вызвать охрану.

У женщины дрожит нижняя губа и дергается глаз.

— Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь? Абдул, да скажи ты ей!

Я поворачиваюсь к Абдуле, но он не поднимает глаз. Он моложе Мухтара и, возможно, выше. Точно не определить, ведь голову Абдул опустил так низко, что она рискует упасть с плеч. Он гладит женщину по руке, пытается успокоить, а она стряхивает его ладонь. Если честно, я тоже стряхнула бы. Костюм на Абдуле дорогой, а сидит плохо: и на плечах болтается, и в груди слишком широк. Есть ощущение, что костюм принадлежит другому, как принадлежит другому женщина, которую он гладит по руке.

Я снова смотрю на женщину. Возможно, когда-то она была красивой, например, когда приглянулась Мухтару.

— Не хочу грубить, — начинаю я, — но во главе угла для нас хорошее самочувствие наших пациентов. Подвергать его риску мы не позволяем никому.

— Да кем ты себя возомнила? Хочешь на деньги его развести? Или уже развела? Мухтар, ты пыжишься-пыжишься, а сам волочишься за медсестрой? Ну, давай! Даже смазливую выбрать не смог!

— Убирайтесь! — приказывает Мухтар, и мы все вздрагиваем. В голосе его сила, какой я прежде не слышала. Абдул вскидывает голову, но тотчас опускает снова. Женщина зыркает на нас с Мухтаром, разворачивается и выходит в коридор. Следом плетется Абдул. Я придвигаю стул и сажусь у койки Мухтара. Глаза у него усталые. Он гладит меня по руке. — Спасибо.

— Ты же сам их выпроводил!

— Похоже, отец Мириам намерен баллотироваться на пост губернатора штата Кано, — объявляет он со вздохом.

— И твоя жена хочет, чтобы ты благословил брак Сани и Мириам?

— Да.

— Так ты благословишь?

— А ты благословила бы?

Вспоминается Тейд с кольцом в руке, ожидающий моего благословения.

— Они любят друг друга?

— Кто?

— Мириам и… твой сын?

— Любят… Какая оригинальная мысль! — Мухтар закрывает глаза.

Тейд смотрит на меня, но глаза у него пустые. Лицо раздутое, изуродованное. Он тянется ко мне, касается меня. Ладони холодные.

— Это из-за тебя.

Я проскальзываю к Тейду в кабинет и обшариваю ящики стола в поисках коробочки с кольцом. Тейд повел пациента на рентген, так что мне точно никто не помешает. Кольцо очаровывает не меньше, чем в первый раз, очень хочется надеть его на пальчик. Вместо этого я крепко его сжимаю, опускаюсь на колени и колочу бриллиантом о плитку пола. Колочу что есть силы, еще раз, еще и еще. Похоже, бриллианты и впрямь вечны — все мои попытки разбить этот не приводят ни к чему. Зато само кольцо несгибаемым точно не назовешь, причем в прямом смысле. Вскоре оно валяется на полу искореженным, а бриллиант без оправы кажется меньше и проще.

Если испорченным окажется лишь кольцо, Тейд заподозрит меня. Я прячу бриллиант в карман: ни один нормальный вор не оставил бы его здесь. Да и не для того я мучилась, чтобы Тейд просто купил новую оправу. Я поворачиваюсь к шкафчику с лекарствами.

Двадцать минут спустя Тейд подлетает к столу регистратора. Я задерживаю дыхание. Он смотрит на меня, потом отводит взгляд и обращается к Йинке и Бунми.

— Мне… весь кабинет перевернули и… кое-что из вещей испортили.

— Что?! — кричим мы хором.

— Вы серьезно? — спрашивает Йинка, хотя по надвинутым бровям Тейда ясно: что-то не так.

Он ведет нас к себе в кабинет и распахивает дверь. Так, мне нужно смотреть глазами стороннего наблюдателя. Кажется, в кабинете что-то методично искали, а потом потеряли голову. Ящики стола выдвинуты, содержимое разбросано по полу. Шкафчик с лекарствами открыт настежь, пузырьки с лекарствами перевернуты, папки вывалены на стол. Когда я уходила, раскуроченное кольцо валялось на полу, но сейчас я его не вижу.

— Какой ужас! — лепечу я.

— Кто мог такое натворить? — хмурясь, спрашивает Бунми.

Йинка переплетает пальцы и поджимает губы.

— Я видела, как Мохаммед заходил сюда убираться, — сообщает она, а я тру зудящие ладони о бедра.

— Вряд ли Мохаммед решится… — начинает Тейд.

— Кабинет вы оставили в нормальном состоянии? — перебивает Йинка.

— Да.

— Потом вы повели пациента на ЭКГ и рентген. Как долго вы отсутствовали?

— Минут сорок.

— Ну, в это время я и видела Мохаммеда входящим к вам в кабинет. Скажем, минут двадцать он подметал полы и вытряхивал мусор из корзины. Таким образом, никто другой просто не успел бы проникнуть сюда, устроить все это и улизнуть, — заключает детектив-любитель Йинка.

— По-твоему, зачем ему это устраивать? — спрашиваю я. Нельзя же повесить человека, не выявив мотивы, так?

— Ради наркотиков, разумеется. — Йинка скрещивает руки на груди, довольная, что изложила свои доводы. Мохаммед — идеальный козел отпущения. Конечно, он же бедный, необразованный санитар.

— Нет! Я не согласна! — говорит Бунми. Она возражает. Она протестует. Она сверлит глазами Йинку и меня, ведь я стою рядом. Или она что-то подозревает? — Мохаммед работает здесь дольше, чем вы обе, и проблем никогда не создавал. Он не совершил бы такого поступка!

Никогда, по крайней мере, очень давно я не слышала от Бунми столь пылких речей. Мы смотрим на нее разинув рты.

— Наркоманы способны долго скрывать свою зависимость, — заявляет Йинка. — У Мохаммеда, наверное, ломка началась. Когда таким людям нужна доза… Кто знает, сколько времени он безнаказанно крадет наркотики?

Йинка снова довольна собой. Тейд крепко задумывается. Бунми уходит прочь. А я… Я все сделала правильно, так ведь? Я дала Тейду дополнительное время на размышление. Вызваться навести порядок в кабинете? Нет, лишний раз лучше не высовываться.

Мохаммед категорически отвергает обвинения, но его все равно увольняют. Тейд это решение явно не одобряет, но доказательства, точнее, их отсутствие, против Мохаммеда. Беспокоит то, что Тейд не говорит мне о сломанном кольце. Он вообще встречи со мной не ищет.

Через несколько дней я заглядываю к нему в кабинет.

— Привет!

— Что случилось? — Тейд даже не смотрит на меня, продолжая что-то писать.

— Я… просто хотела узнать, как у тебя дела.

— Все замечательно.

— Не хотела спрашивать при посторонних… Надеюсь, кольцо не украли?

Тейд прекращает писать, откладывает ручку и лишь теперь поднимает на меня взгляд.

— Кстати, да, Кореде, украли.

Только я собираюсь изобразить шок и посочувствовать, Тейд продолжает:

— Самое удивительное, что не украли две упаковки диазепама[30] из шкафчика. Украли одно кольцо, а лекарства только разбросали. Странное поведение для наркомана.

Тейд пристально на меня смотрит, а я не решаюсь ни моргнуть, ни отвести взгляд, аж глаза болеть начинают.

— Да, очень странное, — выдавливаю я.

Еще какое-то время мы сверлим друг друга взглядами. Потом Тейд вздыхает и трет лицо.

— Ладно, — говорит он, словно обращаясь к самому себе. — Ладно. У тебя что-то еще?

— Нет, нет, больше ничего.

Той ночью я с моста Третий Материк выбрасываю бриллиант в лагуну.

Практический опыт показывает: лучший способ выкинуть что-то из головы — устроить марафонский просмотр телешоу. И вот час за часом я лежу на кровати, набиваю живот арахисом и глазею на экран ноутбука. Я тянусь вперед и вбиваю в адресную строку адрес блога Феми. «Код ошибки 404», — отвечает сервер. Его блог удален. Феми больше не существует для интернет-аудитории, он и для меня больше не существует. Мертвый, он теперь так же недосягаем для меня, как был бы недосягаем при жизни.

Сотовый вибрирует. Я думаю, не пропустить ли вызов, но в итоге пододвигаю телефон к себе.

Айюла.

Сердце екает.

— Алло!

— Кореде…

— Кореде, он мертв.

— Что?

— Он…

— Какого черта?! Что ты несешь? Он… Ты… Ты…

Айюла заливается слезами.

— Пожалуйста! Пожалуйста! Помоги мне!

В дом Тейда я войду впервые. Я представляла этот момент по-разному, но таким образом — никогда. Я колочу в дверь, колочу снова — плевать на то, что меня увидят или услышат, пусть только откроет скорее.

Щелкает замок, и я делаю шаг назад. На пороге стоит Тейд, лицо и шея у него потные, хотя до меня тотчас долетает поток охлажденного кондиционером воздуха. Я проношусь мимо Тейда.

Вот его гостиная, вот кухня, вот лестница. Айюлы не видно.

— Где она?

— Наверху, — шепотом отвечает Тейд.

Я взбегаю по ступенькам, зову ее, но она не отвечает. Айюла не может умереть. Не может! Жизнь без нее… Если она умерла, виновата я, потому что наговорила лишнего. Я ведь знала, что именно так получится — чтобы спасти его, я пожертвовала ею.

— Налево поверни, — подсказывает Тейд, идущий за мной по пятам. Дрожащей рукой я открываю дверь. Это его спальня. Треть комнаты занимает большая двуспальная кровать. С другой стороны от нее доносится глухой стон. Я бросаюсь к Айюле.

На миг меня парализует ужас. Айюла скрючилась на полу почти в той же позе, что Феми, и зажимает рукой бок. Сквозь пальцы течет кровь, а нож — Айюлин нож — до сих пор в ней. Айюла замечает меня и слабо улыбается.

— Смешно вышло…

Я бросаюсь к ней.

— Она… она… хотела меня убить.

Бинты не справляются, кровь не останавливают, поэтому, проигнорировав Тейда, я достаю из походной аптечки ножницы и срезаю нижнюю половину своей рубашки. Я хотела сразу вызвать скорую, но не рискнула: нельзя, чтобы Тейд общался с посторонними до моего приезда.

— Нож я не вытащила, — говорит Айюла.

— Умница.

Я помогаю ей лечь, использовав свою куртку как подушку. Айюла снова стонет, и у меня сердце екает. Я вынимаю из аптечки медицинские перчатки и натягиваю их.

— Я не хотел ее обидеть.

— Айюла, расскажи, что случилось. — Выяснять, что у них случилось, совершенно не хочется, но нужно, чтобы Айюла разговаривала.

— Он… он… меня бил… — лепечет она, когда я разрезаю на ней платье.

— Я не бил ее! — кричит Тейд, первый мужчина, имеющий возможность отвергнуть Айюлины обвинения.

— …а когда я попробовала его остановить, он пырнул меня ножом.

— Это она с ножом на меня набросилась! Ни с того ни с сего! Черт!

— Заткнись! — велю я Тейду. — Не ты кровью истекаешь, так?

Я перевязываю Айюле рану, не вынимая ножа. Если выну, есть риск повредить артерию или орган. Я беру сотовый и звоню в приемный покой нашей больницы. Отвечает Чичи, и я беззвучно благодарю Господа, что ночные смены на этой неделе не Йинкины. Я объясняю, что вот-вот привезу свою младшую сестру с ножевым ранением, и прошу ее связаться с доктором Акигбе.

— Я понесу ее, — предлагает Тейд. Не хочу, чтобы он касался Айюлы, но Тейд сильнее меня.

— Ладно.

Тейд поднимает ее, несет вниз по лестнице, потом на подъездную дорожку. Айюла прижимается к нему щекой, словно они до сих пор любовники. Наверное, она пока не осознает серьезность произошедшего.

Я открываю заднюю дверь своей машины, и Тейд опускает Айюлу на сиденье. Я быстро сажусь за руль. Тейд обещает поехать следом за нами, остановить я его не могу, поэтому киваю. Сейчас четыре утра, улицы пустые, патрульных не видно. Я использую затишье по полной и по дорогам с односторонним движением гоню на ста тридцати километрах в час. До больницы мы добираемся за двадцать минут.

У входа нас встречают Чичи и доктора из травматологии.

— Что случилось? — спрашивает Чичи, пока два медбрата укладывают мою младшую сестру на каталку. Она потеряла сознание. — Что случилось? — настойчиво повторяет Чичи.

— На Айюлу напали с ножом.

— Но кто?

На полпути в операционную нас встречает доктор Акигбе. Он измеряет Айюле пульс, отдает распоряжения медсестрам. Мою сестру увозят, а мы с доктором заходим в смежную палату.

— Можно мне к ней?

— Ты в коридоре подождешь.

— Но ведь…

— Ты знаешь правила. На эту минуту ты сделала все, что могла. Ты обратилась ко мне, так что доверься. — Доктор Акигбе спешит в операционную. Я выхожу в коридор, и в этот момент подбегает запыхавшийся Тейд.

— Айюла в операционной? — спрашивает он.

Я не отвечаю, и Тейд тянется ко мне.

— Не надо! — обрываю я. Он опускает руку.

— Ты ведь понимаешь, что так получилось случайно? Мы боролись за нож, и мне…

Я отворачиваюсь и иду к кулеру, Тейд — следом.

— Ты сама предупреждала, что она опасна.

Я молчу. Говорить больше не о чем.

— Ты кому-нибудь рассказала о том, что случилось? — тихо спрашивает Тейд.

— Нет. — Я наливаю себе стакан воды. Удивительно, что у меня не дрожат руки. — И ты не расскажешь.

— Что?

— Начнешь болтать про Айюлу — я заявлю, что ты напал на нее. Как думаешь, кому поверят? Айюле или тебе?

— Ты знаешь, что я невиновен. Ты знаешь, что я защищался.

— Я вошла к тебе в спальню и увидела сестренку с ножом в боку. Это все, что я знаю.

— Айюла пыталась убить меня. Ты не можешь… — Тейд щурится, словно видит меня впервые. — Ты еще хуже нее.

— Что-что?

— У Айюлы не все дома, но ты… У тебя-то какое оправдание? — с отвращением спрашивает Тейд и уходит.

Я сижу в коридоре у операционной и жду новостей.

Доктор Акигбе выходит из операционной и улыбается. Я выдыхаю.

— Можно к ней?

— Твоя сестра спит. Мы переведем ее на третий этаж. Устроится, оклемается, тогда и заглянешь.

Айюлу размещают в палате 315, через одну от палаты Мухтара, который мою сестру в глаза не видел, но знает о ней больше, чем мне хотелось бы.

Айюла кажется такой невинной и беззащитной. Грудь медленно поднимается и опускается. Дреды ей убрали из-под головы и аккуратно разложили по подушке.

— Кто это сделал? — спрашивает Йинка. Вид у нее расстроенный.

— Сейчас я просто рада, что Айюле ничего не угрожает.

— Того, кто напал на нее, убить мало! — Йинка кривится от презрения и злости. — Она погибла бы, если бы не ты!

— Я… Я…

— Айюла! — В палату влетает перепуганная мама. — Дитя мое! — Мама склоняется над кроватью, щекой приникает к губам лежащей без сознания дочери. Точно так она делала, когда Айюла была младенцем. Наконец мама выпрямляется в полный рост. Плача, она делает шаг в мою сторону, и я обнимаю ее. Йинка оставляет нас втроем. — Кореде, что случилось? Кто это натворил?

— Айюла позвонила мне. Я приехала и забрала ее. Нож уже был у нее в боку.

— Откуда ты ее забрала?

Нас отвлекает стон Айюлы, но она не просыпается, и дыхание быстро приходит в норму.

— Вот проснется Айюла и сама все расскажет.

— Но где ты нашла ее? Почему не хочешь говорить?

Чем сейчас занят Тейд? О чем он думает? Что намерен предпринять? Скорее бы Айюла проснулась, чтобы вместе решить, какую байку рассказывать. Что угодно, кроме правды.

— Она была в доме у Тейда… Думаю, он нашел ее уже в таком состоянии.

— У Тейда? К нему бандиты ворвались? А вдруг… вдруг это сделал сам Тейд?

— Не знаю, мама. — Я вдруг чувствую неимоверную усталость. — Спросим Айюлу, когда она проснется.

Мама хмурится, но молчит. Нам остается только ждать.

В палате порядок — в основном потому, что последние тридцать минут я посвятила уборке. Плюшевые мишки, которых я привезла из дома, рассажены в ногах кровати по цветам — желтый, бурый, черный. Айюлин телефон полностью заряжен, зарядка свернута и убрана в сумочку, которую я тоже позволила себе привести в порядок. Айюлина сумочка — воплощение бардака. В ней использованные салфетки, счета, раскрошенное печенье, записки из Дубая, конфета, которую облизали и снова завернули в фантик. Я беру ручку и записываю все, что выбросила, на случай, если Айюла спросит.

— Кореде!

Я замираю и поворачиваюсь к Айюле. Большие блестящие глаза смотрят на меня.

— Ты проснулась! Как самочувствие?

— Дурацкое.

Я встаю, приношу стакан воды и держу у Айюлиного рта, пока она пьет.

— Легче стало?

— Да, немного… Где мама?

— Поехала домой сполоснуться. Скоро вернется.

Айюла кивает, закрывает глаза и через минуту снова засыпает.

В следующий раз Айюла просыпается бодрее и активнее. Она с любопытством смотрит по сторонам. В больничной палате она впервые. Сама Айюла ничем кроме банальной простуды не болела, а ее умершие родственники и друзья до больницы не доехали.

— Здесь все такое скучное…

— Ваше высочество желает, чтобы стены покрыли граффити?

— Не граффити, а высокохудожественной графикой!

Я смеюсь, вместе со мной смеется Айюла. В дверь стучат, и не успеваем мы отреагировать, как она открывается.

Это двое полицейских, но не те, которые расспрашивали нас о Феми. Одна из них женщина. Полицейские направляются прямиком к Айюле, и я резко встаю у них на пути.

— Простите, чем я могу вам помочь?

— По нашим данным, эта женщина получила ножевое ранение.

— Да, и что?

— Мы хотим задать несколько вопросов, хотим выяснить, кто на нее напал, — отвечает женщина, заглядывая мне через плечо, хотя я пытаюсь вытеснить их в коридор.

— Это Тейд, — заявляет Айюла. Вот так вот просто. «Это Тейд», — и ни пауз, ни колебания. Даже если бы спросили про погоду, вряд ли ее голос звучал бы спокойнее. Пол уходит из-под ног, я хватаюсь за стул и сажусь.

— Кто этот Тейд?

— Местный доктор, — отвечает мама, появившись откуда ни возьмись. На меня она смотрит странно, наверное, гадает, почему я такая зеленая. Эх, надо было потолковать с Айюлой сразу, как она проснулась!

— Расскажете нам, как все случилось?

— Тейд сделал мне предложение, я сказала, что с этим не ко мне, и он сорвался. Он напал на меня.

— А как там оказалась ваша сестра?

— Тейд вышел из комнаты, и я ей позвонила.

Полицейские смотрят на меня, но вопросы не задают. И слава богу, ведь я вряд ли ответила бы вразумительно.

— Спасибо, мэм. Мы к вам еще заглянем. — Полицейские выбегают из палаты, наверняка чтобы разыскать Тейда.

— Айюла, что ты творишь?

— В каком смысле — что она творит? Этот человек пырнул ножом твою сестру!

Айюла с жаром кивает и кажется возмущенной не меньше, чем мама.

— Послушай, Айюла, ты жизнь ему испортишь!

— Или он, или я, Кореде.

— Айюла…

— Нельзя же вечно сидеть на двух стульях.

В следующий раз жену Мухтара я вижу прислонившейся к стене коридора. Плечи у нее дрожат, но с губ не слетает ни звука. Она в курсе, что молча плакать больно?

Женщина чувствует мое присутствие, справляется с дрожью и поднимает голову. Глаза щурятся, губы кривятся в ухмылке, а вот сопля из носа тянется ко рту беспрепятственно: ее не утирают. Я невольно отступаю на пару шагов. Порой горе заразно, а мне своих проблем хватает.

Подобрав юбки, женщина проносится мимо шквалом кружев и парфюма от Джимми Чу. Ну и задеть меня костлявым плечом не забывает. Интересно, где ее деверь? Почему не рядом с ней? Стараясь поменьше вдыхать едкий аромат парфюма и грусти, я захожу в палату 313.

Мухтар сидит на кровати с пультом, направленным на телеэкран. Увидев меня, он откладывает пульт и тепло улыбается, хотя глаза у него усталые.

— По пути сюда я встретила твою жену.

— Да?

— Она плакала.

— Да?

Я жду комментариев, но Мухтар снова поднимает пульт и давай перебирать каналы. Мои слова не встревожили его и не удивили. И даже не особенно заинтересовали. С таким же успехом я могла сказать, что по пути на работу видела стенного геккона.

— Ты когда-нибудь любил ее?

— Было дело.

— А она, может, до сих пор тебя любит.

— Она плачет не обо мне. — Голос Мухтара суровеет. — Она оплакивает свою молодость, упущенные возможности, отсутствие выбора. Не обо мне она плачет, а о себе.

Мухтар выбирает канал Эн-ти-эй[31]. Я словно возвращаюсь в девяностые: у диктора серо-зеленое лицо, картинка мерцает и дергается. Мы оба смотрим на экран: там проносятся микроавтобусы «данфо»[32], прохожие вытягивают шеи, силясь разглядеть, что снимает оператор. Мухтар отключил звук, и в чем там дело, я не представляю.

— Я слышал про то, что случилось с твоей сестрой.

— По больнице новости мигом разлетаются.

— Мне очень жаль.

— Рано или поздно подобное должно было случиться, — говорю я с улыбкой.

— Так она снова схватилась за нож.

Я молчу, хотя фраза Мухтара и не была вопросом. На экране тележурналистка берет интервью у прохожего. У того взгляд мечется между ней и камерой, словно он не уверен, кому нужно отвечать — ей или оператору.

— Ты вполне можешь это сделать.

— Что именно?

— Сказать правду. Освободиться.

Я чувствую на себе взгляд Мухтара. Картинка на экране плывет. Я хлопаю глазами раз, другой, сглатываю. Слова не идут. Правда… Правда в том, что мою сестренку ранили фактически у меня на глазах из-за моих же опрометчивых слов.

Мухтар чувствует мое смущение и меняет тему.

— Завтра меня выписывают.

Я отворачиваюсь от телевизора и смотрю ему в глаза. Мухтар не может лежать в больнице вечно. Он не стул, не койка, не стетоскоп — он пациент, а пациентов выписывают, живыми или мертвыми. Тем не менее я чувствую что-то сродни удивлению, что-то сродни страху.

— Да?

— Не хочу терять контакт с тобой, — заявляет он.

Удивительно, но до физического контакта у нас доходило, только когда Мухтар спал или был при смерти и не мог двигаться самостоятельно. Сейчас он поворачивается к телевизору без посторонней помощи.

— Может, дашь мне свой телефон? Будем общаться через вотсап.

Даже не знаю, что сказать. Мухтар существует за пределами этих стен? Он — человек, знающий мои страшные тайны. Мои и Айюлины. Но кто он помимо того? У этого хранителя тайн до странного европейский нос, длинный и тонкий. А у самого него какие тайны? Я ведь даже не представляю, ни чем он занимается, ни чем увлекается, ни где спал перед тем, как его принесли в больницу на носилках.

— Или я дам тебе свой номер. Захочешь поговорить — звони в любое время.

Я киваю. Не факт, что Мухтар замечает мой кивок, ведь он смотрит в телевизор. Мне лучше уйти. У самой двери я оборачиваюсь.

— Может, твоя жена до сих пор тебя любит.

— Сказанного не воротишь, — вздыхает Мухтар.

— Сказанного о чем?

— Я развожусь с тобой. Развожусь. Развожусь.

Айюла лежит на кровати, выгнувшись так, чтобы продемонстрировать снэпчату свою рану. Я жду, когда видеосъемка с фотосессией закончатся. Наконец Айюла прячет свой шов под топом, откладывает телефон и улыбается. Даже сейчас она сама невинность. На Айюле хлопковые шорты, белый топ, под боком — плюшевый мишка.

— Может, расскажешь мне, что случилось?

На тумбочке у нее вскрытая коробка конфет — подарок с пожеланиями скорейшего выздоровления. Айюла выбирает леденец, разворачивает и давай облизывать.

— У нас с Тейдом? — задумчиво уточняет она.

— Да.

Айюла снова облизывает леденец, потом отвечает:

— Тейд заявил, что ты сломала мое кольцо. Что ты обвиняешь меня во всех грехах и, возможно, причастна к исчезновению моего бывшего парня.

— Что… что… ты говоришь?

— Я сказала Тейду, что он свихнулся. Он трындел про твою ревность, про этот… как его? Скрытый гнев? Мол, вдруг… — Айюла делает эффектную паузу. — Вдруг мы уехали, а ты потом вернулась, чтобы… ну, чтобы потолковать с Феми?..

— Тейд думает, что это я убила Феми? — Я хватаю Айюлу за руку, хотя на сей раз она ни в чем не виновата. Как он мог подумать, что я способна на такое?

— Чудно, правда? А я ведь даже не рассказывала ему про Феми. Только про Гбойе. Может, Тейд в инстаграме прочитал… В общем, он хотел сдать тебя полиции, да, вроде так… Вот я и сделала то, что следовало сделать… — Айюла пожимает плечами. — По крайней мере пыталась. — Она утыкается в мишку и затихает.

— А потом?

— Потом он повалился на пол и заскулил: «Бо-о-оже, Кореде сказала правду!» Так что ты ему сказала, Ко-ре-де?

Айюла поступила так ради меня и пострадала, потому что я ее предала. Перед глазами плывет. Стыдно признаться, что благополучие мужчины я поставила выше ее благополучия. Стыдно признаться, что я позволила Тейду встать между нами, в то время как Айюла без колебаний предпочла ему меня.

— Я… я сказала, что ты опасна.

— И что, по-твоему, будет теперь? — вздохнув, спрашивает Айюла.

— Начнется какое-то расследование.

— Полиция поверит заявлению Тейда?

— Даже не знаю… Получится, что его слово против твоего.

— Против нашего, Кореде. Получится, что его слово против нашего.

По традиции йоруба близнецов называют Тайво и Кехинде. Формально, Тайво — старшая из близнецов, она родилась первой. Следовательно, Кехинде родился вторым. На деле же старший — Кехинде, это он велел Тайво: «Иди первая и все разведай».

Именно так отец относился к роли младшего близнеца. Тетя Тайво согласилась. Она беспрекословно слушалась его и безоговорочно ему доверяла.

Именно из-за беспрекословного подчинения тетя оказалась у нас дома в последний для отца понедельник.

Именно поэтому она орала на меня, требуя отпустить Айюлу.

— Нет! — орала в ответ я, прижимая Айюлу еще ближе к себе. Отца дома не было, я понимала, что поплачусь за свою строптивость потом, но ведь до «потом» еще нужно дожить. Его отсутствие придавало смелости, а неизбежность его возращения — решимости.

— Я пожалуюсь твоему отцу! — пригрозила тетя Тайво, но мне было плевать. Я уже составляла план нашего с Айюлой побега.

Айюла крепче вцепилась в меня, хотя я сразу пообещала никому ее не отдавать.

— Пожалуйста! — простонала мама из угла комнаты. — Она еще ребенок.

— Раз ребенок, нечего было заигрывать с гостем отца.

От удивления я аж рот разинула. Что наплел тете отец? Почему Айюла должна поехать к вождю одна? Видимо, этот вопрос сорвался у меня с губ, потому что тетя Тайво ответила:

— Она будет не одна. Я с ней поеду.

Можно подумать, от этого легче!

— Айюла, ты должна сделать это для своего отца. Для его бизнеса это уникальная возможность! Вот заключит он контракт и купит тебе все, что захочешь. Разве не здорово?

Айюла заплакала.

— Не заставляйте меня ехать!

— Никуда ты не поедешь, — заверила я.

— Айюла, ты ведь уже не маленькая! — ворковала тетя Тайво. — У тебя месячные начались. Многие девочки обрадовались бы такому шансу. Этот человек даст тебе все, что захочешь. Все-все даст!

— Все-все? — сквозь слезы переспросила Айюла. Я шлепнула ее, чтобы привести в чувство. Теперь я поняла. Добрая половина Айюлиного страха вытекала из моего. Она не представляла, что от нее требуют. Да, ей было уже четырнадцать. Но четырнадцать в ту пору не то, что четырнадцать сейчас.

Вот какой подарок сделал нам на прощание отец — заключил с вождем выгодную сделку. Впрочем, сильный характер я унаследовала от него и решила, что на этот раз он своего не добьется. Айюла была на моей ответственности, и только на моей.

Я схватила жезл с полки и махнула им перед собой.

— Только подойдите к нам, тетя, — я изобью вас этим жезлом. Буду колотить, пока он домой не вернется.

Тетя Тайво собралась сказать, что у меня кишка тонка. Она была выше меня и тяжелее, но, заглянув мне в глаза, отступила на пару шагов. Осмелев, я замахнулась на нее. Тетя отступила дальше. Я выпустила Айюлу из объятий и, размахивая жезлом, выгнала тетю Тайво из нашего дома. Когда я вернулась, сестру колотила дрожь.

— Он убьет нас! — всхлипывала она.

— Нет, если мы убьем его первыми.

— Доктор Отуму утверждает, что действовал в порядке самозащиты и что вы можете это подтвердить. Он сказал, цитирую: «Она предупредила меня, что Айюла уже убивала». Мисс Абебе, ваша сестра уже убивала?

— Нет.

— Что вы имели в виду, заявляя, что ваша сестра уже убивала?

У проводящих допрос хорошая культура речи и хорошее образование. Впрочем, чему тут удивляться? Тейд — талантливый доктор из престижной больницы, Айюла — красивая молодая женщина из приличной семьи. Признаки громкого, резонансного дела налицо. Ладони у меня лежат на коленях, одна поверх другой. Лучше бы положить их на стол, но стол грязный. На губах легкая улыбка — я ублажаю их, и они должны чувствовать, что их ублажают, — но не намекающая, что я считаю ситуацию блажью. В мыслях у меня полная ясность.

— Мужчина умер от пищевого отравления, когда путешествовал с моей сестрой. Я сердилась, что она с ним поехала: он ведь был женат! Мне казалось, их безответственное поведение и привело к его гибели.

— А как насчет ее бывшего бойфренда?

— Тейда?

— Феми, который пропал без вести.

Я подаюсь вперед, глаза загораются.

— Так Феми вернулся? Он что-нибудь сказал?

— Нет.

Расстроенная, я откидываюсь на спинку стула и опускаю взгляд.

Если бы могла, выжала бы слезу, но плакать по заказу у меня никогда не получалось.

— Так почему вы думаете, что Айюла причастна к его исчезновению?

— Мы подозреваем, что…

— Даже сотня подозрений — это еще не доказательство. Айюла ростом пять футов два дюйма[33]. Каким образом она могла навредить Феми? Что, по-вашему, она с ним сделала? — Губы поджаты, во взгляде недоумение. Для пущей выразительности я качаю головой.

— То есть вы допускаете, что она могла ему навредить?

— Нет. Моя сестра — родниковая душа, каких свет не видел! А вы ее видели? — Полицейские смущенно ерзают. Видели они ее, видели! Они смотрели ей в глаза и предавались фантазиям. Мужчины все одинаковые.

— По-вашему, что произошло в тот день?

— Мне известно лишь, что он ударил Айюлу ножом и что она была безоружна.

— Доктор Отуму утверждает, что она принесла нож с собой.

— Зачем Айюле приносить нож? Откуда ей было знать, что он на нее нападет?

— Нож пропал. Сестра Чичи заявила, что после операции зарегистрировала его в специальном журнале. Вам наверняка было известно, где он хранится.

— Это было известно всем медсестрам… и всем врачам.

— Как давно вы знакомы с доктором Отуму?

— Не слишком давно.

— Вы замечали в нем склонность к насилию?

Выбирая одежду для сегодняшнего допроса, я остановилась на светло-сером костюме. Он строгий, женственный и ненавязчиво напоминает полиции, что у нас разный социальный статус.

— Нет.

— То есть вы признаете, что ему несвойственно…

— Я ведь только что сказала, что знакома с ним относительно недавно.

Мухтара рядом нет, он уехал домой, чтобы начать жизнь с чистого листа. Палата 313 пустует, но я все равно прихожу и устраиваюсь на том же самом месте, где сидела, когда Мухтар балансировал между жизнью и смертью. Я представляю его на койке и тоскую сильнее, чем по Тейду, которого тоже нет рядом.

За вооруженное нападение Тейд лишился лицензии и проведет несколько месяцев в тюрьме. Все могло кончиться хуже, но очень многие охарактеризовали его как человека доброго, ни разу не уличенного в насилии. Однако факт вооруженного нападения на Айюлу неоспорим, и за это общество потребовало наказания.

Я не видела Тейда с той памятной ночи. Его отстранили от работы сразу, как Айюла обвинила его в нападении. Что он думает и что чувствует, я не знаю. Да и, по большому счету, мне все равно. Айюла была права: нужно определиться в своих предпочтениях. Мой выбор сделан давным-давно. Я всегда буду поддерживать Айюлу, она — меня, а остальные пусть идут лесом.

Мухтар дал мне свой номер телефона. Он написал его на бумажке, которую я положила в карман формы.

Иногда подумываю сказать Айюле, что по улицам Лагоса спокойно разгуливает человек, знающий ее тайну, что в любой момент наши деяния могут стать достоянием общественности. Только вряд ли я так скажу.

Похоже, на кровати Мухтара до сих пор не сменили белье. В палате чувствуется его запах — влажный, чистый, как у тела из-под душа, — появившийся после того, как он пришел в сознание. Я закрываю глаза и буквально на миг отрешаюсь от реальности.

Чуть позже я беру трубку палатного телефона и звоню на пост четвертого этажа.

— Пожалуйста, пришлите Мохаммеда в палату 313.

— Мохаммеда нет, мэм.

— Ах да… конечно. Тогда пришлите Ассиби.

0809 743 5555

Я набирала номер Мухтара трижды и трижды стирала его с экрана. Бумажка, на которой он его написал, успела истрепаться.

Я уже забываю его голос.

В дверь стучат.

— Войдите.

Ко мне заглядывает домработница.

— Мадам, ваша мама велела позвать вас. Там гость пришел.

— Какой гость?

— Мужчина.

Дверь закрывается, и я смотрю на бумажку с номером Мухтара. Я зажигаю свечу на тумбочке и держу записку над язычком пламени, пока цифры не чернеют и огонь не лижет мне кончики пальцев. Знаю, другого Мухтара у меня никогда не будет. Никогда не будет возможности покаяться в грехах и оправдаться в преступлениях прошлого… или будущего. Возможности тают с изгибающейся в огне бумагой, потому что я нужна Айюле. Я нужна ей больше, чем мне нужны незапятнанные руки.

Уничтожив записку, я поворачиваюсь к зеркалу. На мне бубу[34] и тюрбан — наряд не совсем для приема гостей, но тому, кто к нам явился, придется увидеть меня такой.

Я спускаюсь по черной лестнице и ненадолго задерживаюсь у картины. Я высматриваю призрачный женский силуэт, и на миг кажется, что та женщина наблюдает за мной с не видного мне места. Рама сместилась чуть влево, я поправляю ее и иду дальше. Мимо спешит домработница с розами в вазе — типичный выбор узколобых зануд, хотя Айюла, наверное, довольна.

Они стоят в гостиной — мама, Айюла и гость. Услышав шаги, все трое поворачиваются в мою сторону.

— Это моя старшая сестра Кореде.

Мужчина улыбается. Я улыбаюсь в ответ.