Стивен поднял воротник пальто и быстро зашагал по платформе. Вокзал был окутан густым туманом. Паровозы громко гудели, выбрасывая клубы пара в сырой холодный воздух. Всё вокруг было в грязи и дыму.

«Какая грязная страна, – с отвращением подумал Стивен, – и какой грязный город!»

Первое впечатление о Лондоне с его магазинами, ресторанами, хорошо одетыми, привлекательными женщинами успело потускнеть. Теперь город казался ему сверкающим, но фальшивым бриллиантом, да еще в скверной оправе.

Что, если вернуться в Южную Африку? Стивен ощущал острую тоску по родине. Солнце, голубое небо, сады, полные цветов, живые изгороди, синие вьюнки на стенах каждой лачуги...

А здесь повсюду грязь и суетящиеся толпы людей, которые снуют туда-сюда, словно муравьи вокруг своего муравейника.

«Лучше бы я не приезжал сюда», – подумал Стивен.

Но он тут же вспомнил о цели своего путешествия и плотно сжал губы. Нет, черт возьми, нужно продолжать! Ведь он несколько лет планировал то, что собирался сделать...

Все эти колебания, мучительные вопросы: «Стоит ли ворошить прошлое? Почему бы не забыть обо всем?» – всего лишь проявление слабости. Ведь он уже не мальчик, чтобы действовать под влиянием минутного настроения, а сорокалетний мужчина, целеустремленный и уверенный в себе. Он должен осуществить то, ради чего прибыл в Англию.

Стивен поднялся в вагон и двинулся по коридору, ища свободное место. От носильщика он отказался и сам тащил чемодан из сыромятной кожи, заглядывая в одно купе за другим. Поезд был переполнен. До Рождества оставалось всего три дня. Стивен Фарр с отвращением взирал на битком набитые купе.

Всюду люди – и притом все выглядят так бесцветно, так похоже друг на друга! Одни напоминают овец, другие – кроликов, а грузные, пыхтящие старики – свиней. Даже стройные девушки с продолговатыми лицами и алыми губами казались удручающе одинаковыми.

С тоской Стивен подумал о высушенных солнцем просторах вельда...[1]

Заглянув в очередное купе, он внезапно затаил дыхание. Эта девушка была совсем другой. Черные волосы, бархатная кожа кремового цвета, глаза, глубокие и темные, как ночь, – печальные, гордые глаза юга... Что она делает среди этих унылых и безликих людей, зачем едет в глубь страны, где всё наверняка так же серо и тоскливо? Ей бы следовало стоять на балконе, держа во рту розу, с черным кружевным платком на гордой головке, дышать воздухом, напоенным зноем, пылью и запахом крови – запахом боя быков, – а не сидеть втиснутой в угол купе третьего класса.

Стивен был наблюдательным человеком. От его взгляда не ускользнули поношенные кофта и юбка девушки, дешевые матерчатые перчатки, ветхие туфли и вызывающий огненно-красный оттенок сумочки. Но, несмотря на это, в ней ощущалось какое-то экзотическое великолепие.

Какого дьявола ей понадобилось в этой стране туманов, сырости и суетящихся муравьев?

«Я должен узнать, кто она и что она здесь делает», – подумал Стивен.

Пилар съежившись сидела у окна и размышляла о странных английских запахах. Пока что это было ее самым сильным впечатлением от Англии. Здесь не пахло ни чесноком, ни пылью и даже почти не пахло духами. Воздух в вагоне был холодным и спертым – в нем ощущался типичный для поездов запах серы, мыла и еще какой-то неприятный запах, исходивший, как ей казалось, от мехового воротника сидевшей рядом толстой женщины. Пилар принюхалась, с отвращением ощущая запах нафталина. «Странно, что люди надевают на себя вещи, которые так скверно пахнут», – подумала она.

Раздался гудок паровоза, зычный голос что-то крикнул, и поезд медленно тронулся в путь.

Сердце Пилар забилось быстрее. Правильно ли она поступает? Удастся ли ей выполнить задуманное? Должно удаться – ведь она так тщательно все спланировала, подготовилась к любой неожиданности...

Уголки алых губ Пилар слегка приподнялись. Теперь ее рот казался злым и алчным, как у ребенка или котенка, знающих только собственные желания и еще неспособных на жалость.

Пилар огляделась вокруг с чисто детским любопытством. Семь человек, находившихся в купе, казались вполне обеспеченными, судя по их одежде и обуви. Она слышала, что Англия – очень богатая страна. Вот только выглядели они почему-то совсем не весело.

А вот мужчина, стоящий в коридоре, показался Пилар очень красивым. Ей понравились его загорелое лицо, орлиный нос, широкие плечи. Куда быстрее, чем это удалось бы любой английской девушке, Пилар поняла, что этот человек ею восхищается. Она ни разу не взглянула прямо на него, но точно знала, когда и каким взглядом он на нее смотрит.

Все эти факты Пилар отмечала почти равнодушно. Она прибыла из страны, где мужчины не стесняются разглядывать женщин. Ее лишь интересовало, был ли незнакомец англичанином, и, подумав, она ответила на этот вопрос отрицательно.

«Он слишком живой, слишком реальный для англичанина. С другой стороны, он блондин – возможно, американец». Мужчина казался ей похожим на актеров, которых она видела в фильмах о Диком Западе.

По коридору пробирался проводник.

– Первый ланч! Пожалуйста, займите места для первого ланча!

У всех семи соседей Пилар оказались билеты на первый ланч. Они вышли, и в купе стало пусто и тихо.

Пилар быстро подняла окно, которое успела опустить на пару дюймов воинственная на вид седовласая леди, сидевшая в противоположном углу. После этого она поудобнее расположилась на сиденье и стала разглядывать в окно северные пригороды Лондона, даже не обернувшись при звуке открываемой двери. Это был незнакомец из коридора, и Пилар не сомневалась, что он вошел в купе, чтобы поговорить с ней.

Она продолжала задумчиво смотреть в окно.

– Может быть, хотите открыть окно? – предложил Стивен Фарр.

– Напротив, – возразила Пилар. – Я только что его закрыла.

Она говорила по-английски безупречно, но с легким акцентом.

«Какой чудесный голос! – подумал Стивен. – Теплый, как летняя ночь...»

«Мне нравится его голос – сильный и уверенный, – думала Пилар. – И вообще он очень привлекательный...»

– Поезд битком набит, – заметил Стивен.

– Да, в самом деле. Очевидно, люди уезжают из Лондона, потому что там так мрачно.

Пилар отнюдь не считала преступлением разговор с незнакомым мужчиной в поезде. Она могла позаботиться о себе не хуже любой другой девушки, но ее воспитание не налагало каких-либо строгих табу.

Если бы Стивен вырос в Англии, ему было бы не так легко завязать беседу с молодой девушкой. Но он был дружелюбен от природы и считал вполне естественным разговаривать с тем, с кем ему хотелось.

– Лондон – ужасное место, не так ли? – осведомился он с непринужденной улыбкой.

– Да. Мне он совсем не нравится.

– Мне тоже.

– Вы не англичанин? – спросила Пилар.

– Англичанин, но я приехал из Южной Африки.

– Тогда все понятно.

– Вы тоже прибыли из-за границы?

Пилар кивнула:

– Да, из Испании.

– Из Испании, вот как? – переспросил заинтересованный Стивен. – Значит, вы испанка?

– Только наполовину. Моя мать была англичанка. Вот почему я так хорошо говорю по-английски.

– В Испании все еще бушует война?

– Да, это ужасно. Столько разрушений.

– И какую же сторону вы поддерживаете?

Политические убеждения Пилар казались весьма неопределенными. По ее словам, в деревне, откуда она прибыла, никто не обращал особого внимания на войну.

– Понимаете, она была далеко от нас. Мэр, как государственный служащий, конечно, поддерживал правительство, а священник – генерала Франко, но большинство жителей занимались землей и виноградниками – на политику им не хватало времени.

– Вероятно, поблизости от вас не было военных действий?

– Не было. Но когда я ехала через страну на машине, то видела много разрушений. Одна бомба попала в автомобиль, другая уничтожила целый дом. Зрелище было захватывающее!

Стивен Фарр криво усмехнулся:

– Выходит, вам это показалось увлекательным?

– Не совсем, – ответила Пилар. – Водитель моей машины погиб, а мне нужно было ехать дальше.

– И его смерть вас не огорчила? – спросил Стивен, наблюдая за ней.

Темные глаза Пилар широко открылись.

– Каждый должен умереть, не так ли? Смерть, которая обрушивается с неба – бах! – ничуть не хуже любой другой. Сегодня человек жив, а завтра мертв. Так уж заведено в этом мире.

Стивен Фарр рассмеялся:

– Вас не назовешь пацифисткой!

– Меня не назовешь... кем? – Пилар казалась озадаченной словом, ранее не входившим в ее лексикон.

– Вы прощаете ваших врагов, сеньорита?

Пилар покачала головой:

– У меня нет врагов. Но если бы были...

– Ну?

Он смотрел на девушку, словно зачарованный притягательной и в то же время жестокой складкой ее рта.

– Если бы кто-то ненавидел меня, а я ненавидела его, – серьезно ответила Пилар, – то я бы перерезала моему врагу горло – вот так! – Она сделала выразительный жест, настолько быстрый и свирепый, что Стивен Фарр был ошеломлен.

– Вы на редкость кровожадная особа! – заметил он.

– А как бы вы поступили с вашим врагом? – обыденным тоном осведомилась Пилар.

Стивен изумленно уставился на нее и громко расхохотался.

– Право, не знаю!

– Конечно, знаете, – с неодобрением промолвила Пилар.

Стивен перестал смеяться.

– Да. Знаю, – тихо сказал он и спросил, переменив тему: – Что заставило вас приехать в Англию?

– Я собираюсь погостить у моих английских родственников, – довольно сдержанно ответила Пилар.

– Понятно.

Стивен откинулся на сиденье, размышляя, что собой представляют эти английские родственники и как они отнесутся к незнакомой испанской девушке, пытаясь представить себе ее в чопорном британском семействе во время Рождества.

– А в Южной Африке очень красиво? – спросила Пилар.

Стивен начал говорить о Южной Африке. Она слушала с напряженным вниманием ребенка, которому рассказывают сказку. Он наслаждался ее наивными и в то же время проницательными вопросами и с удовольствием отвечал, щедро приукрашивая описания.

Возвращение пассажиров положило конец этой беседе. Стивен с улыбкой поднялся и направился в коридор.

У двери он шагнул назад, пропуская пожилую леди, и его взгляд упал на бирку, прикрепленную к явно импортной соломенной дорожной сумке девушки. Стивен с интересом прочитал имя – «мисс Пилар Эстравадос», однако при виде адреса – «Горстон-Холл, Лонгдейл, Эддлсфилд» – его глаза расширились от удивления и какого-то другого чувства.

Полуобернувшись, Стивен снова посмотрел на девушку, но теперь его взгляд был озадаченным и подозрительным. Выйдя в коридор, он закурил сигарету и нахмурился...

Сидя в большой голубой с золотом гостиной Горстон-Холла, Альфред Ли и его жена Лидия обсуждали планы на Рождество. Альфред был довольно плотным мужчиной средних лет с приветливым выражением лица и мягкими карими глазами. Говорил он негромко, но четко выговаривая слова. Втянутая в плечи голова, да и весь его облик свидетельствовали о вялости и инертности. Лидия, напротив, была худощавой энергичной женщиной, похожей на борзую. Ее движения отличались грацией и изяществом.

Ее усталое лицо не было красивым, зато голос был очаровательным.

– Отец настаивает! – сказал Альфред. – Значит, ничего не поделаешь.

Лидия с трудом сдержала возглас раздражения.

– Неужели ты должен всегда ему уступать? – спросила она.

– Он уже очень стар, дорогая...

– Знаю!

– И привык все делать по-своему.

– Естественно, раз он поступал так всю жизнь, – сухо промолвила Лидия. – Но рано или поздно, Альфред, тебе придется сопротивляться.

– Что ты имеешь в виду, Лидия?

Альфред уставился на нее с таким явным испугом, что она закусила губу, сомневаясь, стоит ли ей продолжать.

– Что ты имеешь в виду? – повторил Альфред Ли.

Лидия пожала худыми, стройными плечами.

– У твоего отца, – ответила она, тщательно подбирая слова, – проявляются тиранические наклонности.

– Я уже говорил, что он очень стар.

– И с возрастом эти наклонности усиливаются. Когда же это кончится? Он буквально диктует, как нам жить. Мы не можем самостоятельно строить планы, а если пытаемся, то их тут же расстраивают.

– Отец считает, что мы должны считаться с его мнением, – сказал Альфред. – Не забывай, что он очень добр к нам.

– Ничего себе, добр!

– Очень добр. – В голосе Альфреда послышались строгие нотки.

– Ты имеешь в виду, в смысле финансов?

– Да. Его собственные желания крайне просты. Но нам он никогда не отказывает в деньгах. Ты можешь тратить сколько угодно на платья и на дом, и отец без разговоров оплачивает все счета. Только на прошлой неделе он подарил нам новую машину.

– Согласна – когда речь идет о деньгах, твой отец очень щедр, – сказала Лидия. – Но взамен он требует от нас рабского подчинения.

– Рабского?

– Вот именно. Ты его раб, Альфред. Если бы мы решили уехать, а твой отец внезапно воспротивился, ты бы отменил все приготовления и безропотно остался здесь! А если ему взбредет в голову выставить нас, мы тут же уедем. У нас нет собственной жизни, нет независимости.

– Мне не нравится, что ты так говоришь, Лидия, – с огорчением произнес ее муж. – Это неблагодарность. Мой отец все делает для нас...

С усилием удержавшись от возражения, Лидия снова пожала плечами.

– Ты ведь знаешь, Лидия, – продолжал Альфред, – что старик очень любит тебя.

– Зато я не люблю его, – твердо заявила она.

– Лидия, мне неприятно слышать такие вещи. Это так жестоко...

– Возможно. Но иногда приходится говорить правду.

– Если бы отец догадывался...

– Твой отец отлично знает, что я не люблю его. Думаю, это его забавляет.

– Я уверен, Лидия, что ты не права. Он часто говорил мне, что у тебя очаровательные манеры.

– Естественно, я всегда с ним вежлива. Просто я хочу, чтобы ты знал о моих подлинных чувствах. Твой отец мне очень не нравится, Альфред. По-моему, он злой и деспотичный старик. Он тиранит тебя, полагаясь на твою привязанность. Тебе уже давно следовало бы воспротивиться...

– Довольно, Лидия, – резко прервал Альфред. – Хватит об этом.

Она вздохнула:

– Прости. Возможно, я была не права... Давай поговорим о планах на Рождество. Думаешь, твой брат Дэвид действительно приедет?

– Почему бы и нет?

Лидия задумчиво покачала головой:

– Дэвид такой... странный. Он ведь уже много лет не был в Горстон-Холле – ему неприятен этот дом, так как он был очень привязан к вашей матери.

– Дэвид всегда действовал отцу на нервы своей музыкой и мечтательным видом, – отозвался Альфред. – Возможно, отец иногда бывал с ним слишком суров. Но, я думаю, Дэвид и Хильда обязательно приедут – все-таки это Рождество...

– Ну да, любовь и всеобщее примирение, – иронически усмехнулась Лидия. – Джордж и Магдалина сообщили, что, возможно, прибудут завтра. Боюсь, что Магдалина будет смертельно скучать.

– Не могу понять, почему мой брат Джордж женился на девушке на двадцать лет моложе его! – с раздражением сказал Альфред. – Впрочем, Джордж никогда не отличался умом.

– Зато он успешно сделал карьеру, – заметила Лидия. – Избиратели им довольны. По-моему, Магдалина очень помогает ему в политической деятельности.

– Не могу сказать, что она мне нравится, – медленно произнес Альфред. – Конечно, Магдалина хорошенькая, но напоминает мне красивую грушу – румяную и золотистую снаружи...

– И гнилую внутри, – закончила Лидия. – Забавно, что ты так говоришь, Альфред.

– Почему?

– Потому что ты обычно такой мягкосердечный – никогда ни о ком не скажешь худого слова. Мне иногда досадно, что ты... ну, никого ни в чем не подозреваешь – совсем не от мира сего!

Ее супруг улыбнулся:

– Я всегда думал, что мир таков, каким ты сам его делаешь.

– Нет! – резко возразила Лидия. – Зло существует не только в чьей-либо душе, но и само по себе! Ты не чувствуешь зла вокруг себя, но я всегда его ощущала. Здесь, в этом доме... – Она закусила губу и отвернулась.

– Лидия... – начал Альфред.

Но она предостерегающе подняла руку, глядя на что-то поверх его плеча. Альфред посмотрел туда же.

Темноволосый мужчина с гладко выбритым лицом застыл в исполненной почтения позе.

– В чем дело, Хорбери? – резко осведомилась Лидия.

Голос Хорбери походил на негромкое почтительное бормотание.

– Мистер Ли, мадам, просил передать вам, что на Рождество прибудут еще два гостя и чтобы вы приготовили для них комнаты.

– Еще два гостя? – переспросила Лидия.

– Да, мадам, джентльмен и молодая леди.

– Молодая леди? – В голосе Альфреда звучало удивление.

– Так сказал мистер Ли, сэр.

– Я поднимусь к нему и все выясню, – заявила Лидия.

Хорбери сделал всего лишь маленький шажок вперед, но это сразу же остановило Лидию.

– Простите, мадам, но у мистера Ли сейчас послеполуденный сон. Он специально просил, чтобы его не беспокоили.

– Понятно, – кивнул Альфред. – Конечно, мы не будем его беспокоить.

– Благодарю вас, сэр. – И Хорбери удалился.

– Терпеть не могу этого типа! – воскликнула Лидия. – Крадется по дому бесшумно, как кот! Никогда не слышишь, как он входит.

– Мне он тоже не слишком нравится. Но Хорбери знает свою работу. Не так-то легко найти слугу-мужчину для ухода за больным. К тому же он нравится отцу, а это самое главное.

– Тут ты прав, – усмехнулась Лидия. – Альфред, что это за молодая леди?

Ее муж покачал головой:

– Понятия не имею. Не могу себе представить, кто она.

Они посмотрели друг на друга.

– Знаешь, что я думаю, Альфред? – заговорила Лидия, скривив губы.

– Что?

– Я думаю, что твой отец заскучал и планирует для себя небольшую рождественскую забаву.

– Пригласив двух посторонних на семейное сборище?

– Не знаю, но чувствую, что твой отец готовится... развлечься.

– Надеюсь, это доставит ему удовольствие, – серьезно промолвил Альфред. – Бедный старик – стать инвалидом после жизни, полной приключений!

– После жизни... полной приключений, – медленно повторила Лидия.

Пауза перед двумя последними словами придавала им особый, таинственный смысл. Казалось, Альфред это почувствовал. Он покраснел и выглядел смущенным.

– Не могу понять, каким образом у него появился такой сын, как ты! – внезапно воскликнула Лидия. – Вы двое – полная противоположность друг другу. И при этом ты его просто обожаешь.

– По-моему, ты заходишь слишком далеко, Лидия, – с легким раздражением сказал Альфред. – Для сына вполне естественно любить своего отца.

– В таком случае большинство членов этой семьи ведут себя неестественно, – отозвалась Лидия. – Ладно, не возмущайся. Прости меня. Я знаю, что оскорбила твои чувства, Альфред, но поверь, я этого не хотела. Я восхищаюсь твоей... твоей преданностью. В наши дни это редкая добродетель. Считай, что я просто ревную. Женщины часто ревнуют мужа к свекрови – почему я не могу приревновать тебя к свекру?

Альфред обнял ее за талию.

– Твой язык подводит тебя, Лидия. У тебя нет никаких причин для ревности.

Она чмокнула его в кончик уха.

– Знаю. Тем не менее, Альфред, я не думаю, что стала бы ревновать тебя к твоей матери. Мне очень жаль, что я ее не знала.

Альфред вздохнул:

– Она была жалким существом.

Жена с любопытством посмотрела на него:

– Значит, вот какой казалась тебе мать? Интересно...

– Я помню ее почти всегда больной, часто в слезах... – Альфред покачал головой. – У нее не было ни капли мужества.

– Как странно... – пробормотала Лидия, все еще глядя на мужа.

Но когда он вопросительно посмотрел на нее, она сразу переменила тему:

– Так как нам не сообщили, кто наши таинственные гости, я закончу работу над моим садом.

– Сейчас холодно, дорогая. Очень сильный ветер.

– Я оденусь потеплее.

Лидия вышла из комнаты. Оставшись один, Альфред Ли какое-то время стоял неподвижно, нахмурив брови, затем направился к большому окну в конце комнаты. Снаружи находилась терраса, тянущаяся вдоль дома. Через пару минут он увидел, как туда вышла Лидия с плоской корзиной. На ней была просторная шерстяная кофта. Поставив корзину, она начала работать у квадратной каменной раковины, слегка возвышающейся над землей.

Несколько секунд муж наблюдал за ней, потом взял пальто и шарф, вышел на террасу через боковую дверь и зашагал мимо других каменных раковин, в каждой из которых опытные руки Лидии создали миниатюрный пейзаж.

Одна композиция изображала пустыню с желтым песком, горсткой зеленых пальм из подкрашенной жести, процессией верблюдов, сопровождаемой двумя фигурками арабов, и примитивными домиками из пластилина. В другой находился итальянский сад с террасами и цветочными клумбами из разноцветного сургуча. Третья воплощала собой полярный пейзаж с пингвинами и айсбергами из зеленого стекла. Рядом помещался японский сад с низкорослыми деревцами, прудом из зеркала и пластилиновыми мостиками.

Подойдя к Лидии, Альфред остановился рядом с ней. Она прикрывала голубую бумагу куском стекла. Вокруг громоздились миниатюрные скалы. Высыпав из маленькой сумочки гальку, Лидия изобразила пляж. Между скалами виднелись крошечные кактусы.

– Да, это именно то, что я хотела, – пробормотала Лидия себе под нос.

– Что означает твое последнее творение? – осведомился Альфред.

Она вздрогнула, так как не слышала его шагов.

– Это Мертвое море. Тебе нравится, Альфред?

– Выглядит довольно мрачно, – ответил он. – Не стоит ли прибавить растительности?

Лидия покачала головой:

– Именно так я представляю себе Мертвое море. Оно ведь недаром так называется.

– Этот пейзаж не так привлекателен, как другие.

– А он и не должен быть особенно привлекательным.

На террасе послышались шаги. Пожилой дворецкий, седовласый и слегка сутулый, направлялся к ним.

– Звонит миссис Джордж Ли, мадам. Она спрашивает, будет ли удобно, если они с мистером Джорджем прибудут завтра поездом в пять двадцать?

– Да, скажите ей, чтобы приезжали.

– Благодарю вас, мадам.

Дворецкий поспешил назад. Лидия посмотрела ему вслед. Ее лицо смягчилось.

– Добрый старый Трессилиан для нас колоссальная поддержка. Не знаю, что бы мы без него делали.

– Да, он дворецкий старой школы, – кивнул Альфред. – Трессилиан служит у нас почти сорок лет и очень нам предан.

– Он в самом деле похож на преданных слуг из книг. Думаю, он костьми ляжет, если понадобится защитить кого-нибудь из членов семьи.

– Пожалуй, – согласился Альфред.

Лидия поправила последний кусочек гальки.

– Теперь все готово, – удовлетворенно сказала она.

– Готово? – Альфред выглядел озадаченным.

– К Рождеству, глупый! – рассмеялась Лидия. – К сентиментальному семейному Рождеству, которое нам предстоит.

Прочитав письмо, Дэвид скомкал его и отшвырнул в сторону, но потом подобрал, разгладил и стал читать снова.

Его жена Хильда молча наблюдала за ним. Она заметила пульсирующую жилку на его виске, легкое дрожание длинных тонких пальцев, судорожные подергивания тела. Когда он в очередной раз стряхнул со лба прядь светлых волос и устремил на нее умоляющий взгляд голубых глаз, она уже была готова к его вопросу.

– Как, по-твоему, мы должны поступить?

Хильда немного поколебалась перед ответом. Она слышала мольбу в голосе мужа, знала, что он со дня свадьбы во всем полагался на нее, и прекрасно понимала, что в состоянии повлиять на его решение. Но именно по этой причине Хильда остерегалась высказывать определенное мнение.

– Это зависит от тебя, Дэвид, – произнесла она успокаивающим тоном, каким разговаривают опытные няни в детской.

Хильда Ли не отличалась красотой, но тем не менее обладала магнетическими свойствами, присущими портретам голландских живописцев. В ее голосе ощущались теплота и дружелюбие, а во всем облике – скрытая жизненная сила, которая так притягательна для слабых. Именно сила привлекала внимание к этой толстой, не блещущей умом женщине средних лет.

Дэвид встал и начал ходить взад-вперед. Его волосы были лишь чуть тронуты сединой, а во внешности чувствовалось что-то мальчишеское. Кроткое выражение лица напоминало рыцаря с картины Бёрн-Джонса. Оно казалось каким-то нереальным...

– Ты знаешь мое мнение, Хильда, – с тоской сказал Дэвид.

– Я в этом не уверена.

– Но я ведь говорил тебе снова и снова, как я ненавижу этот дом и это место! С ними у меня ничего не связано, кроме горя! Я ненавижу каждую минуту, проведенную там! Когда я думаю, как страдала моя мать...

Хильда сочувственно кивнула.

– Она была так добра и терпелива! – продолжал Дэвид. – Постоянно болела, часто не могла подняться с постели, но терпела все. А отец... – Его лицо помрачнело. – Он все время унижал ее, изменял ей, и не только этого не скрывал, но даже похвалялся своими любовными связями!

– Ей не следовало с этим мириться, – заметила Хильда Ли. – Она должна была оставить его.

– Мама была слишком благородна, чтобы так поступить, – укоризненно отозвался Дэвид. – Она считала своим долгом быть рядом с мужем. А кроме того, там был ее дом – куда еще она могла пойти?

– Она могла начать жить своей жизнью.

– Только не в то время! – горячо возразил Дэвид. – Ты не понимаешь. Женщины тогда не вели себя так. Им приходилось все терпеть. К тому же мама должна была думать о нас. Если бы она развелась с отцом, он, возможно, женился бы снова, у него появилась бы вторая семья, и это отрицательно сказалось бы на наших интересах. Ей нужно было все это учитывать.

Хильда не ответила.

– Нет, мама поступила правильно, – не унимался Дэвид. – Она была святая! Терпела все до конца и никогда не жаловалась.

– Едва ли никогда, иначе ты бы не знал обо всем этом, – резонно указала Хильда.

Лицо Дэвида просветлело.

– Да, мама многое мне рассказывала... Она знала, как я люблю ее. Когда она умерла... – Он не окончил фразу и провел ладонью по волосам. – Это было ужасно, Хильда! Мама была еще молодой – она могла прожить долго. Отец убил ее! Он виноват в ее смерти! Он разбил ей сердце! И тогда я решил, что не стану жить с ним под одной крышей. Я бросил все и уехал.

– Ты правильно поступил, – кивнула Хильда.

– Отец хотел, чтобы я занялся бизнесом, – продолжал Дэвид. – Но тогда мне пришлось бы остаться дома, а я бы не смог этого вынести. Не знаю, как Альфред выдержал все эти годы!

– И он ни разу не взбунтовался? – с интересом спросила Хильда. – Кажется, ты говорил, что ему пришлось отказаться от какой-то карьеры.

Дэвид кивнул:

– Альфред собирался в армию. Отец спланировал наше будущее. Альфред, старший, должен был поступить в кавалерийский полк, Гарри и я – заняться бизнесом, а Джордж – заниматься политикой.

– Но получилось совсем не так?

Дэвид покачал головой:

– Гарри все испортил. Он всегда был необузданным – влезал в долги и в другие неприятности. В один прекрасный день Гарри уехал, прихватив с собой несколько сотен фунтов, не принадлежавших ему, и оставив записку, что не желает торчать целыми днями в офисе и намерен повидать мир.

– И вы больше никогда о нем не слышали?

– Еще как слышали! – рассмеялся Дэвид. – Гарри телеграфировал буквально со всех концов света, прося денег, и обычно добивался своего!

– А Альфред?

– Отец заставил его уйти из армии, вернуться домой и заняться бизнесом.

– И он не возражал?

– Поначалу очень возражал. Но отец всегда мог обвести Альфреда вокруг пальца. Думаю, он до сих пор у отца под каблуком.

– А тебе удалось избежать этого?

– Да. Я приехал в Лондон и стал учиться живописи. Отец ясно дал мне понять, что если я займусь таким бесполезным делом, то могу рассчитывать лишь на маленькое содержание, покуда он жив, и ни на что после его смерти. Я ответил, что меня это не волнует. Он назвал меня молодым ослом, и с тех пор мы не виделись.

– И ты никогда об этом не сожалел? – мягко спросила Хильда.

– Никогда. Я понимаю, что не стану великим художником, но мы с тобой счастливы в этом коттедже, и у нас есть все необходимое. А если я умру, ты получишь страховку. – Помолчав, он добавил: – И вот теперь – это! – Дэвид хлопнул ладонью по письму.

– Мне жаль, что твой отец написал тебе, если это тебя так огорчает, – сказала Хильда.

Дэвид продолжал, как будто не слышал ее:

– Он приглашает меня приехать с женой и выражает надежду, что вся семья соберется вместе на Рождество! Что это значит?

– Разве в этом обязательно должен иметься какой-то скрытый смысл? – спросила Хильда.

Дэвид недоуменно посмотрел на нее.

– Я имею в виду, – улыбаясь, объяснила она, – что твой отец стареет и начинает испытывать сентиментальные чувства относительно семейных связей. Такое часто случается.

– Пожалуй, – согласился Дэвид.

– Он стар и одинок.

Дэвид бросил на нее быстрый взгляд:

– Ты хочешь, чтобы я поехал, не так ли, Хильда?

– Мне кажется, следует принять приглашение, – медленно ответила она. – Может быть, я старомодна, но почему бы не провести Рождество мирно, в семейном кругу?

– После всего, что я тебе рассказал?

– Знаю, дорогой, но все это в прошлом. С этим покончено.

– Только не для меня!

– Да, потому что ты не позволяешь прошлому умереть.

– Я не могу забыть.

– Вернее, не хочешь, Дэвид.

Он упрямо сжал губы.

– Мы, Ли, все таковы. Никогда ничего не забываем.

– По-твоему, тут есть чем гордиться? Мне так не кажется.

Дэвид задумчиво посмотрел на нее:

– Ты не придаешь особого значения верности памяти, не так ли?

– Я верю в настоящее, а не в прошлое! Цепляясь за прошлое, мы искажаем его и начинаем видеть в преломленном свете – так сказать, в ложной перспективе.

– Я могу припомнить каждое слово... каждое событие, происшедшее тогда! – горячо воскликнул Дэвид.

– Можешь, но не должен, дорогой! Это неестественно! Ты смотришь на прошлое глазами мальчика, каким был тогда, а не более умеренным взглядом зрелого мужчины.

– Что это меняет? – спросил Дэвид.

Хильда колебалась. Она понимала, что неразумно развивать эту тему, но хотела многое сказать.

– По-моему, – продолжала она, – ты рассматриваешь своего отца как пугало и делаешь из него воплощение зла. Возможно, если бы ты увидел его теперь, то понял бы, что он обычный человек, который, конечно, поддавался своим страстям и вел далеко не безупречную жизнь, но тем не менее человек, а не монстр!

– Ты не понимаешь! Его обращение с моей матерью...

– Иногда кротость и покорность пробуждают в мужчине худшее, – серьезно сказала Хильда. – Столкнувшись с твердостью и решительностью, он, возможно, был бы совсем другим человеком.

– Значит, по-твоему, это ее вина...

– Конечно, нет! – прервала его Хильда. – Я не сомневаюсь, что твой отец очень дурно обращался с твоей матерью, но брак – странная вещь, и я не думаю, что посторонний – даже дитя этого брака – имеет право судить. Кроме того, весь твой гнев не в силах помочь твоей матери. Ты уже ничего не можешь изменить – все ушло. Остался лишь больной старик, который просит сына приехать домой на Рождество.

– И ты хочешь, чтобы я поехал?

Хильда внезапно приняла решение.

– Да, хочу, – твердо ответила она. – Я хочу, чтобы ты поехал и избавился от воображаемого пугала раз и навсегда.

Джордж Ли, член парламента от Вестерингема, был довольно полным джентльменом сорока одного года, со слегка выпуклыми светло-голубыми глазами, с подозрением смотревшими на окружающих, тяжелым подбородком и педантичной медленной речью.

– Я уже говорил тебе, Магдалина, – веско произнес он, – что считаю своим долгом поехать туда.

Его жена раздраженно пожала плечами.

Это была стройная платиновая блондинка с выщипанными бровями и гладким продолговатым лицом, которое иногда – в том числе и сейчас – казалось лишенным всякого выражения.

– Я уверена, дорогой, что там будет очень скучно, – сказала она.

– К тому же, – продолжал Джордж Ли, чье лицо просветлело благодаря пришедшей на ум весьма привлекательной идее, – это даст нам возможность сэкономить немалую сумму. Рождество всегда дорого обходится. А так мы только оставим слугам деньги на пропитание.

– В конце концов, – вздохнула Магдалина, – Рождество скучно везде.

– Полагаю, – не унимался Джордж, думая о своем, – они рассчитывают на рождественский обед? Что, если обойтись вместо индейки хорошим куском говядины?

– Ты о слугах? Перестань суетиться, Джордж. Вечно ты беспокоишься из-за денег.

– Кто-то должен об этом беспокоиться, – отозвался Джордж.

– Да, но нелепо экономить по мелочам. Почему ты не потребуешь, чтобы отец давал тебе побольше денег?

– Он и так выплачивает мне недурное содержание.

– Ужасно вот так полностью зависеть от отца! Он должен сразу выделить тебе крупную сумму.

– Это не в его стиле.

Магдалина посмотрела на мужа. Взгляд ее карих глаз внезапно стал острым и проницательным, а невыразительное яйцевидное лицо – осмысленным.

– Твой отец ведь очень богат – почти миллионер, верно, Джордж?

– Думаю, даже дважды миллионер.

Магдалина завистливо вздохнула:

– И откуда у него столько денег? Из Южной Африки, не так ли?

– Да, в молодости он сколотил там большое состояние. В основном алмазы.

– Как интересно! – воскликнула Магдалина.

– Потом он перебрался в Англию, занялся бизнесом и удвоил это состояние, если не утроил.

– А что будет после его смерти?

– Отец редко говорил на эту тему, а я не мог его расспрашивать. Полагаю, большая часть денег отойдет Альфреду и мне. Альфред, конечно, получит основную долю.

– Но ведь у тебя есть и другие братья, верно?

– Да, есть Дэвид. Не думаю, что ему много достанется. Он уехал, чтобы заняться живописью или какой-то другой чепухой. Кажется, отец предупредил, что вычеркнет его из завещания, но Дэвид ответил, что это его не волнует.

– Как глупо! – с презрением промолвила Магдалина.

– У меня еще была сестра Дженнифер, которая уехала с иностранцем – испанским художником, приятелем Дэвида. Но она умерла чуть больше года назад. По-моему, у нее осталась дочь. Отец мог завещать ей какую-то сумму, но очень небольшую. Конечно, есть еще Гарри... – Он умолк, слегка смутившись.

– Гарри? – удивленно переспросила Магдалина. – Кто это?

– Э-э... мой брат.

– Никогда не знала, что у тебя есть еще один брат.

– Дорогая, он... не делал нам особой чести, поэтому мы о нем не упоминаем. Его поведение было постыдным. Мы не слышали о нем уже несколько лет. Возможно, он умер.

Неожиданно Магдалина рассмеялась.

– В чем дело? Почему ты смеешься?

– Мне просто показалось забавным, что у тебя, Джордж, есть беспутный братец! – объяснила Магдалина. – Ты ведь такой респектабельный.

– Надеюсь, – холодно произнес Джордж.

– Зато твой отец не слишком респектабельный, верно?

– Право, Магдалина!

– Иногда он такое говорит, что мне становится не по себе.

– Ты удивляешь меня, Магдалина. Неужели Лидия чувствует то же самое?

– Ей он такие вещи не говорит, – сердито сказала Магдалина. – Не понимаю почему.

Джордж бросил на нее быстрый взгляд.

– Нужно делать скидку на возраст, – промямлил он. – Да и со здоровьем у отца неважно...

– Он действительно тяжело болен? – спросила его жена.

– Ну, я бы так не сказал. Отец еще достаточно крепок. Но, я думаю, он прав, что хочет собрать на Рождество всю семью. Возможно, это его последнее Рождество.

– Это ты так говоришь, – резко сказала Магдалина, – но, полагаю, он может прожить еще годы.

Джордж выглядел озадаченным.

– Да, конечно, может, – неуверенно отозвался он.

Магдалина отвернулась.

– Очевидно, мы в самом деле должны туда поехать, – вздохнула она.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Но мне так не хочется! Альфред ужасный зануда, а Лидия меня унижает.

– Чепуха.

– Вовсе не чепуха. И я ненавижу этого мерзкого слугу.

– Старого Трессилиана?

– Нет, Хорбери. Крадется как кот и ухмыляется!

– Не понимаю, Магдалина, какое тебе дело до Хорбери.

– Он действует мне на нервы. Но я знаю, что ехать придется. Не стоит обижать старика.

– То-то и оно. Что касается рождественского обеда для слуг...

– Не теперь, Джордж. Я позвоню Лидии и сообщу ей, что мы приедем завтра поездом в пять двадцать.

Магдалина быстро вышла из комнаты. Позвонив в Горстон-Холл, она поднялась к себе, села за письменный стол, откинула крышку и стала рыться в отделениях для бумаг. Оттуда посыпались целые каскады счетов. Магдалина начала сортировать их, пытаясь создать некое подобие порядка, но в итоге, тяжело вздохнув, запихнула их назад и провела рукой по платиновым волосам.

– Что же мне делать? – пробормотала она.

На втором этаже Горстон-Холла длинный коридор вел к большой комнате, окна которой выходили на парадную подъездную аллею. Комната была меблирована в пышном старомодном стиле. Обои под парчу, кожаные кресла, большие вазы, разрисованные драконами, бронзовые статуи... Все выглядело величавым, дорогим и солидным.

В самом массивном кресле сидел тощий, сморщенный старик. Его длинные руки, похожие на когтистые лапы, покоились на подлокотниках. Рядом стояла трость с золотым набалдашником. На старике был старый, выцветший голубой халат, на ногах – матерчатые шлепанцы. Волосы у него были седыми, а кожа на лице – желтоватой.

На первый взгляд старик мог показаться убогим и жалким. Но гордый орлиный нос и темные, необычайно живые глаза заставили бы наблюдателя изменить мнение. В хрупком теле ощущались жизненная сила и энергия.

Неожиданно старый Симеон Ли усмехнулся.

– Вы передали мое сообщение миссис Альфред? – осведомился он.

– Да, сэр, – почтительно отозвался стоящий рядом с креслом Хорбери.

– Слово в слово? Ничего не напутали?

– Да, сэр. Я не ошибся.

– Лучше не ошибайтесь и впредь, иначе вы об этом пожалеете! А что она ответила, Хорбери? И что сказал мистер Альфред?

Хорбери повторил разговор лишенным эмоций тоном. Старик снова захихикал, довольно потирая руки.

– Превосходно! Теперь они весь день будут ломать себе голову! Приведите их, Хорбери.

– Да, сэр.

Слуга бесшумно пересек комнату и вышел.

– Погодите, Хорбери! – Старик обернулся, но было уже поздно. – Парень двигается как кот! Никогда не знаешь, где он.

Симеон Ли неподвижно сидел в кресле, поглаживая подбородок, пока в дверь не постучали и не вошли Альфред и Лидия.

– А, вот и вы! Садись рядом со мной, Лидия. Какой у тебя приятный румянец!

– Я выходила на террасу, а там очень холодно.

– Хорошо отдохнул, папа? – спросил Альфред.

– Отлично. Вспоминал былое – те дни, когда я еще не обосновался здесь и не стал столпом общества.

Он опять захихикал.

Его невестка сидела молча и вежливо улыбалась.

– Что это за два лишних гостя на Рождество, папа? – спросил Альфред.

– Ах да, я должен рассказать вам об этом. У меня будет поистине великолепное Рождество. Приедут Джордж и Магдалина...

– Да, они прибывают поездом в пять двадцать, – кивнула Лидия.

– Конечно, Джордж – никчемный пустозвон, – продолжал старый Симеон, – но все же он мой сын.

– Избирателям он нравится, – заметил Альфред.

Симеон захихикал вновь:

– Возможно, они считают его честным. Ха-ха! Еще не родился честный Ли!

– Это уж слишком, папа!

– Разумеется, кроме тебя, мой мальчик.

– А Дэвид? – спросила Лидия.

– Мне было бы любопытно взглянуть на Дэвида после стольких лет. Он всегда был размазней. Интересно, что представляет собой его жена? Во всяком случае, он не женился на девчонке моложе его на двадцать лет, как этот болван Джордж!

– Хильда прислала очень приятное письмо, – сказала Лидия. – А только что я получила от нее телеграмму, подтверждающую, что они приедут завтра.

Свекор внимательно посмотрел на нее и усмехнулся:

– Мне никогда не выведать, о чем ты думаешь на самом деле, Лидия. Впрочем, это говорит в пользу твоего воспитания. Порода всегда дает о себе знать – уж мне-то это хорошо известно. Забавная вещь – наследственность. У меня куча детей, а только один пошел в меня. – В его глазах заплясали искорки. – Как по-вашему, кто еще приедет на Рождество? Бьюсь об заклад, что не угадаете!

Он переводил взгляд с одного лица на другое.

Альфред нахмурился:

– Хорбери сообщил, что ты ожидаешь молодую леди.

– И это тебя заинтриговало, верно? Пилар прибудет с минуты на минуту. Я послал автомобиль на станцию.

– Пилар? – резко спросил Альфред.

– Пилар Эстравадос, – кивнул Симеон. – Дочь Дженнифер – моя внучка. Интересно, как она выглядит.

– Господи, папа! – воскликнул Альфред. – Ты никогда не говорил мне...

– Конечно, – ухмыльнулся старик. – Я все держал в секрете. Велел Чарлтону написать ей и все устроить.

– Ты никогда не говорил мне... – с укором повторил Альфред.

Его отец продолжал злорадно усмехаться.

– Это испортило бы сюрприз! Разве не любопытно, что получится, если в доме вновь заиграет молодая кровь? Я ни разу не видел Эстравадоса. Как ты думаешь, в кого пошла девочка – в отца или в мать?

– Ты действительно считаешь это разумным, папа? – снова заговорил Альфред. – Учитывая все обстоятельства...

Старик прервал его:

– Ты всегда был слишком осторожен, Альфред. Но это не по мне. Мой девиз – делай что хочешь, даже если будешь за это проклят! Пилар – моя внучка, других внуков у меня нет! Мне плевать, кто ее отец и что он натворил! Она моя плоть и кровь и приедет жить в моем доме!

– Она останется здесь жить? – резко осведомилась Лидия.

Симеон метнул на нее быстрый взгляд:

– У тебя есть возражения?

Лидия покачала головой и улыбнулась:

– Я не могу возражать против того, чтобы вы приглашали кого-то в ваш собственный дом. Меня просто интересует...

– Что именно?

– Будет ли она здесь счастлива.

Старый Симеон вскинул голову:

– У нее за душой ни пенни. Она должна быть благодарна!

Лидия пожала плечами.

Симеон обернулся к Альфреду:

– Теперь понимаешь, какое это будет замечательное Рождество? Все мои дети соберутся вокруг меня! Все дети – вот тебе ключ к разгадке, Альфред. Теперь угадай, кто другой гость.

Альфред внезапно побледнел.

– Неужели... неужели Гарри? – запинаясь, произнес он.

– Гарри собственной персоной!

– Но мы думали, что он умер!

– Только не он!

– И ты... пригласил его сюда? После всего, что было?

– Блудный сын, а? Ты прав, Альфред. Мы должны заколоть откормленного тельца![2] Нужно устроить ему пышный прием.

– Но Гарри обошелся с тобой... со всеми нами... просто недостойно! – воскликнул Альфред. – Он...

– Незачем перечислять его проступки – слишком длинный получится список. Но не забывай, что Рождество – время прощения грехов. Блудного сына нужно встретить радушно.

Альфред поднялся.

– Это... это настоящий шок, – пробормотал он. – Я и представить не мог, что Гарри когда-нибудь снова перешагнет порог этого дома.

Симеон склонился вперед.

– Ты никогда не любил Гарри, верно? – негромко спросил он.

– После того, как он с тобой обошелся...

– Кто старое помянет, тому глаз вон, – хихикнул Симеон. – Хороший девиз для Рождества, не так ли, Лидия?

Лидия тоже казалась бледной.

– Вижу, – сухо промолвила она, – в этом году вы особенно тщательно готовились к Рождеству.

– Я хочу, чтобы вокруг меня собралась вся семья и чтобы в доме царили мир и согласие. Ведь я старик. Альфред, ты уже уходишь?

Альфред быстро зашагал к двери. Лидия задержалась у кресла.

Симеон кивнул вслед удаляющейся фигуре:

– Это его расстроило. Он и Гарри никогда не ладили. Гарри дразнил его – говорил, что Альфред, прежде чем сделать шаг, несколько раз проверит, как бы не споткнуться.

Лидия собиралась ответить, но передумала. Видя, что ее сдержанность разочаровала старика, она сказала:

– Не забывайте, что черепаха сумела обогнать зайца.

– Так бывает не всегда, моя дорогая Лидия, – заметил Симеон.

Лидия улыбнулась:

– Простите, я должна идти к Альфреду. Внезапное волнение выбивает его из колеи.

– Да, – усмехнулся Симеон. – Альфред не любит перемен. Он всегда был степенным педантом.

– Альфред вам очень предан, – сказала Лидия.

– Тебе это кажется странным, не так ли?

– Иногда кажется, – ответила Лидия.

Она вышла из комнаты.

Симеон посмотрел ей вслед и ухмыльнулся, потирая руки.

– Становится все забавнее. Я буду наслаждаться Рождеством!

Он с усилием встал и, опираясь на палку, заковылял по комнате.

Подойдя к большому сейфу в углу, Симеон набрал комбинацию. Дверца открылась.

Дрожащей рукой старик извлек из сейфа кожаный мешочек и раскрыл его, пропуская сквозь пальцы струйку неотшлифованных алмазов.

– Вот они, мои красавцы!.. Мои старые друзья... Это были славные деньки... Не бойтесь, вас не будут гранить и шлифовать. Вы не будете блестеть на шеях, пальцах или в ушах женщин. Вы мои – только мои! Мы с вами знаем кое-что. Говорят, что я стар и болен, но со мной еще не покончено! Старый пес еще поживет и получит удовольствие от жизни! Он еще позабавится...

В дверь позвонили, и Трессилиан пошел открывать. Звонок звучал необычайно агрессивно, и, пока дворецкий медленно пересекал холл, он раздался снова.

Трессилиан покраснел от негодования. Что за дурные манеры – так трезвонить в дом джентльмена! Если это очередные исполнители рождественских гимнов, он им покажет!

Через матовое стекло верхней половины двери дворецкий разглядел силуэт высокого мужчины в шляпе с опущенными полями. Он открыл дверь. Так и есть – крикливо, но дешево одетый незнакомец. Наверняка нахальный попрошайка!

– Будь я проклят, если это не Трессилиан! – воскликнул незнакомец. – Как поживаете, Трессилиан?

Дворецкий уставился на него. Дерзкий подбородок, орлиный нос, бесшабашный взгляд – такие же, как много лет назад...

– Мистер Гарри! – ахнул он.

Гарри Ли засмеялся:

– Чего ради вы так удивились? Ведь меня ожидали, верно?

– Да, сэр, конечно...

– Тогда к чему изображать удивление? – Гарри шагнул на пару футов назад и окинул взглядом дом – весьма прозаичное, но солидное сооружение из красного кирпича. – Тот же самый безобразный домина. Хотя он до сих пор стоит – а это самое главное. Как там мой отец, Трессилиан?

– Он практически инвалид, сэр. Почти не выходит из своей комнаты, но не падает духом.

– Старый греховодник!

Гарри Ли вошел внутрь, позволив Трессилиану забрать у него шарф и театрального вида шляпу.

– А как поживает мой дорогой братец Альфред?

– Очень хорошо, сэр.

Гарри усмехнулся:

– Ему наверняка не терпится меня увидеть, а?

– Я в этом уверен, сэр.

– А я – нет! Совсем наоборот – держу пари, что мое появление придется ему чертовски не по душе. Мы с Альфредом никогда не ладили. Вы когда-нибудь читаете Библию, Трессилиан?

– Иногда, сэр.

– Помните историю о возвращении блудного сына? Его благонравному старшему брату это совсем не понравилось! Бьюсь об заклад, старый домосед Альфред прореагирует точно так же.

Трессилиан молчал, опустив глаза. Его напряженная спина выражала протест. Гарри похлопал его по плечу:

– Пошли, старина! Меня ждет откормленный телец! Ведите меня к нему.

– Пожалуйста, пройдите в гостиную, сэр, – сказал дворецкий. – Не знаю, где сейчас все. Они никого не послали вас встретить, так как не знали времени вашего прибытия.

Гарри кивнул и двинулся за Трессилианом через холл, глядя по сторонам.

– Все прежние экспонаты на месте, – заметил он. – По-моему, здесь ничего не изменилось с тех пор, как я уехал отсюда двадцать лет назад.

Гарри последовал за дворецким в гостиную.

– Попробую найти мистера или миссис Альфред, – пробормотал старик и поспешил прочь.

Сделав несколько шагов, Гарри застыл как вкопанный и уставился на фигуру, сидящую на одном из подоконников. Его взгляд недоверчиво скользнул по черным волосам и кремовой коже.

– Господи! – воскликнул он. – Неужто вы седьмая и самая красивая жена моего отца?[3]

Пилар соскользнула вниз и шагнула ему навстречу.

– Я Пилар Эстравадос, – представилась она. – А вы, должно быть, мой дядя Гарри – мамин брат?

– Так вы дочка Дженнифер! – догадался Гарри.

– А почему вы подумали, будто я седьмая жена вашего отца? – спросила Пилар. – У него действительно было шесть жен?

Гарри рассмеялся.

– Нет, только одна – во всяком случае, законная. Как, говорите, вас зовут? Пил...

– Пилар.

– Ну, Пилар, я никак не ожидал встретить кого-нибудь вроде вас в этом мавзолее.

– В этом мавзо... как-как?

– В этом музее набитых опилками чучел! Я всегда считал этот дом паршивым, а теперь он кажется мне еще паршивее, чем когда-либо!

Пилар казалась шокированной.

– Что вы! Здесь так красиво! Хорошая мебель, мягкие ковры, много разных украшений. Все очень дорогое и хорошего качества!

– Тут вы правы, – усмехнулся Гарри. – Знаете, вы очень приятно смотритесь среди...

Он умолк, так как в комнату вошла Лидия и направилась прямо к нему.

– Здравствуйте, Гарри. Я Лидия – жена Альфреда.

– Здравствуйте, Лидия. – Гарри пожал ей руку, окинув быстрым взглядом ее смышленое подвижное лицо и отметив изящную походку, чем могли похвастаться немногие женщины.

Лидия, в свою очередь, разглядывала его.

«Выглядит грубоватым, но привлекательным, – подумала она. – Я бы не доверяла ему ни на грош...»

– Каким вам кажется дом после стольких лет? – улыбаясь, спросила Лидия. – Совсем другим или почти таким же?

– В общем почти таким же. – Гарри снова огляделся. – Эта комната была переделана.

– И не раз.

– Я имею в виду, переделана вами. Благодаря вам она стала... другой.

– Очевидно.

На лице Гарри мелькнула озорная усмешка, внезапно напомнившая Лидии старика наверху.

– Теперь в ней куда больше вкуса. Кажется, я слышал, что старина Альфред женился на девушке, чьи предки прибыли сюда вместе с Вильгельмом Завоевателем[4].

– Вполне возможно, – улыбнулась Лидия. – Но с тех пор они изрядно деградировали.

– Как поживает Альфред? – спросил Гарри. – Все такой же твердолобый консерватор?

– Не знаю, покажется он вам изменившимся или нет.

– А остальные? Разбросаны по всей Англии?

– Нет. Все собрались здесь на Рождество.

Гарри выпучил глаза:

– Традиционное рождественское семейное сборище? Что случилось со стариком? Раньше он не отличался сентиментальностью и особой привязанностью к семье. Должно быть, он здорово изменился!

– Возможно. – Голос Лидии звучал сухо.

– А как старина Джордж? – продолжал Гарри. – Все такой же скряга? Как же он скулил, когда ему приходилось расстаться с полпенни из его карманных денег!

– Джордж сейчас член парламента от Вестерингема, – отозвалась Лидия.

– Что?! Пучеглазый в парламенте? Ну и ну!

Гарри захохотал, откинув голову назад.

Громкий смех казался грубым и несдержанным в стенах гостиной. Пилар громко вздохнула, а Лидия слегка вздрогнула.

Почувствовав за спиной какое-то движение, Гарри перестал смеяться и резко повернулся. Он увидел Альфреда, который молча смотрел на него со странным выражением лица.

Губы Гарри медленно расплылись в улыбке.

– Да ведь это Альфред! – воскликнул он, шагнув к брату.

– Привет, Гарри, – кивнул Альфред.

Они стояли, глядя друг на друга. Лидия затаила дыхание.

«Как нелепо! – подумала она. – Уставились, как два пса перед дракой!»

Глаза Пилар расширились.

«Как же глупо они выглядят! Почему бы им не обняться? Хотя англичане так не делают. Но они могли бы что-нибудь сказать, а не просто глазеть друг на друга», – думала она.

– Забавно снова оказаться здесь, – промолвил наконец Гарри.

– Еще бы. Прошло столько лет с тех пор, как ты... уехал.

Гарри вскинул голову и провел пальцем по подбородку привычным жестом, означавшим вызов.

– Да, – сказал он. – Я рад, что вернулся... – Помедлив, он закончил фразу многозначительным тоном: – Домой.

– Полагаю, я был большим грешником, – промолвил Симеон Ли.

Он откинулся в кресле, задумчиво поглаживая пальцем подбородок. Перед ним в камине плясали языки пламени. Рядом сидела Пилар, держа в руках маленький экранчик из папье-маше, которым она прикрывала лицо от огня. Иногда она обмахивалась им, сгибая запястье. Симеон с удовольствием смотрел на нее, продолжая разговаривать скорее с самим собой, чем с девушкой, воодушевленный ее присутствием.

– Да, – повторил он. – Я был грешником. Что ты об этом думаешь, Пилар?

Девушка пожала плечами:

– Монахини говорят, что все люди – грешники, поэтому за них нужно молиться.

– Да, но я был куда более грешен, чем многие. – Симеон засмеялся. – Тем не менее я ни о чем не сожалею. Я наслаждался каждой прожитой минутой! Говорят, что в старости начинаешь каяться. Чепуха! Я ни в чем не раскаиваюсь, хотя и повинен во всех смертных грехах – лгал, мошенничал, воровал. Не говоря уже о женщинах! Кто-то рассказывал мне об арабском шейхе, у которого телохранителями были сорок его сыновей – все примерно одного возраста! Не знаю насчет сорока, но я тоже мог бы составить неплохую гвардию, если бы разыскал всех своих ублюдков! Что скажешь, Пилар? Ты шокирована?

Пилар уставилась на него:

– Почему я должна быть шокирована? Мужчины всегда желают женщин. Мой отец не был исключением. Поэтому женщины так часто бывают несчастными, ходят в церковь и молятся.

Старый Симеон нахмурился.

– Я сделал Аделаиду несчастной, – пробормотал он себе под нос. – Боже, какая она была хорошенькая, когда я на ней женился, – прямо кровь с молоком! А потом? Все время ныла и жаловалась. В мужчине просыпается дьявол, когда его жена постоянно плачет... Беда Аделаиды была в том, что ей не хватало мужества. Если бы она мне возражала – но она никогда так не делала! А я-то верил, что, обзаведясь семьей, смогу покончить с прежней жизнью...

Его голос замер. Несколько секунд он молча смотрел на пламя в очаге.

– Семья... Ничего себе, семья! – Симеон злобно усмехнулся. – Только посмотри на них! Ни у кого нет детей! Что с ними такое? Неужели в их жилах нет ни капли моей крови? Никто не в состоянии произвести на свет сына – законного или незаконного. Возьмем, к примеру, Альфреда – как же он мне наскучил! Смотрит на меня глазами преданного пса и готов сделать все, о чем бы я ни попросил. Господи, что за дурень! А вот его жена мне нравится – у нее есть характер. Правда, я ей не нравлюсь, но она вынуждена меня терпеть ради этого олуха Альфреда. – Он снова посмотрел на девушку. – Запомни, Пилар, нет ничего скучнее преданности.

Она улыбнулась, и Симеон продолжал, словно согреваемый ее юностью и женственностью:

– А Джордж? Напыщенный пустозвон, безмозглый и бесхарактерный, да еще при этом трясется над каждым пенни! Дэвид? Он всегда был дураком и мечтателем. Типичный маменькин сынок! Единственный его разумный поступок – женитьба на этой спокойной, солидной женщине. – Он хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. – Гарри лучший из них! Конечно, он паршивая овца, но хотя бы живой!

– Да, Гарри симпатичный, – согласилась Пилар. – Он так приятно смеется, откидывая голову назад. Да, мне он очень нравится.

Старик бросил на нее взгляд.

– Гарри всегда умел нравиться девушкам – тут он весь в меня. – Симеон хрипло засмеялся. – Да, я хорошо пожил. Чего у меня только не было!

– В Испании есть пословица, – сказала Пилар. – «Бог говорит: «Бери что хочешь, но плати за это».

Симеон вновь одобрительно хлопнул по подлокотнику.

– Это мне нравится. «Бери что хочешь...» Я всю жизнь так поступал – брал что хотел...

– И платили за это? – спросила Пилар слегка изменившимся тоном.

Симеон перестал усмехаться. Он выпрямился в кресле и уставился на нее:

– Что ты сказала?

– Я спросила – платили ли вы за это, дедушка?

– Не знаю... – медленно произнес Симеон Ли. Внезапно он опустил кулак на подлокотник кресла и сердито крикнул: – Почему ты об этом спрашиваешь?

– Просто мне интересно.

Ее рука, держащая экранчик, застыла в воздухе, а темные глаза стали загадочными. Она сидела, откинув голову назад, прекрасно сознавая свою женственность.

– Ты дьявольское отродье! – воскликнул Симеон.

– Но я нравлюсь вам, дедушка, – мягко сказала Пилар. – Вам приятно, что я сижу здесь рядом с вами.

– Да, приятно, – признал Симеон. – Уже давно я не видел таких молодых и красивых девушек. Это идет мне на пользу – согревает мои старые кости... К тому же ты моя плоть и кровь. Спасибо Дженнифер – в конце концов она оказалась лучшей из всех!

Пилар молча улыбнулась.

– Но тебе меня не одурачить, – продолжал Симеон. – Я знаю, почему ты сидишь здесь и терпеливо слушаешь мое брюзжание. Все из-за денег! Или ты будешь притворяться, что любишь своего старого деда?

– Нет, я вас не люблю, – ответила Пилар. – Но вы мне очень нравитесь – можете в этом не сомневаться. Конечно, вы большой грешник, но это мне тоже нравится. Вы живее всех остальных в этом доме. И вам есть что рассказать. Вы много путешествовали, вели жизнь, полную приключений. Будь я мужчиной, я бы тоже этого хотела.

Симеон кивнул:

– Да, я тебе верю... Всегда говорили, что в нас течет цыганская кровь. В моих детях, кроме Гарри, она не слишком давала себя знать, но, думаю, она проявится в тебе. Уверяю тебя: я умею быть терпеливым, когда это необходимо. Однажды я ждал пятнадцать лет, чтобы свести счеты с человеком, причинившим мне вред. Это еще одна черта всех Ли – они ничего не забывают и мстят за обиду, даже если приходится ждать годы! Тот человек обманул меня, и я ждал пятнадцать лет, пока мне не представился шанс, а потом разорил его дотла!

Он негромко захихикал.

– Это было в Южной Африке? – спросила Пилар.

– Да. Прекрасная страна!

– Вы когда-нибудь возвращались туда?

– В последний раз я был там спустя пять лет после женитьбы.

– А до того? Вы прожили там много лет?

– Да.

– Расскажите!

Симеон начал рассказывать. Пилар слушала, прикрыв лицо экранчиком.

Постепенно речь старика становилась все более медленной и усталой.

– Сейчас я покажу тебе кое-что, – сказал он.

Осторожно поднявшись и опираясь на палку, Симеон медленно заковылял по комнате, подошел к сейфу и открыл его. Повернувшись, он поманил к себе девушку:

– Посмотри-ка на них. Потрогай, пропусти сквозь пальцы. – При виде ее удивленного лица старик рассмеялся. – Ты не знаешь, что это такое? Это алмазы, малышка!

Пилар широко открыла глаза:

– Но ведь это просто маленькие камешки!

– Это неотшлифованные алмазы, – объяснил Симеон. – Такими их находят.

– А если их отшлифовать, они становятся настоящими бриллиантами? – недоверчиво спросила Пилар.

– Разумеется.

– И будут сверкать и переливаться?

– Еще как!

– Не могу в это поверить! – с детским упрямством заявила Пилар.

– Тем не менее это правда.

– И они ценные?

– Очень ценные. Правда, их цену трудно определить до шлифовки, но эта маленькая кучка стоит несколько тысяч фунтов.

– Несколько... тысяч... фунтов? – переспросила Пилар, делая интервалы между словами.

– Тысяч девять или десять – они довольно крупные.

– Тогда почему вы их не продаете?

– Потому что мне нравится иметь их у себя.

– Но они стоят столько денег...

– Я не нуждаюсь в деньгах.

– Вот как?.. – Слова старика явно произвели на нее впечатление. – Но почему вы их не отшлифуете и не сделаете красивыми?

– Потому что предпочитаю видеть их такими. – Его лицо помрачнело. Отвернувшись, он продолжал, словно обращаясь к самому себе: – Когда я трогаю их, ко мне возвращается прошлое – солнце, запах вельда, волы, старина Эб, все ребята...

В дверь негромко постучали.

– Положи их назад в сейф и захлопни его, – велел Симеон девушке и отозвался: – Войдите!

Появился Хорбери, как всегда преисполненный почтения.

– Чай подан внизу, – сообщил он.

– Вот ты где, Дэвид, – сказала Хильда. – Я всюду тебя искала. Зря ты торчишь в этой комнате – здесь ужасно холодно.

Несколько секунд Дэвид стоял молча, глядя на низкое кресло с выцветшей атласной обивкой.

– Это ее кресло, – заговорил он наконец. – Она всегда в нем сидела... Оно совсем такое же – только обивка потускнела...

Хильда слегка нахмурилась.

– Вижу, – отозвалась она. – Пойдем отсюда, Дэвид. Здесь жуткий холод.

Дэвид не обратил на нее внимания.

– Помню, я сидел на этом табурете, – продолжал он, оглядевшись вокруг, – а она читала мне «Джека – истребителя великанов». Тогда мне было лет шесть.

Хильда решительно взяла его за руку:

– Пойдем в гостиную, дорогой. В этой комнате нет центрального отопления.

Дэвид покорно повернулся, но она почувствовала, как его тело сотрясла дрожь.

– Все то же самое, – пробормотал он. – Как будто время с тех пор стояло на месте...

Хильда выглядела обеспокоенной.

– Интересно, где все остальные? – нарочито бодро сказала она. – Уже почти время чая.

Дэвид высвободил руку и открыл другую дверь.

– Здесь раньше стоял рояль... Да, вот он! Любопытно, хорошо ли он настроен...

Подняв крышку, он сел и пробежал пальцами по клавишам.

– Да, инструмент держат настроенным.

Дэвид начал играть. У рояля был приятный звук – мелодия легко лилась из-под его пальцев.

– Что это? – спросила Хильда. – Кажется, я знаю эту пьесу, но не могу вспомнить.

– Я не играл ее много лет, – ответил Дэвид. – Мама часто играла ее. Это одна из «Песен без слов» Мендельсона.

Сладостная мелодия словно наполнила комнату.

– Сыграй что-нибудь Моцарта, – попросила Хильда.

Но Дэвид покачал головой и начал другую пьесу Мендельсона.

Внезапно он сыграл резкий диссонирующий аккорд и поднялся, дрожа всем телом.

Хильда подошла к нему.

– Дэвид...

– Это ничего... – прервал он.

В дверь снова позвонили. Трессилиан поднялся со стула в буфетной и медленно пошел открывать.

Звонок повторился. Дворецкий нахмурился, увидев сквозь матовое дверное стекло силуэт мужчины в шляпе с опущенными полями.

Трессилиан провел рукой по лбу. Он выглядел обеспокоенным. Это уже происходило сегодня, а теперь повторяется снова...

Дворецкий отодвинул засов и открыл дверь.

Чары разрушились.

– Здесь живет мистер Симеон Ли? – спросил мужчина, стоящий на пороге.

– Да, сэр.

– Я бы хотел его повидать.

В Трессилиане пробудилось эхо воспоминаний. Интонации этого голоса он помнил с тех дней, когда мистер Ли впервые приехал в Англию.

Дворецкий с сомнением покачал головой:

– Мистер Ли – инвалид, сэр. Он почти никого не принимает. Если вы...

Незнакомец достал конверт и протянул Трессилиану:

– Пожалуйста, передайте это мистеру Ли.

– Да, сэр.

Симеон Ли взял конверт и вынул оттуда лист бумаги. Он удивленно приподнял брови, но потом улыбнулся.

– Это просто чудесно! – Старик обернулся к дворецкому: – Проводите мистера Фарра сюда, Трессилиан.

– Да, сэр.

– Я как раз вспоминал о старом Эбенезере Фарре, – сказал Симеон внучке. – Он был моим партнером в Кимберли. А теперь его сын приехал сюда!

Трессилиан появился вновь.

– Мистер Фарр, – доложил он.

Вошел Стивен Фарр. Он явно нервничал и пытался скрыть это некоторой развязностью.

– Мистер Ли? – Южноафриканский акцент в его голосе на мгновение стал сильнее обычного.

– Рад вас видеть. Значит, вы сын Эба?

Стивен Фарр довольно глуповато усмехнулся.

– Это мой первый визит в Англию, – сказал он. – Отец всегда говорил мне, чтобы я навестил вас, если приеду сюда.

– И он был прав. – Старик оглянулся. – Это моя внучка, Пилар Эстравадос.

– Здравствуйте, – скромно произнесла Пилар.

«Хладнокровная маленькая чертовка! – с восхищением подумал Стивен. – Она удивилась при виде меня, но показала это лишь на момент».

– Рад с вами познакомиться, мисс Эстравадос, – чопорно отозвался он.

– Благодарю вас, – сказала Пилар.

– Присаживайтесь и расскажите о себе, – предложил Симеон Ли. – Вы надолго в Англию?

Стивен засмеялся, откинув голову назад:

– Теперь, когда я уже здесь, мне спешить некуда!

– И правильно, – одобрил Симеон. – Погостите немного у нас.

– Я не могу вам навязываться, сэр. Осталось всего два дня до Рождества.

– Можете провести Рождество с нами, если у вас нет других планов.

– Вообще-то нет, но мне неудобно...

– Тогда все решено, – прервал Симеон и обернулся: – Пилар!

– Да, дедушка?

– Пойди к Лидии и скажи ей, что у нас будет еще один гость. Попроси ее подняться сюда.

Пилар вышла из комнаты. Симеон с усмешкой наблюдал, как Стивен провожает ее взглядом.

– Вы прибыли прямо из Южной Африки? – спросил он.

– Да, сэр.

– Отлично.

Они начали говорить об этой стране.

Спустя несколько минут пришла Лидия.

– Это Стивен Фарр, сын моего старого друга и партнера Эбенезера Фарра, – представил гостя Симеон. – Он останется у нас на Рождество, если ты найдешь для него комнату.

Лидия улыбнулась:

– Конечно. – Она внимательно смотрела на незнакомца – на его загорелое лицо, голубые глаза, гордо вскинутую голову...

– Моя невестка, – представил ее Симеон.

– Мне неловко вот так вторгаться на семейный праздник, – сказал Стивен.

– Считайте себя членом семьи, мой мальчик, – успокоил его Симеон.

– Вы очень добры, сэр.

В комнату вернулась Пилар и села у камина, взяв в руку экранчик. Она использовала его как веер, медленно обмахиваясь им и скромно опустив глаза.

– Ты действительно хочешь, папа, чтобы я остался здесь? – вскинув голову, спросил Гарри. – Ты ведь знаешь, что я расшевелил осиное гнездо?

– Что ты имеешь в виду? – резко осведомился Симеон.

– Доброго братца Альфреда, – ответил Гарри. – Его, если так можно сказать, возмущает мое присутствие.

– Подумаешь! – фыркнул Симеон. – В этом доме хозяин я.

– Тем не менее думаю, что ты во многом зависишь от Альфреда. Я не хочу вмешиваться...

– Ты сделаешь так, как я тебе скажу, – прервал его отец.

Гарри зевнул.

– Едва ли я смогу превратиться в домоседа. Такая жизнь не для того, кто привык болтаться по свету.

– Тебе лучше жениться и обзавестись семьей, – посоветовал Симеон.

– И на ком же мне жениться? – осведомился Гарри. – Жаль, что нельзя вступить в брак с собственной племянницей. Юная Пилар чертовски привлекательна.

– Ты это заметил?

– Кстати, о женитьбе. Толстяку Джорджу как будто повезло. Кто она такая?

Симеон пожал плечами:

– Откуда мне знать? Кажется, Джордж подцепил ее на показе мод. Она утверждает, что ее отец был отставным офицером флота.

– Возможно, помощником капитана с каботажного парохода. Джорджу придется туго с этой дамочкой, если он не будет за ней присматривать.

– Джордж – осел, – заявил Симеон Ли.

– Чего ради она вышла за него замуж? – спросил Гарри. – Из-за денег?

Симеон снова пожал плечами.

– Думаешь, тебе удастся договориться насчет меня с Альфредом? – продолжал Гарри.

– Сейчас мы это уладим, – мрачно ответил Симеон.

Он позвонил в колокольчик, стоящий на столе рядом с ним.

Хорбери появился почти сразу же.

– Попросите мистера Альфреда прийти сюда, – велел ему Симеон.

Слуга вышел.

– Этот парень подслушивает у дверей, – предупредил Гарри.

– Возможно. – Симеон пожал плечами в третий раз.

В комнату быстро вошел Альфред. При виде брата он не удержался от гримасы.

– Ты звал меня, папа? – спросил он, игнорируя Гарри.

– Да. Садись. Я думаю, нам придется кое-что изменить, так как в доме будут жить еще двое.

– Двое?

– Пилар, естественно, останется здесь. И Гарри вернулся навсегда.

– Гарри будет здесь жить?

– Почему бы и нет, старина? – осведомился Гарри.

Альфред резко повернулся к нему:

– Мне кажется, ты сам должен это понимать!

– Прости, но я не понимаю.

– После всего происшедшего? Твоего постыдного поведения, скандала...

Гарри махнул рукой:

– Все это в прошлом, старина.

– Ты отвратительно вел себя с отцом, который столько для тебя сделал...

– По-моему, Альфред, это касается отца, а не тебя. Если он желает все простить и забыть...

– Желаю, – подтвердил Симеон. – В конце концов, Гарри мой сын.

– Да, но...

– Гарри останется здесь! Я так хочу! – прервал Симеон. – Я очень люблю Гарри. – И он положил руку на плечо последнего.

Смертельно побледнев, Альфред поднялся и вышел из комнаты. Гарри тоже встал и с усмешкой последовал за ним.

Симеон сидел, довольно ухмыляясь. Внезапно он вздрогнул и обернулся:

– Кто здесь, черт возьми? А, это вы, Хорбери. Сколько раз я вам говорил, чтобы вы не подкрадывались бесшумно!

– Прошу прощения, сэр.

– Ладно, это неважно. У меня для вас несколько поручений. Я хочу, чтобы все пришли сюда после ланча – повторяю, все.

– Да, сэр.

– И еще кое-что. Вы придете вместе с ними и, пройдя полпути по коридору, крикнете что-нибудь так, чтобы я услышал. Под любым предлогом. Понятно?

– Да, сэр.

Спустившись вниз, Хорбери сказал Трессилиану:

– Если хотите знать мое мнение, сэр, нас ожидает веселенькое Рождество.

– Что вы имеете в виду? – резко спросил дворецкий.

– Подождите и сами увидите, мистер Трессилиан. Сегодня сочельник, но я что-то не ощущаю в доме рождественского настроения.

Вошедшие задержались в дверях.

Симеон говорил по телефону. Он махнул им рукой:

– Садитесь. Я освобожусь через минуту.

Старик снова заговорил в трубку:

– Фирма «Чарлтон, Ходжкинс и Брюс»? Это вы, Чарлтон? Говорит Симеон Ли. Да, не так ли?.. Да... Нет, я хочу, чтобы вы составили для меня новое завещание... Да, последнее я составил не так давно, но обстоятельства изменились... Нет, не спешите. Не хочу портить вам Рождество. Скажем, в День подарков[5] или днем позже. Приходите, и я сообщу вам мои намерения. Нет, все в порядке – я еще не умираю.

Положив трубку, Симеон окинул взглядом восьмерых членов своей семьи и хихикнул:

– Что-то вы мрачно выглядите. В чем дело?

– Ты послал за нами... – начал Альфред.

– Да, но в этом нет ничего особенного, – быстро прервал Симеон. – Вы подумали, что будет семейный совет? Нет, я просто сегодня устал – вот и все. После обеда можете ко мне не подниматься – я лягу в постель. Хочу отдохнуть перед Рождеством.

Он снова усмехнулся.

– Конечно, – энергично закивал Джордж.

– Все-таки Рождество – великий праздник, – продолжал Симеон. – Укрепляет семейную солидарность. Как по-твоему, Магдалина, дорогая моя?

Магдалина Ли вздрогнула. Ее маленький ротик открылся и закрылся вновь. Вид у нее был весьма глуповатый.

– Да-а... – неуверенно протянула она.

– Хотя ты ведь жила с отставным морским офицером... – Симеон сделал паузу. – Твоим отцом. Вряд ли вы пышно отмечали Рождество. Для этого нужна большая семья.

– Ну... э-э... да, вероятно...

Взгляд Симеона переместился на ее мужа.

– Не хочется говорить неприятные вещи в такое время, Джордж, но, боюсь, придется немного урезать твое содержание. Домашнее хозяйство в будущем станет обходиться мне дороже.

Джордж побагровел.

– Папа, ты не можешь так поступить!

– Вот как? Не могу? – вкрадчиво осведомился Симеон.

– Мои расходы и без того очень велики. Мне с трудом удается сводить концы с концами. Приходится экономить во всем...

– Позволь твоей жене этим заниматься, – посоветовал Симеон. – У женщин это превосходно получается. Они часто экономят там, где мужчине и в голову не придет. Некоторые женщины сами шьют себе одежду. Помню, моя жена отлично управлялась с иглой. У нее вообще были золотые руки, но, к сожалению, куриные мозги.

Дэвид вскочил на ноги.

– Сядь, мальчик, – сказал ему отец, – а то что-нибудь опрокинешь.

– Моя мать... – начал Дэвид.

– Твоя мать была глупа как пробка! – рявкнул Симеон. – И, по-моему, она передала это качество своим детям. – Внезапно он выпрямился. На его щеках вспыхнули красные пятна, а голос стал высоким и пронзительным. – Никто из вас не стоит ломаного гроша! Меня тошнит от вас! Вы не мужчины, а компания никчемных хлюпиков! Пилар стоит двоих из вас, вместе взятых! Бьюсь об заклад, что где-то в мире у меня найдется сын получше любого из вас, пусть даже и незаконный!

– Полегче, папа! – сердито сказал Гарри.

Он тоже поднялся – его добродушное лицо нахмурилось.

– Это и к тебе относится! – напустился на него Симеон. – Что хорошего ты сделал за свою жизнь? Писал мне со всех концов земного шара и выклянчивал деньги? Повторяю, мне тошно смотреть на вас! Убирайтесь!

Он откинулся в кресле, тяжело дыша.

Медленно, один за другим, его сыновья и их жены стали выходить из комнаты. Джордж покраснел от негодования. Магдалина выглядела испуганной. Дэвид побледнел и дрожал всем телом. Альфред шел как во сне. Только Гарри пулей вылетел в коридор. Хильда задержалась в дверях и повернулась.

Открыв глаза, старик вздрогнул при виде невестки. В ее неподвижной позе было нечто угрожающее.

– В чем дело? – раздраженно спросил он.

– Когда пришло ваше письмо, – заговорила Хильда, – я поверила, что вы хотите собрать на Рождество всю семью, и уговорила Дэвида приехать...

– Ну и что?

– Вы действительно хотели всех собрать, – медленно продолжала Хильда, – но только для того, чтобы перессорить друг с другом. Господи, неужели это вас забавляет?

Симеон ухмыльнулся.

– У меня всегда было своеобразное чувство юмора, – сказал он. – Я наслаждаюсь шуткой, не ожидая, что ее оценит кто-нибудь еще.

Хильда молчала. Симеона Ли охватило смутное чувство тревоги.

– О чем вы думаете? – резко осведомился он.

– Я боюсь... – ответила она.

– Боитесь меня?

– Не вас, а за вас!

Словно судья, произнесший приговор, Хильда повернулась и вышла медленным, тяжелым шагом.

Симеон сидел, уставясь на дверь.

Потом он встал и направился к сейфу, бормоча себе под нос:

– Посмотрим на моих красавцев...

Примерно без четверти восемь в дверь снова позвонили.

Трессилиан пошел открывать. Вернувшись в буфетную, он обнаружил там Хорбери, поднимающего с подноса кофейные чашки и разглядывающего на них фабричное клеймо.

– Кто это был? – спросил Хорбери.

– Суперинтендант полиции мистер Сагден... Эй, поосторожнее!

Хорбери уронил одну чашку, которая со звоном разбилась.

– Что вы наделали! – рассердился Трессилиан. – Одиннадцать лет я мыл эти чашки и ни разу не разбил ни одной, а теперь вы трогаете вещи, которые к вам не имеют никакого отношения, и вот результат!

– Простите, мистер Трессилиан, – извинился слуга. Его лицо покрылось потом. – Сам не знаю, как это случилось. Вы сказали, приходил полицейский суперинтендант?

– Да, мистер Сагден.

Хорбери облизнул побелевшие губы.

– Что ему было нужно?

– Собирает пожертвования на сиротский приют для детей полицейских.

– А-а! – Слуга расправил плечи и спросил с явным облегчением: – Он получил что-нибудь?

– Я отнес подписной журнал старому мистеру Ли, и он велел проводить суперинтенданта к нему и подать шерри.

– На Рождество попрошайничают все, кому не лень, – сказал Хорбери. – Должен признать, что старик щедр, несмотря на его прочие недостатки.

– Мистер Ли всегда был великодушным джентльменом, – с достоинством произнес Трессилиан.

Хорбери кивнул:

– Это лучшее из его качеств. Ну, я пошел.

– Собираетесь в кино?

– Да, если получится. Пока, мистер Трессилиан.

Он вышел через дверь в холл для слуг.

Трессилиан посмотрел на часы, висящие на стене, потом отправился в столовую и положил булочки на салфетки.

Убедившись, что все в порядке, он ударил в гонг, стоящий в холле.

Когда звук гонга затих, суперинтендант Сагден спустился по лестнице. Это был крупный, красивый мужчина в застегнутом на все пуговицы синем костюме, двигающийся с сознанием собственной значительности.

– Думаю, к ночи подморозит, – заметил он. – Это хорошо, а то в последнее время погода совсем не по сезону.

– От сырости у меня разыгрывается ревматизм, – отозвался Трессилиан.

Суперинтендант выразил ему сочувствие, и Трессилиан выпустил его через парадную дверь.

Старый дворецкий запер дверь, медленно вернулся в холл, провел рукой по глазам и вздохнул, но сразу выпрямился, увидев Лидию, идущую в гостиную. Джордж Ли только что спустился с лестницы.

Трессилиан ждал остальных. Когда последняя из гостей, Магдалина, вошла в гостиную, он последовал за ней и доложил:

– Обед подан.

В своем роде Трессилиан был знатоком дамских нарядов. Он всегда обращал внимание на платья леди, когда обходил стол с графином в руке.

Дворецкий отметил, что миссис Альфред надела новое платье из черно-белой тафты. Рисунок был довольно вызывающим, но она в отличие от многих других леди могла себе это позволить. На миссис Джордж было модельное платье, по-видимому стоившее немало денег. Интересно, какое лицо было у мистера Джорджа, когда ему пришлось за него платить? Мистер Джордж никогда не любил расставаться с деньгами. Миссис Дэвид – приятная леди, но совершенно не умеет одеваться. Ее фигуре лучше всего подошел бы черный бархат, а алый, да еще узорчатый, был неудачным выбором. А вот мисс Пилар все равно, что носить, – с ее волосами и фигурой она прекрасно выглядит даже в дешевом белом платьице. Ничего, скоро мистер Ли позаботится о ее одежде. Он сразу к ней привязался. Так всегда бывает с пожилыми джентльменами – хорошенькие девушки могут из них веревки вить!

– Рейнвейн или кларет? – почтительно пробормотал Трессилиан на ухо миссис Джордж. Краем глаза он заметил, что лакей Волтер снова подает овощи раньше подливки, хотя ему много раз говорили, что нужно делать наоборот.

Трессилиан обошел стол, подавая суфле. Теперь, когда его интерес к туалетам леди и недовольство оплошностью Волтера отошли в прошлое, ему стало казаться, что сегодня все очень молчаливы. Впрочем, это не совсем точно – мистер Гарри говорил за всех прочих. Хотя это не мистер Гарри, а южноафриканский джентльмен. Остальные тоже разговаривали, но только время от времени. Они выглядели немного странно.

Мистер Альфред кажется совсем больным – как будто недавно перенес сильный шок. Ковыряет вилкой пищу, но ничего не ест. Хозяйку это тревожит – она все время исподтишка поглядывает на него через стол. Мистер Джордж сидит с красным лицом и заглатывает еду, не разбирая вкуса. Если он не будет соблюдать осторожность, в один прекрасный день его хватит удар. Миссис Джордж ничего не ест – наверное, хочет похудеть. Зато мисс Пилар уплетает вовсю и при этом весело болтает с южноафриканским джентльменом. Вроде бы она ему приглянулась. Уж у этих-то двоих явно легко на душе!

Мистер Дэвид? Трессилиан беспокоился из-за него. Он так похож на мать и удивительно молодо выглядит, но нервничает из-за чего-то – даже опрокинул бокал. Дворецкий быстро убрал его и промокнул стол. Мистер Дэвид, казалось, не замечает, что делает, – просто сидит весь бледный, глядя перед собой.

Кстати, о бледности – забавно, как побледнел Хорбери в буфетной, когда услышал о приходе полицейского офицера. Можно подумать, будто он...

Поток мыслей Трессилиана резко застопорился – Волтер уронил грушу с блюда. Слуги в наши дни никуда не годятся! Им самое место на конюшне!

Он начал разливать портвейн. Мистер Гарри кажется немного рассеянным и все время посматривает на мистера Альфреда. Эти двое и в детстве друг друга не жаловали. Еще бы – мистер Гарри всегда был любимчиком отца, и это раздражало мистера Альфреда. Мистер Ли никогда не испытывал особой привязанности к старшему сыну. Жаль – мистер Альфред так ему предан...

Миссис Альфред встала и двинулась вокруг стола. Тафта у нее с очень приятным рисунком, да и накидка ей идет. Удивительно изящная леди...

Трессилиан направился в буфетную, закрыв за собой дверь столовой, где оставались джентльмены с их портвейном.

Дворецкий отнес поднос с кофе в гостиную, где молча сидели четыре леди. Возвращаясь в буфетную, он услышал, как открылась дверь столовой. Оттуда вышел Дэвид Ли и зашагал через холл к гостиной.

В буфетной Трессилиан прочитал нотацию Волтеру, который слушал его с весьма дерзким выражением лица. Оставшись один, он устало опустился на стул.

Ему было не по себе. Сочельник – а в доме такая напряженная атмосфера... Не к добру это!

С усилием поднявшись, дворецкий пошел в гостиную собрать кофейные чашки. Там не было никого, кроме Лидии, которая стояла в дальнем конце комнаты, наполовину скрытая оконной портьерой, и смотрела в темноту.

В соседней комнате слышались звуки рояля. Это мистер Дэвид. Но почему он играет похоронный марш? Да, все идет не так, как надо...

Трессилиан медленно побрел по холлу назад в буфетную.

Именно тогда он услышал шум наверху – звуки бьющегося фарфора и опрокидывающейся мебели, глухие удары.

«Господи! – подумал Трессилиан. – Ведь там хозяин! Что там происходит?»

И затем послышался громкий крик – жуткий, пронзительный визг, перешедший в хриплое бульканье.

Какой-то момент Трессилиан стоял словно парализованный, потом выбежал в холл и стал быстро подниматься по широкой лестнице. К нему присоединились остальные. Крик был слышен во всем доме.

Пройдя мимо ниши с призрачно белеющими статуями, они поспешили по коридору к комнате Симеона Ли. У двери уже стояли мистер Фарр и миссис Дэвид. Она прислонилась к стене, а он теребил ручку.

– Дверь заперта! – сказал Стивен.

Гарри Ли оттолкнул его и сам взялся за ручку.

– Папа, открой нам! – крикнул он и поднял руку, призывая к молчанию. Все прислушались, но ответа не последовало. Из комнаты не доносилось ни звука.

У парадного входа позвонили, но никто не обратил на это внимания.

– Нужно взломать дверь, – сказал Стивен Фарр. – Больше ничего не остается.

– Придется здорово потрудиться, – предупредил Гарри. – Эти двери сделаны на совесть. Давай, Альфред.

Они навалились на дверь, пыхтя и напрягая силы, потом принесли дубовую скамью и использовали ее как таран. Наконец петли затрещали, и дверь упала в комнату.

Несколько секунд все молча смотрели внутрь, столпившись в проеме. То, что они увидели, никто из них не мог забыть до конца своих дней...

В комнате явно произошла жестокая схватка. Тяжелая мебель была перевернута. На полу валялись осколки фарфоровых ваз. На коврике перед горящим камином в луже крови лежал Симеон Ли. Вокруг все было забрызгано кровью.

Сначала послышались судорожные вздохи, затем два голоса заговорили по очереди. Как ни странно, оба произнесли цитаты.

– «Жернова Господни мелют медленно...» – сказал Дэвид Ли.

Голос Лидии походил на дрожащий шепот:

– «Кто бы мог подумать, что в этом старике так много крови?..»

Суперинтендант Сагден позвонил трижды. Наконец, отчаявшись, он воспользовался дверным молотком.

Дверь открыл испуганный Волтер. На его лице сразу отразилось облегчение.

– Я как раз собирался звонить в полицию, – сказал он.

– Зачем? – резко осведомился суперинтендант Сагден. – Что здесь происходит?

– Старого мистера Ли прикончили! – прошептал Волтер.

Суперинтендант оттолкнул его и помчался вверх по лестнице. Никто не заметил его появления. Войдя, он увидел Пилар, быстро подбирающую что-то с пола, и Дэвида Ли, который стоял, закрыв лицо руками.

Остальные столпились чуть поодаль. Только Альфред Ли стоял возле тела отца, глядя вниз с отсутствующим выражением лица.

– Помните, что ничего нельзя трогать до прибытия полиции, – веско произнес Джордж Ли. – Это очень важно!

– Простите, – сказал Сагден и двинулся вперед, деликатно отодвинув в сторону дам.

Альфред Ли узнал его.

– А, это вы, суперинтендант Сагден. Вы прибыли очень быстро.

– Да, мистер Ли. – Суперинтендант не тратил время на объяснения. – Что все это значит?

– Мой отец убит... – ответил Альфред. Его голос дрогнул.

Внезапно Магдалина истерически зарыдала.

Суперинтендант Сагден поднял руку и потребовал властным тоном:

– Будьте любезны, покиньте комнату все, кроме мистера Альфреда Ли и... э-э... мистера Джорджа Ли.

Медленно и неохотно, словно стадо овец, они двинулись к двери. Неожиданно суперинтендант остановил Пилар.

– Прошу прощения, мисс, – вежливо сказал он, – но здесь ничего не следует трогать.

Девушка уставилась на него.

– Разумеется, – с раздражением отозвался Стивен Фарр. – Она отлично это понимает.

– Однако, мисс, – тем же любезным тоном продолжал Сагден, – вы только что подобрали что-то с пола.

Пилар широко открыла глаза.

– Разве? – недоверчиво осведомилась она.

– Я сам это видел, – произнес суперинтендант чуть более твердо. – Пожалуйста, отдайте мне этот предмет. Он у вас в руке.

Пилар медленно разжала руку. На ее ладони лежали клочок резины и маленькая деревянная вещица. Суперинтендант Сагден взял их у нее, положил в конверт и спрятал его в нагрудный карман.

– Благодарю вас.

Он отвернулся. На момент в глазах Стивена Фарра мелькнули удивление и уважение – словно он понял, что недооценил красивого, высокого суперинтенданта.

Все, кроме Альфреда и Джорджа, вышли из комнаты, слыша, как за спиной у них Сагден заговорил сугубо официальным тоном:

– А теперь, если вы будете так любезны...

– Нет ничего лучше дровяного камина, – сказал полковник Джонсон, подбрасывая в очаг очередное полено и придвигая свой стул поближе к огню. – Налейте себе, – добавил он, радушно привлекая внимание гостя к стоящим рядом с ним графину и сифону.

Гость поднял руку в вежливом отказе и также придвинул стул ближе к горящим поленьям, хотя он придерживался мнения, что возможность поджарить ступни (как при средневековой пытке) нисколько не компенсировала холодный сквозняк, дующий ему в спину.

Полковник Джонсон, главный констебль Миддлшира, мог считать, что нет ничего лучше дровяного камина, но Эркюль Пуаро нисколько не сомневался, что центральное отопление во много раз лучше!

– Удивительная история это дело Картрайта, – заметил хозяин дома. – Необычайный человек! Какое поразительное обаяние! Когда он пришел сюда с вами, все были буквально готовы есть у него из рук. – Полковник покачал головой. – Такого дела у нас больше никогда не будет! К счастью, отравление никотином встречается редко.

– В былые времена любое отравление считали неанглийским преступлением, – усмехнулся Эркюль Пуаро. – Абсолютно неспортивным изобретением иностранцев!

– Едва ли, – возразил главный констебль. – Отравлений мышьяком у нас более чем достаточно – возможно, о многих случаях мы даже не подозреваем.

– Весьма вероятно.

– Дела об отравлении всегда самые запутанные, – продолжал Джонсон. – Противоречивы показания экспертов, да и врачи крайне осторожны в своих заключениях. Такое дело нелегко представить суду присяжных. Нет, если уж убийство обязательно должно произойти (упаси боже!), то подавайте мне такое, где не будет никаких сомнений относительно причины смерти.

Пуаро кивнул:

– Пулевое ранение, перерезанное горло, проломленный череп... Таковы ваши предпочтения?

– Не называйте это предпочтениями, дружище! Не думаете же вы, что мне доставляют удовольствие дела об убийствах. Надеюсь, больше мне не придется с ними сталкиваться. Во всяком случае, во время вашего визита мы в полной безопасности.

– Моя репутация... – скромно начал Пуаро.

Но Джонсон не дал ему закончить фразу.

– На Рождество повсюду воцаряются мир и покой, – сказал он.

Эркюль Пуаро откинулся на спинку стула, соединил кончики пальцев и задумчиво посмотрел на хозяина дома.

– Значит, по-вашему, – осведомился он, – Рождество – неподходящее время для преступления?

– Вот именно.

– Почему?

– Почему? – Джонсон был слегка сбит с толку. – Ну, как я только что сказал, повсюду мир, покой, веселье и все в таком роде.

– Англичане так сентиментальны! – вздохнул Эркюль Пуаро.

– Ну и что? – с вызовом откликнулся Джонсон. – Что, если нам нравятся наши старые традиционные праздники? Какой в этом вред?

– Вреда никакого. Напротив, это очаровательно. Но давайте обратимся к фактам. Вы сказали, что Рождество – время веселья. Это подразумевает много еды и питья, не так ли? Иными словами, переедание! Но переедание влечет за собой несварение, а несварение, в свою очередь, чувство раздражения.

– Раздражение, – заметил полковник Джонсон, – не является причиной преступления.

– Я в этом не уверен! Теперь другой момент. На Рождество воцаряются мир и покой, все старые ссоры забываются, и наступает примирение – во всяком случае, временное.

– Да, топор войны зарывают в землю, – кивнул Джонсон.

– И родственники, жившие порознь весь год, – продолжал Пуаро, – вновь собираются вместе. Вы должны признать, друг мой, что в таких условиях часто возникает напряженная атмосфера. Люди, не испытывающие дружелюбия к окружающим, изо всех сил стараются выглядеть дружелюбными! Таким образом, Рождество – время лицемерия, пускай вполне достойного, к которому прибегают pour le bon motif, c'est entendu[6], но тем не менее остающегося таковым.

– Ну, я бы не ставил вопрос таким образом, – с сомнением произнес полковник Джонсон.

– Нет-нет, – улыбнулся Пуаро. – Это я его ставлю, а не вы. Я указываю вам, что при подобных обстоятельствах – душевном напряжении, физическом malaise[7] – легкая неприязнь и тривиальные разногласия могут внезапно принять более серьезный характер. Притворяясь более дружелюбным, благожелательным и великодушным, чем он есть на самом деле, человек постепенно начинает вести себя куда более неприятно и даже жестоко, чем в обычных условиях! Если вы воздвигаете преграду естественному поведению, mon ami[8], плотина рано или поздно прорывается, и наступает катастрофа!

Полковник Джонсон с подозрением посмотрел на гостя.

– Никогда не знаешь, когда вы шутите, а когда говорите серьезно, – проворчал он.

– Разумеется, я шучу, – улыбнулся Пуаро. – Но то, что искусственные условия вызывают естественную реакцию, – чистая правда.

В комнату вошел слуга полковника.

– Звонит суперинтендант Сагден, сэр.

– Сейчас подойду.

Извинившись, главный констебль вышел из комнаты.

Вернулся он минуты через три. Его лицо было серьезным и озабоченным.

– Черт возьми! Убийство, да еще в сочельник!

Пуаро поднял брови:

– А это точно убийство?

– На сей раз не может быть никаких сомнений. Это убийство, и притом зверское!

– Кто жертва?

– Старый Симеон Ли. Один из богатейших людей в этих краях! Сколотил первоначальный капитал в Южной Африке – золото... нет, кажется, алмазы, – а потом заработал огромное состояние, производя какое-то хитроумное приспособление для горнопромышленного оборудования. По-моему, его собственное изобретение. Говорят, он дважды миллионер.

– И он пользовался популярностью? – спросил Пуаро.

– Не думаю, чтобы его особенно любили, – медленно ответил Джонсон. – Симеон Ли – довольно странный тип. Последние несколько лет он был инвалидом. Я не слишком много о нем знаю. Но, конечно, он был одной из крупнейших фигур в графстве.

– Значит, из-за его убийства поднимется шум?

– Безусловно. Я должен как можно скорее быть в Лонгдейле.

Полковник с сомнением посмотрел на гостя. Пуаро откликнулся на его немой вопрос:

– Вы бы хотели, чтобы я вас сопровождал?

– Мне неловко просить вас об этом, – смущенно сказал Джонсон. – Суперинтендант Сагден – отличный полисмен: солидный, толковый, усердный, но... ему не хватает воображения. Поэтому, раз уж вы здесь, я бы хотел воспользоваться вашими советами.

В конце своего монолога он начал немного запинаться, отчего его речь приобрела несколько телеграфный стиль.

– Буду рад помочь вам, – живо отозвался Пуаро. – Можете рассчитывать на меня. Только мы не должны оскорблять чувства достойного суперинтенданта. Это его дело, а не мое. Я всего лишь неофициальный консультант.

– Вы славный парень, Пуаро, – тепло сказал полковник Джонсон.

И двое мужчин отправились в путь.

Констебль открыл им парадную дверь, отдав честь. Следом за ним в холле появился суперинтендант Сагден.

– Рад вас видеть, сэр, – приветствовал он начальника. – Давайте пройдем в ту комнату слева – кабинет мистера Ли. Я хотел бы изложить вам основные факты. Дело очень странное.

Суперинтендант проводил их в маленькую комнату с телефоном и письменным столом, заваленным бумагами. Стены были уставлены книжными полками.

– Сагден, это мосье Эркюль Пуаро, – представил своего компаньона главный констебль. – Возможно, вы слышали о нем. Он как раз гостил у меня. Мосье Пуаро, это суперинтендант Сагден.

Пуаро поклонился и окинул взглядом стоящего перед ним человека. Он увидел высокого, широкоплечего мужчину с военной выправкой, орлиным носом, агрессивным подбородком и лихо закрученными каштановыми усами. Роскошь последних, казалось, очаровала Пуаро.

– Конечно, я слышал о вас, мистер Пуаро, – сказал суперинтендант. – Если я правильно помню, вы были в этих краях несколько лет назад в связи со смертью сэра Бартоломью Стрейнджа. Отравление никотином. Это не мой участок, но, разумеется, мне все известно об этом деле.

– Давайте перейдем к фактам, Сагден, – нетерпеливо прервал полковник Джонсон. – Вы говорите, что это, безусловно, убийство?

– Да, сэр, тут не может быть никаких сомнений. Мистеру Ли перерезали горло – яремную вену, как я понял со слов доктора. Но во всей этой истории есть нечто очень странное. Обстоятельства таковы, сэр. Сегодня около пяти вечера мистер Ли позвонил в эддлсфилдский полицейский участок и попросил меня прийти к нему ровно в восемь. Он несколько раз назвал это время и велел мне сказать дворецкому, будто я собираю пожертвования для какого-то полицейского благотворительного мероприятия.

– Ему был нужен благовидный предлог, чтобы заполучить вас к себе в дом? – уточнил главный констебль.

– Совершенно верно, сэр. Ну, мистер Ли был важной персоной, и я, естественно, согласился. Я прибыл сюда без нескольких минут восемь и сказал, что собираю деньги для приюта сирот из семей полицейских. Дворецкий отошел и, вернувшись, сообщил, что мистер Ли меня примет. Он проводил меня в комнату мистера Ли, которая находится на втором этаже, прямо над столовой.

Суперинтендант Сагден сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и продолжил свой рассказ в несколько официальной манере:

– Мистер Ли сидел в халате в кресле у камина. Когда дворецкий вышел и закрыл дверь, он попросил меня сесть рядом и довольно неуверенно сказал, что хочет сообщить о краже. Я спросил, что именно было украдено. Мистер Ли ответил, что у него есть причины полагать, будто из его сейфа похищены бриллианты (кажется, он сказал «неотшлифованные алмазы») стоимостью в несколько тысяч фунтов.

– Алмазы? – переспросил главный констебль.

– Да, сэр. Я задал несколько обычных вопросов, но мистер Ли держался очень неуверенно, а его ответы были весьма неопределенными. «Вы должны понимать, суперинтендант, – сказал он наконец, – что я могу ошибаться». – «Мне не вполне ясно, сэр, – отозвался я. – Либо алмазы исчезли, либо – нет». – «Алмазы, безусловно, исчезли, – ответил он, – но это может оказаться всего лишь грубой шуткой». Ну, мне это показалось странным, но я промолчал. «Мне трудно объяснить все подробности, – продолжал мистер Ли, – но, в общем, все сводится к следующему. Насколько я понимаю, камни могут быть только у двоих. Один из них мог взять их в шутку, но если они у другого, то это, несомненно, кража». – «Что именно вы хотите от меня, сэр?» – спросил я. «Я хочу, суперинтендант, – быстро ответил он, – чтобы вы вернулись сюда через час... нет, чуть позже – скажем, в четверть десятого. К тому времени я смогу вам точно сообщить, обокрали меня или нет». Я был немного озадачен, но согласился и ушел.

– Действительно странно, – заметил полковник Джонсон. – Что скажете, Пуаро?

– Могу я узнать, суперинтендант, – спросил Эркюль Пуаро, – к каким выводам пришли вы сами?

Суперинтендант погладил подбородок.

– Ну, мне в голову пришли разные идеи, – осторожно ответил он, – но в целом ситуация представлялась мне следующим образом. О грубой шутке не могло быть и речи – алмазы украли. Но старый джентльмен не был уверен, кто это сделал. По-моему, он говорил правду, заявив, что это могли быть только двое. Я считаю, что один из этих двоих – слуга, а другой – член семьи.

Пуаро одобрительно кивнул:

– Très bien[9]. Да, это хорошо объясняет его позицию.

– Отсюда его пожелание, чтобы я вернулся позже. В промежутке мистер Ли рассчитывал побеседовать с подозреваемыми и предупредить их, что он уже сообщил о пропаже полиции, но если алмазы вернут, то сможет замять дело.

– А если бы подозреваемые не откликнулись на предложение? – спросил полковник Джонсон.

– В таком случае он намеревался передать расследование в наши руки.

Главный констебль нахмурился и покрутил усы.

– Но ведь он мог поговорить с подозреваемыми, прежде чем вызвать вас, – возразил он.

– Нет-нет, сэр. – Суперинтендант покачал головой. – В таком случае это выглядело бы куда менее убедительно и могло показаться блефом. Вор бы подумал: «Старик не станет вызывать полицию, что бы он ни подозревал!» Но, предположим, старый джентльмен сказал ему: «Я уже говорил с суперинтендантом, который только что ушел». Вор мог бы обратиться к дворецкому, и тот бы подтвердил, что суперинтендант был здесь перед обедом. Тогда вор убедился бы, что старый джентльмен говорил серьезно, и мог бы вернуть камни.

– Понятно, – промолвил полковник Джонсон. – А у вас есть идея, Сагден, кто может быть этим «членом семьи»?

– Нет, сэр.

– И ничто не указывает на это?

– Ничто.

Джонсон покачал головой:

– Продолжайте.

Суперинтендант Сагден вернулся к своему официальному стилю:

– Я подошел к дому, сэр, ровно в девять пятнадцать. Собираясь позвонить в дверь, я услышал вопль изнутри, а потом крики и звуки суеты. Я позвонил несколько раз, а потом воспользовался дверным молотком. Прошло минуты три-четыре, прежде чем мне открыл слуга. При виде его я сразу понял, что что-то произошло. Парень весь дрожал и выглядел так, будто вот-вот свалится в обморок. Он сообщил мне, что мистер Ли убит. Я помчался наверх и обнаружил в комнате мистера Ли чудовищный беспорядок. Там явно происходила жестокая борьба. Сам мистер Ли лежал у камина в луже крови с перерезанным горлом.

– А он никак не мог сделать это сам? – спросил Джонсон.

Сагден покачал головой:

– Это невозможно, сэр. Стулья и столы были перевернуты, вазы разбиты, и нигде не было никаких признаков орудия преступления – ножа или бритвы.

– Да, это выглядит убедительно, – задумчиво промолвил главный констебль. – Кто-нибудь еще был в комнате?

– Почти вся семья, сэр. Они стояли вокруг.

– Ну и какие у вас предположения, Сагден?

– Дело скверное, сэр, – медленно ответил суперинтендант. – По-моему, старика прикончил один из домашних. Не вижу, каким образом кто-то посторонний мог убить его и вовремя смыться.

– Как насчет окна? Оно было открыто или закрыто?

– В комнате два окна, сэр. Одно было закрыто и заперто. Другое открыто на несколько дюймов снизу, но закреплено винтом в таком положении. Я попробовал приподнять его, но оно заело напрочь – очевидно, его годами не открывали. Наружная стена абсолютно гладкая – на ней нет ни плюща, ни других ползучих растений. Не думаю, чтобы убийца мог покинуть комнату через окно.

– А сколько там дверей?

– Всего одна. Комната расположена в конце коридора. Дверь была заперта изнутри. Когда они услышали звуки борьбы и крик умирающего старика и прибежали наверх, им пришлось взломать дверь, чтобы войти.

– И кто же был в комнате? – быстро спросил Джонсон.

– Никого, сэр, – ответил суперинтендант Сагден, – кроме старика, которого убили всего несколько минут назад.

Полковник Джонсон изумленно уставился на Сагдена.

– Вы имеете в виду, суперинтендант, что это одно из дел, про которые читаешь в детективных романах, – когда человека убивают в запертой комнате каким-то сверхъестественным способом?

Легкая усмешка тронула усы суперинтенданта.

– Не думаю, что все обстоит настолько скверно, сэр, – серьезно ответил он.

– Тогда это должно быть самоубийством, – заявил Джонсон.

– Если так, то где оружие? Нет, сэр, это не самоубийство.

– В таком случае как скрылся убийца? Через окно?

Сагден покачал головой:

– Готов поручиться, что нет.

– Но вы сами сказали, что дверь была заперта изнутри.

Кивнув, суперинтендант вынул из кармана ключ и положил его на стол.

– На нем нет отпечатков пальцев, сэр, но посмотрите на него через эту лупу.

Пуаро склонился вперед. Он и Джонсон вместе обследовали ключ.

– Черт возьми! – воскликнул главный констебль. – Кажется, я вас понял. Видите мелкие царапины на кончике бородки, Пуаро?

– Разумеется. Они означают, что ключ повернули снаружи при помощи специального приспособления, которое вставили в скважину, ухватив им ключ, – быть может, простых щипчиков.

Суперинтендант кивнул:

– Вполне возможно.

– Значит, – продолжал Пуаро, – идея состояла в том, что смерть сочтут самоубийством, так как дверь заперта и в комнате никого не оказалось?

– По-моему, это несомненно.

Пуаро покачал головой:

– А как же перевернутая мебель, разбитые вазы и прочее? Как вы сказали, это само по себе опровергает версию самоубийства. В первую очередь убийца должен был привести комнату в порядок.

– Но ему не хватило на это времени, мистер Пуаро, – возразил Сагден. – По-видимому, он рассчитывал застигнуть старого джентльмена врасплох, но это ему не удалось. Завязалась борьба – ее звуки отлично слышали внизу, – более того, мистер Ли позвал на помощь, и все побежали наверх. Убийца успел только выскользнуть из комнаты и повернуть ключ снаружи.

– Это верно, – согласился Пуаро. – Убийца мог замешкаться. Но почему он хотя бы не оставил оружие? Ведь если нет оружия, то нет и речи о самоубийстве! Это куда более серьезная ошибка.

– Мы знаем по опыту, что преступники обычно совершают ошибки, – заметил суперинтендант.

– Однако этому преступнику, несмотря на ошибки, удалось ускользнуть.

– Не думаю, чтобы он далеко убежал.

– Вы имеете в виду, что он все еще в доме?

– Не вижу, где еще он может быть. Это «внутренняя» работа.

– Но tout de même[10], – мягко указал Пуаро, – он ускользнул в определенном смысле слова. Вы не знаете, кто он.

– Думаю, что скоро узнаем, – вежливо, но твердо отозвался суперинтендант. – Мы ведь еще никого не допрашивали.

– Мне кое-что пришло в голову, Сагден, – вмешался полковник Джонсон. – Кто бы ни повернул ключ снаружи, он должен был знать, как это делается. Иными словами, возможно, он обладает криминальным опытом. Такое проделать не так просто.

– Вы имеете в виду, что это профессиональная работа, сэр?

– Вот именно.

– На первый взгляд похоже на то, – согласился суперинтендант. – Если среди слуг имеется вор-профессионал, это объяснило бы кражу бриллиантов, логическим следствием которой стало убийство.

– Ну а чем вам не подходит эта теория?

– Сначала я и сам так думал. Но тут возникают затруднения. В доме восемь слуг – шесть из них женщины, пять из которых служат здесь четыре года и более. Кроме них, дворецкий и лакей. Дворецкий служит в доме почти сорок лет – по-моему, это рекордный срок. Лакей из местных – он сын садовника и вырос здесь. Не вижу, каким образом он мог стать профессиональным преступником. Остается личный слуга мистера Ли. Он сравнительно новое лицо, но его не было и все еще нет в доме – ушел незадолго до восьми.

– А у вас есть перечень тех, кто находился в доме? – спросил полковник Джонсон.

– Да, сэр. Я получил его у дворецкого. – Сагден вынул записную книжку. – Прочитать его вам?

– Да, пожалуйста.

– Мистер и миссис Альфред Ли. Мистер Джордж Ли, член парламента, и его жена. Мистер Генри Ли. Мистер и миссис Дэвид Ли. Мисс... – суперинтендант сделал небольшую паузу, стараясь не ошибиться, – Пилар... – он произнес это имя как архитектурное сооружение[11], – Эстравадос. Мистер Стивен Фарр. Далее слуги. Эдвард Трессилиан, дворецкий. Волтер Чэмпион, лакей. Эмили Ривз, кухарка. Квини Джонс, судомойка. Глэдис Спент, старшая горничная. Грейс Бест, вторая горничная. Беатрис Москомб, третья горничная. Джоан Кенч, служанка. Сидни Хорбери, личный слуга.

– Это все?

– Да, сэр.

– Вам известно, кто где находился во время убийства?

– Только приблизительно. Как я уже говорил, я еще никого не допрашивал. По словам Трессилиана, джентльмены всё еще были в столовой, а леди перешли в гостиную. Трессилиан подал им кофе. Дворецкий вернулся в буфетную и сразу услышал шум наверху. Потом раздался крик. Он выбежал в холл и поспешил наверх следом за остальными.

– Кто из семьи живет здесь, а кто гостит?

– Здесь живут только мистер и миссис Альфред Ли. Остальные просто гостят.

Джонсон кивнул:

– Где они сейчас?

– Я попросил их оставаться в гостиной, пока я не буду готов выслушать их показания.

– Понятно. Ну, нам лучше подняться и посмотреть на место преступления.

Суперинтендант повел их вверх по широкой лестнице и по коридору.

– Жуткое зрелище, – заметил Джонсон, войдя в комнату, где произошло убийство.

С минуту он стоял, глядя на опрокинутые стулья, осколки фарфора и пятна крови.

Пожилой худощавый мужчина, стоявший на коленях возле трупа, поднялся и кивнул:

– Здравствуйте, Джонсон. Прямо как на бойне, верно?

– Пожалуй. Что-нибудь выяснили, доктор?

Врач пожал плечами и усмехнулся:

– Научную терминологию приберегу для дознания. Тут нет ничего сложного. Ему перерезали горло, как свинье, и он истек кровью менее чем за минуту. Никаких следов оружия.

Пуаро подошел к окнам. Как говорил суперинтендант, одно из них было закрыто и заперто, а другое открыто дюйма на четыре снизу. Толстый винт, которым испокон веков предохранялись от взломщиков, надежно удерживал его в этом положении.

– По словам дворецкого, – сказал Сагден, – это окно никогда не закрывали, независимо от погоды. На полу под ним циновка из линолеума на случай дождя, но вода сюда практически не попадает благодаря нависающей крыше.

Пуаро кивнул.

Подойдя к трупу, он посмотрел на него.

Оттянутые губы обнажали бескровные десны, словно в момент рычания. Пальцы были изогнуты, как когти.

– Он не выглядит сильным, – заметил Пуаро.

– Думаю, он был достаточно крепок, – отозвался доктор. – Пережил несколько тяжелых заболеваний, из которых большинство бы не выкарабкалось.

– Я имел в виду, – объяснил Пуаро, – что он не был крупным, физически сильным мужчиной.

– Да, сложение у него хрупкое.

Отвернувшись от мертвеца, Пуаро склонился над перевернутым большим стулом красного дерева. Рядом находились круглый стол из такого же дерева и осколки большой фарфоровой лампы. Неподалеку валялись два стула поменьше. Осколки графина и двух стаканов, уцелевшее стеклянное пресс-папье, несколько книг, большая японская ваза, разбитая на мелкие кусочки, и бронзовая статуэтка обнаженной женщины дополняли картину беспорядка.

Пуаро тщательно осмотрел все предметы, не прикасаясь к ним, потом нахмурился, словно чем-то озадаченный.

– Вас что-нибудь удивляет, Пуаро? – спросил главный констебль.

Эркюль Пуаро глубоко вздохнул.

– Такой хрупкий, высохший старичок – и все это... – пробормотал он.

Недоуменно пожав плечами, Джонсон обратился к сержанту, все еще занятому работой:

– Как насчет отпечатков пальцев?

– Их очень много. По всей комнате, сэр.

– А на сейфе?

– Там отпечатки только старого джентльмена.

Джонсон повернулся к доктору:

– Здесь столько кровавых пятен. Очевидно, убийца должен был перепачкаться кровью.

– Необязательно, – с сомнением отозвался доктор. – Кровотечение было в основном из яремной вены. Оттуда кровь не должна была бить фонтаном, как из артерии.

– Тем не менее в комнате много крови.

– Очень много, – кивнул Пуаро. – Даже удивительно.

– Это наводит вас на какие-то мысли, мистер Пуаро? – почтительно осведомился суперинтендант.

Пуаро огляделся вокруг и озадаченно покачал головой.

– Все здесь наводит на мысли о насилии... – Помедлив, он продолжил: – Повсюду кровь – ее даже слишком много. Кровь на стульях, на столах, на ковре... Какой-то ритуал? Жертвенная кровь? Кто знает... Такой хрупкий, сморщенный, высохший старик – и столько крови...

Суперинтендант Сагден уставился на него круглыми от удивления глазами.

– Странно, – с благоговейным трепетом произнес он. – Леди сказала то же самое.

– Какая леди? – быстро спросил Пуаро. – Что она сказала?

– Миссис Альфред Ли, – объяснил Сагден. – Она прошептала это, стоя у двери. Мне ее слова показались бессмысленными.

– Какие именно слова?

– Что-то насчет того, кто бы мог подумать, что у старого джентльмена столько крови...

– «Кто бы мог подумать, что в этом старике так много крови?» – негромко процитировал Пуаро. – Это слова леди Макбет... Весьма любопытно...

Альфред Ли и его жена вошли в маленький кабинет, где их ожидали Пуаро, Сагден и главный констебль. Полковник Джонсон шагнул вперед.

– Здравствуйте, мистер Ли. Моя фамилия Джонсон. Мы с вами никогда не встречались, но, как вам известно, я главный констебль графства. Не могу выразить, как я огорчен происшедшим.

Взгляд Альфреда напоминал взгляд больной собаки.

– Благодарю вас, – хрипло отозвался он. – Это ужасно. Я... это моя жена.

– Для всех нас это было страшным потрясением, – сказала Лидия, – но особенно для моего мужа. – Она положила руку ему на плечо.

– Садитесь, миссис Ли, – предложил полковник Джонсон. – Позвольте представить вам мосье Эркюля Пуаро.

Пуаро отвесил поклон. Его взгляд с интересом перебегал от мужа к жене.

Лидия слегка надавила на плечо мужа:

– Садись, Альфред.

Альфред Ли повиновался.

– Эркюль Пуаро... – пробормотал он. – Но кто?.. – Альфред озадаченно провел рукой по лбу.

– Полковник Джонсон хочет задать тебе несколько вопросов, Альфред, – сказала Лидия.

Главный констебль одобрительно посмотрел на нее. Он радовался, что миссис Альфред Ли оказалась такой благоразумной и толковой женщиной.

– Конечно, – кивнул Альфред.

«Шок, кажется, полностью выбил его из колеи, – подумал Джонсон. – Надеюсь, ему удастся хоть немного взять себя в руки».

– У меня здесь список всех находящихся в доме этим вечером, – произнес он вслух. – Возможно, вы скажете мне, мистер Ли, все ли в нем верно.

Полковник подал знак Сагдену. Последний вынул записную книжку и снова прочитал перечень имен.

Деловая процедура, казалось, слегка привела в себя Альфреда Ли. Взгляд его уже не был ошеломленным и неподвижным. Когда Сагден закончил чтение, он утвердительно кивнул:

– Все правильно.

– Вы не могли бы побольше рассказать мне о ваших гостях? Насколько я понимаю, мистер и миссис Джордж Ли и мистер и миссис Дэвид Ли – ваши родственники?

– Два моих младших брата и их жены.

– Они здесь только в гостях?

– Да, приехали к нам на Рождество.

– Мистер Генри Ли тоже ваш брат?

– Да.

– А два других гостя – мисс Эстравадос и мистер Фарр?

– Мисс Эстравадос – моя племянница. Мистер Фарр – сын партнера моего отца в Южной Африке.

– Ага, старый друг.

– Нет, – вмешалась Лидия. – Мы никогда не видели его раньше.

– Понятно. Но вы пригласили его провести с вами Рождество?

Альфред заколебался и посмотрел на жену.

– Мистер Фарр прибыл вчера абсолютно неожиданно, – ответила она. – Он случайно оказался неподалеку и пришел повидать моего свекра. Узнав, что мистер Фарр – сын его старого друга и партнера, мой свекор настоял, чтобы он остался с нами на Рождество.

– Все ясно, – кивнул полковник Джонсон. – Перейдем к слугам. Вы считаете их всех надежными, миссис Ли?

Лидия немного подумала.

– Да, – ответила она. – Я уверена, что все они абсолютно надежны. Большинство из них пробыли с нами много лет. Трессилиан, дворецкий, служит здесь с тех пор, когда мой муж был еще мальчиком. Новичками являются только служанка Джоан и личный слуга моего свекра.

– И что вы о них думаете?

– Джоан довольно глупая девушка. Это худшее, что можно о ней сказать. О Хорбери я мало знаю. С работой он хорошо справлялся, и мой свекор казался вполне им удовлетворенным.

– Но вы, мадам, не настолько им удовлетворены? – проницательно осведомился Пуаро.

Лидия пожала плечами:

– Меня это никак не касалось.

– Но ведь вы хозяйка дома, мадам, так что прислуга находится у вас в подчинении.

– Да, конечно. Но Хорбери был личным слугой моего свекра. Он не попадал, так сказать, под мою юрисдикцию.

– Понятно, – кивнул Джонсон. – Перейдем к событиям этого вечера. Боюсь, это будет мучительным для вас, мистер Ли, но я бы хотел выслушать ваш отчет о происшедшем.

– Конечно, – отозвался Альфред.

– Для начала, когда вы в последний раз видели вашего отца?

Судорога боли исказила лицо Альфреда.

– После чая, – тихо ответил он. – Я пробыл с ним недолго, пожелал ему доброй ночи и ушел... дайте подумать... около без четверти шесть.

– Вы пожелали ему доброй ночи? – спросил Пуаро. – Значит, вы не ожидали снова увидеть его этим вечером?

– Да. Легкий ужин отцу всегда подавали в семь. После этого он ложился спать или сидел в кресле, но никто из членов семьи его уже не беспокоил, если только он сам не посылал за ними.

– А он часто это делал?

– Иногда, если ему хотелось.

– Но это не было обычной процедурой?

– Нет.

– Пожалуйста, продолжайте, мистер Ли.

– Мы пообедали в восемь. Потом моя жена и другие леди перешли в гостиную... – Его голос дрогнул, а взгляд снова стал неподвижным. – Мы сидели за столом, и внезапно наверху послышался грохот. Переворачивались стулья, трещала мебель, звенели бьющиеся стекло и фарфор, а потом... О боже! – Он содрогнулся. – У меня до сих пор в ушах крик моего отца – протяжный вопль человека в предсмертной агонии...

Альфред закрыл лицо трясущимися руками. Лидия мягко коснулась его плеча.

– А затем? – спросил полковник Джонсон.

– На момент мы были ошарашены. Потом вскочили и помчались наверх – к комнате отца. Дверь была заперта, и ее пришлось взломать. Войдя, мы увидели... – Альфред не договорил.

– Нет нужды останавливаться на этом, мистер Ли, – поспешно сказал полковник Джонсон. – Вернемся немного назад – ко времени, когда вы были в столовой. Кто был там с вами, когда вы услышали крик?

– Кто был? Ну, мы все... Хотя нет – мой брат Гарри.

– И больше никого?

– Да.

– А где же были остальные джентльмены?

Альфред нахмурился, напрягая память.

– Дайте подумать... кажется, будто это произошло много лет назад... Джордж отошел к телефону, мы начали говорить о семейных делах, и Стивен Фарр тактично удалился.

– А ваш брат Дэвид?

– Дэвид? Разве его там не было? Да, действительно. Не знаю, когда он вышел.

– Итак, вы обсуждали семейные дела? – осведомился Пуаро.

– Э-э... да.

– И обсуждали их только с одним членом вашей семьи?

– Что вы имеете в виду, мосье Пуаро? – вмешалась Лидия.

Он быстро обернулся к ней:

– Мадам, ваш муж заявил, что мистер Фарр тактично удалился, услышав, что обсуждаются дела семьи. Но это не был conseil de famille[12], так как мосье Дэвид и мосье Джордж отсутствовали. Следовательно, обсуждение вели только два члена семьи.

– Мой деверь Гарри, – объяснила Лидия, – много лет провел за границей. Естественно, ему и моему мужу было о чем поговорить.

– Ах вот оно что!

Она бросила на него быстрый взгляд и отвернулась.

– Ну, тут все как будто ясно, – сказал полковник Джонсон. – Вы заметили кого-нибудь, когда бежали к комнате вашего отца?

– Я... Право, не знаю. Думаю, что да. Мы все шли с разных сторон. Нет, боюсь, я никого не заметил – я был слишком встревожен. Этот ужасный крик...

Полковник быстро переменил тему:

– Благодарю вас, мистер Ли. Насколько я понял, в распоряжении вашего отца находились ценные алмазы.

Альфред казался удивленным.

– Да, – подтвердил он.

– Где он их хранил?

– В сейфе у себя в комнате.

– Вы можете описать их?

– Это были неотшлифованные камни.

– Почему ваш отец хранил их там?

– Это была его причуда. Он привез алмазы из Южной Африки и так и не стал их шлифовать. Ему просто нравилось хранить их у себя.

– Понятно, – промолвил главный констебль, хотя, судя по его тону, это не соответствовало действительности. – Они были очень ценными?

– Отец определял их стоимость приблизительно в десять тысяч фунтов.

– Странная идея – хранить такие дорогие камни в сейфе спальни.

Лидия вмешалась снова:

– Мой свекор, полковник Джонсон, был весьма странным человеком. Его идеи никак не назовешь традиционными. Ему явно доставляло удовольствие перебирать эти алмазы.

– Возможно, они напоминали ему прошлое, – заметил Пуаро.

Она бросила на него оценивающий взгляд.

– Пожалуй.

– Алмазы были застрахованы? – спросил главный констебль.

– Думаю, что нет.

Джонсон склонился вперед:

– Вам известно, мистер Ли, что камни были украдены?

– Что?! – Альфред уставился на него.

– Ваш отец ничего не говорил вам об их исчезновении?

– Ни единого слова.

– И вы не знали, что он вызвал суперинтенданта Сагдена и сообщил ему о пропаже?

– Не имел об этом ни малейшего представления!

Главный констебль перевел взгляд на Лидию:

– А вы, миссис Ли?

Лидия покачала головой:

– Я ничего об этом не слышала.

– Значит, вы считали, что камни все еще в сейфе?

– Да. – Поколебавшись, она спросила: – Его убили из-за этих алмазов?

– Это мы и намерены выяснить, – ответил полковник Джонсон. – У вас есть предположение, миссис Ли, кто мог совершить эту кражу?

Лидия снова покачала головой:

– Нет. Я уверена в честности слуг. К тому же им было бы нелегко проникнуть в сейф. Мой свекор всегда находился в своей комнате – он никогда не спускался вниз.

– А кто убирал в комнате?

– Хорбери. Он стелил постель и подметал. Вторая горничная каждое утро приходила убирать золу из камина и разводить огонь, а всем остальным занимался Хорбери.

– Выходит, у него было больше всего возможностей? – спросил Пуаро.

– Да.

– Вы думаете, что это он украл алмазы?

– Вполне вероятно. Возможности у него действительно были... О, я не знаю, что и думать!

– Ваш муж дал нам отчет о сегодняшнем вечере, – вновь заговорил полковник Джонсон. – Не могли бы вы сделать то же самое, миссис Ли? Когда вы в последний раз видели вашего свекра?

– Перед чаем мы все побывали у него в комнате. Больше я его не видела.

– И вы не приходили позже пожелать ему доброй ночи?

– Нет.

– А обычно вы это делали? – осведомился Пуаро.

– Нет, – кратко ответила Лидия.

– Где вы были, когда произошло убийство? – возобновил расспросы главный констебль.

– В гостиной.

– Вы слышали звуки борьбы?

– По-моему, я слышала, как упало что-то тяжелое. Конечно, комната моего свекра находится над столовой, а не над гостиной, поэтому я не могла слышать многое.

– Но вы слышали крик?

Лидия вздрогнула:

– Да. Это было ужасно – словно вопль грешной души в аду. Я сразу поняла, что произошло что-то страшное, и побежала наверх следом за мужем и Гарри.

– Кто еще в тот момент был в гостиной?

Лидия нахмурилась:

– Право, не помню. Дэвид был в музыкальной комнате – играл Мендельсона. Думаю, Хильда пошла к нему.

– А две другие леди?

– Магдалина отошла к телефону, – медленно отозвалась Лидия. – Не помню, вернулась она или нет. Не знаю, где была Пилар.

– Фактически, – мягко уточнил Пуаро, – вы могли находиться в гостиной одна?

– Да. Пожалуй, так оно и было.

– Теперь насчет этих алмазов, – заговорил полковник Джонсон. – Нам нужно убедиться, что кража действительно имела место. Вы знаете комбинацию цифр сейфа вашего отца, мистер Ли? Кажется, это старомодная модель.

– Комбинация записана в книжечке, которую отец держал в кармане халата.

– Отлично. Вскоре мы этим займемся. Возможно, нам лучше сначала побеседовать с другими членами семьи и гостями. Дамы, наверное, хотят поскорее лечь спать.

Лидия поднялась:

– Пойдем, Альфред. – Она повернулась к полковнику: – Мне прислать остальных?

– Если вас не затруднит, миссис Ли. Только по очереди.

– Разумеется.

Лидия направилась к двери. Альфред последовал за ней.

В последний момент он повернулся:

– Ну конечно! – Альфред быстро подошел к Пуаро. – Вы Эркюль Пуаро! Не знаю, где были мои мозги. Мне сразу следовало понять... – Его речь стала быстрой и возбужденной. – Вы посланы самим богом, мосье Пуаро! Вы должны узнать правду. Не считайтесь с расходами – я все оплачу. Моего отца зверски убили – он должен быть отомщен!

– Могу заверить вас, мистер Ли, – спокойно ответил Пуаро, – что я готов сделать все от меня зависящее, чтобы помочь полковнику Джонсону и суперинтенданту Сагдену.

– Я хочу, чтобы вы работали на меня! – настаивал Альфред Ли. – Отец должен быть отомщен!

Он задрожал всем телом. Лидия подошла к нему и взяла его под руку.

– Пошли, Альфред, – сказала она. – Мы должны прислать других.

Ее взгляд встретился со взглядом Пуаро. Эти глаза умели хранить тайны.

– «Кто бы мог подумать, что в этом старике...» – тихо начал Пуаро.

– Нет! – прервала его Лидия. – Не говорите этого!

– Но это сказали вы, мадам, – заметил Пуаро.

– Да, я помню. – Лидия вздохнула. – Это было так страшно...

И она быстро вышла из комнаты вместе с мужем.

Джордж Ли был серьезен и корректен.

– Ужасное дело, – промолвил он, качая головой. – Могу лишь предполагать, что это... э-э... работа маньяка.

– Такова ваша теория? – вежливо осведомился полковник Джонсон.

– Разумеется. Маньяк-убийца. Возможно, бежавший из сумасшедшего дома поблизости.

– А как, по-вашему, этот маньяк мог проникнуть в дом, мистер Ли? – вмешался суперинтендант Сагден. – И как он отсюда вышел?

Джордж покачал головой.

– Узнать это – задача полиции, – твердо заявил он.

– Мы сразу же обошли весь дом, – продолжал Сагден. – Все окна были закрыты и заперты. Парадная и боковая двери – тоже. Никто не мог пройти через кухню не замеченным прислугой.

– Но это абсурд! – воскликнул Джордж Ли. – Сейчас вы скажете, что мой отец вообще не был убит!

– К сожалению, он действительно убит, – отозвался суперинтендант. – В этом не может быть сомнений.

Главный констебль откашлялся и приступил к расспросам:

– Где вы находились во время убийства, мистер Ли?

– В столовой. Это произошло сразу после обеда. Хотя нет, кажется, в этой комнате. Я только что закончил телефонный разговор.

– Вы говорили по телефону?

– Да. Я звонил по неотложному делу представителю консервативной партии в Вестерингеме – это мой избирательный округ.

– И после этого вы услышали крик?

Джордж Ли поежился:

– Да, жуткий звук. У меня мороз пробежал по коже. Крик перешел в хрип или бульканье.

Он вынул носовой платок и вытер пот со лба.

– И тогда вы поспешили наверх?

– Да.

– Вы заметили ваших братьев – мистера Альфреда и мистера Гарри Ли?

– Нет. Должно быть, они поднялись раньше меня.

– Когда вы в последний раз видели вашего отца, мистер Ли?

– Во второй половине дня, когда мы все были у него в комнате.

– А после этого вы его не видели?

– Нет.

– Вам было известно, – осведомился после паузы главный констебль, – что ваш отец хранил в сейфе своей спальни ценные неотшлифованные алмазы?

Джордж Ли кивнул.

– Весьма неразумная затея, – напыщенно произнес он. – Я часто говорил ему это. Возможно, из-за них его и убили. Я имею в виду...

– Вы знаете, что эти камни исчезли? – прервал полковник Джонсон.

Челюсть Джорджа отвисла, а глаза стали еще более выпуклыми.

– Значит, его в самом деле убили из-за них?

– Он знал об их пропаже, – отозвался главный констебль, – и сообщил об этом полиции за несколько часов до смерти.

– Тогда... я не понимаю... – сбивчиво начал Джордж.

– И мы тоже, – мягко произнес Эркюль Пуаро.

Гарри Ли вошел в комнату с самоуверенным видом. Несколько секунд Пуаро, нахмурившись, рассматривал его. У него возникло ощущение, что он уже видел этого человека. Глядя на орлиный нос, гордо вскинутую голову, линии подбородка, он осознал, что, хотя Гарри был высоким мужчиной, а его отец – всего лишь среднего роста, между ними было немалое сходство.

Пуаро отметил еще кое-что. Несмотря на свою самоуверенность, Гарри Ли нервничал. Он умело это скрывал, но его явно что-то беспокоило.

– Ну, джентльмены, – сказал Гарри, – чем я могу вам помочь?

– Мы были бы рады, если бы вы смогли пролить хоть какой-то свет на события этого вечера, – ответил полковник Джонсон.

Гарри Ли покачал головой:

– Я ничего не знаю. Все это ужасно и абсолютно неожиданно.

– Кажется, вы недавно вернулись из-за границы, мистер Ли? – спросил Пуаро.

Гарри быстро повернулся к нему:

– Да, я высадился в Англии неделю назад.

– И долго вы отсутствовали?

Гарри Ли выпятил подбородок и засмеялся:

– Лучше ответить прямо – все равно кто-нибудь вам сообщит. Я блудный сын, джентльмены! Прошло почти двадцать лет с тех пор, как я покинул этот дом.

– Но теперь вы вернулись. Почему? – допытывался Пуаро.

– Все та же старая притча, – откровенно ответил Гарри. – Я устал от рожков, которые едят свиньи[13] – или не едят, точно не помню, – и решил, что откормленный телец станет недурной заменой. Получив от отца письмо с предложением вернуться домой, я повиновался – вот и все.

– Вы здесь с кратким визитом или надолго? – спросил Пуаро.

– Я приехал домой навсегда, – заявил Гарри.

– Ваш отец этого хотел?

– Старик был в восторге. – Гарри снова засмеялся, забавно прищурившись. – С Альфредом ему было тоскливо. Альфред хоть и в высшей степени респектабелен, но жуткий зануда! Отец провел бурную молодость – вот ему и захотелось моего общества.

– А ваш брат и его жена были довольны тем, что вы решили поселиться здесь?

Пуаро задал этот вопрос, слегка приподняв брови.

– Альфред? Да он чуть не лопнул от злости! Не знаю насчет Лидии. Возможно, она расстроилась из-за Альфреда, но я не сомневаюсь, что в конце концов мы с ней поладим. Лидия славная женщина – она мне нравится. Но Альфред совсем другое дело. Он с детства мне завидовал. Альфред всегда был послушным, почтительным сыном и в итоге получил то, что всегда достается послушным мальчикам, – пинок в зад. Поверьте мне, джентльмены, добродетель не вознаграждается. – Гарри переводил взгляд с одного лица на другое. – Надеюсь, вы не шокированы моей откровенностью. Ведь вам нужна правда. Вы ведь все равно вытащите на свет божий все семейное грязное белье. Свое я могу продемонстрировать сразу. Я не убит горем по случаю смерти отца – в конце концов, я не видел старика с юношеских лет, но тем не менее он мой отец и его убили, поэтому я хочу отомстить убийце. – Он погладил подбородок, наблюдая за их реакцией. – Никто из Ли не прощает обид. Я намерен убедиться, что убийца моего отца будет пойман и повешен.

– Можете не сомневаться, что мы сделаем все от нас зависящее, – заверил его Сагден.

– Если нет, то я возьму правосудие в собственные руки, – предупредил Гарри Ли.

– Значит, у вас есть предположения относительно личности убийцы, мистер Ли? – резко осведомился главный констебль.

Гарри покачал головой.

– Нет, – медленно отозвался он. – Самое скверное то, что это едва ли может быть делом рук кого-то постороннего.

Сагден молча кивнул.

– А если так, – продолжал Гарри Ли, – то его убил кто-то из домашних. Но кто мог это сделать? Я не могу подозревать слуг. Трессилиан здесь с незапамятных времен. Придурок лакей? Никогда в жизни! Хорбери, конечно, скользкий тип, но Трессилиан сказал мне, что он был в кино. Кто же у нас остается? За исключением Стивена Фарра (а какого дьявола ему тащиться сюда из Южной Африки и убивать незнакомого человека?) – только наша семья. Но я никак не могу представить себе, чтобы кто-то из нас сделал такое. Альфред? Он обожал отца. Джордж? У него кишка тонка. Дэвид? Он всегда был рассеянным мечтателем и упал бы в обморок, порезав себе палец. Жены? Женщина не в состоянии хладнокровно перерезать человеку горло. Тогда кто? Будь я проклят, если знаю. Но это не дает мне покоя.

Полковник Джонсон откашлялся, следуя приобретенной на службе привычке.

– Когда вы в последний раз видели вашего отца сегодня вечером? – спросил он.

– После чая. Он как раз поругался с Альфредом из-за вашего покорного слуги. Старик был вне себя от радости – всегда обожал сеять раздоры. Думаю, именно поэтому он держал мой приезд в секрете от других. Хотел посмотреть, какая поднимется буча, когда я неожиданно появлюсь. Потому он и заговорил об изменении завещания.

Пуаро встрепенулся:

– Ваш отец упоминал о завещании?

– Да, в присутствии всех нас, наблюдая за нашей реакцией, как кот за мышью. Он сказал, что после Рождества к нему придет адвокат.

– И какие изменения он планировал? – спросил Пуаро.

Гарри Ли усмехнулся:

– Старый лис этого не сообщил. Но я полагаю – вернее, надеюсь, – что изменения должны были произойти в пользу вашего покорного слуги. Очевидно, в прежних завещаниях я не фигурировал вовсе, а теперь меня собирались включить. Жестокий удар для родственничков! Думаю, старик намеревался включить в завещание и Пилар – вроде бы он к ней привязался. Вы еще не видели мою испанскую племянницу? Очаровательное существо – со всей теплотой и красотой юга и со всей его жестокостью. Жаль, что я ее дядя!

– Вы говорите, ваш отец привязался к ней?

Гарри кивнул:

– Пилар сумела обвести старика вокруг пальца. Сидела с ним часами. Держу пари, она знала, что делает! Но теперь он мертв, и никакое завещание не может быть изменено ни в пользу Пилар, ни, что самое худшее, в мою. – Он сделал паузу и продолжал другим тоном: – Но я отвлекся от темы. Вы хотели знать, когда я в последний раз видел отца? Как я уже говорил, после чая – вероятно, в самом начале седьмого. Старик был в хорошем настроении, хотя, возможно, немного усталым. Я вышел, оставив отца с Хорбери. Больше я его не видел.

– Где вы были во время его смерти?

– В столовой с братцем Альфредом. Не слишком приятное послеобеденное времяпрепровождение. Мы были в самом разгаре спора, когда услышали шум наверху. Казалось, будто там дерутся десять человек. А потом бедный отец закричал – так визжит свинья, когда ее режут. Крик парализовал Альфреда – он застыл с отвисшей челюстью. Мне пришлось встряхнуть его, чтобы привести в чувство, и мы помчались наверх. Дверь была заперта, и нам пришлось ее взламывать – та еще работенка. Понять не могу, каким образом она оказалась запертой! В комнате никого не было, кроме отца, и будь я проклят, если кто-нибудь мог выбраться оттуда через окна.

– Дверь заперли снаружи, – сообщил суперинтендант Сагден.

– Что?! – Гарри уставился на него. – Но я могу поклясться, что ключ был вставлен изнутри!

– Так вы это заметили? – осведомился Пуаро.

– Я все замечаю, – резко отозвался Гарри. – У меня такая привычка. – Он окинул взглядом собеседников. – У вас есть еще вопросы, джентльмены?

Джонсон покачал головой:

– В данный момент нет. Благодарю вас, мистер Ли. Может быть, вы пришлете сюда следующего члена семьи?

– Разумеется.

Гарри направился к двери и вышел не оборачиваясь.

Трое мужчин посмотрели друг на друга.

– Что вы о нем думаете, Сагден? – спросил полковник Джонсон.

Суперинтендант с сомнением покачал головой:

– Он чего-то боится. Интересно, чего именно?

Магдалина Ли эффектно остановилась в дверном проеме, касаясь длинными пальцами блестящих платиновых волос. Зеленое бархатное платье облегало стройную фигуру. Она выглядела очень молодой и слегка испуганной.

Трое мужчин на момент застыли, глядя на нее. В глазах Джонсона читалось явное восхищение. Сагден обнаруживал только нетерпение человека, стремящегося продолжить работу. Взгляд Эркюля Пуаро был оценивающим, и Магдалина это видела, но она не знала, что он оценивает не ее красоту, а умение эффективно ею пользоваться.

«Jolie mannequin, la petite. Mais elle a les yeux durs»[14], – подумал Пуаро.

«Чертовски хорошенькая девушка! – размышлял полковник Джонсон. – Джорджу Ли придется с ней нелегко, если он не будет за ней присматривать. Она явно знает толк в мужчинах».

«Пустоголовая тщеславная бабенка! – думал суперинтендант Сагден. – Надеюсь, мы быстро с ней покончим».

– Садитесь, пожалуйста, миссис Ли, – заговорил полковник Джонсон. – По-видимому, вы...

– Миссис Джордж Ли.

Она села с признательной улыбкой. «В конце концов, – казалось, говорил ее взгляд, – хоть вы и полицейский, но не такой уж страшный».

Край улыбки предназначался Пуаро. Иностранцы так восприимчивы к женским чарам! Суперинтендант Сагден ее не заботил.

– Все это так ужасно! – томно замурлыкала Магдалина, выразительно жестикулируя. – Я так напугана!

– Ну-ну, миссис Ли, – успокаивающе произнес полковник Джонсон. – Я знаю, что это был сильный шок, но теперь все позади. Мы только хотим, чтобы вы рассказали нам о происшедшем этим вечером.

– Но я ничего об этом не знаю, честное слово! – воскликнула она. – Мы прибыли только вчера вечером. Джордж заставил меня ехать сюда на Рождество. Лучше бы мы этого не делали. Теперь я уже никогда не буду чувствовать себя так, как прежде!

– Да, все это крайне прискорбно.

– Понимаете, я едва знаю семью Джорджа. Мистера Ли я видела только дважды – на нашей свадьбе и один раз после этого. Конечно, Альфреда и Лидию я видела чаще, но все они остаются для меня посторонними людьми.

Снова тот же взгляд испуганного ребенка. И снова в голове Эркюля Пуаро мелькнула мысль:

«Elle joue très bien la comédie, cette petite...»[15]

– Да-да, – кивнул полковник Джонсон. – А теперь просто скажите, когда вы в последний раз видели живым вашего свекра.

– Во второй половине дня. Это было ужасно!

– Ужасно? Почему?

– Они были такие злые!

– Кто?

– Все. Я не имею в виду Джорджа. Отец ничего ему не говорил. Но все остальные...

– Что именно произошло?

– Ну, когда мы пришли в комнату мистера Ли – он сам позвал нас, – он говорил по телефону с адвокатом о своем завещании. А потом мистер Ли спросил у Альфреда, почему тот выглядит таким мрачным. Думаю, это было из-за того, что Гарри решил остаться здесь жить. По-моему, это очень расстроило Альфреда. Понимаете, Гарри давным-давно совершил какой-то ужасный поступок. А потом мистер Ли заговорил о своей жене – она умерла много лет назад, – сказал, что у нее были куриные мозги. Дэвид вскочил с таким видом, словно собирался его убить... О! – Она внезапно умолкла, и в ее глазах мелькнул испуг. – Я не это имела в виду!..

– Да, разумеется, – успокоил ее Джонсон. – Вы просто выразились фигурально.

– Хильда, жена Дэвида, угомонила его и... Ну, думаю, это все. Мистер Ли заявил, что этим вечером больше не желает никого видеть. Поэтому мы все ушли.

– И это был последний раз, когда вы видели его?

– Да. До тех пор, пока... – Она вздрогнула.

– Да, понятно, – кивнул полковник Джонсон. – Где вы находились во время убийства?

– Дайте вспомнить... По-моему, в гостиной.

– Но вы в этом не уверены?

Глаза Магдалины забегали – она поспешно опустила веки.

– Ну конечно! Как глупо с моей стороны! У меня все смешалось в голове... Я отходила к телефону.

– Вы звонили по телефону? В этой комнате?

– Да, это единственный телефон, кроме того, который находится в комнате свекра наверху.

– Кто-нибудь еще был здесь с вами? – спросил суперинтендант Сагден.

Глаза Магдалины расширились.

– Нет, я была одна.

– И долго вы тут пробыли?

– Ну... какое-то время. Вечером соединяют далеко не сразу.

– Значит, это был междугородный разговор?

– Да... с Вестерингемом.

– Понятно. А потом?

– Потом раздался этот жуткий вопль, и все побежали наверх. Дверь оказалась запертой, и ее пришлось ломать. Все это как ночной кошмар! Я никогда не смогу этого забыть!

– Ну-ну... – Очередное утешение полковника Джонсона казалось машинальным. – Вы знаете, что ваш свекор хранил в сейфе ценные алмазы?

– Нет! – В ее голосе слышалось искреннее возбуждение. – Настоящие алмазы?

– Да, – кивнул Эркюль Пуаро. – Стоимостью около десяти тысяч фунтов.

– О! – В этом возгласе звучала чисто женская алчность.

– Ну, – снова заговорил полковник, – пожалуй, на данный момент это все. Мы больше не будем вас беспокоить, миссис Ли.

– Благодарю вас.

Магдалина поднялась, одарила Пуаро и Джонсона чисто детской улыбкой, полной признательности, и вышла с высоко поднятой головой.

– Пожалуйста, пришлите сюда вашего деверя, мистера Дэвида Ли! – крикнул ей вслед полковник Джонсон. Закрыв за ней дверь, он вернулся к столу. – Как вам это нравится? Когда раздался крик, Джордж Ли звонил по телефону, и его жена делала то же самое! Тут что-то не клеится. Что вы об этом думаете, Сагден?

– Мне не хочется оскорбительно отзываться о леди, – медленно ответил суперинтендант, – но, по-моему, эта дамочка без колебаний вытянула бы из джентльмена деньги. Однако она едва ли стала бы перерезать ему горло. Не в ее это стиле.

– Кто знает, mon vieux[16], – пробормотал Пуаро.

Главный констебль повернулся к нему:

– А что вы думаете, Пуаро?

Склонившись вперед, Пуаро поправил блокнот с промокательной бумагой и стряхнул микроскопическую пылинку с подсвечника.

– Я бы сказал, что перед нами начинает вырисовываться характер покойного мистера Симеона Ли, – ответил он. – Думаю, что в этом деле самое главное – характер жертвы.

Суперинтендант Сагден озадаченно посмотрел на него.

– Я не вполне вас понимаю, мистер Пуаро, – сказал он. – Какое отношение характер жертвы имеет к ее убийству?

– Характер жертвы всегда имеет отношение к убийству, – мечтательно произнес Пуаро. – Искренность и доверчивость Дездемоны явились причиной ее смерти. Более подозрительная женщина смогла бы разгадать козни Яго и вовремя их расстроить. Нечистоплотность Марата привела к его гибели в ванне. В результате темперамента Меркуцио его жизнь пресек удар шпагой.

Полковник Джонсон потянул себя за ус.

– К чему вы клоните, Пуаро?

– К тому, что характер Симеона Ли привел в действие определенные силы, которые, в свою очередь, привели его к гибели.

– Значит, вы не думаете, что тут замешаны алмазы?

Пуаро улыбнулся при виде недоумения на лице Джонсона.

– Mon cher[17], именно в силу особенностей характера Симеон Ли хранил в своем сейфе неотшлифованные алмазы стоимостью в десять тысяч фунтов! Обычный человек так бы не поступил.

– Истинная правда, мистер Пуаро, – кивнул суперинтендант Сагден с видом человека, понявшего наконец, о чем говорит его собеседник. – Мистер Ли был очень странным. Он хранил эти камни в сейфе, чтобы иметь возможность прикасаться к ним и чувствовать, что к нему возвращается прошлое. Поэтому он и не отдавал их отшлифовать.

Пуаро энергично закивал:

– Вот именно. Вы необычайно сообразительны, суперинтендант.

Комплимент явно показался Сагдену сомнительным, но тут вмешался полковник Джонсон:

– Есть еще кое-что, Пуаро. Не знаю, обратили ли вы внимание...

– Mais oui[18], – прервал Пуаро. – Я знаю, что вы имеете в виду. Миссис Джордж Ли проболталась, сама того не понимая. Рассказывая о последней семейной встрече, она с очаровательной наивностью отметила, что Альфред сердился на отца, а Дэвид выглядел так, «словно собирался его убить». Думаю, оба заявления правдивы. Но благодаря им мы можем по-своему реконструировать происшедшее. Для чего Симеон Ли собрал всю семью? Почему, когда они пришли, он разговаривал по телефону с адвокатом? Parbleu[19], это не было оплошностью! Он хотел, чтобы они это слышали! Прикованный к креслу, бедный старик лишился развлечений своей молодости, поэтому придумал новые. Он забавлялся, играя на алчности, свойственной человеческой натуре, на ее эмоциях и страстях! Но из этого можно сделать еще один вывод. Возбуждая алчность и эмоции своих детей, старик не стал бы пренебрегать никем из них, в том числе и мистером Джорджем Ли! Супруга последнего об этом благоразумно умолчала. К тому же Симеон Ли мог и в нее выпустить одну-две отравленные стрелы. Думаю, мы узнаем от других, что он говорил Джорджу Ли и его жене...

Пуаро умолк, так как дверь открылась и вошел Дэвид Ли.

Дэвид Ли полностью держал себя в руках. Он выглядел почти неестественно спокойным. Подойдя к столу, он придвинул себе стул, сел и вопросительно посмотрел на полковника Джонсона.

Свет лампы падал на прядь волос у него на лбу, подчеркивая выпуклые скулы. Дэвид казался слишком молодым, чтобы быть сыном высохшего старика, чей труп лежал наверху.

– Чем я могу помочь вам, джентльмены? – осведомился он.

– Насколько я понимаю, мистер Ли, – заговорил полковник Джонсон, – сегодня в комнате вашего отца состоялось нечто вроде семейной встречи?

– Да, но абсолютно неформальной. Я имею в виду, это не было семейным советом или чем-нибудь в таком роде.

– И что же там произошло?

– Мой отец был в плохом настроении, – спокойно ответил Дэвид Ли. – Конечно, приходилось делать скидку на его преклонный возраст и инвалидность. Казалось, будто он собрал нас для того, чтобы... ну, излить на нас свою злость.

– Вы можете припомнить, что именно он говорил?

– Все это звучало довольно глупо. Отец сказал, что от нас всех – его сыновей – нет никакого толку, что в семье нет ни одного настоящего мужчины и что Пилар – моя испанская племянница – стоит двоих из нас. Он добавил... – Дэвид умолк.

– Если можно, мистер Ли, повторите слово в слово, – попросил Пуаро.

– Его замечание было весьма вульгарным, – неохотно сказал Дэвид. – Отец выразил надежду, что где-то в мире у него имеются лучшие сыновья – пусть даже незаконнорожденные...

На его чувственном лице было написано отвращение к передаваемым словам. Суперинтендант Сагден внезапно встрепенулся и склонился вперед.

– Ваш отец говорил что-нибудь непосредственно вашему брату, мистеру Джорджу Ли? – спросил он.

– Джорджу? Не припоминаю. Ах да, кажется, отец посоветовал ему сократить расходы, так как он намерен урезать его содержание. Джордж очень рассердился, покраснел как рак и заявил, что не в состоянии тратить меньше. Отец хладнокровно заявил, что ему придется как-нибудь справляться и что жена должна помочь ему экономить. Это был довольно ехидный намек – Джордж всегда дрожал над каждым пенни, а Магдалина, по-моему, наоборот, склонна к расточительности.

– И она тоже рассердилась? – поинтересовался Пуаро.

– Да. Кроме того, мой отец добавил еще одну грубость – упомянул, что она жила с морским офицером. Конечно, он имел в виду ее отца, но это прозвучало двусмысленно. Магдалина вся побагровела. Я ее не осуждаю.

– Ваш отец упоминал свою покойную жену – вашу матушку? – спросил Пуаро.

Кровь бросилась в лицо Дэвиду, лежащие на столе руки сжались в кулаки.

– Да, – ответил он сдавленным голосом. – Отец оскорбил ее.

– Что он сказал? – осведомился полковник Джонсон.

– Не помню. Отпустил какое-то пренебрежительное замечание.

– Ваша мать умерла несколько лет назад? – мягко спросил Пуаро.

– Она умерла, когда я был еще мальчиком, – ответил Дэвид.

– Возможно, ее жизнь здесь была... не очень счастливой?

Дэвид презрительно усмехнулся:

– Кто мог быть счастлив с таким человеком, как мой отец? Моя мать была святая. Она умерла с разбитым сердцем.

– И ваш отец был огорчен ее смертью? – допытывался Пуаро.

– Не знаю, – резко отозвался Дэвид. – Я ушел из дому. – Помолчав, он добавил: – Возможно, вы не знаете, что до теперешнего визита я не видел отца почти двадцать лет. Так что едва ли я могу сообщить вам многое о его привычках, врагах и о том, что здесь происходило.

– Вы знали, что ваш отец хранил ценные алмазы в сейфе своей спальни? – спросил полковник Джонсон.

– В самом деле? – равнодушно произнес Дэвид. – Выглядит довольно нелепо.

– Пожалуйста, опишите ваши передвижения этим вечером, – продолжал Джонсон.

– Передвижения? Ну, я быстро покинул столовую – мне надоело сидеть, потягивая портвейн. Кроме того, я видел, что Альфред и Гарри начинают ссориться, а я ненавижу скандалы. Поэтому я потихоньку ускользнул в музыкальную комнату и стал играть на рояле.

– Музыкальная комната – соседняя с гостиной? – спросил Пуаро.

– Да. Я играл. Пока... пока это не произошло.

– Что именно вы слышали?

– Звуки опрокидываемой наверху мебели, а потом этот жуткий вопль. – Он снова сжал кулаки. – Как душа грешника в аду! Это было ужасно!

– Вы были один в музыкальной комнате? – спросил Джонсон.

– Что? Нет, со мной была моя жена Хильда. Она пришла из гостиной. Мы... мы поднялись наверх с остальными. – Он нервно добавил: – Надеюсь, вы не хотите, чтобы я описывал то, что там увидел?

– Нет, в этом нет надобности, – ответил Джонсон. – Благодарю вас, мистер Ли, это все. Полагаю, у вас нет предположений, кто мог желать смерти вашему отцу?

– Думаю, очень многие, – отозвался Дэвид. – Но я не знаю, кто конкретно.

Он быстро вышел, захлопнув за собой дверь.

Полковник Джонсон едва успел прочистить горло, как дверь снова открылась и вошла Хильда Ли.

Эркюль Пуаро с любопытством разглядывал ее. Жены сыновей Симеона Ли казались ему интересным объектом для изучения. Быстрый ум и изящество Лидии, мишурный блеск Магдалины, а теперь сила и надежность, исходящие от Хильды. Он сразу заметил, что она моложе, чем выглядит из-за невзрачной прически и немодной одежды. Ее каштановые волосы еще не тронула седина, а спокойные карие глаза на довольно пухлом лице блестели, как маяки доброты и сердечности. «Приятная женщина», – подумал Пуаро.

– Конечно, это стало страшным потрясением для всех вас, – говорил между тем полковник Джонсон. – Из слов вашего мужа, миссис Ли, я понял, что вы впервые в Горстон-Холле?

Она молча кивнула.

– А до этого вы были знакомы с вашим свекром, мистером Ли?

– Нет, – ответила Хильда. – Мы поженились вскоре после того, как Дэвид ушел из дому. Он не хотел иметь ничего общего со своей семьей. До сих пор мы не виделись ни с кем из них.

– А каким образом состоялся этот визит?

– Мой свекор написал Дэвиду. Он ссылался на свой возраст и выражал желание, чтобы все его дети были с ним на Рождество.

– И ваш муж откликнулся на этот призыв?

– Боюсь, что только благодаря мне, – сказала Хильда. – Я... неверно понимала ситуацию.

– Не могли бы вы объяснить подробнее, мадам? – вмешался Пуаро. – Думаю, ваше сообщение может оказаться важным.

Она повернулась к нему:

– Тогда я еще не знала моего свекра и понятия не имела, каковы его подлинные мотивы. Мне казалось, что он стар, одинок и действительно хочет примириться со своими детьми.

– Каковы же, по-вашему, были его подлинные мотивы?

Хильда немного поколебалась.

– Я не сомневаюсь, – медленно ответила она, – что мой свекор хотел не установить мир, а возбудить вражду.

– В каком смысле?

– Его забавляло пробуждать худшие инстинкты в человеческой натуре. В нем была... как бы получше выразиться... какая-то дьявольская проказливость. Он хотел перессорить друг с другом всех членов семьи.

– И ему это удалось? – осведомился Джонсон.

– Вполне, – ответила Хильда Ли.

– Нам уже сообщили, мадам, о сцене, происшедшей сегодня в его комнате, – снова заговорил Пуаро. – Кажется, сцена была весьма напряженная.

Хильда кивнула.

– Не могли бы вы описать ее нам как можно подробнее?

Она задумалась.

– Когда мы вошли, мой свекор разговаривал по телефону.

– Насколько я понял, со своим адвокатом?

– Да, он просил мистера... кажется, Чарлтона – точно не помню фамилию – приехать сюда для составления нового завещания. Прежнее, по его словам, устарело.

– Как вам кажется, мадам, – спросил Пуаро, – ваш свекор намеренно устроил так, чтобы вы все слышали этот разговор, или же это произошло случайно?

– Я почти уверена, что он подстроил это сознательно.

– Дабы посеять среди вас сомнения и подозрения?

– Да.

– Значит, в действительности он, возможно, не собирался изменять свое завещание?

– Нет, – возразила Хильда, – думаю, его намерение было вполне искренним. Но ему хотелось подчеркнуть этот факт в нашем присутствии.

– Мадам, – продолжал Пуаро, – у меня нет никакого официального статуса, и, возможно, мои вопросы совсем не те, какие стал бы задавать английский полицейский. Но мне хотелось бы знать, как бы, по-вашему, могло выглядеть новое завещание. Я прошу не фактов, а всего лишь вашего мнения. Les femmes[20] формируют его достаточно быстро, dieu merci[21].

Хильда Ли улыбнулась:

– Охотно поделюсь с вами своими соображениями. Сестра моего мужа, Дженнифер, вышла замуж за испанца, Хуана Эстравадоса. Ее дочь Пилар недавно прибыла сюда. Она очень красивая девушка и к тому же единственная внучка в семье. Старый мистер Ли был ею очарован и сразу к ней привязался. Думаю, он собирался по новому завещанию оставить Пилар солидную сумму. По старому ей, возможно, доставались гроши или вообще ничего.

– Вы были знакомы с вашей золовкой?

– Нет, я ни разу с ней не встречалась. Ее муж-испанец, по-моему, погиб при трагических обстоятельствах вскоре после свадьбы. Сама Дженнифер умерла год назад, и Пилар осталась сиротой. Вот почему мистер Ли захотел, чтобы она приехала и жила с ним в Англии.

– А другие члены семьи были довольны ее приездом?

– Думаю, Пилар нравилась всем, – ответила Хильда. – Приятно, когда в дом приходит молодость и жизнерадостность.

– А ей самой здесь нравилось?

– Не знаю, – медленно произнесла Хильда. – Девушке, выросшей на юге – в Испании, Англия должна была показаться чужой и холодной.

– Сейчас жить в Испании не слишком приятно, – заметил полковник Джонсон. – А теперь, миссис Ли, мы хотели бы услышать ваш рассказ о разговоре в комнате старого мистера Ли.

– Прошу прощения, – извинился Пуаро. – Я вас отвлек.

– Окончив говорить по телефону, – начала Хильда, – мой свекор окинул нас взглядом, засмеялся и сказал, что мы все выглядим очень мрачно. Потом он добавил, что устал и хочет рано лечь спать, и попросил не беспокоить его после обеда, так как хочет на Рождество быть в хорошей форме. После этого... – она сдвинула брови, напрягая память, – мой свекор заметил, что только большая семья может по-настоящему оценить Рождество, и заговорил о деньгах. Он сказал, что в будущем содержать этот дом станет куда дороже, поэтому Джорджу и Магдалине придется экономить, и посоветовал Магдалине самой шить себе платья. Боюсь, что идея была несколько старомодной. Неудивительно, что это ее рассердило. Свекор добавил, что его жена хорошо управлялась с иглой.

– И это все, что он о ней сказал? – спросил Пуаро.

Хильда покраснела:

– Он сделал пренебрежительное замечание насчет ее ума. Мой муж очень любил свою мать, и это сильно его расстроило. А затем мистер Ли вдруг стал кричать на всех нас. Он сам себя взвинчивал. Конечно, я могу понять, что он чувствовал...

– Что же? – прервал Пуаро.

Хильда спокойно посмотрела на него:

– Мой свекор был разочарован тем, что у него нет внуков – я имею в виду мальчиков – и что род Ли должен угаснуть. Думаю, это давно его мучило. Он не смог больше сдерживаться и обратил гнев на сыновей, назвав их никчемными хлюпиками. Мне было жаль его, потому что я понимала, как страдает его гордость.

– А потом?

– А потом, – ответила Хильда, – мы все ушли.

– И больше вы его не видели?

Она кивнула.

– Где вы были, когда произошло убийство?

– С моим мужем в музыкальной комнате. Он играл для меня.

– А после этого?

– Мы услышали, как наверху опрокидывают столы и стулья и бьют фарфор, словно там происходит жестокая борьба. А затем раздался ужасный вопль, когда ему перерезали горло...

– Было ли это похоже на вопль «души грешника в аду»? – спросил Пуаро.

– Куда хуже! – отозвалась Хильда.

– В каком смысле, мадам?

– Это был вопль существа, у которого вообще нет души... Абсолютно нечеловеческий, как у животного!

– Значит, вот каково ваше мнение о покойном, мадам? – серьезно промолвил Пуаро.

Хильда молчала, уставившись в пол.

Пилар вошла в комнату с настороженностью зверя, опасающегося ловушки. Ее глаза быстро бегали из стороны в сторону. Вид у нее был не столько испуганный, сколько подозрительный.

Полковник Джонсон встал и придвинул ей стул.

– Надеюсь, вы понимаете по-английски, мисс Эстравадос? – спросил он.

Пилар широко открыла глаза.

– Конечно, – ответила она. – Моя мать была англичанкой. И я сама даже очень англичанка.

На губах полковника мелькнула улыбка, когда его взгляд скользнул по глянцевым черным волосам, гордым темным глазам и алым губам девушки. «Даже очень англичанка»! Такое определение никак не подходило к Пилар Эстравадос.

– Ваш дедушка, мистер Ли, пригласил вас к себе, – продолжал Джонсон. – Вы прибыли из Испании несколько дней назад. Это верно?

Пилар кивнула:

– Верно. Ох, сколько же у меня было приключений, пока я выбралась из Испании! Бомба убила шофера – у него вся голова была в крови. Я не умею водить машину, поэтому мне пришлось долго идти пешком, а я этого очень не люблю – у меня болят ноги.

Полковник улыбнулся:

– Как бы то ни было, вы приехали сюда. Ваша мать часто рассказывала вам о дедушке?

– Да, – весело отозвалась Пилар. – Она говорила, что он старый черт.

– А что вы сами о нем думали, когда познакомились с ним, мадемуазель? – спросил Эркюль Пуаро.

– Конечно, дедушка был очень-очень старый, – ответила Пилар. – У него все лицо было в морщинах, и ему приходилось все время сидеть в кресле. Но все равно он мне очень нравился. Наверное, в молодости он был очень красивый – совсем как вы, – добавила она, повернувшись к Сагдену. Ее глаза с наивным удовольствием смотрели на красивое лицо суперинтенданта, ставшее в результате комплимента кирпично-красным.

Полковник Джонсон с трудом удержался от усмешки. Это был один из немногих случаев, когда он видел замешательство своего невозмутимого подчиненного.

– Но, конечно, – с сожалением продолжала Пилар, – дедушка не был таким высоким, как вы.

Пуаро печально вздохнул.

– Выходит, вам нравятся высокие мужчины, сеньорита? – осведомился он.

– Разумеется, – с энтузиазмом согласилась Пилар. – Мне нравятся высокие, широкоплечие и очень сильные.

– Вы часто видели вашего деда в эти дни? – спросил Джонсон.

– Да, – кивнула Пилар. – Я сидела с ним, а дедушка рассказывал мне, каким он был грешником и что он делал в Южной Африке.

– А он когда-нибудь говорил, что хранит алмазы в сейфе своей спальни?

– Да, он показывал их мне. Но они были очень некрасивые – похожие на обычные камешки.

– Он, часом, не подарил вам один-два из них? – вмешался Сагден.

Пилар покачала головой:

– Нет. Я думала, что, возможно, подарит когда-нибудь, если я буду с ним ласкова и почаще с ним сидеть. Старые джентльмены очень любят молоденьких девушек.

– Вам известно, что эти алмазы были украдены? – спросил полковник Джонсон.

Глаза Пилар стали еще шире.

– Украдены?

– Да. У вас есть предположение насчет того, кто мог их взять?

Пилар кивнула:

– Должно быть, это Хорбери.

– Хорбери? Вы имеете в виду слугу?

– Да.

– Почему вы так думаете?

– Потому что у него лицо вора и глаза бегают туда-сюда. К тому же он подслушивает у дверей и ходит бесшумно, как кот, а все коты – воры.

– Хм! – произнес полковник Джонсон. – Ладно, пока оставим это. Насколько я понимаю, сегодня вся семья собралась в комнате вашего дедушки, и там состоялся... э-э... крупный разговор.

Пилар кивнула и улыбнулась:

– Это было так забавно. Ух, как же дедушка их разозлил!

– И вы наслаждались этим, не так ли?

– Мне очень нравится смотреть, как люди ссорятся. Но в Англии они ссорятся совсем не так, как в Испании. Там кричат, ругаются и хватаются за ножи, а здесь только становятся красными и стискивают зубы.

– Вы помните, что они говорили?

На лице Пилар отразилось сомнение.

– Я не уверена. Дедушка сказал, что они все никуда не годятся, так как у них нет детей, и что я лучше любого из них. Я ему очень нравилась.

– Он говорил что-нибудь о деньгах или о завещании?

– О завещании? По-моему, нет. Я не помню.

– Что было потом?

– Они все ушли, кроме Хильды – толстой жены Дэвида. Она осталась.

– Вот как?

– Да. Дэвид выглядел так забавно – побледнел и весь дрожал. Казалось, он вот-вот упадет в обморок.

– А потом?

– Потом я нашла Стивена, и мы танцевали под патефон.

– Стивена Фарра?

– Да. Он из Южной Африки – сын дедушкиного партнера. Стивен тоже очень красивый – загорелый, высокий, а глаза у него...

– Где вы находились во время убийства? – прервал ее Джонсон.

– Я пошла с Лидией в гостиную, а потом поднялась в комнату привести себя в порядок, так как собиралась снова танцевать со Стивеном. Затем я услышала крик, все побежали наверх, и я тоже. Гарри и Стивен начали взламывать дедушкину дверь – они оба большие и сильные...

– Да-да, – снова прервал полковник. – Что было дальше?

– Дверь рухнула, и мы заглянули внутрь. Ну и зрелище – все разбито, перевернуто, а дедушка лежит в луже крови, и горло у него перерезано вот так... – она драматическим жестом провела ребром ладони по шее, – до самого уха!

Пилар сделала паузу, явно наслаждаясь повествованием.

– И вам не стало дурно при виде крови? – спросил Джонсон.

Девушка уставилась на него:

– А почему мне должно было стать дурно? Когда людей убивают, всегда бывает кровь. Только там ее было очень много.

– Кто-то из остальных сказал что-нибудь? – осведомился Пуаро.

– Дэвид сказал такую забавную вещь. Сейчас вспомню... «Жернова Господни...» Что это значит? Жернова мелют зерно, не так ли?

– Ну, думаю, пока это все, мисс Эстравадос, – промолвил Джонсон.

Пилар встала и одарила очаровательной улыбкой всех по очереди.

– Тогда я пойду. – Она вышла из комнаты.

– «Жернова Господни мелют медленно, но верно», – произнес полковник Джонсон. – И Дэвид Ли сказал это!

Дверь открылась снова. На момент полковнику Джонсону показалось, что в комнату опять вошел Гарри Ли, но, когда Стивен Фарр шагнул вперед, он понял свою ошибку.

– Садитесь, мистер Фарр, – предложил Джонсон.

Стивен сел, окинув троих мужчин холодным смышленым взглядом.

– Боюсь, я мало чем смогу быть вам полезен, – заговорил он. – Но, пожалуйста, задавайте мне любые вопросы. Возможно, мне лучше для начала объяснить, кто я такой. Мой отец, Эбенезер Фарр, более сорока лет тому назад был партнером Симеона Ли в Южной Африке. – Стивен сделал паузу. – Папа много рассказывал мне о Симеоне Ли. Они оба сорвали недурной куш – Симеон Ли уехал в Англию с целым состоянием, да и мой отец заработал порядочно. Папа всегда говорил мне, что когда я буду в Англии, то обязательно должен повидать мистера Ли. Я как-то сказал ему, что прошло очень много лет и мистер Ли, возможно, не поймет, кто я, но папа только рукой махнул. «Когда два человека вместе переживают то, что довелось пережить нам с Симеоном, они этого не забывают», – сказал он. Отец умер два года назад, а в этом году я впервые приехал в Англию и решил последовать его совету – повидать мистера Ли. – Стивен добавил с улыбкой: – Я немного нервничал по пути сюда, но оказалось, что совершенно напрасно. Мистер Ли оказал мне радушный прием и просто настоял, чтобы я остался с его семьей на Рождество. Я не хотел навязываться, но он и слышать не желал об отказе. Мистер и миссис Альфред Ли тоже были со мной необычайно любезны. Мне очень жаль, что на них обрушилось такое несчастье.

– Когда вы прибыли сюда, мистер Фарр?

– Только вчера.

– Сегодня вы видели мистера Ли?

– Да, поболтал с ним утром. Он был в хорошем настроении и хотел услышать о том, где мне приходилось бывать и с кем встречаться.

– Это был последний раз, когда вы его видели?

– Да.

– Он упоминал, что хранит в сейфе неотшлифованные алмазы?

– Нет. – Стивен осведомился, прежде чем полковник успел задать следующий вопрос: – Вы имеете в виду, что это было убийство с целью ограбления?

– Мы еще не вполне уверены, – ответил Джонсон. – Пожалуйста, сообщите, что вы делали этим вечером.

– Когда дамы вышли из столовой, я остался там и выпил бокал портвейна. Потом я понял, что Ли хотят обсудить семейные дела и мое присутствие их стесняет, поэтому извинился и вышел.

– Куда?

Стивен Фарр откинулся на спину стула и погладил подбородок указательным пальцем.

– Я... э-э... направился в большую комнату с паркетным полом – вроде бального зала, – помедлив, ответил он. – Там были патефон и танцевальные пластинки. Я поставил одну из них.

– Возможно, вы рассчитывали, что кто-то к вам присоединится? – спросил Пуаро.

На губах Стивена мелькнула улыбка.

– Всегда надеешься на лучшее, – отозвался он.

– Сеньорита Эстравадос очень красива, – заметил Пуаро.

– Я не видел никого красивее с тех пор, как прибыл в Англию.

– Мисс Эстравадос составила вам компанию в танцевальной комнате? – осведомился полковник Джонсон.

Стивен покачал головой:

– Я все еще был там, когда услышал шум, выбежал узнать, что происходит, и помог Гарри Ли взломать дверь.

– И это все, что вы можете нам сообщить?

– Боюсь, что да.

Эркюль Пуаро склонился к нему.

– Думаю, мистер Фарр, – мягко сказал он, – вы могли бы сообщить нам еще многое, если бы захотели.

– Что вы имеете в виду? – резко спросил Фарр.

– Вы можете рассказать нам о самом важном в этом деле – характере мистера Ли. По вашим словам, ваш отец много говорил о нем. Каким он вам его описывал?

– Думаю, я понимаю, куда вы клоните, – медленно произнес Стивен Фарр. – Каким был Симеон Ли в молодости? Полагаю, вы хотите, чтобы я говорил откровенно?

– Если вы будете так любезны.

– Ну, прежде всего я не думаю, что Симеон Ли был высоконравственным членом общества. Конечно, он не был мошенником в полном смысле слова, но не так уж далеко от этого ушел. Короче говоря, моральными принципами он никак не мог похвастаться. Но при этом Симеон был очень обаятельным и фантастически щедрым. Если кто-нибудь обращался к нему за помощью, то всегда ее получал. Он пил, но не слишком много, нравился женщинам, обладал чувством юмора, но в то же время отличался злопамятностью и мстительностью. Поговорка, что слоны ничего не забывают, в полной мере относилась и к Симеону Ли. Отец рассказывал мне о нескольких случаях, когда Ли выжидал целые годы, чтобы свести счеты с кем-то, кто скверно с ним обошелся.

– Кто-то мог сыграть с ним в ту же игру, – заметил суперинтендант Сагден. – Вы случайно не знаете, мистер Фарр, кто именно мог затаить злобу на Симеона Ли? Какой-нибудь случай из прошлого, который мог бы объяснить сегодняшнее преступление?

Стивен Фарр покачал головой:

– Конечно, у него были враги – у такого человека их просто не могло не быть. Но я не знаю никаких конкретных случаев. Кроме того, – он слегка прищурился, – со слов Трессилиана я понял, что этим вечером ни в доме, ни около него не было замечено никаких посторонних.

– Кроме вас, мосье Фарр, – указал Эркюль Пуаро.

Стивен повернулся к нему:

– Вот оно что! Подозрительный незнакомец в доме! Ну, тут вам ничего не светит. Вам не удастся раскопать никаких историй о том, как Симеон Ли подвел Эбенезера Фарра и сын Эба отправился в Англию мстить за отца. Нет, – он покачал головой, – Симеон и Эбенезер ничего не имели друг против друга. Как я уже говорил, я приехал сюда из чистого любопытства. Более того, патефон – алиби не хуже других. Я не переставал ставить пластинки – кто-нибудь наверняка это слышал – и никак не смог бы, пока играет одна пластинка, пробежать по этим коридорам длиной в милю, подняться наверх, перерезать старику горло, смыть с себя кровь и вернуться, прежде чем туда примчались остальные. Это просто нелепо!

– Мы не выдвигаем никаких инсинуаций в отношении вас, мистер Фарр, – заметил полковник Джонсон.

– Мне не слишком понравился тон мистера Эркюля Пуаро, – отозвался Стивен.

– Это крайне досадно, – промолвил Пуаро с благодушной улыбкой.

Стивен ответил ему сердитым взглядом.

– Благодарю вас, мистер Фарр, – быстро вмешался полковник Джонсон. – Пока это все. Разумеется, вы не должны покидать этот дом.

Кивнув, Стивен поднялся и вышел из комнаты размашистой походкой.

– Вот вам и Икс – неизвестная величина, – сказал полковник Джонсон, когда дверь за Стивеном закрылась. – Хотя его рассказ выглядит правдоподобно, он темная лошадка. Он мог явиться сюда с выдуманной историей и украсть алмазы. Вам лучше взять у него отпечатки пальцев, Сагден, и проверить, не известен ли он полиции.

– Я уже снял отпечатки, – сухо ответил суперинтендант.

– Отлично. Вы ничего не упускаете. Полагаю, вы наметили основные направления работы?

Суперинтендант Сагден начал перечислять, загибая пальцы:

– Проверить телефонные звонки – время и так далее. Проверить Хорбери – когда он ушел и кто это видел. Проверить все входы и выходы. Проверить всю прислугу. Проверить финансовое положение членов семьи. Связаться с адвокатами и проверить завещание. Обыскать дом – не спрятаны ли где-нибудь оружие, окровавленная одежда или, возможно, алмазы.

– Пожалуй, это охватывает все, что можно, – одобрительно кивнул Джонсон. – Вы можете что-нибудь предложить, мосье Пуаро?

Эркюль Пуаро покачал головой:

– По-моему, суперинтендант учел все с поразительной тщательностью.

– Искать в таком доме исчезнувшие алмазы – нешуточное дело, – мрачно произнес Сагден. – В жизни не видел такого количества разных украшений и безделушек.

– Да, спрятать камни можно где угодно, – согласился Пуаро.

– Неужели вы действительно не в состоянии ничего предложить, Пуаро? – Главный констебль выглядел разочарованным, как человек, чья собака отказалась выполнять очередной трюк.

– Вы позволите мне вести расследование по-своему?

– Разумеется! – воскликнул Джонсон.

– Как это – по-вашему? – с подозрением осведомился суперинтендант Сагден.

– Я бы хотел, – ответил Эркюль Пуаро, – еще раз побеседовать с членами семьи.

– Вы имеете в виду, что хотели бы снова допросить их? – озадаченно спросил полковник.

– Нет-нет, не допросить – побеседовать!

– Зачем? – спросил Сагден.

Пуаро выразительно взмахнул рукой:

– В беседах многое выясняется. Если человек много разговаривает, ему нелегко скрыть правду!

– Значит, вы думаете, что кто-то из них лжет? – допытывался суперинтендант.

– Mon cher, отчасти лгут все, – вздохнул Пуаро. – Важно отделить безобидную ложь от преступной.

– Все это выглядит просто невероятным, – сказал полковник Джонсон. – Перед нами грубое и жестокое убийство – и кто же фигурирует в качестве подозреваемых? Альфред Ли и его жена – спокойные, очаровательные, хорошо воспитанные люди. Джордж Ли – член парламента и воплощение респектабельности. Его жена – обычная современная красотка. Дэвид Ли выглядит мягким и безобидным – к тому же, по словам его брата Гарри, он не выносит вида крови. Его жена кажется обыкновенной женщиной, приятной и благоразумной. Остаются испанская племянница и человек из Южной Африки. У испанских красавиц бурный темперамент, но я не представляю, чтобы эта очаровательная девушка хладнокровно перерезала старику горло, тем более что, судя по известным фактам, в ее интересах было, чтобы он прожил подольше – по крайней мере, пока не подписал бы новое завещание. Стивен Фарр – другое дело. Возможно, он профессиональный вор, приехавший сюда за алмазами. Старик обнаружил пропажу, и Фарр заставил его умолкнуть навеки. К тому же патефонное алиби не выглядит надежным.

Пуаро покачал головой.

– Дорогой друг, – промолвил он, – сравните физические данные мосье Стивена Фарра и старого Симеона Ли. Если бы Фарр решил убить старика, он проделал бы это в минуту – Симеон Ли не смог бы оказать никакого сопротивления. Неужели вы в состоянии представить, чтобы немощный старик и этот сильный мужчина – великолепный образец человеческой породы – боролись несколько минут, опрокидывая стулья и разбивая вазы? Это выглядит фантастично!

Полковник прищурился.

– Вы имеете в виду, – осведомился он, – что Симеона Ли мог убить только слабый мужчина?

– Или женщина! – уточнил суперинтендант.

Полковник Джонсон взглянул на часы:

– Здесь я больше ничего не могу сделать. Теперь все в ваших руках, Сагден. Да, осталось еще кое-что. Нужно повидать дворецкого. Я знаю, что вы уже его допрашивали, но теперь мы знаем немного больше, и нам важно получить подтверждение показаний всех о том, где они находились во время убийства.

Трессилиан вошел медленным шагом. Главный констебль предложил ему сесть.

– Благодарю вас, сэр. Мне что-то не по себе – ноги и голова...

– Конечно, ведь вы перенесли шок, – мягко произнес Пуаро.

Дворецкий вздрогнул:

– Такое ужасное событие в этом доме! Здесь всегда было так спокойно...

– В доме был порядок, но не было счастья, не так ли? – спросил Пуаро.

– Я бы не хотел об этом говорить, сэр.

– А в прошлом, когда здесь жила вся семья, счастья было больше?

– Семью нельзя было назвать особенно дружной, сэр, – медленно ответил Трессилиан.

– Покойная миссис Ли часто болела, верно?

– Увы, да, сэр.

– Дети любили ее?

– Мистер Дэвид был очень ей предан – скорее как дочь, чем как сын. Когда она умерла, он не смог здесь жить.

– А мистер Гарри? – спросил Пуаро. – Что он собой представлял?

– Он всегда был довольно буйным молодым джентльменом, но добродушным. Господи, как же я удивился, когда в дверь позвонили – потом еще раз, с таким нетерпением, – я открыл и увидел незнакомого мужчину, а потом услышал голос мистера Гарри, совсем такой же, как прежде: «Привет, Трессилиан. Все еще здесь?»

– Должно быть, это странное ощущение, – сочувственно произнес Пуаро.

Щеки дворецкого слегка порозовели.

– Иногда кажется, сэр, как будто прошлое никуда не исчезло! – продолжал он. – По-моему, в Лондоне шла пьеса про что-то вроде этого. Вдруг накатывает чувство, словно все это уже было. Звонит звонок, я иду открывать, а там мистер Гарри... Я говорю себе, что все это уже делал, а потом оказывается, что это мистер Фарр или еще кто-нибудь...

– Очень интересно, – заметил Пуаро.

Трессилиан с признательностью посмотрел на него.

Джонсон нетерпеливо откашлялся и взял на себя инициативу.

– Нам всего лишь нужно проверить кое-какие данные, – сказал он. – Насколько я понял, когда наверху начался шум, в столовой были только мистер Альфред Ли и мистер Гарри Ли. Это так?

– Право, не знаю, сэр. Все джентльмены находились в столовой, когда я подавал кофе, но это было минут на пятнадцать раньше.

– Мистер Джордж Ли разговаривал по телефону. Вы можете это подтвердить?

– Думаю, кто-то говорил по телефону, сэр. Звонок отзывается в моей буфетной, а когда снимают трубку, чтобы назвать номер, только слегка позвякивает. Помню, что я слышал такое позвякивание, но не обратил внимания.

– Не знаете, когда именно это было?

– Нет, сэр. Могу только сказать, что после того, как я подал кофе джентльменам.

– А где в это время находились леди?

– Миссис Альфред была в гостиной, сэр, когда я пришел за кофейным подносом – за минуту-две до того, как я услышал крик наверху.

– Что она делала? – спросил Пуаро.

– Стояла у дальнего окна, сэр, немного отодвинув портьеру, и смотрела наружу.

– Никого из других леди не было в комнате?

– Нет, сэр.

– Вы знаете, где они были?

– Не знаю, сэр.

– А остальные мужчины?

– Мистер Дэвид, по-моему, играл на рояле в комнате, соседней с гостиной.

– Вы слышали его игру?

– Да, сэр. – Старик снова вздрогнул. – Потом я подумал, что это был знак. Он играл похоронный марш. Помню, тогда у меня даже мурашки по коже забегали.

– Любопытно, – сказал Пуаро.

– Теперь что касается этого парня, Хорбери, – продолжал главный констебль. – Вы готовы поклясться, что в восемь он уже ушел из дому?

– Да, сэр. Хорбери ушел сразу после прихода мистера Сагдена. Я помню это, потому что он разбил кофейную чашку.

– Хорбери разбил чашку? – встрепенулся Пуаро.

– Да, сэр, из вустерского сервиза. Одиннадцать лет я их мою и ни одной не разбил!

– А что Хорбери делал с кофейной чашкой? – спросил Пуаро.

– Ну, сэр, вообще-то ему было незачем их трогать. Он просто подобрал одну из них и рассматривал, а когда я сообщил о приходе мистера Сагдена, сразу уронил.

– Вы сказали «мистер Сагден» или произнесли слово «полиция»?

Трессилиан выглядел удивленным.

– Теперь я припоминаю, сэр, что упомянул о приходе полицейского суперинтенданта.

– И Хорбери уронил чашку, – задумчиво произнес Пуаро.

– Наводит на размышление, верно? – заметил главный констебль. – Хорбери задавал какие-нибудь вопросы о визите суперинтенданта?

– Да, сэр, спросил, что ему здесь понадобилось. Я ответил, что он пришел собирать деньги на приют для сирот из семей полицейских и поднялся к мистеру Ли.

– И Хорбери испытал облегчение, услышав это?

– Пожалуй, да, сэр. Его поведение сразу изменилось. Он довольно фамильярно отозвался о мистере Ли – сказал, что он щедрый старикан, – и ушел.

– Через какую дверь?

– Через дверь в холл для прислуги.

– Все правильно, сэр, – вмешался Сагден. – Хорбери прошел через кухню, где его видели кухарка и судомойка, и вышел через заднюю дверь.

– Теперь слушайте внимательно, Трессилиан. Мог Хорбери вернуться в дом так, чтобы его никто не заметил?

Старик покачал головой:

– Не вижу, как бы он мог это сделать, сэр. Все двери запираются изнутри.

– Предположим, у него был ключ?

– Двери закрываются и на засов.

– Тогда как же он вообще входит в дом?

– У него есть ключ от задней двери, сэр. Вся прислуга входит таким образом.

– Значит, Хорбери мог вернуться этим путем?

– Только пройдя через кухню, сэр. А в кухне должны были находиться люди до половины десятого или даже до без четверти десять.

– Звучит убедительно, – кивнул полковник Джонсон. – Благодарю вас, Трессилиан.

Старик поднялся и с поклоном вышел из комнаты. Однако спустя одну-две минуты он появился снова.

– Хорбери только что вернулся, сэр. Хотите его повидать?

– Да, пожалуйста, пришлите его сразу же.

Сидни Хорбери представлял собой не слишком приятное зрелище. Войдя в комнату, он остановился, потирая руки и бросая острые взгляды на присутствующих.

– Вы Сидни Хорбери? – заговорил Джонсон.

– Да, сэр.

– Личный слуга покойного мистера Ли?

– Да, сэр. Ужасная трагедия. Я едва на ногах удержался, когда услышал об этом от Глэдис. Бедный старый джентльмен...

– Пожалуйста, просто отвечайте на мои вопросы, – оборвал его Джонсон.

– Да, сэр, конечно.

– Когда вы ушли из дому сегодня вечером и где вы были?

– Я ушел незадолго до восьми, сэр, – был в кинотеатре «Суперб» в пяти минутах ходьбы отсюда. Фильм назывался «Любовь в старой Севилье».

– Кто-нибудь видел вас там?

– Кассирша, сэр, – она меня знает. И билетер у дверей тоже знает меня в лицо. К тому же я... э-э... был там с одной молодой леди – мы договорились заранее.

– В самом деле? Как ее имя?

– Дорис Бакл, сэр. Она работает в молочной на Маркэм-роуд, 23.

– Хорошо, мы это проверим. Оттуда вы пошли прямо домой?

– Сначала я проводил молодую леди, сэр, а потом вернулся сюда. Вы убедитесь, что я говорю правду, сэр. Я не имею к этому никакого отношения. Я...

– Вас ни в чем не обвиняют, – снова прервал полковник Джонсон.

– Конечно, нет, сэр. Но не очень-то приятно, когда в доме происходит убийство.

– Никто и не говорит, что это приятно. Сколько вы пробыли в услужении у мистера Ли?

– Чуть больше года, сэр.

– Вы были довольны вашей работой?

– Да, сэр, вполне. Жалованье было хорошее. Конечно, с мистером Ли бывало трудновато, но я привык ухаживать за инвалидами.

– У вас имеется опыт?

– Да, сэр. Я служил у майора Веста и достопочтенного[22] Джаспера Финча...

– Эти подробности вы можете позднее сообщить Сагдену. Я только хочу знать, когда вы в последний раз видели мистера Ли сегодня вечером.

– Около половины восьмого, сэр. В семь вечера мистеру Ли всегда подавали легкий ужин, а потом я готовил его ко сну. Обычно он сидел в халате у камина, пока его не начинало клонить ко сну.

– В какое время это бывало?

– По-разному, сэр. Иногда мистер Ли ложился в восемь – если чувствовал усталость, а иногда засиживался до одиннадцати и даже еще позже.

– Что он делал, когда хотел лечь?

– Обычно звонил мне, сэр.

– И вы укладывали его в постель?

– Да, сэр.

– Но этот вечер у вас был выходной. Так бывало каждую пятницу?

– Да, сэр. По пятницам у меня свободные вечера.

– А кто же тогда помогал ложиться мистеру Ли?

– Он звонил, и приходил либо Трессилиан, либо Волтер.

– Мистер Ли не был беспомощен? Он мог передвигаться по комнате?

– Да, сэр, но не без труда. Он страдал ревматическим артритом, и ему становилось все хуже и хуже.

– А днем он никогда не ходил в другие комнаты?

– Нет, сэр. Он предпочитал оставаться у себя. Мистер Ли не гонялся за роскошью. Ему было достаточно его просторной спальни, где много света и воздуха.

– Вы говорите, мистер Ли сегодня ужинал в семь?

– Да, сэр. Я забрал поднос и поставил на бюро графин с шерри и два стакана.

– Почему вы это сделали?

– По распоряжению мистера Ли.

– Так бывало всегда?

– Иногда. Вечерами никто из членов семьи не приходил к мистеру Ли, если только он сам их не приглашал. В некоторые вечера ему хотелось побыть одному, а в другие он посылал кого-нибудь вниз с просьбой, чтобы мистер Альфред, миссис Альфред или они оба поднялись к нему после обеда.

– Но, насколько вам известно, сегодня он так не делал? Не передавал кому-то из членов семьи просьбу о его присутствии?

– Через меня – нет, сэр.

– Значит, он никого из них не ожидал?

– Он мог пригласить кого-то из них лично, сэр.

– Да, разумеется.

– Я убедился, что все в порядке, – продолжал Хорбери, – пожелал мистеру Ли доброй ночи и вышел из комнаты.

– Вы развели огонь в камине перед уходом? – спросил Пуаро.

Слуга заколебался.

– В этом не было надобности, сэр. Огонь уже был разведен.

– Мог мистер Ли сделать это сам?

– О нет, сэр. Думаю, это сделал мистер Гарри Ли.

– Он был там, когда вы вошли перед ужином?

– Да, сэр. Мистер Гарри ушел после моего прихода.

– Как вам показалось – в каком они были настроении?

– Мистер Гарри Ли – в превосходном. То и дело вскидывал голову и смеялся.

– А мистер Ли?

– Он казался спокойным и задумчивым.

– Понятно. Теперь я хотел бы узнать еще кое-что, Хорбери. Что вы можете рассказать нам об алмазах, которые мистер Ли хранил в своем сейфе?

– Об алмазах, сэр? Я никогда не видел никаких алмазов.

– Мистер Ли держал там несколько неотшлифованных камней. Вы должны были видеть, как он их перебирает.

– Эти забавные маленькие камешки, сэр? Да, я видел его с ними один или два раза. Но я не знал, что это алмазы. Мистер Ли показывал их иностранной молодой леди только вчера – или это было позавчера?

– Эти камни были украдены, – сказал полковник Джонсон.

– Надеюсь, вы не думаете, сэр, что я имею к этому отношение?! – воскликнул Хорбери.

– Я не предъявляю никаких обвинений, – ответил Джонсон. – Можете сообщить нам что-нибудь еще об этом деле?

– Об алмазах, сэр? Или об убийстве?

– И о том, и о другом.

Хорбери задумался, проводя языком по бледным губам. Наконец он снова устремил на собеседников вороватый взгляд.

– Пожалуй, нет, сэр.

– Быть может, вы в процессе исполнения ваших обязанностей случайно услышали что-нибудь, что могло бы нам помочь? – предположил Пуаро.

Веки слуги слегка дрогнули.

– Едва ли, сэр. Правда, возникли кое-какие трения между мистером Ли и... и некоторыми членами семьи.

– Какими именно?

– Как я понял, причиной было возвращение мистера Гарри Ли. Мистера Альфреда Ли это возмущало. У них с отцом вышел крупный разговор – но это все. Мистер Ли и не думал обвинять сына в краже алмазов. И я уверен, что мистер Альфред никогда бы такого не сделал.

– Но этот разговор состоялся после того, как мистер Ли обнаружил пропажу алмазов, не так ли? – быстро осведомился Пуаро.

– Да, сэр.

Пуаро склонился вперед.

– Мне казалось, Хорбери, – заметил он, – что вы не знали о краже алмазов, пока мы только что не сообщили вам об этом. Каким же образом вам известно, что мистер Ли обнаружил потерю до разговора с сыном?

Хорбери покраснел как рак.

– Лгать бесполезно. Выкладывайте, – приказал Сагден. – Когда вы узнали о краже?

– Я слышал, как мистер Ли говорил с кем-то об этом по телефону, – угрюмо отозвался Хорбери.

– Но вы не были в комнате?

– Нет, за дверью. Я слышал всего несколько слов.

– Что именно вы слышали? – вежливо осведомился Пуаро.

– Слова «кража» и «алмазы». Потом мистер Ли сказал: «Не знаю, кого подозревать» – и добавил что-то насчет восьми вечера.

– Он говорил со мной, – кивнул суперинтендант Сагден. – Это было около десяти минут шестого?

– Да, сэр.

– А когда вы потом вошли к нему в комнату, он выглядел расстроенным?

– Только слегка, сэр. Мистер Ли казался рассеянным и обеспокоенным.

– Настолько обеспокоенным, что вы сразу испугались?

– Послушайте, мистер Сагден, вы не имеете права так говорить. Я пальцем не трогал никаких алмазов. У вас нет никаких доказательств. Я не вор.

Монолог не произвел особого впечатления на суперинтенданта.

– Это мы еще посмотрим. – Он посмотрел на главного констебля и, когда тот кивнул, добавил: – Ладно, приятель, пока можете идти.

Хорбери поспешно вышел.

– Неплохая работа, мосье Пуаро, – одобрительно произнес Сагден. – Вы ловко заманили его в западню. Не знаю, вор он или нет, но лжец он первостатейный!

– Не особенно приятная личность, – заметил Пуаро.

– Скользкий тип, – согласился Джонсон. – Вопрос в том, что нам делать с его показаниями.

Сагден подвел итог ситуации:

– Мне кажется, тут есть три возможности: первая – Хорбери вор и убийца, вторая – Хорбери вор, но не убийца, и третья – Хорбери ни в чем не виновен. Кое-что свидетельствует в пользу первой. Он подслушал телефонный разговор, узнал, что кража обнаружена, понял по поведению старика, что его подозревают, и действовал соответственно – демонстративно ушел из дому в восемь и состряпал себе алиби. Ему ничего не стоило выскользнуть из кинотеатра и незаметно вернуться – очевидно, не сомневался, что девушка его не выдаст. Посмотрим, что мне завтра удастся из нее вытянуть.

– Как же он смог вернуться в дом? – спросил Пуаро.

– Это потруднее, – признал Сагден. – Но он мог найти какой-то способ. Допустим, одна из служанок отперла для него заднюю дверь.

Пуаро насмешливо приподнял брови:

– Выходит, он отдал себя на милость двух женщин? Даже с одной риск был немалый, а с двумя он стал бы просто фантастическим!

– Некоторые преступники уверены, что всегда могут выйти сухими из воды. Теперь рассмотрим вторую возможность, – продолжал Сагден. – Хорбери украл алмазы, вынес их вечером из дома и, скажем, передал сообщнику. Это достаточно просто и весьма вероятно. Но тогда нам придется признать, что кто-то другой выбрал именно этот вечер для убийства мистера Ли и этот кто-то не знал о похищении алмазов. Такое нельзя исключить, но это маловероятное совпадение. Наконец, третья возможность – Хорбери не виновен. Кто-то другой украл алмазы и прикончил старого джентльмена. Нам остается выяснить, кто именно.

Полковник Джонсон зевнул, посмотрел на часы и встал.

– Ну, – сказал он, – думаю, на сегодня хватит. Только перед уходом нам лучше заглянуть в сейф. Будет забавно, если эти чертовы алмазы лежат на своем месте.

Но алмазов в сейфе не оказалось. Как и говорил им Альфред Ли, они обнаружили комбинацию в книжечке, взятой из кармана халата убитого. В сейфе они нашли пустой замшевый мешочек. Среди бумаг только одна представляла интерес.

Это было завещание пятнадцатилетней давности. Помимо мелких посмертных даров, условия выглядели достаточно просто. Половина состояния Симеона Ли должна была отойти Альфреду, а другую половину следовало разделить поровну между четырьмя остальными детьми – Гарри, Джорджем, Дэвидом и Дженнифер.

Солнечным рождественским полднем Пуаро бродил по саду Горстон-Холла. Само здание выглядело построенным на совесть и не отличалось архитектурными излишествами.

На южной стороне находилась широкая терраса с изгородью из подстриженного тиса. Между каменными плитками зеленела трава, а вдоль террасы располагались каменные раковины с имитациями миниатюрных садов.

Пуаро с одобрением их разглядывал.

– C'est bien imaginé, ça![23] – пробормотал он себе под нос.

На некотором расстоянии Пуаро увидел две фигуры, идущие в сторону декоративного пруда, ярдов в трехстах от него. В одной из них он без труда узнал Пилар, а другую сначала принял за Стивена Фарра, но потом понял, что это Гарри Ли. Гарри, казалось, был очень внимателен к своей хорошенькой племяннице. Время от времени он вскидывал голову и смеялся, затем вновь склонялся к ней.

«Этот, во всяком случае, не выглядит скорбящим», – подумал Пуаро.

Негромкий звук позади заставил его обернуться. Там стояла Магдалина Ли, тоже смотревшая на удаляющиеся фигуры мужчины и девушки. Повернув голову, она очаровательно улыбнулась Пуаро:

– Какой чудесный солнечный день! С трудом можно поверить во вчерашние ужасы, верно, мосье Пуаро?

– Абсолютно верно, мадам.

Магдалина вздохнула:

– Я еще никогда не была замешана в такой трагедии. Очевидно, я слишком долго оставалась ребенком – практически только сейчас повзрослела. В этом ничего хорошего... – Она снова вздохнула. – У Пилар удивительное самообладание – полагаю, благодаря испанской крови. Это очень странно, не так ли?

– Что именно странно, мадам?

– То, как она оказалась здесь. Словно с неба свалилась!

– Я узнал, что мистер Ли уже некоторое время разыскивал ее, – сказал Пуаро. – Он переписывался с британским консульством в Мадриде и с вице-консулом в Аликаре, где умерла ее мать.

– Мистер Ли никому об этом не рассказывал, – заметила Магдалина. – Ни Альфред, ни Лидия ничего не знали.

– В самом деле?

Магдалина подошла ближе, и Пуаро ощутил тонкий аромат ее духов.

– Знаете, мосье Пуаро, с Эстравадосом – мужем Дженнифер – связана какая-то тайна. Он умер вскоре после свадьбы. Альфред и Лидия в курсе дела. По-моему, там была какая-то некрасивая история...

– Это весьма печально, – промолвил Пуаро.

– Мой муж считает – и я с ним согласна, – продолжала Магдалина, – что семье следует больше знать о прошлом этой девушки. В конце концов, если ее отец был преступником...

Она сделала паузу, но Эркюль Пуаро хранил молчание. Казалось, он восхищается красотами зимней природы на территории Горстон-Холла.

– Не могу отделаться от мысли, – сказала Магдалина, – что в том, как умер мой свекор, есть нечто многозначительное. Это так... не по-английски.

Пуаро медленно обернулся и вопросительно посмотрел на нее.

– Вы имеете в виду, что тут есть испанский элемент?

– Ну, испанцы ведь очень жестокие, – с детской убежденностью отозвалась Магдалина. – Все эти бои быков и тому подобное!

– По-вашему, – любезно осведомился Пуаро, – сеньорита Эстравадос перерезала горло своему дедушке?

– О нет, мосье Пуаро! – Магдалина выглядела шокированной. – Я ничего такого не говорила!

– Ну, может быть, и нет, – согласился Пуаро.

– Но, я думаю, что она... что в ней есть нечто подозрительное. Например, то, как она тайком что-то подобрала вчера вечером в комнате мистера Ли.

Поведение Пуаро сразу изменилось.

– Вчера вечером? – быстро переспросил он.

Магдалина кивнула, злобно скривив детский рот.

– Да, как только мы вошли в комнату. Она быстро огляделась, чтобы проверить, не смотрит ли на нее кто-нибудь, а потом подняла что-то с пола. К счастью, суперинтендант это заметил и заставил ее отдать эту вещь.

– А вам известно, мадам, что это была за вещь?

– Нет. Я стояла недостаточно близко, – с сожалением ответила Магдалина. – Это было что-то совсем маленькое.

Пуаро нахмурился.

– Интересно... – пробормотал он.

– Мне казалось, вам следует об этом знать, – продолжала Магдалина. – В конце концов, нам ничего не известно о прошлом Пилар. Альфред никогда не отличался подозрительностью, а Лидия и вовсе ничего не замечает. – Помолчав, она добавила: – Схожу посмотреть, не могу ли я чем-нибудь помочь Лидии. Может быть, надо написать какие-то письма...

Магдалина пошла к дому со злорадной улыбкой на губах.

Пуаро остался на террасе, погруженный в свои мысли.

К нему подошел Сагден. Суперинтендант выглядел мрачно.

– Доброе утро, мистер Пуаро, – поздоровался он. – Кажется, время неподходящее, чтобы желать веселого Рождества?

– Mon cher collègue[24], на вашем лице я определенно не вижу никаких признаков веселья. Если бы вы пожелали мне веселого Рождества, я бы не смог ответить: «Побольше бы таких!»

– Да уж, еще одно подобное мне никак не нужно, – согласился Сагден.

– Вам удалось продвинуться в расследовании?

– Да, я многое проверил. С алиби Хорбери все в порядке. Билетер в кинотеатре видел, как он вошел с девушкой и вышел, когда закончился сеанс, и уверен, что Хорбери не мог выйти и вернуться во время фильма. Девушка клянется, что в кино он не отходил от нее.

Брови Пуаро приподнялись:

– Вроде бы тут говорить больше не о чем.

– Кто знает этих девушек! – цинично промолвил Сагден. – Ради мужчины они способны лгать вам в лицо не моргнув глазом.

– Это делает честь их сердцам, – заметил Пуаро.

– Чисто иностранная точка зрения, – проворчал Сагден. – Она сводит на нет цели правосудия.

– Правосудие – странная штука. Вы когда-нибудь задумывались над этим?

Сагден уставился на него:

– По-моему, это вы странный человек, мосье Пуаро.

– Вовсе нет. Я следую логическим умозаключениям. Но не будем устраивать диспут по этому поводу. Значит, вы полагаете, что мадемуазель из молочной лавки говорит неправду?

Суперинтендант покачал головой:

– Не похоже. Думаю, она сказала правду. Она девушка простая, и, если бы стала мне лгать, я бы сразу это заметил.

– У вас есть опыт, не так ли?

– Вот именно, мистер Пуаро. Когда много лет выслушиваешь показания, начинаешь понимать, когда свидетель лжет, а когда нет. По-моему, показания девушки правдивы, а если так, Хорбери не мог убить старого мистера Ли, и это возвращает нас к находившимся в доме. – Он глубоко вздохнул. – Один из них сделал это, мистер Пуаро. Но кто?

– У вас имеются новые данные?

– Да. Мне повезло с телефонными разговорами. Мистер Джордж Ли звонил в Вестерингем без двух минут девять. Разговор продолжался около шести минут.

– Ага!

– Вот именно! Более того, никаких других звонков не было – ни в Вестерингем, ни куда-либо еще.

– Очень интересно, – одобрительно кивнул Пуаро. – Мосье Джордж Ли утверждает, что только закончил разговор, когда услышал шум наверху, но в действительности он закончил разговор почти на десять минут раньше. Где же он был в эти десять минут? Миссис Джордж Ли заявляет, что тоже говорила по телефону, но на самом деле она вообще никуда не звонила. Где же она была?

– Я видел, как вы разговаривали с ней, мосье Пуаро. – В голосе Сагдена слышались вопросительные интонации.

– Вы ошибаетесь, – возразил Пуаро.

– То есть как?

– Не я с ней разговаривал, а она со мной.

Казалось, Сагден собирался нетерпеливо отмахнуться от этого уточнения, но, поняв его смысл, переспросил:

– Она разговаривала с вами?

– Вот именно. С этой целью она сюда и приходила.

– И что она вам сказала?

– Миссис Джордж Ли хотела подчеркнуть несколько моментов: неанглийский характер преступления, возможность нежелательных эпизодов в биографии отца мисс Эстравадос, а также тот факт, что вчера вечером мисс Эстравадос что-то тайком подобрала с пола в комнате жертвы.

– Она рассказала вам об этом? – с интересом осведомился Сагден.

– Да. Так что же подобрала сеньорита?

Сагден вздохнул:

– Вы могли бы гадать до бесконечности, но я покажу это вам. В детективных романах такие вещи служат ключом к разгадке. Если вам удастся что-нибудь из этого вытянуть, я подам в отставку!

– Ну, показывайте.

Сагден вынул из кармана конверт, высыпал его содержимое на ладонь и усмехнулся:

– Вот. Что вы об этом думаете?

На широкой ладони суперинтенданта лежали треугольный кусочек розовой резины и маленький деревянный колышек. Пуаро взял оба предмета и нахмурился.

– Что скажете, мистер Пуаро?

– Этот кусочек, возможно, вырезали из мешочка для туалетных принадлежностей.

– Вы правы. Кто-то отрезал острыми ножницами треугольный кусочек резины от мешочка в комнате мистера Ли. Конечно, мистер Ли мог сделать это сам, но зачем? Хорбери не в состоянии это объяснить. Что касается колышка, то он одинакового размера с колышками для криббеджа[25], но те обычно сделаны из слоновой кости, а этот – обычная грубо выструганная деревяшка.

– Весьма примечательно, – пробормотал Пуаро.

– Оставьте их себе, если хотите, – любезно предложил Сагден. – Мне они не нужны.

– Mon ami, я ни за что на свете не стал бы лишать вас их!

– Они вам ни о чем не говорят?

– Должен признаться, абсолютно ни о чем.

– Великолепно! – с тяжеловесным сарказмом произнес Сагден, пряча предметы в карман. – Здорово же мы продвигаемся!

– Миссис Джордж Ли утверждает, что юная леди украдкой наклонилась и подобрала эти мелочи. По-вашему, это правда?

Сагден задумался.

– Н-нет, – неуверенно отозвался он. – Не вполне. Девушка не выглядела виноватой, но проделала это быстро и без лишнего шума, если вы понимаете, о чем я. И она не знала, что я на нее смотрю, – я в этом уверен. Она вздрогнула, когда я к ней обратился.

– Выходит, была какая-то причина, – задумчиво произнес Пуаро. – Но какая? Кусочек резины абсолютно свежий – его не использовали ни для чего. Конечно, это может ничего не означать, и все же...

– Ломайте над этим голову, если хотите, мистер Пуаро, – нетерпеливо прервал Сагден. – Я должен думать о других вещах.

– На какой стадии сейчас расследование? – спросил Пуаро.

Суперинтендант вынул записную книжку:

– Давайте обратимся к фактам. Прежде всего имеются люди, которые не могли совершить убийство. Мы можем их вычеркнуть из числа подозреваемых.

– Кто же они?

– Альфред и Гарри Ли. У них железное алиби. А также миссис Альфред Ли, так как Трессилиан видел ее в гостиной всего за минуту до того, как начался шум наверху. Этих троих мы вычеркиваем. Теперь что касается остальных. Для ясности я изложил все здесь. – Он протянул книжечку Пуаро.

– И следовательно? – осведомился Пуаро, возвращая книжечку.

– И следовательно, – ответил Сагден, – Джордж Ли, его жена и Пилар Эстравадос могли убить старика. Мистер или миссис Дэвид Ли тоже могли это сделать, но только не вдвоем.

– Значит, вы не принимаете их алиби?

Суперинтендант решительно покачал головой:

– Ни в коем случае! Разве можно полагаться на алиби, которое обеспечивают друг другу любящие супруги? Возможно, они оба замыслили убийство, а если это работа одного из них, то второй с готовностью подтвердит его алиби. Я смотрю на это следующим образом: кто-то играл на рояле в музыкальной комнате. Это мог быть Дэвид Ли, так как он пианист, но ничто не подтверждает, что его жена тоже там находилась, кроме показаний их обоих. Точно так же на рояле могла играть Хильда, пока Дэвид прокрался наверх и убил отца. Братья в столовой – совсем другое дело. Альфред и Гарри Ли не любят друг друга. Никто из них не стал бы лжесвидетельствовать ради другого.

– А как насчет Стивена Фарра?

– Он возможный подозреваемый, так как патефонное алиби выглядит ненадежно. С другой стороны, оно может оказаться солиднее самого железного алиби, которое зачастую бывает сфальсифицированным заранее.

Пуаро задумчиво кивнул:

– Я знаю, что вы имеете в виду. Это алиби человека, который не предвидел, что оно ему понадобится.

– Вот именно! К тому же я не верю, что тут замешан посторонний.

– Согласен с вами, – быстро сказал Пуаро. – Это семейное дело, яд, таящийся в крови. По-моему, всему причина – ненависть. – Он выразительно взмахнул руками. – Разумеется, трудно быть полностью уверенным...

Суперинтендант слушал с почтительным вниманием, но особого впечатления слова Пуаро на него не произвели.

– Очень трудно, мистер Пуаро, – подтвердил он. – Но не бойтесь – с помощью логики и метода исключения мы доберемся до истины. Мы разобрались с возможностями – они были у Джорджа, Магдалины, Дэвида и Хильды Ли, у Пилар Эстравадос и у Стивена Фарра. Теперь перейдем к мотиву. У кого имелся мотив для устранения старого мистера Ли? Мы снова можем исключить несколько человек. Прежде всего мисс Эстравадос. Как я понимаю, по нынешнему завещанию ей не достается ничего. Если бы Симеон Ли умер раньше ее матери, то доля Дженнифер Эстравадос перешла бы к дочери (если бы только она не распорядилась ею по-другому), но так как Дженнифер скончалась раньше своего отца, эта доля делится между его сыновьями. Так что мисс Эстравадос была заинтересована, чтобы старик жил подольше. Он привязался к ней и наверняка оставил бы ей изрядную сумму, если бы подписал новое завещание. С его убийством она все потеряла и ничего не приобрела. Вы согласны?

– Полностью.

– Конечно, существует возможность, что девушка перерезала ему горло в пылу ссоры, но мне это кажется крайне маловероятным. Они были в наилучших отношениях, и она провела здесь слишком мало времени, чтобы так на него разозлиться. Следовательно, мисс Эстравадос едва ли имеет отношение к убийству, если не считать аргумента, что перерезание горла – неанглийское преступление, как утверждает ваша приятельница миссис Джордж.

– Не называйте ее моей приятельницей, – запротестовал Пуаро. – Иначе я назову вашей приятельницей мисс Эстравадос, которая находит вас очень красивым мужчиной!

Он не без злорадства отметил, что официальная невозмутимость суперинтенданта поколебалась вновь. Сагден покраснел как рак.

– Ваши усы в самом деле великолепны, – не без зависти добавил Пуаро. – Скажите, вы пользуетесь специальным кремом?

– Кремом? Господи, конечно, нет!

– Тогда чем же?

– Ничем. Они... просто растут.

Пуаро печально вздохнул.

– Природа к вам благосклонна. – Он погладил свои роскошные черные усы. – Даже самые дорогие препараты, восстанавливающие натуральный цвет, ухудшают качество волос.

– Говоря о мотиве, – продолжал Сагден, которого мало интересовали проблемы косметики, – по-видимому, следует исключить и мистера Стивена Фарра. Правда, возможно, его отец пострадал от какой-то мошеннической проделки мистера Ли, но я в этом сомневаюсь. Фарр держался слишком уверенно, упоминая эту тему. Не думаю, что его спокойствие было притворным. Нет, тут мы вряд ли что-то обнаружим.

– Я снова с вами согласен, – сказал Пуаро.

– Еще один человек, заинтересованный в том, чтобы старый мистер Ли был жив, – его сын Гарри. Конечно, он получает крупную сумму по завещанию, но ему вряд ли было об этом известно. Ведь все считали, что Гарри был лишен наследства после ухода из дому. А теперь он начинал вновь входить в милость! Ему было выгодно, чтобы его отец составил новое завещание. Гарри не так глуп, чтобы убить его теперь. К тому же, как мы выяснили, он просто не мог этого сделать. Как видите, мы продвигаемся – нам удалось уже многих исключить.

– Верно. Очень скоро в списке не останется никого.

Сагден усмехнулся:

– Нам незачем заходить так далеко. У нас остаются Джордж и Дэвид Ли с их женами. Они все выигрывают финансово от смерти старика, а Джордж Ли, насколько я мог понять, жаден до денег. К тому же отец грозился урезать ему содержание. Так что у Джорджа Ли имеется и мотив, и возможность!

– Продолжайте, – сказал Пуаро.

– То же самое относится и к миссис Джордж. Она любит деньги, как кошка – сливки, и я готов держать пари, что она по уши в долгах! Миссис Джордж завидовала Пилар в том, что та имеет влияние на старика. Она слышала, как он приглашал к себе адвоката, и быстро нанесла удар. Убедительно, не так ли?

– Возможно.

– Затем Дэвид Ли и его жена. Они наследуют по нынешнему завещанию, но я не думаю, чтобы в их случае был силен денежный мотив.

– Вот как?

– Да. Дэвид Ли едва ли корыстолюбив – он скорее мечтатель. Тем не менее он... ну, странный тип. Насколько я понимаю, у этого убийства три возможных мотива: алмазы, завещание и... ненависть.

– Значит, вы это понимаете?

– Естественно. Я все время это учитывал. Если Дэвид Ли убил своего отца, то вряд ли из-за денег. Но если преступник он, это может объяснить... э-э... кровопролитие.

Пуаро с одобрением посмотрел на него:

– Меня интересовало, когда вы примете это в расчет. «Так много крови», как сказала миссис Альфред. Это наводит на мысль о древних ритуалах, помазании кровью жертвы...

Сагден нахмурился:

– Вы имеете в виду, что это дело рук безумца?

– Mon cher, в человеке скрываются всевозможные инстинкты, о которых он и не подозревает. Жажда крови – потребность жертвоприношения!

– Дэвид Ли выглядит тихим, безобидным парнем, – с сомнением произнес Сагден.

– Вы не понимаете психологии. Дэвид Ли – человек, который живет в прошлом, в чьей памяти его мать все еще жива. Он много лет не виделся с отцом, потому что не мог простить ему обращения с матерью. Допустим, Дэвид приехал сюда, чтобы простить, но не смог этого сделать. Мы знаем одно – когда Дэвид Ли стоял у мертвого тела своего отца, какая-то часть его души испытывала удовлетворение. «Жернова Господни мелют медленно, но верно». Расплата! Воздаяние! Грех стерт искуплением!

Сагден неожиданно вздрогнул:

– Не говорите так, мистер Пуаро. От ваших слов мне не по себе. Возможно, вы правы. Если так, то миссис Дэвид все знает и намерена до последнего защищать мужа. Это я могу себе представить. А вот в роли убийцы я ее никак не представляю. Она кажется такой заурядной женщиной – домашней и уютной, если вы понимаете, что я имею в виду...

Пуаро с любопытством взглянул на него:

– Отлично понимаю. Значит, вот как вы о ней думаете...

Сагден в свою очередь посмотрел на собеседника:

– У вас наверняка тоже есть идеи, мистер Пуаро. Выкладывайте!

– Идеи есть, – медленно отозвался Пуаро, – но довольно туманные. Давайте сначала послушаем ваше резюме.

– Ну, как я говорил, здесь три возможных мотива: ненависть, деньги и алмазы. Рассмотрим факты в хронологическом порядке. В три тридцать семья собирается в комнате мистера Ли и слышит его телефонный разговор с адвокатом. Потом старик набрасывается на них и велит всем убираться. Они убегают, как испуганные кролики.

– Хильда Ли осталась, – напомнил Пуаро.

– Да, но ненадолго. Затем около шести у Альфреда происходит неприятный разговор с отцом. Гарри собирается обосноваться дома, и Альфреду это не нравится. Конечно, Альфреда нам следовало бы подозревать прежде всего – у него был самый сильный мотив. Следующим к старику приходит Гарри. Он в бодром настроении, так как получил от отца то, что хотел. Но перед этими двумя беседами Симеон Ли обнаружил пропажу алмазов и позвонил мне. Он не упомянул о потере ни одному из двух сыновей. Почему? Да потому, что был уверен в невиновности обоих. По-моему, как я уже говорил, старик подозревал Хорбери и еще одного человека. И мне кажется, я знаю, что он намеревался делать. Помните, он сказал, что вечером не желает никого видеть? Почему? Потому что готовился к моему визиту и визиту второго подозреваемого. Наверняка Симеон Ли попросил его зайти к нему сразу после обеда. Возможно, этим подозреваемым был Джордж Ли, а еще более вероятно – его жена. И тут на сцену возвращается еще один персонаж – Пилар Эстравадос. Он показывал ей бриллианты и сообщил их стоимость. Откуда мы знаем, что эта девушка не воровка? Помните таинственные намеки на недостойное поведение ее отца? Возможно, он был профессиональным вором и в итоге угодил за решетку.

– Итак, Пилар Эстравадос, по вашим словам, возвращается на сцену... – медленно произнес Пуаро.

– Да, но только в роли воровки. Она могла потерять голову, узнав, что разоблачена, и наброситься на деда.

– Да, это возможно... – рассеянно сказал Пуаро.

Суперинтендант внимательно посмотрел на него:

– Но это не ваша идея? Тогда, мистер Пуаро, что же вы предполагаете?

– Я всегда возвращаюсь к одному и тому же – к характеру жертвы. Что за человек был Симеон Ли?

– В этом нет особой тайны, – с удивлением заметил Сагден.

– Если так, то расскажите мне о нем с местной точки зрения.

Суперинтендант Сагден с сомнением провел пальцем по подбородку. Он выглядел озадаченным.

– Сам я не местный, – сказал он. – Я прибыл из Рившира – соседнего графства. Но, конечно, старый мистер Ли был хорошо известен в этих краях. Я все о нем знаю с чужих слов.

– Вот как? И что же вы знаете с чужих слов?

– Ну, старик был хитер – немногие могли обвести его вокруг пальца. Но при этом он был щедр – никому не отказывал в деньгах. Понятия не имею, каким образом мистер Джордж Ли стал полной противоположностью своему отцу.

– Но в этой семье четко заметны две линии. Альфред, Джордж и Дэвид напоминают мать – по крайней мере, внешне. Этим утром я рассматривал семейные портреты в галерее.

– Симеон Ли обладал вспыльчивым нравом, – продолжал Сагден, – и имел дурную репутацию в том, что касалось женщин. Конечно, это относится к молодым годам – он уже давно был инвалидом. Но если девушка оказывалась беременной, мистер Ли всегда щедро ей платил и старался пристроить замуж. Хоть он и грешил вовсю, но скрягой не был. С женой Симеон Ли обращался скверно – пренебрегал ею и бегал за другими женщинами. Говорят, что она умерла от разбитого сердца. Удобная фраза, но думаю, бедная леди действительно была очень несчастна – всегда болела и почти не выходила из дома. К тому же мистер Ли отличался невероятной мстительностью. Если кто-нибудь дурно с ним обходился, он всегда сводил с ним счеты, как бы долго ему ни приходилось ждать.

– «Жернова Господни мелют медленно, но верно», – пробормотал Пуаро.

– Скорее жернова дьявола! В Симеоне Ли не было ничего праведного. Такой человек мог бы продать душу дьяволу и наслаждаться сделкой. Тем более что он был горд, как Люцифер.

– Горд, как Люцифер, – повторил Пуаро. – Это наводит на размышления.

– Вы не имеете в виду, что его убили, потому что он был гордым? – озадаченно спросил суперинтендант.

– Я имею в виду, – отозвался Пуаро, – что существует такая вещь, как наследственность. Симеон Ли передал эту гордость своим сыновьям...

Он оборвал фразу. Хильда Ли вышла из дома и остановилась, глядя на террасу.

– Я вас искала, мосье Пуаро.

Суперинтендант Сагден извинился и вернулся в дом.

– Я не знала, что суперинтендант с вами, – сказала Хильда, глядя ему вслед. – Он производит впечатление вежливого и приятного человека.

Ее негромкий голос звучал успокаивающе.

– Вы хотели меня видеть? – спросил Пуаро.

Она кивнула:

– Да. Я думаю, вы сумеете мне помочь.

– Буду рад это сделать, мадам.

– Вы очень умный человек, мосье Пуаро, – я поняла это вчера вечером. Вы многое способны понять. Поэтому я хочу, чтобы вы поняли моего мужа.

– Да, мадам?

– Я не стала бы говорить об этом с суперинтендантом Сагденом. Он бы меня не понял. Но вы должны понять.

Пуаро поклонился:

– Я польщен, мадам.

– В течение многих лет после того, как мы поженились, – спокойно продолжала Хильда, – мой муж страдал от тяжелой душевной травмы.

– Вот как?

– Травмы физические причиняют шок и боль, но это постепенно проходит – плоть заживает, кости срастаются. Может остаться легкая слабость или маленький шрам, но не более. Но мой муж, мосье Пуаро, перенес жестокую душевную травму в самом впечатлительном возрасте. Он обожал мать, видел, как она умирает, и считал отца морально виновным в ее смерти. От этого шока Дэвид так и не оправился. Его гнев против отца никогда не утихал. Это я убедила Дэвида приехать сюда на Рождество и помириться с отцом. Я сделала это ради него – мне хотелось, чтобы его душевная рана наконец зажила. Но теперь я понимаю, что наш приезд был ошибкой. Симеон Ли забавлялся, растравляя эту старую рану. Это было очень... рискованно.

– Вы хотите сказать, мадам, что ваш муж убил своего отца? – осведомился Пуаро.

– Я говорю вам, мосье Пуаро, что он легко мог это сделать. Но Дэвид этого не делал! Во время убийства Симеона Ли его сын играл похоронный марш. Желание убить жило в его сердце, но выходило из-под пальцев и умирало в звуках.

Несколько секунд Пуаро молчал.

– Каков же ваш вердикт, мадам, по поводу этой давней драмы? – спросил он.

– Вы имеете в виду смерть жены Симеона Ли?

– Да.

– Я достаточно знаю жизнь, – медленно произнесла Хильда, – чтобы не судить ни о чем по внешним признакам. Судя по всему, Симеон Ли действительно скверно обходился с женой. В то же время я не сомневаюсь, что в ней была та покорность и склонность к мученичеству, которые пробуждают худшие инстинкты в мужчинах определенного типа. Думаю, Симеон Ли восхищался бы мужеством и силой характера, а терпение и слезы его только раздражали.

Пуаро кивнул:

– Вчера вечером ваш муж сказал: «Моя мать никогда не жаловалась». Это правда?

– Конечно, нет! – воскликнула Хильда Ли. – Она постоянно жаловалась Дэвиду, перекладывая все бремя своих несчастий на его плечи! А он был слишком юн, чтобы это вынести!

Пуаро задумчиво посмотрел на нее. Под его взглядом она покраснела и закусила губу.

– Понимаю, – сказал он наконец.

– Что вы понимаете? – резко осведомилась Хильда.

– Понимаю, что вам пришлось быть матерью вашему мужу, в то время как вы предпочли бы быть женой.

Она молча отвернулась.

В этот момент Дэвид вышел на террасу и направился к ним.

– Прекрасный день, не так ли, Хильда? – бодро заговорил он. – Скорее весенний, чем зимний.

Дэвид подошел к ним, вскинув голову. Прядь светлых волос падала на его лоб, голубые глаза блестели. Он выглядел удивительно юным, словно излучая мальчишескую энергию и беззаботную радость. Эркюль Пуаро затаил дыхание.

– Пойдем к пруду, Хильда, – предложил Дэвид.

Улыбнувшись, она взяла его под руку и отошла вместе с ним.

Наблюдая за ними, Пуаро увидел, как Хильда обернулась и бросила на него быстрый взгляд. Ему показалось, что в нем мелькнуло беспокойство – или, возможно, это был страх?

Пуаро медленно побрел на другой конец террасы, бормоча себе под нос:

– Я всегда говорил, что вынужден играть роль отца-исповедника! А так как женщины ходят к исповеди чаще мужчин, они и пришли ко мне этим утром. Интересно, не появится ли вскоре еще одна?

Дойдя до края террасы и снова повернувшись, он получил ответ на свой вопрос. Лидия Ли направлялась к нему.

– Доброе утро, мосье Пуаро, – поздоровалась Лидия. – Трессилиан сказал, что я найду вас здесь с Гарри, но я рада, что вы один. Моему мужу рассказывали о вас. Он очень хочет с вами побеседовать.

– В самом деле? Может быть, мне сразу пойти к нему?

– Нет. Прошлой ночью Альфред почти не спал. В конце концов я дала ему снотворное. Он все еще спит, и я не хочу его беспокоить.

– Это весьма благоразумно. Вчера вечером я заметил, что он испытал страшное потрясение.

– Дело в том, мосье Пуаро, – серьезно отозвалась Лидия, – что Альфред любил отца гораздо больше, чем остальные.

– Понимаю.

– У вас или у суперинтенданта есть какая-нибудь идея насчет того, кто совершил это ужасное преступление? – спросила Лидия.

– У нас есть определенные идеи, мадам, относительно того, кто его не совершил, – осторожно ответил Пуаро.

– Это как ночной кошмар! – вздохнула Лидия. – Я все еще не верю, что это произошло на самом деле! – Она сделала небольшую паузу. – А Хорбери? Он действительно был в кино?

– Да, мадам, его показания проверили. Он говорил правду.

Лидия остановилась и оторвала тисовую веточку. Ее лицо слегка побледнело.

– Но это ужасно! Выходит, остается только... семья!

– Совершенно верно.

– Мосье Пуаро, я не могу в это поверить!

– Можете, мадам, и верите!

Казалось, Лидия собирается протестовать. Но она только печально улыбнулась:

– Какие же мы лицемеры!

Пуаро кивнул.

– Если бы вы были откровенны со мной, мадам, – заметил он, – то признали бы: вам кажется вполне естественным, что вашего свекра убил один из членов его семьи.

– Это просто фантастично, мосье Пуаро! – резко сказала Лидия.

– Конечно. Но ваш свекор сам был фантастической личностью.

– Бедный старик, – промолвила Лидия. – Теперь мне его жаль. А когда он был жив, то ужасно меня раздражал!

– Могу себе представить. – Пуаро склонился над одной из каменных раковин. – Эти композиции весьма изобретательны.

– Я рада, что они вам нравятся. Это одно из моих хобби. Как вам полярный пейзаж с пингвинами и льдом?

– Очарователен. А это что такое?

– О, это Мертвое море – вернее, будет им. Композиция не закончена, так что лучше не смотрите на нее. А вот это Пьяна на Корсике. Взгляните, как красиво розовые скалы сочетаются с синим морем. Пустынный пейзаж тоже интересный, правда?

Лидия увела его в сторону. Когда они подошли к дальнему концу террасы, она посмотрела на часы:

– Пойду взгляну, не проснулся ли Альфред.

Когда Лидия ушла, Пуаро медленно вернулся к раковине с изображением Мертвого моря. Он с интересом рассматривал композицию, потом подобрал несколько камешков и пропустил их между пальцами.

Внезапно его лицо изменилось. Пуаро поднес к глазам камешки.

– Sapristi![26] – воскликнул он. – Вот так сюрприз! Что все это значит?

Главный констебль и суперинтендант Сагден недоверчиво уставились на Пуаро. Последний аккуратно вернул горсть камешков в картонную коробочку и передал ее главному констеблю.

– Да, – сказал он. – Это алмазы.

– И где вы их нашли? В саду?

– В одной из маленьких пейзажных композиций, созданных мадам Альфред Ли.

– Миссис Альфред? – Сагден покачал головой. – Это невероятно.

– Полагаю, – осведомился Пуаро, – вам не верится, что миссис Альфред перерезала горло своему свекру?

– Мы знаем, что она этого не делала, – быстро отозвался Сагден. – Маловероятно, что она украла эти алмазы.

– Да, представить ее воровкой нелегко, – согласился Пуаро.

– Кто-то мог спрятать их там, – предположил Сагден.

– Разумеется. В этой композиции, изображающей Мертвое море, были похожие камешки по форме и внешнему виду.

– Вы полагаете, что она приготовила их заранее? – спросил Сагден.

– Я ни на минуту в это не поверю! – горячо воскликнул полковник Джонсон. – Прежде всего, зачем ей красть алмазы?

– Ну, что касается этого... – медленно начал Сагден.

– На это есть возможный ответ, – вмешался Пуаро. – Мадам Альфред взяла алмазы, чтобы представить их мотивом убийства. Следовательно, она знала, что убийство должно произойти, хотя и не принимала в нем активного участия.

Джонсон нахмурился:

– Это абсолютно неубедительно. Вы представляете ее сообщницей – а чьей сообщницей она могла быть? Только своего мужа. Но мы знаем, что он тоже не имеет отношения к убийству, вся теория разлетается вдребезги.

Сагден задумчиво погладил подбородок.

– Да, – сказал он, – это верно. Если миссис Ли действительно взяла алмазы, что весьма сомнительно, то это была обычная кража. Конечно, она могла специально приготовить этот пейзаж в качестве укрытия для камней, покуда не утихнет суматоха. Другая возможность – совпадение. Композиция с камешками, похожими на алмазы, показалась вору идеальным укрытием.

– Вполне возможно, – кивнул Пуаро. – Я всегда готов признать наличие одного совпадения.

Суперинтендант Сагден с сомнением покачал головой.

– Каково ваше мнение, суперинтендант? – спросил Пуаро.

– Миссис Ли – очень приятная леди, – осторожно ответил Сагден. – Не верится, что она может быть замешана в каком-нибудь преступлении. Но, конечно, все может быть.

– В любом случае, – сердито сказал Джонсон, – что бы там ни произошло с алмазами, к убийству она не имеет отношения. Дворецкий видел ее в гостиной во время преступления. Вы помните об этом, Пуаро?

– Разумеется, – ответил Пуаро.

Главный констебль обернулся к подчиненному:

– У вас есть свежие данные?

– Да, сэр. Во-первых, насчет Хорбери. У него могла быть причина опасаться полиции.

– Ограбление?

– Нет, сэр. Вымогательство денег под угрозой. Обычный шантаж. Не было доказательств, поэтому ему удалось отвертеться, но, думаю, за ним числится еще пара подобных историй. Человек с нечистой совестью, он мог подумать, когда Трессилиан вчера вечером упомянул о моем приходе, что мы пронюхали о его грешках, и испугался.

– Хм! Ладно, с Хорбери мы разобрались. Что еще?

Суперинтендант кашлянул.

– Э-э... миссис Джордж Ли, сэр. Мы выяснили кое-что о ее жизни до брака. Она жила с коммандером Джонсоном и считалась его дочерью, но в действительности таковой не являлась. Думаю, старый мистер Ли ее раскусил – в женщинах он хорошо разбирался – и для забавы выстрелил вслепую, но угодил прямиком в больное место!

– Это дает ей еще один мотив – помимо денег, – задумчиво промолвил полковник Джонсон. – Она могла решить, что он располагает конкретными фактами и собирается выдать ее мужу. Тем более что телефонный разговор – выдумка. Никуда она не звонила.

– Почему бы не пригласить ее вместе с мужем и не разобраться в этой истории с телефоном? – предложил Сагден. – Посмотрим, что из этого выйдет.

– Хорошая идея, – одобрил Джонсон.

Он позвонил. Вошел Трессилиан.

– Попросите мистера и миссис Джордж Ли прийти сюда.

– Хорошо, сэр.

Когда старик собрался уходить, Пуаро спросил:

– Листки на настенном календаре не отрывали после убийства?

Трессилиан обернулся:

– Каком календаре, сэр?

– Который висит вон на той стене.

Трое мужчин вновь сидели в маленькой гостиной Альфреда Ли. На одной из стен висел отрывной календарь с датами, напечатанными крупным шрифтом.

Трессилиан посмотрел на календарь и заковылял к стене, остановившись в паре футов от нее.

– Простите, сэр, но листки отрывали, – сказал он. – Сегодня двадцать шестое.

– Кто именно отрывает листки?

– Мистер Ли, сэр, каждое утро. Он очень аккуратный джентльмен.

– Понятно. Благодарю вас.

Трессилиан вышел.

– Что-то не так с этим календарем, мистер Пуаро? – озадаченно спросил Сагден. – Неужели я что-то упустил?

Пуаро пожал плечами:

– Календарь не имеет значения. Я просто провел маленький эксперимент.

– Завтра дознание, – сказал полковник Джонсон. – Разумеется, вердикт будет отложен.

– Да, сэр, – кивнул Сагден. – Я виделся с коронером и обо всем договорился.

Джордж Ли вошел в комнату вместе с женой.

– Доброе утро, – поздоровался полковник Джонсон. – Садитесь, пожалуйста. Я хочу задать вам обоим несколько вопросов. Кое-что мне не вполне ясно.

– Буду рад оказать вам любую помощь, – несколько напыщенно произнес Джордж.

– Конечно! – подтвердила Магдалина.

Главный констебль кивнул Сагдену.

– Речь идет о телефонных разговорах в тот вечер, когда произошло убийство, – заговорил суперинтендант. – Кажется, вы говорили, что звонили в Вестерингем, мистер Ли?

– Да, – холодно ответил Джордж. – Моему представителю в избирательном округе. Могу связать вас с ним и...

Сагден поднял руку, остановив этот монолог.

– Мы в этом не сомневаемся, мистер Ли. Разговор начался в 8:59.

– Ну, я... э-э... не могу назвать точное время.

– Зато мы можем, – сказал Сагден. – Мы тщательно проверяем такие вещи. Разговор начался в 8:59 и закончился в 9:04. Ваш отец, мистер Ли, был убит около 9:15. Я вынужден снова попросить вас отчитаться в ваших передвижениях.

– Я же говорил вам, что разговаривал по телефону!

– Только не во время убийства, мистер Ли.

– Чепуха – должно быть, вы ошиблись! Возможно, я только что закончил разговор и думал, стоит ли делать еще один звонок – подсчитывал... э-э... во сколько это обойдется, – когда услышал шум наверху.

– Едва ли вы целых десять минут размышляли, звонить вам или нет.

Джордж побагровел.

– Что, черт возьми, вы имеете в виду? – осведомился он, брызгая слюной. – Вы сомневаетесь в моих словах? Это вопиющая наглость! Не доверять человеку, занимающему такое положение! Почему я должен отчитываться за каждую минуту?

– Таковы правила, – ответил суперинтендант Сагден невозмутимым тоном, восхитившим Пуаро.

Джордж сердито повернулся к главному констеблю:

– Полковник Джонсон, вы поддерживаете эту... эту беспрецедентную позицию?

– Во время расследования убийства, мистер Ли, – ответил полковник, – такие вопросы необходимо задавать и на них следует отвечать.

– Но я ответил! Я закончил говорить по телефону и... э-э... обдумывал следующий звонок.

– Вы были в этой комнате, когда начался шум наверху?

– Да!

Джонсон повернулся к Магдалине:

– Кажется, миссис Ли, вы заявили, что разговаривали по телефону, когда поднялась тревога, и были одна в этой комнате?

Магдалина затаила дыхание, покосилась сначала на Джорджа, потом на Сагдена и наконец устремила умоляющий взгляд на полковника Джонсона.

– Право, не знаю... Я не помню, что говорила... Я была так расстроена...

– Ваши показания записаны, – напомнил ей Сагден.

Магдалина использовала свой арсенал – большие умоляющие глаза, дрожащие губы – на суперинтенданте, но в ответ получила лишь холодное равнодушие респектабельного мужчины, не одобряющего женщин ее типа.

– Конечно, я говорила по телефону... – неуверенно сказала она. – Просто я не совсем помню когда...

– Что все это значит? – недоуменно спросил Джордж. – Откуда ты звонила? Во всяком случае, не отсюда.

– Мне кажется, миссис Ли, – снова заговорил суперинтендант, – что вы вообще никуда не звонили. Если так, то где вы были и что делали?

Магдалина разразилась слезами.

– Не позволяй им нападать на меня, Джордж! – всхлипывала она. – Ты ведь знаешь, что, если меня запугивают и забрасывают вопросами, я ничего не могу вспомнить! Я не знаю, что говорила вчера вечером, – это было так ужасно, я так расстроилась, а они на меня набросились...

Магдалина вскочила и выбежала из комнаты, продолжая всхлипывать.

Джордж Ли тоже поднялся.

– Я не позволю, чтобы мою жену преследовали и запугивали до смерти! – заявил он. – Это просто постыдно! Она так чувствительна. Я поставлю вопрос в парламенте о методах полиции!

Он вышел, хлопнув дверью.

Сагден рассмеялся, вскинув голову.

– Здорово мы их достали! Посмотрим, как они выкрутятся.

Джонсон нахмурился:

– Все это очень подозрительно. Придется снова взять у нее показания.

– Не беспокойтесь, – усмехнулся Сагден. – Она вернется через пару минут, когда придумает, что ей говорить. Верно, мистер Пуаро?

Погруженный в свои мысли, Пуаро вздрогнул:

– Pardon?

– Я сказал, что она вернется.

– Вполне возможно...

Сагден уставился на него:

– В чем дело, мистер Пуаро? Увидели призрак?

– Знаете, я не уверен, что это не так, – медленно ответил Пуаро.

– Что у вас есть еще, Сагден? – нетерпеливо осведомился полковник Джонсон.

– Я пытался уточнить порядок, в котором все появились на месте преступления, – отозвался суперинтендант. – Абсолютно ясно, что там произошло. Когда крик жертвы поднял тревогу, убийца выскользнул из комнаты, запер дверь с помощью щипчиков или еще чего-нибудь и через несколько секунд присоединился к спешившим в спальню мистера Ли. К сожалению, трудно уточнить, кто кого видел, потому что в такие моменты людская память начинает хромать. Трессилиан говорит, что видел, как Гарри и Альфред Ли вышли из столовой, пересекли холл и побежали наверх. Это вроде бы освобождает обоих от подозрений, но мы и так их не подозревали. Насколько я понимаю, мисс Эстравадос добралась туда последней – одной из последних. Судя по всему, первыми были Фарр, миссис Джордж и миссис Дэвид. Каждый из них утверждает, что видел двух других впереди. Вся сложность в том, что невозможно отличить намеренную ложь от естественной путаницы в воспоминаниях. Все бежали туда, но не так легко разобраться, в каком порядке.

– По-вашему, это важно? – осведомился Пуаро.

– Это временной фактор, – ответил Сагден. – Не забывайте, что все произошло за очень короткое время.

– Согласен с вами, что временной фактор очень важен в этом деле, – кивнул Пуаро.

– Все также осложняет наличие двух лестниц, – продолжал Сагден. – Основная, в холле, находится приблизительно на одинаковом расстоянии от дверей столовой и гостиной. Вторая расположена в другом конце дома – по ней поднялся Стивен Фарр. Мисс Эстравадос также пришла оттуда по верхней площадке – в том конце здания находится ее комната. Остальные говорят, что поднимались по главной лестнице.

– Конечно, это создает путаницу, – подтвердил Пуаро.

Дверь открылась, и быстро вошла Магдалина. Она тяжело дышала, на ее щеках пламенели алые пятна.

– Мой муж думает, что я уже легла, – сказала Магдалина, подойдя к столу и с тревогой глядя на главного констебля. – Полковник Джонсон, если я расскажу вам правду, вы сможете избежать огласки?

– Вы имеете в виду, миссис Ли, что-то не связанное с преступлением? – осведомился полковник.

– Абсолютно не связанное. Это касается только моей... моей личной жизни.

– Вам лучше все сообщить, миссис Ли, и предоставить нам судить об этом.

– Хорошо, – вздохнула Магдалина. – Я знаю, что могу вам доверять. Вы кажетесь таким добрым... Понимаете, в тот вечер я хотела позвонить одному человеку... моему другу, но не желала, чтобы Джордж знал об этом. Я понимаю, что это дурно с моей стороны, но тут уж ничего не поделаешь. После обеда, думая, что Джордж в столовой, я пошла сюда, но услышала, что он с кем-то разговаривает по телефону, и решила подождать.

– Где вы ждали, мадам? – спросил Пуаро.

– За лестницей есть маленькое помещение для пальто и других вещей. Я проскользнула туда, так как там темно и я могла увидеть оттуда, когда выйдет Джордж. Но он никак не выходил, а потом начался шум, мистер Ли закричал, и я побежала наверх.

– Значит, ваш муж не выходил из этой комнаты до убийства?

– Нет.

– А вы сами с девяти до девяти пятнадцати ждали за лестницей? – спросил главный констебль.

– Да, но я не могла об этом рассказать! Понимаете, вы бы захотели узнать, что я там делала, и для меня бы это было очень неловко.

– Безусловно, – сухо произнес Джонсон.

Она одарила его ласковой улыбкой:

– Такое облегчение сообщить вам всю правду! Вы ведь не расскажете об этом моему мужу, не так ли? Уверена, что не расскажете! Я могу доверять всем вам.

Одарив троих мужчин последним умоляющим взглядом, Магдалина быстро выскользнула из комнаты.

Полковник Джонсон глубоко вздохнул.

– Конечно, все могло быть именно так, – сказал он. – История достаточно правдоподобная. С другой стороны...

– С другой стороны, все могло быть совсем по-другому, – закончил Сагден. – В том-то все и дело.

Лидия Ли стояла у дальнего окна гостиной. Тяжелая портьера наполовину скрывала ее фигуру. Услышав звук открываемой двери, она повернулась и вздрогнула при виде Эркюля Пуаро.

– Вы напугали меня, мосье Пуаро.

– Прошу прощения, мадам. Я хожу бесшумно.

– Я подумала, что это Хорбери.

Пуаро кивнул:

– Это правда – у него тоже бесшумная походка, как у кота или вора.

Он умолк, наблюдая за ней.

Ее лицо ничего не выражало, но при упоминании Хорбери на нем мелькнула гримаса отвращения:

– Мне никогда не нравился этот человек. С радостью от него избавлюсь.

– Думаю, вы поступите благоразумно, мадам.

Лидия бросила на него быстрый взгляд:

– Что вы имеете в виду? Вам что-то о нем известно?

– Он из тех, кто коллекционирует тайны, – ответил Пуаро, – и использует их в своих интересах.

– Вы думаете, он что-то знает об... убийстве? – резко спросила она.

Пуаро пожал плечами:

– У него тихие ноги и длинные уши. Он мог кое-что услышать и промолчать об этом.

– Вы имеете в виду, что он может попытаться шантажировать кого-то из нас?

– Вполне возможно. Но я пришел поговорить не об этом.

– А о чем?

– Я недавно беседовал с мистером Альфредом Ли, – медленно отозвался Пуаро, – и он сделал мне предложение, которое я хотел бы обсудить с вами, прежде чем принять его или отказаться. Но меня так очаровал рисунок вашего джемпера на фоне алой портьеры, что я остановился, чтобы полюбоваться.

– Право, мосье Пуаро, стоит ли тратить время на комплименты? – недовольно сказала Лидия.

– Прошу прощения, мадам. Так мало английских леди понимают в la toilette[27]. У платья, которое было на вас в тот вечер, когда я впервые вас увидел, был простой, но оригинальный рисунок – оно отличалось изяществом и индивидуальностью.

– И поэтому вы хотели меня видеть?

Пуаро сразу стал серьезным.

– Нет, мадам. Ваш муж просил меня остаться здесь и сделать все возможное, чтобы добраться до истины.

– Ну? – нетерпеливо осведомилась Лидия.

– Я бы не хотел принимать предложение, если его не одобряет хозяйка дома.

– Естественно, я поддерживаю просьбу моего мужа, – холодно сказала она.

– Да, мадам, но мне этого мало. Вы действительно хотите, чтобы я остался здесь?

– Почему бы и нет?

– Давайте будем более откровенны. Вы хотите, чтобы правда выяснилась?

– Естественно.

Пуаро вздохнул:

– И долго вы будете отделываться обычными фразами?

– Я самая обычная женщина, – ответила Лидия. Поколебавшись, она добавила: – Пожалуй, лучше в самом деле говорить откровенно. Конечно, я вас понимаю. Положение не из приятных. Моего свекра зверски убили, и, если не удастся предъявить обвинение в убийстве с целью ограбления самому вероятному подозреваемому, Хорбери, – а похоже, это действительно не удастся, – значит, это сделал кто-то из членов его семьи. Отдать этого человека под суд означает навлечь стыд и позор на всех нас... Честно говоря, я не хочу, чтобы это случилось.

– Вы предпочитаете, чтобы убийца остался безнаказанным? – спросил Пуаро.

– Очевидно, многие убийцы остаются неразоблаченными.

– Безусловно.

– Тогда какое имеет значение, если их станет одним больше?

– А как же другие члены семьи? – осведомился Пуаро. – Невиновные?

Лидия уставилась на него:

– При чем тут они?

– Вы понимаете, что, если правда никогда не выяснится, тень подозрения будет по-прежнему падать на всех?

– Об этом я не подумала, – медленно произнесла Лидия.

– Если никто никогда не узнает, кто убийца... А может быть, вы уже это знаете, мадам?

– Вы не имеете права так говорить! – вскрикнула Лидия. – Это неправда! О, если бы только это мог быть посторонний, а не член семьи...

– Возможно и то и другое одновременно, – заметил Пуаро.

– Что вы имеете в виду? – удивленно спросила она.

– Это может быть член семьи – и в то же время посторонний... Не понимаете? Eh bien[28], это всего лишь идея, пришедшая на ум Эркюлю Пуаро. – Он посмотрел на нее. – Итак, мадам, что же мне ответить мистеру Ли?

Лидия подняла руку, но тут же беспомощно опустила ее.

– Конечно, вы должны согласиться, – сказала она.

Пилар стояла в центре музыкальной комнаты, ее глаза бегали из стороны в сторону, как у загнанного животного.

– Я хочу уехать отсюда! – заявила она.

– Вы не единственная, кто этого хочет, – отозвался Стивен Фарр. – Но нас отсюда не выпустят, дорогая моя.

– Вы имеете в виду... полицию?

– Вот именно.

– Не очень приятно иметь дело с полицией, – серьезно сказала Пилар. – Такое не должно случаться с респектабельными людьми.

– Под респектабельными людьми вы подразумеваете себя? – с улыбкой осведомился Стивен.

– Нет, – ответила Пилар, – Альфреда, Лидию, Дэвида, Джорджа, Хильду... ну и Магдалину тоже.

Стивен зажег сигарету и некоторое время молча курил.

– Почему вы делаете исключение? – спросил он наконец.

– Какое исключение?

– Почему вы не упомянули братца Гарри?

Пилар засмеялась, сверкнув ровными белыми зубами.

– О, Гарри – другое дело! Думаю, ему и раньше приходилось общаться с полицией.

– Возможно, вы правы. Он чересчур колоритен, чтобы вписаться в семейный портрет. – Сделав паузу, он спросил: – Вам нравятся ваши английские родственники, Пилар?

– Они все очень добрые, – с сомнением отозвалась девушка, – но слишком мрачные и почти совсем не улыбаются.

– Девочка моя, в доме только что произошло убийство!

– Да... – неуверенно согласилась Пилар.

– Убийство, – наставительно произнес Стивен, – не такое повседневное событие, как ваше легкомыслие, кажется, изволит предполагать. Не знаю, как в Испании, а в Англии к убийствам относятся очень серьезно.

– Вы смеетесь надо мной, – обиделась Пилар.

– Ошибаетесь. Я отнюдь не в смешливом настроении.

Пилар внимательно посмотрела на него:

– Потому что вам тоже хочется отсюда уехать?

– Да.

– И высокий красивый полицейский вам этого не позволяет?

– Я его не спрашивал. Но если спрошу, то не сомневаюсь, что он ответит «нет». Я должен быть осторожен, Пилар, и следить за каждым своим шагом.

– Это очень утомительно, – кивнула Пилар.

– Более чем утомительно, дорогая моя. К тому же этот чудаковатый иностранец рыщет вокруг. Не думаю, что от него есть какой-то толк, но мне он действует на нервы.

Пилар нахмурилась.

– Мой дедушка был очень богатым, верно? – спросила она.

– По-видимому, да.

– А кому достанутся его деньги? Альфреду и остальным?

– В зависимости от его завещания.

– Полагаю, – задумчиво промолвила Пилар, – дедушка мог бы оставить мне какие-то деньги, но боюсь, что он этого не сделал.

– С вами все будет в порядке, – утешил ее Стивен. – В конце концов, вы член семьи. Они должны позаботиться о вас.

– Я член семьи, – со вздохом повторила Пилар. – Звучит забавно, но почему-то это меня совсем не забавляет.

– Вполне понятно.

Пилар вздохнула опять.

– Может быть, поставим пластинку и потанцуем? – предложила она.

– Не знаю, хорошо ли это будет выглядеть, – засомневался Стивен. – Ведь в доме траур, вы, бессердечная испанская плутовка!

Пилар широко открыла глаза:

– Но я не чувствую никакого горя. Ведь я почти не знала дедушку, и, хотя мне нравилось с ним разговаривать, я вовсе не испытываю желания плакать, потому что он умер. Было бы глупо притворяться.

– Вы неподражаемы! – рассмеялся Стивен.

– Мы можем положить в патефон чулки и перчатки, – настаивала Пилар. – Тогда он будет звучать тише, и никто ничего не услышит.

– Ладно, пошли, искусительница.

С радостным смехом Пилар выбежала из комнаты и направилась в сторону танцевального зала в дальнем конце дома.

Добравшись до бокового коридора, ведущего к двери в сад, она застыла как вкопанная. Стивен, догнав ее, также остановился.

Эркюль Пуаро снял со стены портрет и изучал его при свете, проникающем с террасы. Подняв взгляд, он увидел их.

– Ага! – воскликнул Пуаро. – Вы появились в подходящий момент.

– Что вы делаете? – спросила Пилар, подойдя к нему.

– Изучаю нечто очень важное, – серьезно ответил Пуаро, – лицо Симеона Ли в молодости.

– Так это мой дедушка?

– Да, мадемуазель.

Пилар уставилась на портрет.

– Как же он изменился... – медленно произнесла она. – Дедушка был таким старым и сморщенным. А здесь он выглядит так, как мог бы выглядеть Гарри лет десять назад.

Пуаро кивнул:

– Да, мадемуазель, Гарри Ли очень похож на своего отца. – Он подвел ее к другому портрету. – А это ваша бабушка – кроткое продолговатое лицо, очень светлые волосы, мягкие голубые глаза...

– Как у Дэвида, – сказала Пилар.

– Альфред тоже на нее похож, – добавил Стивен.

– Наследственность – интересная вещь, – продолжал Пуаро. – Мистер Ли и его жена принадлежали к диаметрально противоположным типам. Большей частью их дети похожи на мать. Взгляните сюда, мадемуазель.

Он указал на портрет девушки лет девятнадцати с волосами как золотые нити и большими, смеющимися голубыми глазами. Цвета были материнскими, но в лице ощущалась энергия, несвойственная мягким чертам жены Симеона Ли.

– О! – воскликнула Пилар.

Ее лицо покрылось румянцем. Сняв с шеи медальон на длинной золотой цепочке, она нажала пружину и открыла его. Пуаро увидел то же смеющееся лицо.

– Моя мать, – сказала Пилар.

Пуаро кивнул. С другой стороны медальона находился портрет мужчины. Он был молод и красив, с черными волосами и темно-голубыми глазами.

– Ваш отец? – спросил Пуаро.

– Да, – ответила Пилар. – Очень красивый, правда?

– Да, действительно. У испанцев редко бывают голубые глаза, не так ли, сеньорита?

– Иногда встречаются на севере. Кроме того, у отца была мать-ирландка.

– Значит, в вас течет испанская, ирландская, английская и немножко цыганская кровь, – задумчиво произнес Пуаро. – Знаете, что я думаю, мадемуазель? С такой наследственностью вы можете стать опасным врагом.

– Помните, что вы говорили в поезде, Пилар? – смеясь, сказал Стивен. – Что, если бы у вас были враги, вы бы перерезали им горло... О! – Он быстро умолк, осознав значение своих слов.

Эркюль Пуаро быстро сменил тему:

– Ах да, сеньорита, я хотел попросить ваш паспорт. Он нужен моему другу суперинтенданту. В этой стране существуют правила – глупые и утомительные, но обязательные для иностранцев. А по закону вы, разумеется, иностранка.

Пилар подняла брови:

– Мой паспорт? Сейчас принесу – он у меня в комнате.

– Сожалею, что пришлось вас побеспокоить, – виновато сказал Пуаро, идя рядом с ней.

Они дошли до конца длинной галереи, где начиналась лестница. Пилар побежала наверх, Пуаро и Стивен последовали за ней. Спальня Пилар находилась прямо на площадке.

– Я принесу паспорт, – сказала Пилар у двери и вошла в комнату. Пуаро и Стивен Фарр остались ждать снаружи.

– Конечно, я сморозил глупость, – с сожалением произнес Стивен. – Хотя вряд ли она это заметила, как по-вашему?

Пуаро не ответил. Он слегка склонил голову набок, словно прислушиваясь.

– Англичане очень любят свежий воздух, – заметил он. – Должно быть, мисс Эстравадос унаследовала эту черту.

– Почему? – удивленно спросил Стивен.

– Потому что сегодня очень холодно – жуткий мороз, в отличие от вчерашнего дня, теплого и солнечного. Тем не менее мисс Эстравадос только что приподняла окно. Поразительная привязанность к свежему воздуху.

Внезапно из комнаты донеслось восклицание на испанском языке, и появилась растерянно улыбающаяся Пилар.

– Какая же я неуклюжая! – воскликнула она. – Мой чемоданчик лежал на подоконнике, и когда я рылась в нем, то случайно уронила паспорт в окно. Он лежит внизу на клумбе. Сейчас я его принесу.

– Я могу его принести, – предложил Стивен, но Пилар промчалась мимо него и крикнула через плечо:

– Нет, это моя вина. Идите в гостиную с мосье Пуаро, а я принесу туда паспорт.

Стивен Фарр собирался последовать за ней, но Пуаро удержал его.

– Пройдемте туда, – предложил он.

Они шли по коридору второго этажа к другому концу дома, пока не добрались до главной лестницы.

– Не будем спускаться сразу, – сказал Пуаро. – Если вы пройдете со мной в комнату, где произошло преступление, я спрошу вас кое о чем.

Они двинулись по коридору, ведущему к комнате Симеона Ли. На левой стороне находился альков с двумя статуями нимф, цепляющихся за свои облачения в судорогах викторианской стыдливости.

Стивен Фарр бросил на них взгляд.

– При дневном свете они выглядят жутко, – сказал он. – Когда я проходил мимо них позавчера вечером, мне показалось, что их три, но, слава богу, их только две.

– В наши дни они не вызывают восхищения, – согласился Пуаро. – Но в свое время они стоили немало денег. Думаю, на них лучше смотреть по вечерам.

– Да, когда видишь только смутные белые фигуры.

– Ночью все кошки серы! – пробормотал Пуаро.

В комнате они обнаружили суперинтенданта Сагдена. Он стоял на коленях возле сейфа и обследовал его с помощью лупы. Когда они вошли, Сагден обернулся.

– Сейф открыл ключом некто, знавший комбинацию, – сказал он. – Никаких признаков чего-то еще.

Пуаро подошел к нему, отвел в сторону и что-то прошептал. Суперинтендант кивнул и вышел из комнаты.

Пуаро повернулся к Стивену Фарру, который стоял, уставившись на кресло Симеона Ли. Его брови сдвинулись, на лбу обозначились вены. Несколько секунд Пуаро молча смотрел на него, потом спросил:

– Вас одолевают воспоминания?

– Два дня назад он сидел здесь живой, – медленно ответил Стивен, – а теперь... – Тряхнув головой, он осведомился: – Вы привели меня сюда, чтобы спросить о чем-то, мосье Пуаро?

– Ах да! Кажется, вы первый оказались здесь в тот вечер?

– Разве? Не помню. Нет, по-моему, одна из леди меня опередила.

– Какая именно?

– Чья-то жена – Джорджа или Дэвида. Они обе прибежали почти одновременно.

– А вы не слышали вот такого звука? – Запрокинув голову, Пуаро внезапно испустил пронзительный вопль.

Это было настолько неожиданно, что Стивен отшатнулся и чуть не упал.

– Вы что, хотите перепугать весь дом? – сердито спросил он. – Нет, в тот вечер я не слышал ничего подобного. Теперь все подумают, что произошло еще одно убийство!

Пуаро выглядел пристыженным.

– Действительно, это было глупо... – пробормотал он. – Нужно поскорее все объяснить.

Он быстро вышел. Лидия и Альфред стояли у подножия лестницы, глядя вверх, Джордж присоединился к ним, выйдя из библиотеки, а Пилар прибежала с паспортом в руке.

– Ничего страшного! – крикнул им Пуаро. – Не пугайтесь. Я провел маленький эксперимент – вот и все.

Альфред выглядел недовольным, а Джордж – возмущенным. Пуаро предоставил Стивену давать объяснения, а сам быстро направился по коридору в другой конец дома.

Суперинтендант Сагден вышел ему навстречу из комнаты Пилар.

– Eh bien? – спросил Пуаро.

Сагден покачал головой:

– Ни звука.

Встретившись взглядом с Пуаро, он кивнул.

– Значит, вы согласны, мосье Пуаро? – спросил Альфред Ли.

Его рука, поднесенная к подбородку, слегка дрожала. Мягкие карие глаза светились не свойственным им лихорадочным блеском. Он говорил, слегка заикаясь. Стоящая рядом Лидия с беспокойством смотрела на него.

– Вы не знаете... не можете п-представить, что это з-значит для меня, – продолжал Альфред. – Убийца моего отца должен быть н-найден.

– Так как вы уверяете, что все тщательно обдумали, – ответил Пуаро, – то я согласен. Но вы понимаете, мистер Ли, что пути назад быть не может. Я не собака, которую пускают по следу, а потом отзывают, потому что она подняла не ту дичь.

– Конечно... Ваша спальня уже приготовлена. Оставайтесь на любое время, которое вам понадобится...

– Надолго я не задержусь, – мрачно произнес Пуаро.

– Что-что?

– Я сказал, что не задержусь надолго. В этом преступлении такой ограниченный круг подозреваемых, что поиски истины не займут много времени. Думаю, что конец уже близок.

Альфред уставился на него.

– Невозможно! – воскликнул он.

– Вовсе нет. Все факты более-менее четко указывают в одном направлении. Нужно устранить лишь одну незначительную проблему, и тогда правда прояснится сама собой.

– Вы имеете в виду, что знаете...

– О да, – улыбнулся Пуаро. – Я знаю.

– И мой отец... – Альфред отвернулся.

– Однако, мосье Ли, – быстро добавил Пуаро, – я должен выдвинуть два требования.

– Все, что угодно... – сдавленным голосом произнес Альфред.

– Во-первых, я прошу повесить портрет мистера Ли в молодости в спальне, которую вы любезно мне отвели.

Альфред и Лидия удивленно на него посмотрели.

– Портрет отца? – переспросил Альфред. – Но зачем?

Пуаро взмахнул рукой:

– Он будет... как бы это сказать... вдохновлять меня.

– Вы намерены, мосье Пуаро, раскрыть преступление с помощью ясновидения? – язвительно осведомилась Лидия.

– Скажем, мадам, что я намерен использовать не только телесное, но и мысленное зрение.

Лидия пожала плечами.

– Во-вторых, мосье Ли, – продолжал Пуаро, – я хотел бы знать подлинные обстоятельства смерти мужа вашей сестры, Хуана Эстравадоса.

– Неужели это необходимо? – спросила Лидия.

– Мне нужны все факты, мадам.

– Хуан Эстравадос в результате ссоры из-за женщины убил в кафе человека, – сказал Альфред.

– Каким образом он убил его?

Альфред бросил умоляющий взгляд на Лидию.

– Он ударил его ножом, – спокойно ответила она. – Так как имела место провокация, Хуана Эстравадоса приговорили не к смерти, а к длительному сроку заключения, и он умер в тюрьме.

– Его дочь знает об этом?

– Не думаю.

– Нет, Дженнифер никогда ей не рассказывала, – добавил Альфред.

– Благодарю вас.

– Вы ведь не думаете, что Пилар... – Лидия не окончила фразу. – Это просто нелепо!

– А теперь, мосье Ли, не сообщите ли вы мне кое-какие факты, касающиеся вашего брата, мосье Гарри Ли?

– Что именно вы хотите знать?

– Насколько я понимаю, он был чем-то вроде позора семьи. Почему?

– Это было так давно... – заговорила Лидия, но Альфред перебил ее:

– Да будет вам известно, мосье Пуаро, что Гарри украл крупную сумму денег, подделав подпись моего отца на чеке. Естественно, отец не стал обращаться в суд. Гарри никогда не отличался честностью. Он попадал в неприятности во всех уголках земного шара и вечно требовал деньги телеграфом, чтобы выкарабкаться из них. И в тюрьме ему не раз пришлось побывать.

– Ты ведь не можешь быть в этом уверен, Альфред, – возразила Лидия.

Руки Альфреда снова задрожали.

– Гарри всегда был абсолютно никчемным человеком! – сердито сказал он.

– Вижу, – заметил Пуаро, – вы не испытывали друг к другу особой привязанности?

– Он обманывал моего отца самым постыдным образом! – воскликнул Альфред.

Лидия нетерпеливо вздохнула. Пуаро услышал это и бросил на нее быстрый взгляд.

– Если бы только можно было найти эти алмазы, – сказала она. – Я уверена, что разгадка заключается в них.

– Их уже нашли, мадам, – сообщил Пуаро.

– Что?!

– Да, в вашей миниатюрной композиции, изображающей Мертвое море.

– В моем «Мертвом море»? – воскликнула Лидия. – Как... как удивительно!

– Не правда ли, мадам? – мягко осведомился Пуаро.

– Все оказалось легче, чем я ожидал, – со вздохом сказал Альфред Ли.

Они только что вернулись с дознания.

Мистер Чарлтон, старомодный образец семейного адвоката с осторожным взглядом голубых глаз, тоже присутствовал там и вернулся вместе с ними.

– Я же говорил вам, – заметил он, – что процедура будет чисто формальной и вердикт отложат, чтобы дать возможность полиции собрать дополнительные доказательства.

– Ситуация в высшей степени неприятная! – недовольно произнес Джордж Ли. – Лично я убежден, что преступление совершено маньяком, каким-то образом проникшим в дом. Этот Сагден упрям как мул! Полковнику Джонсону следовало бы обратиться за помощью в Скотленд-Ярд. От местной полиции нет никакого толку. Взять хотя бы этого Хорбери. Я слышал, что у него весьма сомнительное прошлое, но полиция ничего не предпринимает по этому поводу.

– Зато у него как будто вполне удовлетворительное алиби, – отозвался мистер Чарлтон. – У полиции оно не вызывает сомнений.

– Еще бы! – фыркнул Джордж. – Но на их месте я бы отнесся к этому алиби с величайшей осторожностью. Преступник всегда обеспечивает себя алиби, а долг полиции – его опровергнуть, если, конечно, они знают свое дело.

– Ну-ну, – успокаивающе произнес мистер Чарлтон. – Не думаю, что нам следует учить полицию их работе. В целом они достаточно компетентны.

Джордж угрюмо покачал головой:

– Все равно следовало бы обратиться в Скотленд-Ярд. Я недоволен суперинтендантом Сагденом – возможно, он усерден, но отнюдь не блещет умом.

– Я с вами не согласен, – возразил мистер Чарлтон. – Он не подавляет своим авторитетом, но знает свое дело.

– Я уверена, что полиция делает все возможное, – сказала Лидия. – Хотите стакан шерри, мистер Чарлтон?

Адвокат поблагодарил, но вежливо отказался. Затем он откашлялся и в присутствии собравшихся членов семьи приступил к чтению завещания.

Мистер Чарлтон читал его с явным удовольствием, объясняя туманную фразеологию и смакуя юридические подробности.

Дойдя до конца, он снял очки, протер их и окинул присутствующих вопросительным взглядом.

– За всей этой юридической белибердой не уследишь, – сказал Гарри Ли. – Изложите нам суть.

– Да ведь это в высшей степени простое завещание, – заметил мистер Чарлтон.

– Господи, как же тогда выглядит сложное? – осведомился Гарри.

Мистер Чарлтон посмотрел на него с холодным неодобрением.

– Основные условия весьма просты, – сказал он. – Половина состояния мистера Ли переходит к старшему сыну, мистеру Альфреду Ли; остальное должно быть разделено поровну между другими его детьми.

– Альфреду, как всегда, везет, – неприятно усмехнулся Гарри. – Отхватил половину отцовских денежек!

Альфред покраснел, а Лидия резко произнесла:

– Альфред был преданным и почтительным сыном. Он годами руководил бизнесом и нес всю ответственность.

– Ну конечно, – кивнул Гарри. – Альфред всегда был пай-мальчиком.

– Думаю, Гарри, ты должен радоваться, что отец тебе хоть что-то оставил, – заметил Альфред.

Гарри расхохотался, вскинув голову:

– Тебе бы больше понравилось, если бы он вообще вычеркнул меня из завещания, верно? Ты всегда терпеть меня не мог!

Мистер Чарлтон кашлянул. Он привык к неприятным сценам, обычно следовавшим за чтением завещания, и сейчас старался ускользнуть, пока семейная ссора не разгорелась вовсю.

– Думаю... э-э... – пробормотал он, – в моем присутствии больше нет необходимости...

– А как насчет Пилар? – резко осведомился Гарри.

Мистер Чарлтон кашлянул снова – на сей раз виновато.

– Э-э... мисс Эстравадос не упомянута в завещании.

– Разве она не получает долю матери? – спросил Гарри.

– Если бы сеньора Эстравадос была жива, – объяснил мистер Чарлтон, – то она бы, разумеется, получила равную долю с остальными, но, так как она скончалась, ее доля возвращается в общую сумму, которая будет разделена между вами.

– Значит, я не получаю ничего? – медленно спросила Пилар своим мелодичным южным голосом.

– Дорогая, семья, конечно, об этом позаботится, – быстро сказала Лидия.

– Вы сможете остаться жить здесь – не так ли, Альфред? – заговорил Джордж Ли. – Вы... э-э... наша племянница, и наш долг заботиться о вас.

– Мы будем очень рады, если Пилар поселится у нас, – сказала Хильда.

– Она должна получить долю Дженнифер, – упорствовал Гарри.

– Право, я... э-э... должен идти, – пробормотал мистер Чарлтон. – До свидания, миссис Ли. Если я вам понадоблюсь, можете... э-э... в любое время обратиться за консультацией...

Он быстро удалился. Опыт подсказывал ему, что налицо все составляющие семейного скандала.

– Я согласна с Гарри, – сказала Лидия, когда дверь за адвокатом закрылась. – Думаю, Пилар должна получить определенную долю. Это завещание было составлено за много лет до смерти Дженнифер.

– Чепуха! – возразил Джордж. – Закон есть закон, Лидия. Мы должны его придерживаться.

– Конечно, нам всем очень жаль Пилар, но Джордж прав, – присоединилась к мужу Магдалина. – Как он говорит, закон есть закон.

Лидия встала и взяла Пилар за руку.

– Должно быть, это очень неприятно для тебя, дорогая, – сказала она. – Может быть, ты покинешь нас, пока мы все обсудим? – Лидия подвела девушку к двери. – Не беспокойся. Предоставь это мне.

Пилар медленно вышла из комнаты. Лидия закрыла за ней дверь и повернулась.

Последовала минутная пауза, во время которой все переводили дыхание, и в следующий момент битва разразилась в полную силу.

– Ты всегда был паршивым скрягой, Джордж, – заявил Гарри.

– Во всяком случае, – огрызнулся Джордж, – я не был никчемным нахлебником!

– Ты был таким же нахлебником, как и я! Жирел за счет отца все эти годы!

– Ты, кажется, забыл, что я занимаю ответственное положение, которое...

– Черта с два! – прервал его Гарри. – Ты просто напыщенный пустозвон!

– Как ты смеешь! – взвизгнула Магдалина.

– Не могли бы мы обсудить это без шума? – послышался спокойный голос Хильды.

Лидия с признательностью посмотрела на нее.

– Нужно ли вообще затевать всю эту безобразную суету из-за денег? – с внезапной горячностью осведомился Дэвид.

– Скажите, какое благородство! – накинулась на него Магдалина. – Ты ведь не собираешься отказываться от своего наследства, верно? Тебе нужны деньги так же, как и всем нам! Так что нечего притворяться, будто ты не от мира сего!

– По-твоему, я должен отказаться от наследства? – сдавленным голосом произнес Дэвид. – Интересно...

– Конечно, не должен, – быстро прервала Хильда. – Почему мы ведем себя как дети? Альфред, ты глава семьи...

Казалось, Альфред пробудился ото сна.

– Прошу прощения, – сказал он. – Но вы все так кричите, и это... сбивает меня с толку.

– Хильда права, – вновь заговорила Лидия. – Мы не должны вести себя как жадные малолетки. Давайте будем рассуждать спокойно, здраво и... – быстро добавила она, – по очереди. Пусть Альфред говорит первым, так как он старший. Как, по-твоему, Альфред, нам следует поступить с Пилар?

– Конечно, она будет жить здесь, – медленно отозвался Альфред. – А мы должны выделить ей содержание. Не думаю, что у нее есть законное право на деньги, которые отошли бы к ее матери. Не забывайте, что Пилар не Ли. Она испанская подданная.

– Законного права нет, – согласилась Лидия. – Но, по-моему, у нее есть моральное право. Насколько я поняла, твой отец, хотя его дочь и вышла замуж за испанца против его воли, признал ее своей наследницей. Джордж, Гарри, Дэвид и Дженнифер должны были получить равные доли. Дженнифер умерла только в прошлом году. Уверена, что, посылая за мистером Чарлтоном, мистер Ли намеревался обеспечить Пилар. В новом завещании он в любом случае оставил бы ей долю матери, а быть может, и значительно больше. Не забывайте, что она была его единственной внучкой. Думаю, самое меньшее, что мы можем сделать, это устранить несправедливость, которую твой отец собирался устранить сам.

– Хорошо сказано, Лидия! – кивнул Альфред. – Я был не прав. Согласен, что Пилар должна получить долю Дженнифер.

– Твоя очередь, Гарри, – сказала Лидия.

– Вы все уже знаете, что я согласен, – отозвался Гарри. – По-моему, Лидия прекрасно все объяснила, и я ею просто восхищаюсь!

– Джордж? – спросила Лидия.

– Разумеется, нет! – фыркнул покрасневший от злости Джордж. – Все это просто нелепо! Дадим ей жилье и достойное содержание – этого более чем достаточно!

– Значит, ты отказываешься от участия? – спросил Альфред.

– Безусловно!

– И он абсолютно прав, – заявила Магдалина. – Стыдно даже предполагать, будто он должен так поступить. Учитывая, что Джордж – единственный член семьи, который приносит хоть какую-то пользу обществу, мне кажется позорным, что отец оставил ему так мало!

– Дэвид? – осведомилась Лидия.

– Думаю, ты права, – сказал Дэвид. – Жаль, что из-за этого поднялся совершенно ненужный спор.

– Ты совершенно права, Лидия, – поддержала мужа Хильда. – Это будет только справедливо!

Гарри огляделся вокруг.

– Ну, как будто все ясно, – промолвил он. – Альфред, я и Дэвид за предложение Лидии, а Джордж против. Значит, большинство «за».

– Дело не в «за» и «против», – резко возразил Джордж. – Моя доля отцовского состояния принадлежит только мне, и я не расстанусь ни с одним пенни из нее.

– Вот именно! – подтвердила Магдалина.

– Если вы не желаете участвовать, это ваше дело, – сказала Лидия. – Мы полностью компенсируем вашу долю.

Она посмотрела на остальных – все кивнули.

– Львиная доля досталась Альфреду, – заметил Гарри. – Он должен внести больше других.

– Вижу, скоро от твоего бескорыстного предложения ничего не останется, – отозвался Альфред.

– Не начинайте снова! – твердо заявила Хильда. – Лидия сообщит Пилар о нашем решении. Детали мы можем обсудить позже. – Она добавила в надежде разрядить напряжение: – Интересно, где мистер Фарр и мосье Пуаро?

– Мы высадили Пуаро в деревне, когда ехали на дознание, – ответил Альфред. – Он сказал, что ему нужно сделать важную покупку.

– А почему он не был на дознании? – осведомился Гарри. – Ему бы следовало там присутствовать.

– Возможно, он знал, что это обернется чистой формальностью, – ответила Лидия. – Кто это там в саду – суперинтендант Сагден или мистер Фарр?

Усилия двух женщин увенчались успехом. Семейный совет закончился.

– Спасибо, Хильда, – шепнула ей Лидия. – Хорошо, что ты меня поддержала. Не знаю, что бы я без тебя делала.

– Странно, – задумчиво промолвила Хильда, – как деньги портят людей.

Остальные вышли из комнаты, и две женщины остались одни.

– Да, – согласилась Лидия, – даже Гарри, хотя это было его предложение! А мой бедный Альфред, как истинный британец, не хотел, чтобы деньги Ли достались испанской подданной.

– По-твоему, мы, женщины, более бескорыстны? – улыбнулась Хильда.

Лидия пожала стройными плечами:

– В конце концов, это ведь не наши деньги! Возможно, в этом и есть причина нашего бескорыстия.

– Странная девушка эта Пилар, – задумчиво сказала Хильда. – Интересно, что с ней будет дальше?

Лидия вздохнула:

– Я рада, что она сможет ни от кого не зависеть. Не думаю, чтобы ей понравилось жить здесь и получать денежное содержание. Она слишком горда и слишком... не похожа на нас. – Лидия сделала небольшую паузу. – Как-то я купила в Египте красивое ожерелье из ляпис-лазури. На фоне солнца и песка оно просто сверкало голубизной. Но когда я привезла его домой, оно сразу потускнело, превратившись в обычную нитку бус.

– Да, понимаю... – промолвила Хильда.

– Я рада, что вы с Дэвидом приехали сюда и мне удалось познакомиться с вами поближе, – сказала Лидия.

– Как часто мне хотелось в последние дни, чтобы мы этого не делали! – со вздохом отозвалась Хильда.

– Знаю. Но, по-моему, Хильда, шок оказался для Дэвида не таким уж тяжелым. Он так чувствителен, что это могло окончательно выбить его из колеи. Но на самом деле он стал куда спокойнее после убийства.

Хильда выглядела слегка встревоженной.

– Ты заметила это? – спросила она. – Да, так оно и есть, хотя в каком-то смысле это ужасно...

Хильда замолчала, вспоминая то, что только вчера вечером говорил ей муж, откинув со лба светлые волосы: «Помнишь эпизод в «Тоске», когда Скарпиа умирает, Тоска зажигает свечи в его изголовье и поет: «Теперь я могу простить его...»? Я чувствую то же самое насчет отца. Сейчас мне ясно, что все эти годы я хотел его простить, но не мог... Но теперь вся злоба исчезла без следа. И я чувствую, словно с моих плеч сняли тяжелый груз». – «Потому что он умер?» – спросила она, отгоняя внезапно нахлынувший страх. «Нет-нет, ты не поняла, – быстро ответил он. – Не потому, что он умер, а потому, что умерла моя глупая детская ненависть к нему...»

Сейчас Хильда думала об этих словах.

Ей хотелось повторить их Лидии, но она инстинктивно чувствовала, что лучше этого не делать.

Следом за Лидией Хильда вышла из гостиной в холл.

У высокого столика стояла Магдалина с маленьким пакетом в руке. При виде их она вздрогнула:

– Должно быть, это и есть важная покупка мосье Пуаро. Я видела, как он только что положил пакет на стол. Интересно, что там такое?

Магдалина захихикала, но в ее взгляде, который она переводила с Хильды на Лидию, мелькало беспокойство.

Лидия приподняла брови.

– Мне нужно вымыть руки перед ланчем, – сказала она, направляясь к двери.

– Я посмотрю только одним глазом! – произнесла Магдалина с детским любопытством, в котором, однако, слышались нотки отчаяния.

Она развернула бумагу и вскрикнула, уставясь на предмет, который держала в руке.

Лидия и Хильда повернулись к ней.

– Это... это фальшивые усы! – озадаченно промолвила Магдалина. – Но зачем...

– Для маскировки? – с сомнением предположила Хильда. – Но...

– Но у мосье Пуаро есть собственные роскошные усы! – закончила за нее Лидия.

Магдалина снова завернула пакет.

– Не понимаю, – сказала она. – Какое-то безумие! Зачем мосье Пуаро покупать фальшивые усы?

Выйдя из гостиной, Пилар медленно зашагала по холлу. Стивен Фарр как раз вошел через дверь в сад.

– Ну? – осведомился он. – Семейный совет окончен? Завещание прочитали?

– Я не получила ничего – совсем ничего! – быстро и сбивчиво заговорила Пилар. – Это завещание составили много лет назад. Дедушка оставил деньги моей матери, но, так как она умерла, они не достанутся мне, а вернутся к ним!

– Сурово! – посочувствовал Стивен.

– Если бы старик был жив, – продолжала Пилар, – он бы составил новое завещание и оставил бы мне много денег – может быть, даже все деньги!

Стивен улыбнулся:

– Это тоже было бы не слишком справедливо.

– Почему? Это означало бы, что он любил меня больше всех – вот и все.

– Какая же вы жадная девчонка, – сказал Стивен. – Настоящая маленькая вымогательница!

– Мир очень жесток к женщинам, – печально промолвила Пилар. – Им приходится всего добиваться, пока они молоды. Когда люди становятся старыми и безобразными, им уже никто не поможет.

– Вы правы, но не совсем, – медленно произнес Стивен. – Например, Альфред Ли искренне любил своего отца, несмотря на его придирки и невыносимый характер.

Пилар выпятила подбородок.

– Альфред – дурак, – заявила она.

Стивен рассмеялся.

– Не беспокойтесь, красавица, – сказал он. – Вы ведь знаете, что Ли обязаны о вас позаботиться.

– Это будет не слишком-то весело, – вздохнула Пилар.

– Боюсь, что да, – согласился Стивен. – Не могу представить вас живущей здесь, Пилар. А вы бы не хотели отправиться в Южную Африку?

Пилар кивнула.

– Там много солнца и простора, – продолжал Стивен, – но приходится тяжело работать. Вы умеете работать, Пилар?

– Не знаю, – с сомнением ответила девушка.

– Вы бы предпочли целыми днями сидеть на балконе и есть сладости, пока не растолстеете и не обзаведетесь тремя двойными подбородками?

Пилар засмеялась.

– Так-то лучше, – одобрил Стивен. – Мне удалось вас рассмешить.

– Я думала, что буду много смеяться в это Рождество, – сказала Пилар. – В книгах я читала, что английское Рождество очень веселое, что там подают горячий пудинг, а в сочельник сжигают святочное полено.

– Да, но для этого нужно, чтобы под Рождество не происходило убийство, – заметил Стивен. – Пойдем со мной в кладовую Лидии. Она водила меня туда вчера и кое-что показала.

Он отвел ее в тесную комнатушку.

– Смотрите, Пилар, в этих коробках хлопушки, варенье, апельсины, орехи и финики. А здесь...

– О! – Пилар всплеснула руками. – Какие красивые шары! Золотые и серебряные!

– Их вешают на елку вместе с подарками для слуг. А вот этих маленьких снеговиков, сверкающих, словно на морозе, ставят на обеденный стол. А здесь воздушные шарики всех цветов!

– О! – Глаза Пилар сияли от возбуждения. – Можно мы надуем пару? Лидия не будет возражать. Я так люблю воздушные шарики!

– Сущее дитя! – усмехнулся Стивен. – Какой вам нравится?

– Красный, – ответила Пилар.

Они взяли по шару и начали усердно их надувать. Пилар засмеялась, и из ее шарика сразу вышел воздух:

– Вы выглядите так забавно с надутыми щеками!

Она снова принялась за работу. Завязав надутые шарики, они стали подбрасывать их вверх.

– Пошли в холл – там больше места, – предложила Пилар.

Они перебрасывались шарами и весело смеялись, когда в холл вошел Пуаро.

– Играете в les jeux d'enfants?[29] – осведомился он, снисходительно глядя на них. – Симпатичные шарики!

– Мой – красный, – отозвалась запыхавшаяся Пилар. – Он гораздо больше, чем его. Если мы вынесем их из дому, они улетят прямо в небо!

– Давайте отправим их туда и загадаем желание, – предложил Стивен.

– Отличная идея!

Пилар побежала к двери в сад. Стивен последовал за ней. Пуаро тоже вышел, все еще снисходительно улыбаясь.

– Я хочу очень много денег! – объявила Пилар.

Она встала на цыпочки, держа нитку шарика. Подул ветер, и нитка натянулась. Пилар отпустила ее, и шарик поплыл, подгоняемый ветром.

– Вы не должны были объявлять ваше желание, – засмеялся Стивен.

– Почему?

– Потому что тогда оно не исполнится. А теперь я загадаю желание.

Стивен отпустил свой шар, но ему не повезло. Шарик отлетел в сторону, наткнулся на куст остролиста и с шумом лопнул.

Пилар подбежала к нему.

– Шар лопнул! – трагическим тоном возвестила она и добавила, коснувшись носком туфли обрывка резины: – Так вот что я подобрала в комнате дедушки. У него тоже был воздушный шарик, только розовый.

Пуаро издал резкий возглас. Пилар обернулась к нему.

– Ничего страшного, – сказал Пуаро. – Я просто споткнулся. – Он посмотрел в сторону дома. – Как много окон! У дома, мадемуазель, есть свои глаза и уши. Досадно, что англичане так любят открывать окна.

На террасу вышла Лидия.

– Ланч подан, – сообщила она. – Пилар, дорогая, все устроилось как нельзя лучше. После ланча Альфред объяснит тебе подробности.

Они вернулись в дом. Пуаро вошел последним. Он выглядел серьезным.

Ланч подошел к концу.

Когда все вышли из столовой, Альфред сказал Пилар:

– Пройдемте ко мне в комнату. Я хочу поговорить с вами.

Он повел ее через холл в свой кабинет, закрыв за собой дверь. Остальные направились в гостиную. Только Эркюль Пуаро задержался в холле, задумчиво глядя на закрытую дверь кабинета.

Внезапно он заметил старого дворецкого, стоявшего рядом со смущенным видом.

– В чем дело, Трессилиан? – спросил Пуаро.

Старик выглядел обеспокоенным.

– Я хотел поговорить с мистером Ли, – сказал он, – но решил его не тревожить.

– Что-нибудь произошло?

– Да, странная вещь, сэр. Кажется просто бессмысленной.

– Рассказывайте, – потребовал Эркюль Пуаро.

Трессилиан колебался.

– Дело вот в чем, сэр, – заговорил он. – Вы, должно быть, заметили, что с обеих сторон парадной двери лежали каменные пушечные ядра – большие и тяжелые. Ну, сэр, одно из них исчезло.

Пуаро поднял брови.

– Когда? – спросил он.

– Этим утром оба были на месте, сэр. Могу в этом поклясться.

– Давайте посмотрим.

Они вместе вышли через парадную дверь. Наклонившись, Пуаро обследовал оставшееся ядро. Когда он выпрямился, его лицо было мрачно.

– Кому могло понадобиться красть такую вещь, сэр? – дрожащим голосом спросил Трессилиан. – Какой в этом смысл?

– Мне это не нравится, – сказал Пуаро. – Совсем не нравится...

Трессилиан с беспокойством наблюдал за ним.

– Что творится в доме, сэр? С тех пор как убили хозяина, здесь все не так, как прежде. Я хожу как во сне – все путаю, а иногда мне кажется, что я уже не могу доверять собственным глазам.

– Вы не правы, – возразил Эркюль Пуаро. – Ваши глаза – именно то, чему вы должны доверять.

Дворецкий покачал головой:

– Мое зрение ухудшилось. Я путаю вещи... и людей. Стар я стал для своей работы.

Пуаро похлопал его по плечу:

– Бодритесь!

– Благодарю вас, сэр, вы очень добры. Но ничего не поделаешь – я слишком стар. Все время вспоминаю прежние дни и лица – мисс Дженни, мистера Дэвида и мистера Альфреда. Я представляю их себе молодыми джентльменами и леди. С того вечера, когда мистер Гарри вернулся домой...

Пуаро кивнул:

– Так я и думал. Только что вы сказали: «С тех пор как убили хозяина», но ведь это началось раньше, не так ли? С тех пор как мистер Гарри вернулся домой, все изменилось и стало казаться нереальным.

– Вы правы, сэр, – ответил дворецкий. – Именно тогда это и началось. Мистер Гарри всегда приносил в дом неприятности. – Его взгляд снова устремился на пустой каменный постамент. – Кто же мог взять ядро, сэр? И для чего? Прямо как в сумасшедшем доме!

– Боюсь, безумие тут ни при чем, – сказал Пуаро. – Кое-кто находится в большой опасности.

Он повернулся и вошел в дом.

В этот момент Пилар вышла из кабинета. На ее щеках алели пятна. Она шла с высоко поднятой головой, ее глаза ярко блестели.

Когда Пуаро подошел к ней, она внезапно топнула ногой и заявила:

– Я не возьму их!

Пуаро поднял брови:

– Чего вы не возьмете, мадемуазель?

– Альфред только что сказал, что я должна получить ту часть денег, которую дедушка оставил моей матери.

– Ну?

– Альфред объяснил, что я не могу получить ее по закону, но он, Лидия и остальные считают, что она должна достаться мне. Они говорят, что это вопрос справедливости.

– Ну? – повторил Пуаро.

Пилар снова топнула ногой:

– Неужели вы не понимаете? Они отдают мне эти деньги...

– И это оскорбляет вашу гордость? Но ведь они говорят правду – по справедливости эти деньги должны принадлежать вам.

– Вы не понимаете...

– Напротив – я все отлично понимаю.

Девушка сердито отвернулась.

В дверь позвонили. Бросив взгляд через плечо, Пуаро увидел снаружи силуэт суперинтенданта Сагдена.

– Куда вы идете? – быстро спросил он Пилар.

– В гостиную – к остальным.

– Отлично. Оставайтесь с ними. Не ходите по дому одна – особенно в темноте. Будьте настороже. Вам никогда не будет грозить бо́льшая опасность, чем сегодня, мадемуазель.

Пуаро повернулся и пошел навстречу Сагдену.

Последний подождал, пока Трессилиан вернется в свою буфетную, и протянул Пуаро телеграмму:

– Прочтите. Она от южноафриканской полиции.

Телеграмма гласила:

– Теперь мы все знаем! – сказал Сагден. – Даже забавно – я шел совсем по другому следу...

Высоко подняв голову, Пилар вошла в гостиную.

Она направилась прямо к Лидии, которая сидела у окна и что-то вязала.

– Я пришла сообщить вам, Лидия, – сказала она, – что не возьму эти деньги. Я намерена уехать немедленно...

Лидия выглядела удивленной.

– Дитя мое, – заговорила она, отложив вязанье, – должно быть, Альфред очень плохо объяснил. Если тебе кажется, что речь идет о подачке, то это совсем не так. Дело вовсе не в нашей доброте и щедрости, а в том, что правильно и что нет. При обычных обстоятельствах деньги получила бы твоя мать, а ты унаследовала бы их от нее. Это твое право как ее дочери. Вопрос не в благотворительности, а в справедливости.

– Именно поэтому я не могу принять эти деньги! – яростно возразила Пилар. – Я наслаждалась пребыванием здесь. Это было забавным приключением, но теперь вы всё испортили! Я уезжаю сейчас же и больше никогда вас не побеспокою...

Ее душили слезы. Она повернулась и выбежала из комнаты.

Лидия уставилась ей вслед.

– Я и понятия не имела, что девочка так это воспримет! – беспомощно сказала она. – Малышка кажется расстроенной.

Джордж откашлялся и напыщенно произнес:

– Как я говорил утром, решение было неверным в принципе. Пилар хватило ума понять это. Она отказывается принимать подачку...

– Это не подачка. Это ее право! – резко сказала Лидия.

– По-видимому, она так не думает, – отозвался Джордж.

В гостиную вошли Сагден и Пуаро. Суперинтендант огляделся вокруг.

– Где мистер Фарр? – спросил он. – Я хочу поговорить с ним.

Прежде чем кто-нибудь успел заговорить, Эркюль Пуаро резко осведомился:

– Где сеньорита Эстравадос?

– Она заявила, что намерена уехать, – с нотками злорадства в голосе ответил Джордж. – Очевидно, с нее достаточно английских родственников.

Пуаро круто повернулся.

– Пошли! – сказал он Сагдену.

Когда двое мужчин вышли в холл, сверху послышались тяжелый удар и крик.

– Скорее! – крикнул Пуаро.

Они побежали через холл и вверх по дальней лестнице. Дверь комнаты Пилар была открыта – в проеме стоял человек. Услышав звук шагов, он обернулся – это был Стивен Фарр.

– Она жива... – сообщил он.

Пилар прижалась к стене своей комнаты, уставившись в пол, где лежало большое каменное ядро.

– Его прикрепили над дверью, – с трудом вымолвила она. – Оно должно было упасть мне на голову, когда я войду, но моя юбка зацепилась за гвоздь и задержала меня в последний момент.

Пуаро опустился на колени и обследовал гвоздь. На нем висели обрывки пурпурного твида. Он мрачно кивнул:

– Этот гвоздь, мадемуазель, спас вам жизнь.

– Послушайте, – заговорил ошеломленный суперинтендант, – что все это значит?

– Кто-то пытался убить меня! – воскликнула Пилар.

Сагден посмотрел наверх.

– Примитивная ловушка, но она легко могла достичь цели, – сказал он. – А целью было убийство – второе убийство в этом доме! Но на сей раз оно не состоялось.

– Слава богу, вы живы! – хрипло произнес Стивен Фарр.

Пилар всплеснула руками.

– Madre de Dios![30] – воскликнула она. – Кому могло понадобиться убивать меня? Что такого я сделала?

– Вам следовало бы спросить: «Что такого я знаю?» – медленно сказал Эркюль Пуаро.

Она уставилась на него:

– Знаю? Я ничего не знаю!

– Тут вы ошибаетесь, – возразил Пуаро. – Скажите, мадемуазель Пилар, где вы были во время убийства? Вы находились не в этой комнате.

– В этой! Я уже говорила вам!

– Да, но вы говорили неправду, – с обманчивой мягкостью произнес суперинтендант Сагден. – Вы сказали нам, что слышали крик вашего деда, но отсюда вы никак не могли его слышать – мистер Пуаро и я вчера в этом удостоверились.

– Я... – У Пилар перехватило дыхание.

– Вы находились где-то близко от комнаты мистера Ли, – снова заговорил Пуаро. – Думаю, вы прятались в нише со статуями.

– Откуда вы знаете? – удивленно спросила Пилар.

Пуаро улыбнулся:

– Мистер Фарр видел вас там.

– Это ложь! – резко заявил Стивен. – Я ее не видел!

– Прошу прощения, мистер Фарр, но вы видели ее. Вспомните ваше впечатление, будто в нише были три, а не две статуи. Только один человек носил в тот вечер белое платье – мадемуазель Эстравадос. Она и была третьей белой фигурой, которую вы видели. Не так ли, мадемуазель?

– Да, это правда, – после недолгого колебания ответила Пилар.

– А теперь расскажите нам всю правду, мадемуазель, – мягко сказал Пуаро. – Почему вы там находились?

– Выйдя из гостиной после обеда, – начала Пилар, – я решила повидать дедушку. Мне казалось, он будет доволен. Но когда я свернула в коридор, то увидела кого-то возле его двери. Я не хотела, чтобы меня заметили, так как дедушка говорил, что не хочет никого видеть, поэтому я скользнула в нишу, боясь, что этот человек обернется. А потом я услышала эти ужасные звуки... – Она взмахнула руками. – Столы, стулья – все опрокидывалось и падало! Я испугалась и не тронулась с места. И затем этот жуткий крик... – Пилар перекрестилась. – У меня сердце перестало биться, и я сразу подумала: «Кто-то умер!»

– А после этого?

– По коридору побежали люди – я выбралась из ниши и присоединилась к ним.

– Когда мы расспрашивали вас в первый раз, вы ничего об этом не сказали, – резко заметил Сагден. – Почему?

Пилар покачала головой:

– Полиции лучше не говорить слишком много. Если бы я сказала, что находилась рядом, вы бы могли подумать, что я убила его. Поэтому я сказала, что была в своей комнате.

– Если вы лжете, это рано или поздно подводит вас под подозрение, – проворчал суперинтендант.

– Пилар... – неожиданно заговорил Стивен Фарр.

– Да?

– Кого вы видели стоящим у двери мистера Ли?

– Да, кто это был? – осведомился Сагден.

Девушка колебалась.

– Не знаю, – ответила она наконец. – Свет в коридоре был слишком тусклым. Но это была женщина...

Суперинтендант Сагден окинул взглядом лица собравшихся и произнес, впервые проявляя раздражение:

– Все это абсолютно не по правилам, мистер Пуаро.

– Это моя маленькая идея, – отозвался Пуаро. – Мне хочется поделиться со всеми тем, что я смог узнать. После этого я обращусь к ним с просьбой о сотрудничестве, и тогда мы доберемся до правды.

– Какие-то фокусы, – пробормотал Сагден, откинувшись на спинку стула.

– Я думаю, прежде всего, – продолжал Пуаро, – вам следует потребовать объяснений у мистера Фарра.

Складка рта Сагдена стала жесткой.

– Я бы выбрал для этого более приватную обстановку, но у меня нет возражений. – Он протянул телеграмму Стивену. – Возможно, вы объясните это, мистер Фарр, – если вам нравится так себя именовать?

Приподняв брови, Стивен Фарр взял телеграмму, прочитал ее вслух и с поклоном вернул суперинтенданту.

– Да, – промолвил он, – тут уж никуда не денешься.

– И это все, что вы скажете? Конечно, вы не обязаны делать никаких заявлений...

– Вам незачем предупреждать меня, суперинтендант, – прервал Стивен. – Я вижу, что традиционная формулировка уже вертится у вас на языке. Да, я дам вам объяснение. Возможно, оно прозвучит не очень убедительно, но тем не менее это правда.

Сделав паузу, он заговорил вновь:

– Я не сын Эбенезера Фарра, но хорошо знал обоих – отца и сына. Мое настоящее имя – Стивен Грант. А теперь попытайтесь поставить себя на мое место. Я приехал в эту страну впервые, и Англия меня разочаровала – все здесь казалось мне тусклым и безжизненным. Но в поезде я увидел девушку и, скажу откровенно, влюбился в нее! Она была прекраснейшим существом из всех, какие я только видел! Побеседовав с ней в вагоне, я решил не терять ее из виду. Выходя из купе, я заметил наклейку на ее чемодане. Имя девушки ничего мне не говорило, в отличие от адреса, по которому она направлялась. Я слышал о Горстон-Холле и все знал о его хозяине. Когда-то он был партнером Эбенезера Фарра, и старый Эб частенько о нем рассказывал. Мне пришло в голову отправиться в Горстон-Холл и выдать себя за сына Эба. Как сказано в этой телеграмме, он умер два года назад, но я помнил, как старый Эб говорил, что много лет ничего не слышал о Симеоне Ли, и решил, что Ли не может знать о смерти сына Эба. Как бы то ни было, я чувствовал, что стоит попробовать...

– Однако попробовали вы не сразу, – заметил Сагден. – Вы провели два дня в гостинице «Королевский герб» в Эддлсфилде.

– Я размышлял, как мне поступить, и наконец принял решение. Это казалось мне увлекательным приключением. Все сработало отлично! Старик принял меня как лучшего друга и сразу предложил погостить в доме. Я согласился. Вот мое объяснение, суперинтендант. Если оно вас не убеждает, вспомните свою молодость и те глупости, которые вы наверняка совершали. Вы можете запросить обо мне телеграфом в Южной Африке, но уверяю вас, вам ответят, что я абсолютно респектабельный гражданин. Я не мошенник и не вор, промышляющий драгоценностями.

– Я никогда и не считал вас таковым, – негромко сказал Пуаро.

Суперинтендант Сагден осторожно погладил подбородок.

– Конечно, я проверю вашу историю, – промолвил он. – Но сейчас мне бы хотелось узнать следующее. Почему вы не признались во всем после убийства, а наговорили нам три короба лжи?

– Потому что я был дураком! – обезоруживающе ответил Стивен. – Я думал, что смогу как-нибудь выкрутиться, а если признаюсь, что прибыл сюда под чужим именем, то это будет выглядеть подозрительно. Не будь я таким идиотом, то сразу понял бы, что вы обязательно пошлете телеграмму в Йоханнесбург.

– Ну, мистер Фарр... простите, Грант, я не говорю, что не верю вам, – сказал Сагден. – Ваша история вскоре будет подтверждена или опровергнута.

Он вопросительно посмотрел на Пуаро.

– Думаю, – произнес последний, – мисс Эстравадос тоже есть в чем признаться.

Пилар сильно побледнела.

– Это правда, – заговорила она дрожащим голосом. – Я бы никогда ничего вам не рассказала, если бы не Лидия и не деньги. Приехать сюда и притворяться было забавно, но когда Лидия сказала, что деньги по справедливости должны принадлежать мне, все изменилось и уже не было забавным.

– Не понимаю, дорогая, о чем ты говоришь? – с недоумением спросил Альфред Ли.

– Вы думаете, что я ваша племянница, Пилар Эстравадос, но это не так! Пилар погибла в Испании, когда я ехала с ней в автомобиле. Бомба попала в машину и убила ее, но я не пострадала. Я не слишком хорошо знала Пилар, но она рассказывала мне о себе – о том, как богатый дедушка пригласил ее в Англию. У меня вовсе не было денег – я не знала, куда идти и что делать. И тогда я подумала: «Почему бы мне не взять паспорт Пилар, не отправиться в Англию и не стать очень богатой?» – Ее лицо внезапно осветила широкая улыбка. – Было забавно проверить, удастся ли это мне! Наши лица на фотографиях в общем были похожи, но когда здесь потребовали мой паспорт, я выбросила его в окно, побежала за ним и слегка испачкала фотографию землей. На границе ее рассматривали не слишком внимательно, а здесь – кто знает...

– Ты имеешь в виду, – сердито осведомился Альфред Ли, – что представилась моему отцу как его внучка и играла на его привязанности к тебе?

Пилар кивнула.

– Да, я сразу поняла, что очень ему нравлюсь, – безмятежно отозвалась она.

– Это возмутительно! – брызгая слюной, заявил Джордж Ли. – Преступно! Попытка получения денег при помощи обмана...

– От тебя она ничего не получила, старина! – прервал его Гарри Ли. – Я на твоей стороне, Пилар! Меня восхищает твоя смелость. И слава богу, я тебе больше не дядя! Это дает мне возможность действовать куда свободнее.

Пилар обернулась к Пуаро:

– Вы все знали? Давно?

Пуаро улыбнулся:

– Мадемуазель, если бы вы изучали законы Менделя, то знали бы, что у двух голубоглазых супругов не может быть детей с карими глазами. Я не сомневался, что ваша мать была почтенной и респектабельной дамой. Следовательно, вы не Пилар Эстравадос. Когда вы проделали ваш трюк с паспортом, я окончательно в этом убедился. Понимаете, это было изобретательно, но недостаточно.

– Вся история недостаточно изобретательна, – весьма недружелюбно произнес суперинтендант Сагден.

Пилар уставилась на него:

– Не понимаю...

– Вы кое-что нам рассказали, но, думаю, о большем умолчали.

– Оставьте ее в покое! – рявкнул Стивен.

Сагден не обратил на него внимания.

– Вы сказали, – продолжал он, – что после обеда поднялись к комнате вашего деда и что это желание было импульсивным. Но у меня иные предположения. Это вы украли алмазы. Вы рассматривали их и, возможно, припрятали, когда клали в сейф, а старик ничего не заметил. Обнаружив пропажу, он сразу понял, что камни могли взять только двое. Одним был Хорбери, который мог узнать шифр сейфа, прокрасться ночью в комнату и взять алмазы. Второй были вы.

Ну, мистер Ли сразу принял меры. Он позвонил мне и попросил прийти. Потом передал вам, чтобы вы явились к нему сразу после обеда. Вы сделали это, и мистер Ли обвинил вас в краже. Вы все отрицали, но он настаивал. Не знаю, что произошло дальше – возможно, он понял, что вы не его внучка, а ловкая профессиональная воровка. Как бы то ни было, вам грозило разоблачение, и вы набросились на него с ножом. Началась борьба, и он закричал. Вы быстро выбежали из комнаты, повернули ключ снаружи и, зная, что не успеете убежать до прихода других, скользнули в нишу со статуями.

– Это неправда! – пронзительно закричала Пилар. – Я не крала алмазы! Я не убивала его! Клянусь Пресвятой Девой!

– Тогда кто? – резко осведомился Сагден. – Вы говорите, что видели фигуру, стоявшую у двери мистера Ли. Согласно вашим показаниям, этот человек должен быть убийцей. Больше никто не проходил мимо ниши! Но мы знаем только от вас, что там вообще кто-то стоял. Иными словами, вы выдумали это, чтобы очистить себя от подозрений!

– Конечно, она виновна! – подхватил Джордж Ли. – Это абсолютно ясно! Я всегда говорил, что отца убил посторонний! Нелепо предполагать, будто кто-то из членов его семьи сделал такое! Это... это было бы противоестественно!

Пуаро шевельнулся на стуле.

– Я с вами не согласен, – сказал он. – С учетом особенностей характера Симеона Ли это было бы вполне естественно.

– Что-что? – У Джорджа отвисла челюсть. Он уставился на Пуаро.

– По-моему, именно это и произошло, – продолжал Пуаро. – Симеон Ли был убит собственной плотью и кровью по причине, которая казалась убийце достаточно веской.

– Один из нас? – воскликнул Джордж. – Я протестую...

Голос Пуаро был твердым как сталь:

– Обвинить можно каждого из присутствующих. Начнем с вас, мистер Джордж Ли. Вы не любили своего отца, но поддерживали с ним хорошие отношения ради денег. В день смерти он угрожал урезать ваше содержание. Вы знали, что в случае его смерти, возможно, унаследуете весьма солидную сумму. Вот вам мотив. Вы заявили, что после обеда пошли звонить по телефону. Звонить-то вы звонили, но разговор продолжался всего пять минут. После этого вы легко могли подняться в комнату отца, завязать с ним разговор, а потом внезапно напасть на него и убить. Вы вышли из комнаты и повернули ключ снаружи, надеясь, что преступление припишут грабителю. Но в панике вы не позаботились о том, чтобы открыть окно, дабы поддержать теорию ограбления. Это было глупо, но вы, простите мою откровенность, довольно глупый человек. Тем не менее, – добавил Пуаро после паузы, во время которой Джордж тщетно пытался заговорить, – многие глупые люди становятся преступниками.

Он устремил взгляд на Магдалину.

– У мадам также имелся мотив. Думаю, что она по уши в долгах, к тому же тон некоторых замечаний вашего отца мог... вызвать у нее беспокойство. У нее тоже нет алиби. Она ходила к телефону, но не звонила, а в том, что она делала, мы можем полагаться лишь на ее слова...

Пуаро сделал очередную паузу.

– Перейдем к мистеру Дэвиду Ли. Мы неоднократно слышали о присущих членам семьи Ли мстительности и злопамятности. Мистер Дэвид Ли не забыл и не простил того, как его отец обращался с его матерью. Последняя насмешка отца над покойной леди могла оказаться и последней соломинкой. Дэвид Ли якобы играл на рояле во время убийства. По странному совпадению, он играл похоронный марш. Но предположим, марш играл кто-то другой, знавший о его намерениях и одобрявший их.

– Это постыдное предположение, – спокойно сказала Хильда Ли.

Пуаро повернулся к ней:

– Тогда вот вам другое, мадам. Это вы прокрались наверх, чтобы свершить суд над человеком, которого не могли простить. Такие женщины, как вы, могут быть ужасны в гневе...

– Я не убивала его, – заявила Хильда.

– Мистер Пуаро абсолютно прав, – вмешался суперинтендант Сагден. – Обвинить можно каждого, кроме мистера Альфреда Ли, мистера Гарри Ли и миссис Альфред Ли.

– Я бы не исключал даже этих троих, – вежливо возразил Пуаро.

– Ну, знаете, мистер Пуаро... – запротестовал суперинтендант.

– Какие же доводы говорят против меня, мосье Пуаро? – осведомилась Лидия Ли, слегка улыбнувшись и приподняв брови.

– Ваш мотив я опускаю, мадам, – с поклоном отозвался Пуаро. – Он достаточно очевиден. Что до остального, то в тот вечер на вас было платье из тафты с ярким рисунком и накидкой. Напомню, что ваш дворецкий Трессилиан близорук. Предметы на расстоянии кажутся ему смутными и неопределенными. Напомню также, что ваша гостиная очень велика и освещена лампами с тяжелыми абажурами. За две минуты до того, как послышались крики, Трессилиан вошел в гостиную, чтобы забрать кофейные чашки. Ему показалось, что он видит вас в знакомой позе у дальнего окна, наполовину скрытую тяжелыми занавесями.

– Он действительно видел меня, – сказала Лидия Ли.

– А мне кажется возможным, что Трессилиан видел накидку вашего платья, прикрепленную к оконной портьере, чтобы создать впечатление, будто вы там стоите.

– Но я в самом деле там стояла, – возразила Лидия.

– Как вы смеете предполагать... – начал Альфред.

Гарри прервал его:

– Пускай продолжает, Альфред. Наша очередь – следующая. Каким образом, мосье Пуаро, Альфред мог убить своего любимого папу, когда мы оба были в гостиной во время преступления?

– Это очень просто, – просиял Пуаро. – Достовернее всего кажутся алиби, которые другие свидетели подтверждают с неохотой. Всем известно, что вы с вашим братом в плохих отношениях. Вы публично насмехались над ним. Он тоже не говорил о вас доброго слова. Но предположим, что все это – детали хитроумного плана. Предположим, Альфред Ли устал ходить на задних лапках перед придирчивым родителем. Предположим, вы с ним сговорились некоторое время тому назад. Ваш план состоял в следующем. Вы возвращаетесь домой. Альфред притворяется, что возмущен вашим присутствием. Он демонстративно проявляет к вам неприязнь и ревность, а вы – презрение к нему. Наступает вечер убийства, которое вы вдвоем так ловко спланировали. Один из вас остается в столовой, громко и сердито разговаривая, словно там ссорятся двое. Другой поднимается наверх и совершает преступление...

Альфред вскочил на ноги.

– Вы сам дьявол! – крикнул он.

Сагден уставился на Пуаро.

– Вы в самом деле думаете... – начал он.

– Я должен был показать вам все возможности! – В голосе Пуаро внезапно послышались властные нотки. – Все это могло произойти. Но что произошло в действительности, мы узнаем, только перейдя от внешней реальности к внутренней... – Помолчав, он медленно произнес: – Как я уже неоднократно говорил, мы должны обратиться к характеру самого Симеона Ли.

Последовала минутная пауза. Как ни странно, негодование и враждебность испарились как по волшебству. Аудитория полностью подчинилась магии личности Эркюля Пуаро. Они как зачарованные наблюдали за ним, когда он начал медленно говорить:

– Покойный является центром всей тайны. Мы должны поглубже проникнуть в сердце и ум Симеона Ли и посмотреть, что мы там обнаружим. Ибо человек живет и умирает не сам по себе. То, что он имеет, он передает потомкам.

Что же мог передать Симеон Ли своим сыновьям и дочери? Во-первых, гордость, которая была уязвлена его разочарованием в детях. Во-вторых, терпение. Нам говорили, что Симеон Ли терпеливо ждал много лет, чтобы отомстить тому, кто дурно с ним обошелся. Мы видим, что это свойство его натуры унаследовал сын, меньше других похожий на него внешне. Дэвид Ли также мог годами питать чувство негодования. Внешне же на отца похож только Гарри Ли. Это сходство особенно заметно, когда смотришь на портрет Симеона Ли в молодости. Те же орлиный нос, длинный острый подбородок, высоко поднятая голова. Думаю, что Гарри унаследовал и многие отцовские привычки – например, смеяться, вскинув голову, или поглаживать пальцем подбородок.

Держа все это в памяти и будучи убежден, что убийство совершено кем-то тесно связанным с жертвой, я стал изучать членов семьи с психологической точки зрения. Иными словами, я пытался определить, кто психологически был способен совершить преступление. Я пришел к выводу, что в эту категорию попадают только двое – Альфред Ли и жена Дэвида, Хильда Ли. Самого Дэвида я отверг. Не думаю, что человек, обладающий столь хрупкой, впечатлительной натурой, мог бы перерезать кому-то горло. Точно так же я отверг Джорджа Ли и его жену. Каковы бы ни были их мотивы, они по своему темпераменту не склонны к риску – оба слишком осторожны. Что касается миссис Альфред Ли, то я был уверен, что она вообще не способна на насильственные действия – у нее для этого слишком ироничный склад ума. Насчет Гарри Ли я колебался. Конечно, в его натуре есть определенная агрессивность, но я был почти уверен, что Гарри, несмотря на все его выходки, человек слабый и безвольный. Теперь я знаю, что его отец придерживался такого же мнения – он говорил, что Гарри ничуть не лучше остальных. Оставались двое, которых я уже упомянул. Альфред Ли был способен на бескорыстную преданность – в течение многих лет он безропотно подчинялся воле отца. В таких обстоятельствах всегда возможен внезапный взрыв. Более того, Альфред вполне мог таить на отца злобу, которая, не находя выхода, постепенно усиливалась. Самые тихие и мягкие люди часто способны на неожиданные вспышки насилия, так как если их самоконтроль отказывает, то полностью! Другой персоной, которую я считал вероятным кандидатом, была Хильда Ли. Она принадлежит к людям, которые при определенных обстоятельствах могут взять закон в собственные руки, хотя и не по эгоистичным мотивам. Такие люди сами судят и сами казнят. Многие персонажи Ветхого Завета относятся к этому типу – например, Иаиль и Юдифь.

Разумеется, при этом я расследовал и обстоятельства самого преступления. Первое, что бросалось в глаза, – необычные условия, в которых произошло убийство. Вспомните комнату, где лежал мертвый Симеон Ли. Массивные стул и кресло опрокинуты, лампа, стаканы, посуда разбиты. Особенно удивляли стол и кресло из тяжелого красного дерева. Было трудно представить, что они перевернулись во время борьбы немощного старика с его противником. Все это выглядело нереальным. Но никому бы в здравом уме не могло прийти в голову инсценировать подобное – разве только убийцей Симеона Ли был сильный мужчина, который хотел создать впечатление, что преступник был слаб физически или вовсе являлся женщиной.

Однако подобная идея выглядела крайне неубедительно, так как грохот мебели должен был поднять тревогу и убийце оставалось бы очень мало времени, чтобы скрыться. Безусловно, в интересах преступника было перерезать Симеону Ли горло как можно тише.

Другой необычной деталью был поворот ключа в замке снаружи. И снова для этого как будто не было никаких причин. Это не могло способствовать версии самоубийства, так как ей противоречили все обстоятельства. Это также не могло навести на мысль о бегстве убийцы через окно, ибо положение окон делало бегство невозможным. Более того, процедура опять-таки требовала времени, которое должно быть драгоценным для убийцы!

Была и третья необъяснимая деталь – кусочек резины, отрезанной от мешочка для туалетных принадлежностей Симеона Ли, и маленький деревянный колышек, которые показал мне суперинтендант Сагден. Их подобрала мисс Эстравадос, появившаяся в комнате одной из первых. И снова это казалось бессмысленным! Эти предметы как будто ничего не означали! Но тем не менее они там находились.

Преступление становилось все более непонятным. В нем не было ни порядка, ни метода, ни, enfin[31], смысла.

Далее мы столкнулись еще с одной трудностью. Покойный вызвал к себе суперинтенданта Сагдена, сообщил ему о краже и попросил вернуться через полтора часа. Зачем? Если Симеон Ли подозревал свою внучку или другого члена семьи, почему он не попросил суперинтенданта подождать внизу, пока он не переговорит с подозреваемым? При наличии в доме полицейского офицера он мог бы оказать куда более сильное давление на виновного.

Таким образом, необычным выглядит не только поведение убийцы, но и поведение самого Симеона Ли!

И тогда я сказал себе: «Все было совсем не так! Мы смотрим на происшедшее с неправильной точки зрения – с той, которую стремится навязать нам убийца!»

Перед нами три момента, не имеющие смысла: борьба, повернутый снаружи ключ и обрывок резины. Но должна была существовать точка зрения, при которой они обретут смысл! Я постарался забыть об обстоятельствах преступления и рассмотреть эти моменты сами по себе. Что предполагает борьба? Насилие, шум, поломанные вещи... Зачем поворачивают ключ? Чтобы никто не мог войти? Но ключ этого не предотвратил, так как дверь взломали почти сразу же. Чтобы задержать кого-то внутри или снаружи? А клочок резины? Обрывок туалетного мешочка, и ничего более...

Итак, во всем этом как будто ничего нет. Но это не совсем так – остаются три впечатления: шум, изоляция и, наконец, полная бессмыслица.

Соответствуют ли эти впечатления двум моим подозреваемым? Нет, не соответствуют. Для Альфреда и Хильды было бы куда предпочтительнее тихое убийство, трата времени на запирание двери снаружи нелепа, а обрывок мешочка по-прежнему ничего не означает.

И все же меня не покидало чувство, что в этом преступлении нет ничего абсурдного – что оно, напротив, великолепно спланировано и безукоризненно осуществлено. Следовательно, все факты должны что-то означать...

Обдумав их вновь, я увидел первые проблески света...

Кровь – она повсюду, алая, свежая, влажная... Так много крови – даже слишком много...

Эта мысль влечет за собой другую. Перед нами кровное преступление. На Симеона Ли ополчилась его же собственная кровь!..

Эркюль Пуаро склонился вперед:

– Две фразы, сказанные разными людьми, стали важнейшими ключами к разгадке, хотя эти люди произнесли их, ни о чем не догадываясь. Первой была строка из «Макбета», процитированная миссис Альфред Ли: «Кто бы мог подумать, что в этом старике так много крови?» Другой была фраза дворецкого Трессилиана. Он жаловался на путаницу в голове, на то, что ему кажется, будто происходящее теперь уже происходило раньше. Причиной странного чувства явился простой случай. Услышав звонок, Трессилиан открыл дверь Гарри Ли, а на следующий день сделал то же самое для Стивена Фарра.

Почему же у него возникло такое чувство? Посмотрите на Гарри Ли и Стивена Фарра, и вы поймете почему. Они поразительно похожи! Поэтому дворецкому показалось, будто он дважды открывает дверь одному и тому же человеку. Только сегодня Трессилиан сетовал на то, что путает людей друг с другом. Неудивительно! У Стивена Фарра такой же нос с горбинкой, как у Гарри Ли, и те же привычки смеяться, вскинув голову, и поглаживать подбородок указательным пальцем. Посмотрите внимательно на портрет Симеона Ли в молодости, и вы увидите в нем сходство не только с Гарри Ли, но и со Стивеном Фарром!

Стивен зашевелился, скрипнув стулом.

– Помните гневную тираду Симеона Ли по адресу своих детей? – продолжал Пуаро. – Он заявил, что у него наверняка имеются где-то сыновья получше – пусть даже незаконные. Мы снова возвращаемся к характеру Симеона Ли. Того Симеона Ли, который пользовался успехом у женщин и разбил сердце своей жены! Симеона Ли, который похвалялся Пилар, что мог бы создать целую гвардию из сыновей почти одного возраста! Поэтому я пришел к выводу: в доме присутствовали не только законные сыновья Симеона Ли, но и кто-то из незаконных – не признанный и не узнанный им.

Стивен медленно поднялся.

– Это и было вашей подлинной причиной, не так ли? – осведомился Пуаро. – Романтическая влюбленность в девушку, которую вы встретили в поезде, тут ни при чем! Когда вы познакомились с ней, вы уже направлялись сюда посмотреть, что за человек ваш отец.

Лицо Стивена стало белым как мел, а голос – хриплым и прерывистым.

– Да, меня всегда это интересовало... Мать иногда говорила о нем. Желание увидеть отца стало для меня чем-то вроде навязчивой идеи! Поэтому я заработал кое-какие деньги и приехал в Англию. Я не собирался сообщать ему, кто я такой, и выдал себя за сына старого Эба...

– Господи, я же был слеп! – почти шепотом произнес суперинтендант Сагден. – Но теперь я наконец прозрел. Дважды я принимал вас за мистера Гарри Ли, потом понимал свою ошибку, но все равно ни о чем не догадывался!

Он повернулся к Пилар:

– Значит, вот в чем дело? В тот вечер вы видели у двери Стивена Фарра? Я помню, как вы колебались и смотрели на него, прежде чем сказать, что это была женщина. Вы видели Фарра и не желали его выдавать!

– Вы не правы, – внезапно заговорила Хильда Ли. – Пилар видела меня.

– Вас, мадам? – переспросил Пуаро. – Да, я так и думал...

– Самосохранение – любопытная штука, – спокойно сказала Хильда. – Я бы никогда не поверила, что могу быть такой трусихой. Молчать только потому, что я боялась!

– А теперь вы нам все расскажете? – осведомился Пуаро.

Она кивнула:

– Я была с Дэвидом в музыкальной комнате. Дэвид играл – он был в очень странном настроении. Я немного тревожилась и чувствовала свою ответственность, так как настояла на приезде сюда. Дэвид начал играть похоронный марш, и я внезапно приняла решение. Как бы дико это ни показалось, мы оба уедем этим же вечером. Я потихоньку вышла из музыкальной комнаты и поднялась наверх, собираясь объяснить мистеру Ли, почему мы уезжаем. Пройдя по коридору, я постучала в дверь его комнаты. Ответа не было. Я постучала громче, но с тем же результатом. Тогда я повернула ручку, но дверь была заперта. Я стояла, не зная, как поступить, когда услышала звук изнутри. Можете мне не верить, но это правда! Кто-то был в комнате и напал на мистера Ли! Я слышала, как опрокидываются столы и стулья, как бьется стекло и фарфор, потом раздался жуткий вопль, который постепенно замер, – и наступила тишина. Я стояла как парализованная! Потом прибежали мистер Фарр, Магдалина и все остальные. Мистер Фарр и Гарри начали ломать дверь, она упала, и мы увидели, что в комнате никого нет, кроме мистера Ли, лежащего в луже крови... – Ее негромкий голос внезапно перешел в крик: – Понимаете, в комнате не было никого! И никто оттуда не выходил!

Суперинтендант Сагден тяжело вздохнул.

– Либо я спятил, либо все остальные! – сказал он. – То, что вы говорите, миссис Ли, абсолютно невозможно! Это чистое безумие!

– Повторяю, – настаивала Хильда, – я слышала звуки борьбы, слышала предсмертный крик старика, но никто не вышел из комнаты, и там никого не оказалось!

– И все это время вы молчали, – заметил Эркюль Пуаро.

Лицо Хильды было бледным, но голос вновь стал спокойным.

– Да, потому что, если я рассказала бы вам, что произошло, вы бы могли подумать только одно – что его убила я.

Пуаро покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Вы его не убивали. Симеона Ли убил его сын.

– Клянусь богом, я его и пальцем не трогал! – воскликнул Стивен Фарр.

– Не вы, – отозвался Пуаро. – У него были и другие сыновья.

– Какого черта... – начал Гарри.

Джордж молча уставился на Пуаро. Дэвид прикрыл глаза ладонью. Альфред быстро заморгал.

– В первый же вечер моего пребывания здесь, – продолжал Пуаро, – в тот вечер, когда произошло убийство, – я увидел призрак. Это был призрак убитого. Когда я впервые увидел Гарри Ли, то был озадачен – мне показалось, что я уже видел его раньше. Потом я внимательно разглядел его черты, понял, как он похож на отца, и решил, что поэтому он и показался мне знакомым.

Но когда вчера человек, сидевший напротив меня, вскинул голову и засмеялся, я понял, кого мне напоминал Гарри Ли. И вновь обнаружил черты покойного уже в другом лице.

Неудивительно, что бедный старый Трессилиан был озадачен, когда открыл дверь уже не двум, а трем мужчинам, очень похожим друг на друга. Неудивительно и его признание, что он «путает людей», когда в доме находятся три человека, которых на небольшом расстоянии действительно можно перепутать друг с другом! Та же осанка, те же жесты (в особенности манера поглаживать подбородок), та же привычка смеяться, откинув голову, тот же орлиный нос. Тем не менее сходство было не всегда легко заметить, так как третий мужчина носил усы. – Пуаро склонился вперед. – Иногда забывают, что полицейские – тоже люди, что у них есть жены и дети, матери... – он сделал паузу, – и отцы... Вспомните местную репутацию Симеона Ли – человека, который разбил сердце своей жене из-за связей с другими женщинами. Незаконнорожденный сын мог унаследовать не только черты и даже жесты отца, но и его гордость, терпеливость и мстительность! – Он повысил голос: – Всю вашу жизнь, Сагден, вы помнили зло, которое причинил вам ваш отец. Думаю, вы давно решили убить его. Вы прибыли из соседнего графства. Несомненно, ваша мать благодаря щедрости Симеона Ли смогла найти себе мужа, который стал отцом ее ребенку. Для вас не составило труда поступить в полицию Миддлшира и дожидаться удобной возможности. У полицейского суперинтенданта много возможностей совершить убийство и выйти сухим из воды.

Лицо Сагдена стало белым как бумага.

– Вы сошли с ума! – сказал он. – Меня не было в доме, когда его убили!

Пуаро покачал головой:

– Нет, вы убили Симеона Ли до того, как в первый раз ушли из дома. После вашего ухода никто не видел его живым. Симеон Ли действительно ожидал вас, но он никогда не вызывал вас к себе. Это вы позвонили ему и намекнули на попытку кражи. Вы сказали, что придете к нему около восьми под предлогом сбора средств на приют для сирот из полицейских семей. Симеон Ли ничего не заподозрил. Он не знал, что вы его сын. Придя, вы сообщили ему о подмене алмазов на подделки. Ваш отец открыл сейф, чтобы показать вам, что настоящие алмазы на месте. Вы извинились, отошли вместе с ним к камину и, застигнув его врасплох, перерезали ему горло, зажимая рот, чтобы он не закричал. Для такого сильного мужчины, как вы, это детская игра.

Потом вы оборудовали сцену – взяли алмазы, сложили в кучу столы и стулья, лампы и стаканы и обвязали их тонкой веревкой или бечевкой, которую принесли с собой, обмотав вокруг тела. При вас также была бутылка со свежей кровью животного, к которой вы добавили соль лимонной кислоты. Вы разбрызгали кровь по комнате и налили кислоты в лужу крови, вытекающей из раны Симеона Ли. Потом вы развели в камине огонь, чтобы тело сохраняло тепло, пропустили два конца веревки сквозь узкую щель внизу окна и оставили их свисать вдоль стены. Выйдя из комнаты, вы повернули ключ снаружи, так как для вас было крайне важно, чтобы никто раньше времени не заходил в комнату.

Затем вы вышли на террасу и спрятали алмазы в каменной раковине. Если бы их со временем там обнаружили, это только укрепило бы подозрения в отношении законных сыновей Симеона Ли и их жен, что вам и требовалось. Незадолго до четверти десятого вы вернулись и, подойдя к стене под окном, потянули за веревку. Мебель и фарфор с грохотом попадали. После этого вы вытянули наружу всю веревку и снова обмотали ее вокруг тела под пиджаком и жилетом. Но вы использовали еще одно приспособление!

Пуаро повернулся к остальным:

– Помните, как каждый из вас описывал крик умирающего Симеона Ли? Вы, мистер Ли, описали его как крик человека в предсмертной агонии. Ваша жена и Дэвид Ли использовали выражение «вопли грешной души в аду». Миссис Дэвид Ли, напротив, сказала, что это был крик существа, у которого вообще нет души, – скорее животного, чем человека. Но ближе всех к истине оказался Гарри Ли, заявивший, что так визжит свинья, которую режут.

Вы ведь знаете длинные розовые пузыри с намалеванными на них физиономиями, которые продаются на ярмарках под названием «недорезанный поросенок»? Когда из них выходит воздух, они издают нечеловеческий вой. Это был ваш последний штрих, Сагден. Вы оставили такую штуку в комнате, заткнули отверстие деревянным колышком, а к колышку привязали веревку. Когда вы потянули за нее, колышек вылетел и воздух начал выходить из пузыря. Таким образом к грохоту падающей мебели присоединился визг «недорезанного поросенка».

Он снова посмотрел на остальных:

– Теперь вам ясно, что именно подобрала Пилар Эстравадос? Суперинтендант рассчитывал успеть вовремя и сам подобрать клочок резины, прежде чем кто-нибудь его заметит. Он смог достаточно быстро забрать его у Пилар, пользуясь своим официальным положением, но никому не упомянул об этом инциденте, что само по себе было подозрительным обстоятельством. Я узнал о нем от Магдалины Ли и спросил об этом Сагдена. Он был готов к такой возможности и продемонстрировал обрывок резинового туалетного мешочка мистера Ли вместе с деревянным колышком. Внешне это соответствовало описанию – кусочек резины и кусочек дерева – и, как мне тогда показалось, не означало ровным счетом ничего! Но мне не хватило ума понять сразу, что если это ничего не означает, то не могло там находиться и, следовательно, суперинтендант Сагден лжет. Нет, я продолжал искать объяснение! Только когда мисс Эстравадос играла с воздушным шариком и закричала, когда он лопнул, что именно это она подобрала в комнате Симеона Ли, я понял истину.

Теперь все заняло свои места – невероятная борьба, нужная для установления ложного времени смерти; дверь, запертая для того, чтобы тело не обнаружили слишком быстро; крик умирающего. Преступление стало выглядеть логично и продуманно.

Но с того момента, как Пилар Эстравадос громко возвестила о своем открытии насчет воздушного шарика, она стала источником опасности для убийцы. Если он слышал ее, находясь в доме (что было вполне возможно, учитывая звонкий и четкий голос мадемуазель и открытые окна), то ей грозила серьезная опасность. Убийца уже провел по ее вине скверную минуту, когда она сказала о старом мистере Ли: «Должно быть, в молодости он был очень красивым» – и добавила, обращаясь к Сагдену: «Совсем как вы». Она имела в виду буквальное сходство, и Сагден это знал. Неудивительно, что он побагровел и едва не задохнулся. Для него это было абсолютно неожиданно и смертельно опасно. После этого Сагден надеялся обвинить в убийстве Пилар Эстравадос, но это оказалось нелегко, так как у не получающей наследства внучки старика не могло быть никаких очевидных мотивов для убийства. Позднее, услышав из дома ее замечание о шарике, Сагден решился на крайние меры. Он установил ядро, когда мы сидели за ланчем. К счастью, это чудом не сработало.

Последовало гробовое молчание.

– Когда вы убедились окончательно? – спросил наконец Сагден.

– Я не был полностью уверен, – ответил Пуаро, – пока не принес фальшивые усы и не приставил их к портрету Симеона Ли. Лицо, смотревшее на меня, было вашим.

– Надеюсь, его душа сгниет в аду! – сквозь зубы процедил Сагден. – Я рад, что сделал это!

– По-моему, Пилар, – сказала Лидия Ли, – тебе лучше оставаться у нас, пока мы не сможем тебя как следует устроить.

– Вы очень добрая, Лидия, – отозвалась Пилар. – Легко прощаете людей, не поднимая лишнего шума.

– Я все еще называю тебя Пилар, – улыбнулась Лидия, – хотя, очевидно, тебя зовут по-другому.

– Да, меня зовут Кончита Лопес.

– Кончита тоже красивое имя.

– Я очень благодарна вам, Лидия, но вы не должны из-за меня беспокоиться. Я выхожу замуж за Стивена, и мы собираемся в Южную Африку.

– Это хорошее решение, – одобрила Лидия.

– Раз вы так любезны, Лидия, – робко сказала Пилар, – то не будете возражать, если мы как-нибудь снова приедем к вам на Рождество? Тогда у нас будут хлопушки, горячий пудинг, блестящие штучки на елке и маленькие снеговики.

– Конечно, приезжайте! Увидите настоящее английское Рождество.

– Спасибо. Это Рождество было не из приятных.

– Что верно, то верно, – вздохнула Лидия.

– До свидания, Альфред, – попрощался Гарри. – Едва ли я буду снова мозолить тебе глаза. Я отправляюсь на Гавайи – давно собирался поселиться там, если обзаведусь деньгами.

– До свидания, Гарри, – сказал Альфред. – Надеюсь, ты будешь наслаждаться жизнью.

– Прости, старина, что я так тебе досаждал, – смущенно произнес Гарри. – У меня скверное чувство юмора. Не могу удержаться, чтобы не подразнить кого-нибудь.

– Очевидно, мне следует научиться понимать шутки, – с усилием отозвался Альфред.

– Ну, пока, – с облегчением сказал Гарри.

– Дэвид, мы с Лидией решили продать это место, – сообщил Альфред. – Я подумал, что тебе захочется взять кое-что из маминых вещей – кресло или скамеечку для ног. Ты всегда был ее любимцем.

– Спасибо, Альфред, – поколебавшись, ответил Дэвид, – но я не хочу ничего отсюда брать. Думаю, лучше полностью порвать с прошлым.

– Понимаю, – кивнул Альфред. – Возможно, ты прав.

– До свидания, Альфред. До свидания, Лидия, – попрощался Джордж. – Ужасное время мы здесь провели. А ведь еще предстоит суд. Вся постыдная история выйдет наружу – ведь Сагден... э-э... сын нашего отца. Хорошо бы кто-нибудь смог его убедить сделать заявление, что он придерживается коммунистических взглядов и ненавидел отца как капиталиста.

– Неужели ты полагаешь, Джордж, – сказала Лидия, – что такой человек, как Сагден, будет лгать для нашего успокоения?

– Возможно, нет, – согласился Джордж. – Все равно, этот тип – сумасшедший.

– До свидания, – сказала Магдалина. – Давайте проведем следующее Рождество на Ривьере или еще где-нибудь, где будет по-настоящему весело.

– Это зависит от валютного курса, – всполошился Джордж.

– Не будь скупым, дорогой, – одернула его Магдалина.

Альфред вышел на террасу. Лидия склонилась над каменной раковиной. При виде мужа она выпрямилась.

– Ну вот, – вздохнул он. – Все уехали.

– Какое облегчение, – сказала Лидия.

– Пожалуй, – согласился Альфред. – Тебе бы тоже хотелось уехать отсюда?

– А ты бы возражал? – спросила она.

– Нисколько. Мы с тобой можем увидеть столько интересного... А жизнь здесь постоянно напоминала бы нам об этом кошмаре. Слава богу, все кончилось!

– Благодаря Эркюлю Пуаро.

– Да. Удивительно, как все стало на свои места после его объяснений.

– Да, как в картинке-загадке, когда разрозненные фрагменты складываются в единое изображение.

– Непонятно только одно, – сказал Альфред. – Что делал Джордж после телефонного разговора? Почему он не хотел об этом рассказывать?

– А ты не понял? Я все время это знала. Рылся в бумагах на твоем столе.

– Не может быть, Лидия! Джордж на такое не способен!

– Еще как способен. Он ужасно любопытен относительно денежных дел. Но, конечно, он скорее оказался бы на скамье подсудимых, чем признался бы в этом.

– Ты делаешь новую композицию? – спросил Альфред.

– Да.

– Что на сей раз?

– Думаю, это будет сад Эдема, – ответила Лидия. – Новая версия – без змея и с Адамом и Евой уже не первой молодости.

– Какой терпеливой ты была все эти годы, Лидия, – мягко произнес Альфред. – Ты была так добра ко мне.

– Дело в том, Альфред, что я люблю тебя, – отозвалась Лидия.

– Боже, благослови мою душу! – воскликнул полковник Джонсон. – Честное слово! – Откинувшись на спинку стула, он добавил жалобным тоном: – Лучший из моих людей! Куда катится полиция?

– У каждого полицейского есть личная жизнь, – ответил Пуаро. – Сагден был очень гордым человеком.

Полковник Джонсон покачал головой.

Чтобы облегчить душу, он поворошил ногой поленья в очаге и промолвил:

– Я всегда говорил: нет ничего лучше камина.

Эркюль Пуаро, ощущая, как сквозняк обдувает ему шею, подумал:

«Pour moi[32], я предпочитаю центральное отопление...»

Анонимное письмо!

Элинор Карлайл стояла, держа в руке распечатанное письмо. Она никогда еще не сталкивалась с подобными вещами. Оно было написано на дешевой розовой бумаге, почерк корявый, куча ошибок.

Какая гадость!

Элинор продолжала с гримасой отвращения вчитываться в корявые строчки, но тут открылась дверь, и горничная объявила: «Мистер Велман». Вошел Родди.

Родди! Как всегда, когда она его видела, ее охватывал легкий трепет, внезапное ощущение блаженства, но она знала, что не должна выдавать себя и что ей обязательно нужно сохранять равнодушно-бесстрастный вид. Ведь совершенно ясно, что, хотя Родди и любит ее, его чувство к ней было совсем не таким, какое испытывала она. От одного лишь взгляда на его лицо все в ней переворачивалось, и сердце начинало бешено колотиться, почти болело от счастья. Ей и самой было странно и непонятно, что этот совершенно обыкновенный молодой человек так на нее действовал. При его появлении оживал мир, а звук его голоса вызывал желание... чуть ли не плакать... Но ведь любовь, кажется, должна приносить радость, а вовсе не боль, даже если это такая вот сумасшедшая любовь...

Ясно одно: нужно очень, очень постараться показать свое безразличие или даже пренебрежение. Мужчинам не нравится преданность и обожание. И Родди уж точно этого не любит.

– Привет, Родди! – небрежно бросила она.

– Привет, дорогая! У тебя такой несчастный вид. Счет пришел?

Элинор покачала головой.

– А я думал, это счет, – сказал Родди. – Все-таки середина лета, когда танцуют феи и как из рога изобилия сыплются счета.

– Вообще-то я получила нечто не менее противное, чем счет, – сказала Элинор. – Анонимное письмо.

Родди вскинул брови. Его живое лицо застыло.

– Нет! – воскликнул он с отвращением.

– Да, очень противное... – повторила она и шагнула к стулу. – Пожалуй, лучше его порвать.

Она могла бы сделать это – и почти сделала, – ибо появление Родди не должно быть осквернено этим мерзким письмом. Она могла бы выбросить его и больше о нем не думать. И Родди не стал бы ее останавливать. Его природная деликатность была куда сильнее любопытства.

Однако она, сама не зная почему, решила иначе.

– Может, все-таки прочтешь? – предложила она, – Там насчет тети Лоры.

Родди опять удивленно поднял брови.

– Насчет тети Лоры?

Он взял письмо, прочитал и, брезгливо поморщившись, вернул его Элинор.

– Да, – сказал он. – Немедленно его сожги! Ну и ну! Чего только не напишут...

– Как по-твоему, это кто-нибудь из слуг? – спросила Элинор.

– А кто же еще? – Помешкав, он добавил: – Интересно, кого они имеют в виду?

– Скорее всего, Мэри Джеррард. Да, наверное, ее, – задумчиво произнесла Элинор.

Родди нахмурился, силясь вспомнить.

– Мэри Джеррард? Кто это?

– Это дочь тех людей, что жили в сторожке. Ты мог видеть ее, когда она была еще ребенком. Тетя Лора всегда очень любила эту девочку и всячески ее опекала. Она платила за ее обучение в школе и, мало того – оплачивала уроки музыки, французского языка и чего-то там еще.

– Ах да, – сказал Родди, – теперь я ее припоминаю, худышка, сплошные руки и ноги, копна растрепанных белесых волос.

Элинор кивнула.

– Ты, наверное, не видел ее после того лета, когда мама и папа уезжали за границу. Ну, конечно, ведь ты бывал в Хантербери не так часто, как я, а она в последнее время жила в Германии – нанялась к кому-то в компаньонки. Но в детстве мы часто играли вместе.

– А какая она сейчас? – поинтересовался Родди.

– Она стала очень привлекательной, – ответила Элинор. – Хорошие манеры и одевается со вкусом. Она ведь получила образование, и ты ни за что бы не признал в ней дочку старого Джеррарда.

– Совсем как настоящая леди, а?

– Да. И я думаю, что именно поэтому ей не очень-то уютно теперь в сторожке. Видишь ли, миссис Джеррард несколько лет назад умерла, а с отцом Мэри не ладит. Он насмехается над ее образованностью и «господскими выкрутасами», как он это называет.

– Люди и не подозревают, какой вред можно причинить этим самым «образованием»! Их доброта часто оборачивается жестокостью! – в сердцах сказал Родди.

– Да, но, по-моему, она почти все время проводит в хозяйском доме. После того как у тети Лоры был удар, Мэри читает ей вслух, – возразила Элинор.

– А почему ей не может читать сиделка? – спросил Родди.

– У сестры О'Брайен ужасный ирландский акцент, это кого угодно выведет из себя, – улыбнулась Элинор. – Неудивительно, что тетя Лора предпочитает Мэри.

Родди нервно прошелся по комнате и вдруг сказал:

– Знаешь, Элинор, я думаю, нам следует туда поехать.

– Из-за этого письма?.. – снова скорчив брезгливую гримаску, спросила Элинор.

– Нет-нет, вовсе нет. А впрочем, черт возьми, нужно быть честным: да! Оно, бесспорно, мерзкое, однако в нем может быть доля истины. Старушка действительно крепко больна...

– Да, Родди.

Он подкупающе улыбнулся, как бы сожалея о несовершенстве человеческой натуры, и закончил фразу:

– ...и деньги для нас действительно важны – и для тебя, и для меня, Элинор.

– Да-да, конечно, – поспешно согласилась она.

– Ты не подумай, что я такой уж алчный, – продолжил Родди. – Но, в конце концов, тетя Лора сама много раз говорила, что мы с тобой ее единственные близкие родственники. Ты – ее родная племянница, а я – племянник ее мужа. Она всегда давала нам понять, что после ее смерти все ее состояние должно перейти к одному из нас, а скорее всего – к нам обоим. И это порядочная сумма, Элинор!

– Да, – задумчиво произнесла она. – Наверное, немалая.

– Содержать Хантербери – дело нешуточное. Дядя Генри, как говорится, совсем не бедствовал, когда встретился с твоей тетей Лорой. Да и она была богатой наследницей. Ей и твоему отцу досталось приличное состояние. Жаль, что он так неудачно играл на бирже и растерял большую часть своего наследства.

Элинор вздохнула.

– У бедного отца никогда не было делового чутья. Незадолго до смерти он был очень удручен состоянием своих дел.

– Да, у твоей тети оказалось гораздо больше сметки. Как только она вышла за дядю Генри, они купили Хантербери. Она мне однажды сказала, что ей всегда везло: она удачно помещала акции и практически никогда не терпела убытков.

– Дядя Генри все завещал ей, да?

Родди кивнул.

– Да. Как жаль, что он так рано умер. А она так больше и не вышла замуж. Сохранила верность дяде. И так всегда нас с тобой баловала. А ко мне относилась так, будто я ее родной племянник. Стоило мне попасть в какую-нибудь неприятную историю, как она сразу же меня выручала. К счастью, таких историй было не слишком много!

– И мне она тоже очень помогала, не жалела денег, – благодарно промолвила Элинор.

– Тетя Лора молодчина, – кивнул Родди. – А знаешь, Элинор, ведь если вдуматься, мы с тобой позволяем себе слишком много дорогих удовольствий – при наших-то весьма скромных достатках!

– Пожалуй, ты прав... – с грустью согласилась Элинор. – Все так дорого стоит – и одежда, и косметика, и всякие глупости вроде кино и вечеринок, и даже граммофонные пластинки!

– Дорогая, ты совсем как одна из тех полевых лилий! Не трудишься, не прядешь!

– А ты считаешь, я должна это делать? – спросила Элинор.

Он покачал головой.

– Я люблю тебя такой, какая ты есть: изящная, сдержанная, ироничная. Я бы совсем не хотел, чтобы ты стала чересчур серьезной. Я просто имел в виду, что, если бы не тетя Лора, тебе, возможно, пришлось бы заниматься какой-нибудь неприятной работой. – Помолчав, он добавил: – То же самое относится и ко мне. Да, у меня вроде бы есть работа. Служу у «Льюиса и Юма». Там не надорвешься, и это меня устраивает. Работаю просто ради уважения к самому себе; но – заметь! – я не беспокоюсь за свое будущее, поскольку возлагаю надежды на наследство от тети Лоры.

– Послушать нас, так мы здорово смахиваем на пиявок, – проговорила Элинор.

– Чепуха! Нам всегда давали понять, что со временем и у нас будут деньги – только и всего. Естественно, это не могло не отразиться на нашем отношении к жизни.

– Но тетя Лора никогда нам не говорила, как именно она распорядится своими деньгами, – задумчиво сказала Элинор.

– Какое это имеет значение! – воскликнул Родди. – Скорее всего, она поделит их между нами; а если она оставит большую часть – или даже все – тебе, как кровной родственнице – я так или иначе получу свою долю, ибо собираюсь жениться на тебе, моя радость; если же наша дорогая старушка решит отдать большую часть мне как представителю Велманов по линии мужа, то и в этом случае у нас не будет никаких проблем, поскольку ты выходишь замуж за меня. – Он нежно ей улыбнулся и добавил: – Нам здорово повезло, что мы любим друг друга. Ведь ты меня любишь, Элинор, не так ли?

– Да, – прозвучал холодный, почти официальный ответ.

– Да! – передразнил ее Родди. – Ты великолепна, Элинор. Это твоя манера важничать, эта отчужденность и неприступность... Настоящая принцесса-недотрога. По-моему, именно за это я тебя и люблю.

– За это? – коротко спросила Элинор, едва сдержав предательский вздох.

– Конечно. – Он поморщился. – Некоторые женщины такие... Не знаю, как сказать... такие собственницы... преданы ну просто по-собачьи – готовы утопить в своем обожании и любви. Терпеть этого не могу. А с тобой я никогда не знаю, чего ждать в следующую минуту, никогда ни в чем не уверен, мгновенье – и ты можешь стать холодной и высокомерной, того и гляди, скажешь, что передумала, – что не хочешь выходить за меня, вот как сейчас, – даже не моргнув глазом. Ты изумительное создание, Элинор, – настоящее произведение искусства... такая... Такая безупречная! Знаешь, по-моему, наш брак должен быть счастливым, – продолжил он. – Мы любим друг друга, не слишком сильно, но достаточно. Мы хорошие друзья. Наши вкусы во многом совпадают. Мы знаем друг друга вдоль и поперек. На нашей стороне все выгоды родства, без недостатков родства кровного. Ты мне никогда не надоешь, ты ведь такая непредсказуемая. Скорее уж я надоем тебе. Я ведь, в сущности, самый обыкновенный малый...

Элинор покачала головой.

– Ты никогда не наскучишь мне, Родди, никогда!

– Радость моя! – воскликнул Родди и поцеловал ее. – Тетя Лора прекрасно знает о наших отношениях, хотя мы не были у нее после того, как все окончательно для себя решили. Не правда ли, это подходящий предлог, чтобы съездить к ней?

– Да, я на днях как раз думала...

– ...что мы навещаем ее не так часто, как могли бы, – закончил за нее Родди. – Я тоже об этом думал. Когда у нее только-только случился удар, мы посещали ее почти каждую неделю. А теперь... мы не были у нее уже почти два месяца.

– Если бы она нас позвала, мы бы тут же приехали, – заметила Элинор.

– Да, конечно! Разумеется, мы знаем, что сестра О'Брайен очень ей нравится и что за ней хороший уход. И все же мы, наверное, были недостаточно внимательны. Я так говорю вовсе не из меркантильных соображений, а чисто по-человечески.

– Я знаю, – кивнула Элинор.

– Так что это мерзкое письмо в конечном счете принесло определенную пользу. Мы отправимся туда, чтобы защитить наши интересы... ну, а главное, мы же любим нашу старушку и хотим ее проведать.

Он зажег спичку и, взяв из рук Элинор письмо, поднес к нему язычок пламени.

– Интересно, кто его написал? Впрочем, какая разница... Наверное, кто-то из тех, кто, так сказать, «за нас», как мы обычно говорили, когда были детьми. Может, этот чудак сделал для нас доброе дело. Ведь чего только на свете не бывает! Мать Джима Партингтона отправилась на Ривьеру. Там ее лечил молодой очаровательный врач-итальянец. В конце концов она по уши в него влюбилась и оставила ему все свое состояние – до последнего пенни. Джим и его сестры пытались опротестовать завещание, но не тут-то было.

– Тете Лоре тоже нравится новый доктор, который взял себе пациентов доктора Рэнсома. Но все-таки не до такой степени! К тому же в этом отвратительном письме речь идет о девушке. Должно быть, о Мэри.

– Вот поедем туда и сами все увидим, – сказал Родди.

Сестра О'Брайен, шурша юбками, проследовала из спальни миссис Велман в ванную. Обернувшись, она сказала:

– Сейчас поставлю чайник. Уверена, сестрица, вы не откажетесь от чашечки чаю на дорогу.

– Чашечка чаю, дорогая, никогда не помешает, – удовлетворенно заметила сестра Хопкинс. – Я всегда говорю: нет ничего лучше хорошего, крепкого чая!

Сестра О'Брайен, наполняя чайник и зажигая газ, говорила:

– У меня в этом шкафу есть все, что надо: чайник для заварки, чашки, сахар, а Эдна приносит мне два раза в день свежее молоко. Нет нужды без конца звонить прислуге. А плита здесь просто замечательная – вода закипает мгновенно!

Сестра О'Брайен была высокой рыжеволосой женщиной лет тридцати с ослепительно-белыми зубами, веснушчатым лицом и обаятельной улыбкой. Пациенты любили ее за бодрость и жизнерадостность. Хопкинс, районная медицинская сестра, простоватая, уже не очень молодая, приходила каждое утро, чтобы помочь ей перестелить постель и совершить туалет пожилой леди, которая была довольно грузной. Надо сказать, помощницей она была неоценимой – ловкой и быстрой.

– В этом доме все сделано на совесть, – одобрительно заметила Хопкинс.

– Что верно, то верно, – кивнула ее коллега. – Правда, кое-что здесь устарело и нет центрального отопления, но зато много каминов и служанки внимательные. Миссис Бишоп спуску им не дает.

– Эти нынешние служанки, – подхватила сестра Хопкинс, – терпенья на них не хватает... Сами не знают, чего хотят. А прилично прибраться в доме не могут.

– Мэри Джеррард – очень славная девушка, – возразила сестра О'Брайен. – Просто не представляю, как бы миссис Велман обходилась без нее. Вы видели, она и сейчас ее вызвала к себе? Ну конечно же, такое милое создание и знает, как ей угодить.

– Мне жаль Мэри, – сказала сестра Хопкинс. – Этот старик, ее папаша, делает все ей назло.

– Ни одного доброго слова от этого скряги не дождешься, – согласилась сестра О'Брайен. – А чайник-то уже шумит. Как закипит, сразу заварю.

Чай вскоре уже был налит в чашки – горячий и крепкий. Чаепитие происходило в комнате сестры О'Брайен, расположенной рядом со спальней миссис Велман.

– Приезжают мистер Велман и мисс Карлайл, – сказала сестра О'Брайен. – Утром пришла телеграмма.

– Вот оно что, – проговорила сестра Хопкинс. – А я никак не пойму, что это старая леди так взволнована. Они ведь давненько ее не навещали, да?

– Месяца два, если не больше. Мистер Велман приятный молодой джентльмен. Только очень уж гордый.

Сестра Хопкинс сказала:

– А я на днях видела фотографию мисс Карлайл в «Татлере». Они с подругой на ипподроме в Ньюмаркете.

– Она ведь очень известна в обществе, а? И всегда так чудесно одевается. Как по-вашему, сестрица, она на самом деле красивая?

Сестра Хопкинс ответила:

– Сегодняшних девушек не очень-то и разглядишь под пудрой да румянами. По мне, так ей очень далеко до Мэри Джеррард!

Сестра О'Брайен поджала губы и склонила голову набок.

– Возможно, вы и правы. Но у Мэри нет стиля!

– Что и говорить, птичку красят перышки, – назидательно заметила сестра Хопкинс.

– Еще чашечку, сестрица?

– Спасибо, сестрица. С удовольствием.

Женщины ближе придвинулись друг к другу.

– А знаете, нынче ночью такое случилось... Не знаю, что и думать, – доверительным тоном сказала сестра О'Брайен. – Около двух часов я, как всегда, вошла в спальню, чтобы поудобнее устроить нашу голубку, а она вовсе и не спит, видать, думает о чем-то о своем, потому, как только я вошла, тут же говорит: «Фотография. Дайте мне фотографию». Я, само собой, ей в ответ: «Конечно, миссис Велман. Но не лучше ли подождать до утра». А она: «Нет, я хочу взглянуть на него сейчас». Тогда я спросила: «Где эта фотография? Вам нужна одна из фотографий мистера Родерика?» А она мне: «Родерика? Нет, Льюиса». И смотрю, старается приподняться, ну я к ней подошла, чтобы помочь. Она достала ключи из маленькой шкатулки, стоявшей рядом с постелью, и попросила отпереть второй ящик секретера. И там, точно, оказалась большая фотография в серебряной рамке. А на ней такой красавец! А в углу наискосок написано: «Льюис». Старинная фотография, должно быть, сделана много лет назад. Ну подала я ей ее, а она долго всматривалась и шептала, и шептала: «Льюис... Льюис». Потом вздохнула, протягивает эту фотографию мне и просит положить обратно. И, поверите ли, когда я обернулась, она уже спала – сладко, как дитя.

– Думаете, это ее муж? – заинтересовалась сестра Хопкинс.

– Ничего подобного! Наутро я как бы между прочим спросила миссис Бишоп, как звали покойного мистера Велмана. И она сказала: Генри!

Женщины обменялись красноречивыми взглядами. Кончик длинного носа сестры Хопкинс подрагивал от приятного возбуждения.

– Льюис... Льюис, – задумчиво проговорила она. – Любопытно... У нас тут вроде бы никого нет с таким именем.

– Ну это, видимо, очень давняя история, дорогуша, – предположила О'Брайен.

– Ну конечно. Я ведь здесь всего два года. Интересно, интересно...

– Очень красивый мужчина, – снова повторила сестра О'Брайен, – похож на кавалерийского офицера!

Сестра Хопкинс, прихлебывая чай, произнесла:

– Это очень любопытно.

– Может, они в юности любили друг друга, а жестокий отец их разлучил... – с надеждой произнесла склонная к романтизму сестра О'Брайен.

– А может быть, его убили на войне... – глубоко вздохнув, предположила сестра Хопкинс.

Только сестра Хопкинс, приятно взбудораженная романтическими догадками О'Брайен, наконец покинула дом, как ее нагнала выбежавшая вслед за ней Мэри Джеррард.

– Можно мне прогуляться вместе с вами до деревни, сестрица?

– Конечно, моя дорогая.

– Мне нужно поговорить с вами, – чуть задыхаясь, произнесла Мэри. – Меня так все беспокоит.

Женщина участливо на нее взглянула.

Мэри Джеррард исполнился двадцать один год, и она была очаровательным созданием, напоминавшим своим хрупким обликом дикую розу: длинная нежная шея, бледно-золотистые волосы, мягкими волнами лежавшие на точеной головке, и ясные небесно-голубые глаза.

– А что случилось? – спросила сестра Хопкинс.

– Понимаете, время идет, а я до сих пор ничего не делаю!

– Ну это вы всегда успеете, – сухо проговорила сестра Хопкинс.

– Да, но это меня так... так огорчает. Миссис Велман была удивительно добра ко мне, оплатив такое дорогое обучение. Я чувствую, что теперь должна сама зарабатывать себе на жизнь. Мне необходимо получить какую-нибудь профессию.

Сестра Хопкинс сочувственно кивнула.

– Мне нужно работать, иначе зачем было столько учиться, – продолжала Мэри. – Я старалась... старалась объяснить, что я чувствую, миссис Велман, но... это так трудно... она, по-моему, не понимает меня. Она постоянно говорит, что у меня впереди еще много времени.

– Не забывай, что она очень больна, – сказала сестра Хопкинс.

Мэри залилась краской.

– Да, конечно. Мне не нужно было ее беспокоить. Но это постоянно меня тревожит... а тут еще отец... Он так на меня из-за этого злится. Ворчит, что я строю из себя настоящую леди! Но я ведь на самом деле не хочу сидеть сложа руки!

– Я знаю.

– Беда в том, что обучение любой профессии тоже всегда стоит больших денег. Почти всегда. Вообще-то я неплохо знаю немецкий и могла бы как-то это использовать. Но мне очень бы хотелось стать медсестрой. Мне нравится ухаживать за больными.

– Запомни, для этого нужно быть сильной, как лошадь! – скептически изрекла сестра Хопкинс.

– Я сильная! И мне действительно нравится ухаживать за больными! Мамина сестра, та, что в Новой Зеландии, была медсестрой. Как видите, это у меня в крови.

– А как насчет массажа? – предложила сестра Хопкинс. – Или Норлендского медицинского училища? Ведь ты любишь детей. Но вообще-то массаж более денежное дело.

Мэри засомневалась:

– Но выучиться на массажистку дорого стоит, не так ли? Я надеялась... но конечно же это я уж слишком... она и так много для меня сделала.

– Ты имеешь в виду миссис Велман? Чепуха! По-моему, она просто обязана тебе в этом помочь. Она дала тебе шикарное образование, но от него мало толку. А ты не хочешь стать учительницей?

– Я не слишком умна для этого.

– Ум уму рознь. Послушайся моего совета, Мэри, потерпи еще немного. По-моему, миссис Велман обязана тебе помочь встать на ноги. И, я не сомневаюсь, она собирается это сделать. Но она так тебя любит, что не хочет с тобой расставаться.

– Ох! – У Мэри на мгновение перехватило дыхание. – Вы действительно так думаете?

– Ни капельки не сомневаюсь! Ну сама посуди: несчастная старая леди, наполовину парализованная, а значит, почти беспомощная. Заперта в четырех стенах. И ей, конечно, приятно видеть рядом такое молодое, пригожее существо, как ты. Ты замечательно умеешь обращаться с больными.

– Если вы и вправду считаете, что она... ценит меня, – тихо проговорила Мэри, – это меня успокаивает... Милая миссис Велман! Я очень ее люблю, очень! Она всегда так хорошо ко мне относилась. Я готова сделать для нее все что угодно!

– Лучшее, что ты можешь для нее сделать, – это оставаться при ней и не морочить себе голову заботами о будущем, – сухо сказала сестра Хопкинс. – Это долго не протянется.

– Вы имеете в виду... – Глаза Мэри округлились от испуга.

Районная сестра кивнула.

– Она держится замечательно, но хватит ее ненадолго. Будет второй удар, затем третий. Уж я-то знаю, как это бывает. Потерпи, душенька. Если ты скрасишь последние дни старой леди, то тем самым сделаешь благое дело. А все остальное еще успеется.

– Вы очень добры, – промолвила Мэри.

– Вон твой папаша решил выбраться на улицу и наверняка не для того, чтобы мирно побалагурить, – проворчала сестра Хопкинс, когда они приблизились к массивным чугунным воротам.

Сгорбленный старик, прихрамывая, спускался по ступенькам с крыльца сторожки.

– Доброе утро, мистер Джеррард, – весело поздоровалась сестра Хопкинс.

– А-а! – раздраженно проскрипел Эфраим Джеррард.

– Прекрасная погода, – сказала сестра Хопкинс.

– Для вас, может быть. А по мне, так ничего прекрасного, – проворчал старый Джеррард. – Разыгралось мое люмбаго.

– Видимо, это из-за дождей на прошлой неделе. А сейчас сухо и тепло, и скоро боль у вас как рукой снимет, – пообещала сестра Хопкинс. Ее профессионально-бодрый тон лишь сильнее озлобил старика.

– Сестры... сестры, все вы на один лад, – огрызнулся он. – Люди страдают, а вы веселитесь да радуетесь. Вам на них наплевать. И Мэри вот тоже знай талдычит: буду, мол, медсестрой. Не могла выбрать что-нибудь получше! Все-таки и по-немецки и по-французски болтает, и на пианино играет, да и в школе своей шикарной всяким штукам научилась, и за границей...

– Меня бы вполне устроило быть больничной сестрой, – резко перебила его Мэри.

– Ага, а еще лучше вообще ничего не делать, верно? Изображать из себя этакую леди-белоручку! Да ты попросту лентяйка, дорогая моя доченька!

– Это неправда, папа! – выкрикнула Мэри, и на глазах у нее выступили слезы. – Как ты можешь так говорить!

Сестра Хопкинс вмешалась в разговор, попытавшись несколько неловкой шуткой разрядить атмосферу:

– Теперь я вижу, что вам и впрямь с утра неможется. Небось вы и сами не верите в то, что говорите! Мэри – хорошая девушка и хорошая дочь.

Джеррард посмотрел на дочь с почти откровенной враждебностью.

– Какая она мне теперь дочь – со своим французским языком и жеманными разговорами. Тьфу!

Он повернулся и заковылял обратно в сторожку.

В глазах Мэри все еще стояли слезы.

– Вы видите, сестрица, как мне с ним трудно? Он никогда по-настоящему не любил меня, даже когда я была маленькой. Маме всегда приходилось за меня заступаться.

– Ну-ну, не расстраивайся, – ласково сказала сестра Хопкинс. – Тяготы посланы нам, дабы испытать нас. О боже, мне нужно поспешить. У меня сегодня обход.

Глядя вслед быстро удаляющейся фигуре, Мэри с горечью думала, что по-настоящему добрых людей не бывает, и ей не от кого ждать помощи. Сестра Хопкинс, при всем ее сочувствии, отделалась несколькими прописными истинами, преподнеся их как откровение.

«Что же мне делать?» – в отчаянии думала Мэри.

Миссис Велман лежала на высоко взбитых подушках. Дыхание ее было чуть затруднено, и она не спала. Ее глаза, все еще темно-синие, как у племянницы Элинор, были устремлены в потолок. Это была крупная, грузная женщина с красивым орлиным профилем. Гордость и твердость отражались на ее лице.

Ее взгляд заскользил по комнате и остановился на хрупкой фигурке у окна. В синих глазах мелькнула нежность и легкая тревога. Наконец она позвала:

– Мэри...

Девушка живо обернулась.

– О, вы проснулись, миссис Велман.

– Да, я давно уже не сплю...

– Ах, миссис Велман, я не знала. Я бы...

– Ничего, все хорошо, – успокоила ее старая леди. – Я думала... много о чем думала...

– И о чем же, миссис Велман?

Участливый взгляд и искренний интерес, звучавший в голосе девушки, смягчили выражение тревоги на старом, изнуренном болезнью лице. Лора Велман ласково сказала:

– Я очень тебя люблю, дорогая. Ты очень добра ко мне.

– Ах, миссис Велман, это вы так добры ко мне. Не знаю, что бы я делала, не будь вас! Вы дали мне буквально все.

– Не знаю... не знаю... я не уверена, что... – Больная беспокойно зашевелилась, ее правая рука дернулась, левая оставалась неподвижной и безжизненной. – Стараешься сделать как лучше, но так трудно разобраться, что же на самом деле лучше, что правильнее. Я всегда была слишком самоуверенна...

– О нет, – возразила Мэри Джеррард. – Я убеждена, что вы всегда точно знаете, как лучше и правильнее поступить.

Но Лора Велман лишь покачала головой.

– Нет-нет. И это не дает мне покоя. У меня всегда был неискоренимый недостаток, Мэри: гордость. Гордость может обернуться злом. А она у нашей семьи в крови. У Элинор тоже.

– Чудесно, что они с мистером Родериком надумали приехать, – с воодушевлением сказала Мэри. – Вам будет повеселее. Они уже давно вас не навещали.

– Они хорошие, очень хорошие дети, – мягко проговорила миссис Велман. – И оба любят меня. Я знаю – стоит мне их позвать, они тут же примчатся. Но не хочется слишком часто их беспокоить. Они молоды и счастливы – перед ними весь мир. Им пока вовсе ни к чему видеть разрушение и страдание.

– Уверена, что они ни о чем таком не думают, – возразила Мэри.

Но миссис Велман продолжала говорить, вероятно, больше для себя, чем для девушки:

– Я всегда надеялась, что они поженятся. Но чтобы намекнуть им на это, – боже упаси! У молодых так развит дух противоречия! Это лишь отпугнуло бы их друг от друга. Давным-давно, когда они были еще детьми, мне показалось, что сердце Элинор отдано Родди. Но в отношении его я не вполне уверена. Он человек непростой. Генри был похож на него – очень сдержанный и разборчивый... Да, Генри... – Она задумалась, вспоминая покойного мужа. Потом прошептала: – Как давно... как давно это было... Мы были женаты всего пять лет. Он умер от двустороннего воспаления легких... Мы были счастливы – да, очень счастливы, но мне почему-то оно кажется каким-то ненастоящим, это наше счастье. Я была довольно эксцентричной и не очень развитой девушкой – всерьез бредила всякими идеалами и героями. Витала в облаках...

– Вы, должно быть, чувствовали себя очень одинокой – потом? – тихо спросила Мэри.

– Потом? О да – ужасно одинокой. Мне было двадцать шесть лет... а теперь перевалило за шестьдесят. Сколько времени прошло, дорогая... сколько лет... – Внезапно она резко добавила: – А теперь еще вот это!

– Ваша болезнь?

– Ну да. Именно удара я всегда боялась. Это так унизительно! Купают, одевают – словно младенца! Абсолютная беспомощность. Это меня бесит. О'Брайен – женщина очень добродушная, ничего не скажешь. Она не сердится, когда я на нее покрикиваю, и не глупее большинства сиделок. Но когда рядом со мной ты, Мэри, – совсем другое дело!

– Правда? – Щеки девушки зарделись. – Я... я так рада, миссис Велман.

Лора Велман пристально на нее посмотрела:

– Ты ведь беспокоишься о своем будущем, верно? Предоставь это мне, дорогая. Я позабочусь о том, чтобы ты могла встать на ноги и получить профессию. Но чуточку еще потерпи – для меня так много значит твое участие.

– О, миссис Велман, конечно, конечно! Я не оставлю вас ни за что! Если только вы хотите, чтобы я была с вами...

– Очень хочу... – Голос больной стал необыкновенно глубоким и проникновенным. – Ты... ты для меня все равно что дочь, Мэри. На моих глазах ты выросла и превратилась из крохотной малышки в красивую девушку. Я горжусь тобой, дитя мое. И надеюсь, что то, что я для тебя сделала, действительно поможет тебе в жизни.

– Если вы думаете, что ваша доброта, и... и моя учеба... ну, не для таких, как я... – сбивчиво заговорила Мэри, – если вы думаете, что я недовольна или... или... из-за этого у меня появились замашки избалованной барышни – это так папа говорит... то это неправда. Я так вам благодарна за все. А то, что я хочу скорей начать зарабатывать на жизнь... просто я и так слишком многим вам обязана. И мне не хочется, чтобы кто-либо думал, будто я приживалка.

– Так вот что Джеррард вколачивает тебе в голову? – внезапно перебила девушку Лора Велман, и в голосе ее послышались резкие нотки. – Не обращай внимания на своего отца, Мэри. Никто никогда не смел и впредь не посмеет упрекнуть тебя в том, что ты живешь за мой счет! Это я сама прошу тебя еще ненадолго здесь остаться. Скоро все кончится... Будь моя воля, моя жизнь закончилась бы хоть сию минуту, и никакой тебе мороки с сиделками и докторами.

– О нет, миссис Велман! Доктор Лорд говорит, что вы можете прожить еще не один год.

– Вот уж спасибо, обрадовал! Я на днях сказала ему, что в порядочном цивилизованном государстве достаточно было бы только намекнуть врачу, и он прикончил бы меня с помощью какого-нибудь лекарства – совершенно безболезненно. «Будь у вас хоть капля смелости, – сказала я ему, – вы бы уж как-нибудь сделали это!»

– О! И что же он ответил? – испуганно спросила Мэри.

– Этот молодой человек весьма непочтительно усмехнулся и заявил, что не желает болтаться на виселице. И при этом добавил: «Вот если бы вы мне завещали все свои деньги, тогда я, возможно, и рискнул бы». Каков нахал! И все же этот юнец мне нравится. Его визиты помогают мне больше, чем все его лекарства.

– Да, он очень симпатичный, – согласилась Мэри. – Сестра О'Брайен чуть ли не влюблена в него, да и сестра Хопкинс тоже.

– Хопкинс в ее возрасте пора бы быть поумнее, – заметила миссис Велман. – Ну а сестра О'Брайен только и может, что глупо улыбаться и бормотать «О, доктор!» – стоит ему к ней приблизиться. Ну просто вся млеет.

– Бедная сестра О'Брайен!

– Она, в общем-то, женщина неплохая, – снисходительно признала миссис Велман, – просто меня раздражают все сиделки. Они почему-то всегда уверены, что вы мечтаете о «чашечке чаю», причем в пять утра! – Она замолчала, прислушиваясь. – Что там? Кажется, машина подъехала?

Мэри выглянула в окно:

– Да, это машина. Приехали мисс Элинор и мистер Родерик.

– Я страшно рада, Элинор, – сказала миссис Велман, – за вас с Родди.

– Я так и знала, тетя Лора, что ты обрадуешься, – улыбнулась Элинор.

Однако ее старая тетушка, чуть помедлив, спросила:

– Ты и в самом деле любишь его, Элинор?

Элинор вскинула тонкие брови:

– Конечно.

– Ты уж прости меня, милая, – поспешно добавила миссис Велман. – Ведь ты очень сдержанная. Поди разбери, что у тебя на уме и на душе. Когда вы были совсем еще юными, мне казалось, что ты начинаешь привязываться к Родди... слишком сильно...

Тонкие брови Элинор опять поднялись.

– Слишком сильно?

Старая леди кивнула.

– Да. А слишком сильно любить неразумно. Порой молодые девушки просто теряют голову... Я обрадовалась, когда ты уехала доучиваться в Германию. А потом, когда ты вернулась, мне показалось, что ты совсем к нему остыла, я так была разочарована! Видишь, как трудно угодить привередливой старухе! Я ведь думала, что ты окажешься довольно страстной по натуре – темпераментные женщины не редкость в нашем роду... И они бывали не очень счастливы... И тем не менее, увидев, что ты совершенно к Родди равнодушна, я очень расстроилась, потому что всегда надеялась, что вы будете вместе. Ну а теперь – теперь все так и получилось – я очень довольна! Значит, ты и в самом деле любишь его?

– Люблю. Не слишком сильно, но – достаточно, – уточнила Элинор.

Миссис Велман с одобрением кивнула.

– Тогда, я думаю, ты будешь счастлива. Родди нуждается в любви, но не переносит бурных страстей. Собственнический инстинкт, присущий нам, женщинам, может его отпугнуть.

– Ты так хорошо знаешь Родди! – пылко воскликнула Элинор.

– Ну а если Родди любит тебя чуточку больше, чем ты его, – тогда совсем замечательно, – заметила миссис Велман.

– Газетная колонка «Советы тетушки Агаты»: «Держите своего друга в постоянном напряжении. Не позволяйте ему быть слишком уверенным в вас», – быстро среагировала Элинор.

– Ты несчастлива, моя девочка? Что-нибудь не так? – встревожилась миссис Велман.

– Нет-нет, ничего.

– Ты, верно, подумала, что я говорю довольно банальные вещи? Дорогая моя, ты молода и слишком чувствительна. А жизнь, боюсь, вообще довольно банальна по своей сути...

– Думаю, так оно и есть, – с легкой горечью согласилась Элинор.

– Дитя мое, ты несчастлива? – снова спросила Лора Велман. – Что-нибудь случилось?

– Ничего, все в порядке. – Она встала, подошла к окну и, чуть обернувшись, сказала: – Тетя Лора, скажи мне, только честно, всегда ли любовь – это счастье?

Лицо миссис Велман помрачнело.

– В том смысле, какой имеешь в виду ты, Элинор, возможно, и нет... Сильное чувство к другому человеку всегда приносит больше печали, чем радости. Но все равно, Элинор, это нужно испытать. Тот, кто никогда по-настоящему не любил, считай, по-настоящему и не жил...

Девушка кивнула:

– Да, ты понимаешь, ты... знаешь, что это такое... – Она внезапно повернулась и посмотрела в глаза Лоры Велман вопрошающим взглядом. – Тетя Лора...

Но тут открылась дверь, и рыжеволосая О'Брайен бодрым голосом объявила:

– Миссис Велман, к вам пришел доктор.

Доктору Лорду было тридцать два года. Он обладал приятным, хотя и некрасивым веснушчатым лицом, песочного цвета волосами, совершенно квадратным подбородком и пытливыми светло-голубыми глазами.

– Доброе утро, миссис Велман, – поздоровался он.

– Доброе утро, доктор Лорд. Это моя племянница, мисс Карлайл.

На лице доктора Лорда отразилось откровенное восхищение.

– Здравствуйте, – сказал он, пожимая руку Элинор так осторожно, будто боялся ее сломать.

– Элинор и мой племянник приехали немного меня подбодрить, – продолжала миссис Велман.

– Замечательно! – воскликнул доктор Лорд. – Как раз это вам и нужно. Положительные эмоции – отличное лекарство, миссис Велман.

Он никак не мог оторвать восхищенный взгляд от Элинор.

– Возможно, мы еще увидимся с вами перед вашим уходом, – сказала Элинор и двинулась к двери.

– О да... конечно.

Она вышла, прикрыв за собой дверь. Доктор Лорд приблизился к постели, сестра О'Брайен засеменила следом за ним.

– Собираетесь проделать со мной обычный набор трюков, доктор: пульс, дыхание, температура? – усмехнулась миссис Велман. – Что за мошенники эти доктора!

Сестра О'Брайен со вздохом пролепетала:

– Ох, миссис Велман! Ну разве можно так разговаривать с доктором!

Доктор Лорд озорно блеснул глазами:

– Миссис Велман видит меня насквозь, сестра! Но войдите в мое положение, миссис Велман: я же должен выполнять свои обязанности. Каюсь: никак не научусь более тактично вести себя с больными.

– Вам не в чем каяться. Вы можете просто гордиться своей тактичностью.

– Это вы так считаете, – усмехнулся Питер Лорд.

Задав несколько обычных своих вопросов и получив на них ответы, доктор Лорд откинулся на спинку стула и улыбнулся:

– Отлично! Все идет превосходно.

– Так что через недельку-другую я поднимусь и смогу ходить по дому? – чуть насмешливо спросила миссис Велман.

– Ну, конечно, не так скоро.

– Нет, все-таки я была права. Вы – обманщик! Ну что хорошего в такой вот жизни – валяешься в постели, и с тобой возятся, как с младенцем!

– А что вообще хорошего в жизни? Вот в чем вопрос, – проговорил доктор Лорд. – Вам не доводилось читать об одном симпатичном средневековом изобретении? Называлось оно «Исполнение желаний». В этой штуковине было невозможно ни стоять, ни сидеть, ни лежать. Казалось бы, в такой тесноте человек не протянет и месяца. Ничего подобного! Один осужденный провел в этой железной клетке шестнадцать лет, а когда его отпустили, дожил до глубокой старости.

– Ну и каков же смысл этой вашей истории? – поинтересовалась Лора Велман.

– А смысл ее в том, что человек наделен тягой к жизни. Это на уровне инстинкта. Человек живет вовсе не потому, что у него есть какие-то разумные стимулы. Сплошь и рядом люди, которым, по нашему мнению, «лучше бы умереть», не хотят умирать. Те же, у кого вроде бы есть все, ради чего стоит жить, подчас не могут преодолеть недуг – у них нет сил бороться за жизнь.

– Ну-ну, я вас слушаю.

– Собственно, я все сказал. Вы из тех, кто хочет жить, что бы вы там ни говорили! И если ваше тело хочет жить, не обременяйте свой мозг всякими мрачными помыслами.

Миссис Велман резко прервала доктора, решив переменить тему:

– Как вам наши края?

Питер Лорд улыбнулся:

– Мне здесь очень нравится.

– Не скучновато ли для такого молодого человека, как вы? Наверное, хотите специализироваться? Ведь у деревенского врача работа довольно нудная?

Лорд решительно покачал своей рыжеватой головой.

– Нет, я свою работу люблю. Понимаете, я люблю людей, и мне нравится лечить самые рядовые болезни. Меня действительно не тянет гоняться за какой-нибудь редкой бациллой, вызывающей таинственный недуг. То ли дело корь, ветрянка и прочие всем знакомые хвори. Ведь каждый организм реагирует на них по-разному, и мне хотелось бы внести свою лепту в методы их лечения. Видите ли, я абсолютно лишен амбиций. Я останусь здесь. Со временем отращу себе солидные бакенбарды, и люди, возможно, будут говорить: «Конечно, мы всегда обращаемся к доктору Лорду, но его методы давно устарели, не пригласить ли нам доктора такого-то, он молодой и идет в ногу со временем...»

– Гм, – сказала миссис Велман. – Вы уже и об этом думаете...

Питер Лорд поднялся.

– Ну а теперь я должен вас покинуть.

– По-моему, моя племянница собиралась с вами поговорить. Кстати, что вы о ней думаете? Ведь вы раньше с ней не встречались.

Краска залила лицо доктора Лорда до самых корней волос.

– Я... ну... она очень красивая. И вроде... неглупа и... не только... ну в общем... – залепетал он.

Миссис Велман позабавило смущение доктора. «Как же он еще молод!..» – подумала она про себя, а вслух сказала:

– Вам следует жениться.

Родди забрел в сад. Он пересек просторную лужайку и, пройдя по мощеной дорожке, вошел в обнесенный оградой хорошо ухоженный огород. Интересно, они с Элинор когда-нибудь тоже будут жить здесь, в Хантербери? Наверное, так оно и будет. Что ж, он совсем не против. Он вообще предпочитал жить в провинции. А Элинор? Возможно, ей больше по вкусу Лондон...

Не так-то просто понять, чего хочет Элинор. Она довольно скрытный человек. Впрочем, это ее качество ему скорее нравилось... Он не выносил болтунов, которые выкладывали все от и до, полагая, что вы горите желанием залезть к ним в душу. Недосказанность всегда более привлекательна и интересна.

Элинор – само совершенство. Ни единой черты, которая бы отталкивала или раздражала. Смотреть на нее одно удовольствие, а какая она остроумная! В общем, лучшей жены ему не найти.

«Мне чертовски повезло, что я заполучил ее! – самодовольно думал он. – И что она во мне нашла...»

Несмотря на всю свою утонченность, Родерик Велман не страдал излишним тщеславием. И его действительно поразило согласие Элинор выйти за него замуж.

Грядущее представлялось ему весьма заманчивым. Главное, уметь трезво оценить ситуацию, это всегда благо. Он полагал, что им с Элинор не надо тянуть со свадьбой – разумеется, если Элинор не будет против. Но, возможно, она предпочтет немного подождать. Он не должен ее торопить. Поначалу у них будут некоторые трудности. Но об этом не стоит беспокоиться. Что же касается тети Лоры... Он искренне надеялся, что она проживет еще долго. Она такая милая и так хорошо всегда к нему относилась, приглашала к себе на каникулы, интересовалась его делами.

Родди отогнал мысли о неизбежной смерти тети. Он вообще предпочитал избегать размышлений о неприятных вещах. И даже в мыслях старался не... конкретизировать... не называть вещи своими именами... Но... когда-нибудь потом... Наверное, приятно будет жить здесь, особенно если у него будет достаточно денег, чтобы содержать поместье как положено. И все-таки интересно, кому тетя все завещала... Впрочем, какая разница? Для некоторых женщин, безусловно, очень важно, кому принадлежат деньги – мужу или жене. Элинор не такая. У нее уйма такта, и вообще деньги мало ее волнуют.

«Что будет, то и будет, беспокоиться не о чем», – думал он.

Через дальнюю калитку он вышел в небольшую рощицу, где весной обычно распускались желтые нарциссы. Сейчас они, конечно, уже отцвели, но солнечные блики, пробивавшиеся сквозь кроны деревьев, приятно золотили зелень, и эта картина радовала глаз.

На мгновение его охватило странное, беспричинное беспокойство, нарушив его благодушную умиротворенность – всего на мгновение... «Чего же мне не хватает?.. – гадал он. – Так бы хотелось, чтобы... Чтобы что?»

Золотисто-зеленый свет, ласкающий воздух – вся эта благодать заставляла его сердце биться сильнее, кровь быстрее побежала по жилам... им вдруг овладело странное нетерпение...

И тут из-за деревьев вышла девушка – ее светлые волосы отливали золотом, лицо нежно румянилось.

«Какая красота, просто потрясающая...» – пронеслось у него в голове.

Им овладело неведомое чувство, он застыл, боясь пошевелиться. Весь мир закружился в красочном, невероятном, безумном хороводе!

Девушка вдруг остановилась, потом приблизилась к нему, а он не мог вымолвить ни слова, только нелепо разинул рот, словно рыба, выброшенная на берег.

– Вы не помните меня, мистер Родерик? – робко заговорила девушка. – Конечно, ведь прошло столько времени. Я Мэри Джеррард – из сторожки.

– О, так вы Мэри Джеррард?

– Да, – сказала она и немного застенчиво продолжила. – Я, конечно, изменилась с тех пор, как вы меня видели.

– Очень изменились. Я... я бы ни за что не узнал вас.

Он не мог оторвать от нее глаз и даже не слышал шагов позади себя. А Мэри услышала и обернулась.

На мгновение остановившись, Элинор воскликнула:

– Привет, Мэри!

– Здравствуйте, мисс Элинор. Рада вас видеть. Миссис Велман очень ждала вас.

– Да... мы давно тут не были, – сказала Элинор. – Я... Сестра О'Брайен просила отыскать вас. Она хочет приподнять миссис Велман и говорит, что вы обычно делаете это вместе.

– Иду, иду. – Мэри ускорила шаг, потом побежала. Элинор смотрела ей вслед. Бежала Мэри легко и грациозно.

– Аталанта[33],– тихо промолвил Родди.

Элинор ничего на это не ответила. А потом, после долгой паузы, сказала:

– Скоро ланч. Нам пора возвращаться.

И они направились к дому.

– Ну, пойдем, Мэри. Там играет Гарбо, и вообще, отличный фильм – сплошной Париж. По книжке одного классного писателя. По ней даже опера какая-то есть.

– Ужасно мило с твоей стороны пригласить меня, но я правда не могу.

– Теперь тебя не вытащишь, – сердито сказал Тед Бигланд. – Ты стала какая-то не такая – совсем на себя не похожа.

– Вовсе нет, Тед.

– А вот и да. А все эта твоя шикарная школа, да потом еще и в Германию съездила... Ну, конечно, теперь ты для нас слишком хороша.

– Неправда, Тед. Я такая же, какой всегда была, – пылко возразила девушка.

Тед, типичный деревенский крепыш, несмотря на весь свой гнев, смотрел на девушку с восторгом.

– Нет, ты очень изменилась. Ты стала почти как леди, Мэри.

– Почти – это не считается, верно? – с внезапной горечью проговорила Мэри.

– Ну не скажи, – вдруг поняв, что она чувствует, тут же возразил Тед.

– И вообще, кого это в наше время волнует? Леди, джентльмены и прочая чепуха! – воскликнула Мэри.

– Да, это, конечно, не имеет значения, – согласился Тед, но не очень уверенно. – И все-таки это всегда чувствуется! Господи, Мэри, ты выглядишь как герцогиня или графиня, не меньше!

– Это еще ни о чем не говорит. Я видела графинь, которые выглядели как старьевщицы! – сказала Мэри.

– Но ты же понимаешь, что я имею в виду.

Неожиданно перед ними возникла величавая и весьма внушительных размеров фигура в великолепном черном платье. Отступив в сторону, Тед поздоровался:

– Добрый день, миссис Бишоп.

Миссис Бишоп бросила на них пристальный взгляд и милостиво кивнула.

– Добрый день, Тед Бигланд. Добрый день, Мэри. – И проплыла мимо – точно корабль на всех парусах.

Тед почтительно проследил за ней взглядом.

– Вот она в самом деле похожа на герцогиню, – вполголоса проговорила Мэри.

– Да, держаться она умеет. При ней меня всегда в пот бросает.

– Она меня не любит, – тихо сказала Мэри.

– Чепуха, моя милая!

– Нет, правда. Не любит. Она всегда говорит мне гадости.

– Ревность, – кивнул Тед с видом умудренного жизнью человека. – В этом вся закавыка.

– Возможно, ты и прав... – с некоторым сомнением согласилась Мэри.

– Тут нечего и гадать. Она здесь уже столько лет в экономках, привыкла всеми командовать и делать все по-своему, а теперь старая миссис Велман привязалась к тебе... Это ее просто доконало! Вот и все!

Тень беспокойства пробежала по лицу Мэри:

– Глупо, конечно... но я не выношу, когда кто-нибудь меня не любит.

– Среди женщин всегда найдутся такие, которые будут тебя недолюбливать. Всякие завистливые ведьмы, которые пережить не смогут, что ты такая красивая!

– По-моему, зависть – ужасная вещь, – сказала Мэри.

– Может быть... и тем не менее она существует. Послушай, я на прошлой неделе видел в «Алледоре» отличный фильм. С Кларком Гейблом. Про одного миллионера, который не обращал внимания на свою жену. Ну тогда она прикинулась, что закрутила с другим. Там был еще один парень...

Мэри отошла от Теда:

– Извини, но мне пора идти. Я опаздываю.

– Куда ты так спешишь?

– К сестре Хопкинс на чашку чаю.

Тед вытаращил на нее глаза.

– Странные у тебя друзья. Это же самая большая сплетница во всей деревне! Всюду сует свой длинный нос.

– Ко мне она всегда добра, – кротко возразила Мэри.

– А я что? Я не говорю, что она плохая. Просто больно уж болтливая.

– До свидания, Тед.

Она поспешила прочь, а Тед обиженно смотрел ей вслед.

Сестра Хопкинс занимала маленький коттедж на окраине деревни. Она только что вернулась и развязывала ленты чепца, когда пришла Мэри.

– Ага, вот и ты! Я немного припозднилась. Старой миссис Калдекотт стало опять плохо. Из-за этого на перевязки ушло больше времени, чем обычно. Я видела тебя с Тедом Бигландом.

– Да... – как-то удрученно сказала Мэри.

Сестра Хопкинс настороженно на нее взглянула и, чиркнув спичкой, стала зажигать конфорку под чайником.

– Он сказал тебе что-нибудь особенное, моя дорогая? – Ее длинный нос чуть дрогнул.

– Нет, просто пригласил в кино.

– Понятно, – бодрым голосом произнесла сестра Хопкинс. – Он, безусловно, приятный молодой человек и неплохо устроен – все-таки механик в гараже, а отец его один из лучших фермеров в округе. И все же, сдается мне, ты могла бы найти кого-нибудь получше, чем Тед Бигланд. С твоим-то образованием и воспитанием! Вот я и говорю: надо тебе выучиться на массажистку. Дело хорошее, будешь встречаться с разными людьми, да и времени свободного много.

– Я подумаю, – сказала Мэри. – Миссис Велман вчера со мной говорила. Она все понимает. Вы правы – она действительно не хочет, чтобы я ее сейчас покинула. Она сказала, чтоб я не беспокоилась – она позаботится о моем будущем.

Сестра Хопкинс с сомнением проговорила:

– Будем надеяться, что она запишет это, как положено, на бумаге, черным по белому! А то больные люди, они со странностями.

– А как вы считаете, миссис Бишоп действительно не любит меня, или это просто моя мнительность?

– Она вечно чем-нибудь недовольна. Она из тех, кого раздражают молодые, особенно когда им весело или когда о них кто-то заботится. Возможно, она и впрямь считает, что миссис Велман слишком уж тебя любит, ну и ее это злит. – Она рассмеялась. – На твоем месте, дорогая моя, я не обращала бы на эту ведьму внимания. А теперь открой-ка этот пакет. Там парочка сдобных пончиков.

Получив телеграмму, Элинор тут же позвонила Родди, и вскоре они уже ехали на поезде в Хантербери.

Прошла всего неделя после их поездки к тете, и за это время Элинор почти не виделась с Родди. Они встречались всего два раза и очень ненадолго, причем Элинор уловила в нем какую-то странную натянутость и неестественность. Чего стоил хотя бы этот огромный букет роз! Раньше Родди не присылал ей цветов. А когда они вместе обедали, он был так непривычно внимателен – советовал, какие блюда и напитки выбрать... с таким усердием помогал ей надевать и снимать пальто. Как будто играл роль в какой-нибудь пьесе – роль влюбленного жениха...

«Не будь дурой... – мысленно оборвала она себя. – Ничего не случилось... Хватит придумывать всякие глупости! Это все твои противные собственнические замашки».

Сама же она стала обращаться с Родди чуточку холоднее... – еще холоднее, чем обычно.

Но сейчас, в этих чрезвычайных обстоятельствах от натянутости не осталось и следа, они общались с прежней непринужденностью.

– Бедная старушка, – сказал Родди. – Она ведь держалась молодцом, когда мы ее видели.

– Я так за нее волнуюсь, – сказала Элинор. – Знал бы ты, каково ей быть прикованной к постели! А теперь она, вероятно, станет еще более беспомощной, и это просто взбесит ее! В таких случаях начинаешь понимать, что людей нужно избавлять от страданий, если они сами того желают.

– Ты права, – согласился Родди. – Это единственно разумное и цивилизованное решение. Ведь усыпляют же животных, чтобы они не мучились. По-моему, с людьми не поступают так просто потому, что может появиться слишком много желающих избавиться от своих милых родственников – ради их денег, даже от тех, кто совсем не так уж и сильно болен...

– Ну это конечно же должны решать врачи, – сказала Элинор.

– Доктора можно и подкупить.

– Такому человеку, как доктор Лорд, можно доверять.

– Да, на мошенника он не похож, – небрежно проронил Родди. – Приятный малый.

Доктор Лорд склонился над постелью. Позади него крутилась сестра О'Брайен. Нахмурившись от напряжения, он силился разобрать нечленораздельные звуки, слетавшие с губ больной.

– Да-да. Не надо волноваться. Не спешите. Я буду вас спрашивать, а вы когда захотите сказать «да», слегка приподнимите правую руку. Итак, вас сейчас что-нибудь беспокоит?

В ответ тут же последовал утвердительный знак.

– Что-нибудь неотложное? Да? Что-то нужно сделать? За кем-нибудь послать? За мисс Карлайл? И за мистером Велманом? Они уже в пути.

Миссис Велман снова попыталась что-то произнести, и опять невнятно. Доктор Лорд внимательно вслушивался.

– Вы хотите сказать, чтобы они приехали, но это еще не все? Чтобы приехал кто-то еще? Родственник? Нет? Речь о каком-то деле? Понимаю. Что-то связанное с деньгами? Вам нужен юрист? Не так ли? Вы хотите видеть своего адвоката? Хотите дать ему какие-то распоряжения?

Ну-ну, все в порядке. Успокойтесь. Не торопитесь. Что вы сказали? Элинор? – Он с трудом разобрал исковерканное имя. – Она знакома с вашим юристом? И она договорится с ним? Отлично. Она будет здесь примерно через полчаса. Я сообщу ей о вашем желании, приведу ее к вам, и мы тут же все уладим. Так что больше ни о чем не беспокойтесь. Предоставьте это мне. Я присмотрю за тем, чтобы все ваши желания были исполнены.

Он некоторое время постоял, наблюдая, как она понемногу успокаивается, затем тихо вышел из комнаты на лестничную площадку. Сестра О'Брайен последовала за ним. Сестра Хопкинс только что пришла и поднималась по лестнице.

– Добрый вечер, доктор! – переведя дух, поздоровалась она.

– Добрый вечер, сестра.

Он прошел с обеими сестрами в комнату О'Брайен и отдал им распоряжения. Сестра Хопкинс должна была остаться на ночь – помогать О'Брайен.

– А назавтра я попробую договориться с еще одной сиделкой. Не знаю, выйдет ли, ведь в Стамфорде эпидемия дифтерии. В лечебницах не хватает персонала.

Повторив свои распоряжения, которые были выслушаны с благоговейным вниманием (что здорово иногда его веселило), доктор Лорд спустился по лестнице, чтобы встретить племянницу и племянника миссис Велман, которые должны были появиться с минуты на минуту.

В холле он столкнулся с Мэри Джеррард. Она была бледна и очень встревожена.

– Ей не лучше? – спросила девушка.

– Я могу гарантировать ей спокойную ночь, – это практически все, что я могу сделать.

– Как это все жестоко, как несправедливо... – проговорила Мэри дрожащим голосом.

– Да, – сочувственно кивнул доктор. – Иногда именно так и бывает! Я думаю... – Он оборвал фразу. – Да, вот и машина.

Он пошел навстречу к прибывшим, а Мэри взбежала по лестнице.

Войдя в гостиную, Элинор спросила:

– Ей очень плохо?

Родди был бледен и выглядел очень подавленным.

– Мужайтесь, – тихо сказал доктор. – У нее обширный паралич. Ее речь почти невозможно разобрать. Между прочим, она явно чем-то обеспокоена. И хочет, чтобы вызвали ее адвоката. Вы его знаете, мисс Карлайл?

– Это мистер Седдон с Блумсбери-сквер, – тут же ответила Элинор. – Но вряд ли он сейчас в конторе, ведь уже вечер, а его домашнего адреса я не знаю.

– Этим можно заняться и завтра, – заверил ее доктор Лорд. – Сейчас самое главное – как можно скорее успокоить нашу больную. Давайте к ней поднимемся, мисс Карлайл. Я думаю, нам удастся ее подбодрить.

– Да-да. Пойдемте.

– А мне? Мне не нужно с вами идти? – с надеждой спросил Родди.

Он слегка стыдился своего поведения, но при одной мысли о том, что он увидит тетю Лору неподвижной, лишившейся речи, он испытывал панический страх.

– Нет никакой необходимости, мистер Велман, – поспешил успокоить его доктор Лорд. – Лучше, чтобы в комнате больной не собиралось много людей.

У Родди отлегло от сердца.

Доктор Лорд и Элинор поднялись в комнату миссис Велман. У постели сидела сестра О'Брайен.

Лора Велман хрипло, с трудом дышала и была почти без сознания. Потрясенная Элинор с ужасом вглядывалась в ее искаженное, осунувшееся лицо.

Правое веко миссис Велман вдруг дрогнуло и приподнялось. Она увидела мисс Карлайл, и лицо ее едва заметно оживилось.

Она сделала попытку заговорить.

– Э...лино... – Это единственное слово, которое ей удалось хоть как-то произнести, едва ли могло что-то сказать человеку постороннему, но Элинор среагировала мгновенно:

– Я здесь, тетя Лора. Тебя что-то беспокоит? Ты хочешь послать за мистером Седдоном?

Послышалось еще несколько хриплых звуков, Элинор уловила их смысл:

– Мэри Джеррард?

Правая рука слегка шевельнулась в ответ.

Протяжный булькающий звук слетал с губ больной. Доктор Лорд и Элинор беспомощно переглянулась. Этот звук повторился снова и снова. Наконец Элинор догадалась:

– Позаботиться? Ты хочешь позаботиться о ней в своем завещании? Ты хочешь ей оставить какие-то деньги? Понимаю, дорогая тетя Лора. Это очень просто. Завтра приедет мистер Седдон, и все будет сделано именно так, как ты хочешь.

Страдание, казалось, отпустило больную. Отчаянная мольба, отражавшаяся в приоткрытом глазу, исчезла. Элинор взяла ее руку и почувствовала слабое пожатие пальцев.

С невероятным усилием миссис Велман проговорила:

– Ты... все... ты...

– Да-да, не беспокойся, – отозвалась Элинор. – Я сделаю все, как ты хочешь!

Она снова почувствовала пожатие. Потом оно ослабло. Веки больной дрогнули и закрылись. Доктор Лорд прикоснулся к руке девушки и осторожно вывел ее из комнаты. Сестра О'Брайен заняла свое место у постели.

На площадке лестницы стояла Мэри Джеррард и разговаривала с сестрой Хопкинс. Она подалась вперед.

– О, доктор Лорд, пожалуйста, разрешите мне пройти к ней.

Доктор кивнул.

– Только потише и не беспокойте ее.

Мэри вошла в комнату.

Доктор Лорд обратился к Элинор:

– Ваш поезд опоздал. Вы... – Он осекся, увидев, что Элинор пристально смотрит вслед Мэри. Внезапно наступившее молчание заставило Элинор обернуться. Она вопросительно взглянула на доктора и увидела в его глазах явное недоумение. Щеки Элинор вспыхнули.

– Извините меня, – поспешно проговорила она, – Что вы сказали?

– Что я сказал? – медленно переспросил Питер Лорд. – Я не помню. Мисс Карлайл, вы держались великолепно, – Его голос потеплел. – Так быстро все поняли и сумели ее успокоить, в общем, сделали все как надо.

Сестра Хопкинс чуть слышно фыркнула.

– Бедная тетя, – продолжала Элинор. – Меня просто потрясло ее состояние.

– Могу себе представить. Но вы этого не показали. У вас, вероятно, огромное самообладание.

– О, я научилась... научилась скрывать свои чувства, – проговорила Элинор, едва разжимая губы.

– Но все равно время от времени маска соскальзывает... – тихо сказал доктор Лорд.

Сестра Хопкинс торопливо удалилась в ванную.

– Маска? – Элинор вскинула тонкие брови и пытливо посмотрела ему в глаза.

– Ведь человеческое лицо не что иное, как маска, – пояснил доктор Лорд.

– А под ней?

– А под ней просто мужчина или женщина.

Элинор отвернулась и стала поспешно спускаться по лестнице. Озадаченный доктор последовал за ней.

В холле их встретил Родди.

– Как там? – встревоженно спросил он.

– Бедная тетя, – сказала Элинор. – просто сердце разрывается... Я бы на твоем месте не ходила к ней... пока... пока она сама не позовет.

– Она хотела сообщить что-нибудь... срочное? – поинтересовался Родди.

Питер Лорд обратился к Элинор:

– Я должен вас покинуть. В данный момент я больше ничем не могу быть полезен. Загляну к вам завтра рано утром. До свидания, мисс Карлайл. Не стоит... не стоит слишком волноваться.

Он на несколько мгновений задержал ее руку в своей. Его рукопожатие удивительно успокаивало и утешало. Он посмотрел на Элинор, и что-то странное было в его взгляде – как будто он жалел ее.

Едва за доктором захлопнулась дверь, Родди повторил свой вопрос.

– Тетю Лору волнуют... некоторые финансовые вопросы, – ответила Элинор. – Я постаралась успокоить ее и пообещала, что мистер Седдон обязательно завтра приедет. Первым делом нам нужно ему позвонить.

– Она хочет составить новое завещание? – спросил Родди.

– Она этого не говорила, – сказала Элинор.

– А что она... – Он замолчал, не закончив фразы: по лестнице сбегала Мэри Джеррард. Она пересекла холл и исчезла за дверью в кухне.

– Да? Что ты хотел спросить? – Голос Элинор вдруг стал немного охрипшим.

– Я, что? Я забыл... – рассеянно пробормотал Родди, продолжая смотреть на дверь, за которой скрылась Мэри Джеррард.

Элинор стиснула кулаки, чувствуя, как ее длинные острые ногти впиваются в ладони.

«Нет, это невыносимо... невыносимо... значит, мне не показалось, значит, это правда... Родди, Родди, я не могу тебя потерять...

А этот доктор – что он мог прочитать в моем лице, там наверху? – вдруг мелькнуло в голове Элинор. – Он что-то увидел... О, боже, как это ужасно... чувствовать то, что чувствую я сейчас. Ну скажи что-нибудь, не молчи, как идиотка. Возьми себя в руки!»

Вслух же очень спокойно произнесла:

– Что-то насчет обеда, Родди. Лично я не очень голодна. Пойду посижу с тетей Лорой, а обе сестры могут спуститься вниз.

– Они будут обедать вместе со мной? – сразу встревожился Родди.

– Они тебя не укусят! – холодно проговорила Элинор.

– А как же ты? Ты же должна поесть. Почему бы сначала не пообедать нам с тобой, а они – потом?

– Нет, мое предложение лучше, – возразила она и в сердцах добавила: – Они такие обидчивые, ты же знаешь.

«Только не оставаться с ним наедине... ведь за столом надо будет о чем-то говорить и вести себя так, будто ничего не происходит...» – думала она.

– Позволь мне поступать так, как я считаю нужным! – нетерпеливо сказала она.

На следующее утро Элинор разбудила не служанка, а миссис Бишоп собственной персоной, в своем старомодном шуршащем черном платье. Экономка обливалась слезами.

– О, мисс Элинор, она нас покинула...

– Что?

Элинор села в постели.

– Ваша дорогая тетя. Миссис Велман. Моя дорогая госпожа. Тихо отошла во сне.

– Тетя Лора? Умерла?

Элинор смотрела на нее удивленным взглядом и, казалось, не понимала, о чем она говорит.

Миссис Бишоп разрыдалась еще горше.

– Подумать только, – всхлипывала она. – Столько лет! Ведь я здесь прослужила восемнадцать лет. О нет, в это просто невозможно поверить...

– Значит, тетя Лора умерла во сне... – с трудом выговорила Элинор, – не мучилась... Какое благо для нее!

Миссис Бишоп рыдала.

– Так внезапно. Доктор говорил, что снова зайдет утром и что все вроде бы относительно спокойно...

Элинор довольно резко возразила:

– Это вовсе не было такой уж неожиданностью. Ведь она так долго уже болела. Одно меня утешает: по крайней мере, судьба избавила ее от дальнейших страданий.

Миссис Бишоп пролепетала сквозь слезы, что это и на самом деле немного утешает.

– А кто сообщит мистеру Родерику? – спросила она.

– Я, – сказала Элинор.

Набросив халат, она направилась к его комнате и постучала в дверь.

– Войдите, – послышался его голос.

Она вошла.

– Тетя Лора умерла, Родди. Умерла во сне.

Родди приподнялся в постели и глубоко вздохнул.

– Бедная тетя Лора! Слава богу, что ей выпала легкая смерть. Видеть ее в таком состоянии, в каком она была вчера, – это слишком тяжело.

– А я и не знала, что ты ее вчера видел, – непроизвольно вырвалось у Элинор.

Родди, слегка смутившись, кивнул.

– Понимаешь, Элинор, мне стало так стыдно своей слабости. И вечером я все-таки туда пошел. Толстуха сиделка куда-то вышла, по-моему, чтобы наполнить грелку, и я незаметно проскользнул в комнату. Она и не знает, что я был у тети. Я лишь немного постоял и посмотрел на нее. Потом слышу, миссис Гамп топает обратно по лестнице, и тихонько ушел. Но это было ужасное зрелище!

– Да, ужасное.

– А уж каково ей самой было бы находиться в таком состоянии! Просто невыносимо! – сказал Родди.

– Я знаю.

– Просто удивительно, как мы с тобой одинаково все воспринимаем.

– В самом деле, – тихо сказала Элинор.

– Вот и сейчас тоже... и ты и я благодарны судьбе за то, что ее страдания кончились...

– В чем дело, сестрица, вы что-нибудь потеряли? – спросила сестра О'Брайен.

Сестра Хопкинс с несколько раскрасневшимся лицом рылась в чемоданчике, который оставила накануне вечером в холле.

– Вот напасть! – проворчала она. – И как это я так оплошала!

– А что такое?

Сестра Хопкинс отвечала не совсем вразумительно:

– Эта Элиза Райкин – у нее саркома, вы знаете. Ей прописаны инъекции морфина два раза в день – вечером и утром. Прошлым вечером я использовала последнюю таблетку из старой упаковки и точно помню, что тут была еще одна – непочатая, ну вы знаете, морфин расфасован обычно в такие стеклянные трубочки.

– Поищите еще. Эти трубочки такие маленькие.

Сестра Хопкинс еще раз перетрясла содержимое чемоданчика.

– Нет, точно нету! Наверное, я оставила ее в своем шкафчике! Надо же, память еще никогда меня не подводила. Я готова поклясться, что взяла ее с собой!

– А вы по дороге сюда нигде не оставляли свой саквояж?

– Разумеется, нет! – обиженно воскликнула сестра Хопкинс.

– Ну если так, то волноваться не о чем, – успокоила ее сестра О'Брайен.

– Надеюсь. Единственное место, где я оставляла свой чемоданчик, – это здесь, в холле, но уж тут-то точно никто ее взять не мог! Так что, видно, я действительно просто запамятовала. Но вы понимаете, сестра, почему это так меня беспокоит... И к тому же теперь мне придется тащиться домой – а это ведь другой конец деревни, а потом снова возвращаться.

– Надеюсь, дорогая, день для вас будет все же не таким утомительным, как прошлая ночь. Бедная старая леди! Впрочем, я и не думала, что она долго протянет, – сказала сестра О'Брайен.

– Да и я тоже. А вот доктор, думаю, удивится! – заметила сестра Хопкинс.

– Он всегда немножко переоценивает возможности пациента, – с легким укором добавила сестра О'Брайен.

– Ах, он так юн! У него нет нашего опыта, – изрекла сестра Хопкинс, уже на пороге. И с мрачным видом удалилась.

Доктор Лорд приподнялся на носках. Его рыжеватые брови вздернулись чуть ли не до самых волос. Он был поражен:

– Значит, умерла.

– Да, доктор.

Сестра О'Брайен горела желанием сообщить подробности, но, будучи чрезвычайно дисциплинированной, ждала указаний.

– Умерла? – задумчиво повторил Питер Лорд.

Мгновенье он что-то обдумывал, а потом отрывисто приказал:

– Дайте мне горячей воды.

Сестра О'Брайен была заинтригована, но, воспитанная в строгих больничных правилах, вопросов задавать не стала. Прикажи ей доктор пойти и принести шкуру аллигатора, она автоматически пробормотала бы: «Да, доктор», и отправилась бы выполнять его поручение.

– Вы хотите сказать, что моя тетя умерла, не оставив завещания, что она вообще никогда его не делала? – изумился Родерик Велман.

Мистер Седдон протер стекла очков и сказал:

– Похоже, так и есть.

– Просто невероятно! – воскликнул Родди.

Мистер Седдон откашлялся.

– Не так невероятно, как вы думаете. Такое случается довольно часто. Своего рода суеверие. Люди предпочитают думать, что у них впереди еще уйма времени. И им кажется, что самим фактом составления завещания они приближают свою смерть. Странная причуда, но это так!

– И вы никогда не... э... обсуждали эту тему? – спросил Родди.

– Постоянно, – сухо ответил мистер Седдон.

– И что же она говорила?

Мистер Седдон вздохнул.

– Обычные вещи. Что еще полно времени! Что она еще не собирается умирать! Что она еще не совсем решила, как распорядиться своими деньгами!

– Но, наверное, после первого удара... – начала Элинор.

Мистер Седдон покачал головой.

– О нет. Еще сильнее стала упираться. Даже слышать ничего не хотела по этому поводу!

– Но ведь это... нелогично, – снова вступил в разговор Родди.

Мистер Седдон снова возразил:

– О, ничего подобного. Ведь из-за болезни ее нервозность возросла.

– Но она хотела умереть... – проговорила озадаченная Элинор.

Еще раз старательно протерев стекла очков, мистер Седдон сказал:

– Ах, дорогая моя мисс Элинор, человеческий разум устроен весьма любопытно. Возможно, миссис Велман хотелось иногда умереть, но, несмотря на эти мысли, в ее душе жила и надежда на полное выздоровление. И ей казалось, что, составив завещание, она как бы будет искушать судьбу. Этот ее страх вовсе не означал, что она не хотела его составить, просто постоянно откладывала этот момент. Ведь вы знаете, – продолжал мистер Седдон, внезапно обратившись к Родди и доверительно понизив голос, – как люди оттягивают какое-нибудь неприятное дело, стараются подольше им не заниматься?

– Да, я... я... да, конечно. – пробормотал Родди, вспыхнув. – Понимаю, что вы имеете в виду.

– Вот-вот, – сказал мистер Седдон. – Миссис Велман безусловно собиралась сделать завещание, но всякий раз откладывала это на завтра, уговаривала себя, что впереди еще масса времени.

Элинор задумчиво произнесла:

– Так вот почему она была такой подавленной прошлой ночью... и так торопилась вызвать вас...

– Вне всяких сомнений! – ответил мистер Седдон.

– Но что же теперь будет? – пробормотал в замешательстве Родди.

– С наследством миссис Велман? – Поверенный откашлялся. – Поскольку миссис Велман умерла, не оставив завещания, вся ее собственность переходит к ближайшей кровной родственнице, то есть к мисс Элинор Карлайл.

– Все мне? – недоверчиво сказала Элинор.

– Определенный процент пойдет в пользу Короны, – объяснил мистер Седдон и углубился в детали. В заключение он сказал: – Никаких долгов или заложенной недвижимости нет. Все деньги миссис Велман принадлежали ей одной. Следовательно, все они переходят к мисс Карлайл. Налоги на наследство... э... боюсь, будут несколько велики, но даже после всех выплат состояние все еще будет весьма значительным, к тому же капитал помещен в надежные ценные бумаги.

– Но Родерик... – начала Элинор.

Мистер Седдон произнес, смущенно кашлянув:

– Мистер Велман – всего лишь племянник ее мужа. Здесь нет кровного родства.

– Абсолютно никакого, – подтвердил Родди.

– Но, разумеется, для нас не имеет существенного значения, кто именно получит деньги, – уверенно проговорила Элинор, – ведь мы собираемся пожениться.

При этом она не взглянула на Родди.

Теперь уже мистер Седдон сказал:

– Абсолютно никакого. – И тут же ушел.

– Но ведь это и правда не имеет значения, – сказала Элинор, как бы оправдываясь.

Лицо Родди нервно передернулось.

– Деньги должны принадлежать тебе, – сказал он. – Это совершенно справедливо. Ради бога, Элинор, только не думай, что я тебе завидую. Не нужны мне эти проклятые деньги!

– Мы ведь говорили об этом, Родди, еще в Лондоне, что не важно, кто из нас окажется наследником, поскольку... поскольку мы решили пожениться... – нерешительно закончила Элинор. Он молчал. Она продолжала настаивать: – Неужели ты не помнишь, что сам это говорил, Родди?

– Помню, – сказал Родди, упорно глядя себе под ноги. Лицо его было бледным и угрюмым, выразительные губы были горько сжаты.

Внезапно вскинув голову, Элинор храбро произнесла:

– Ведь это несущественно... если мы собираемся пожениться... Но так ли это, Родди?

– Что – так ли? – спросил Родди.

– Собираемся ли мы пожениться?

– Помню, была такая идея, – равнодушно сказал он, вернее, с некоторой долей раздражения. – Разумеется, Элинор, если у тебя теперь другие планы...

– О Родди! – воскликнула Элинор. – Неужели ты не можешь быть честным!

Он вздрогнул. Потом, смутившись, выдавил:

– Не знаю, что со мной такое...

– А я знаю... – проговорила Элинор сдавленным голосом.

– Возможно, дело в том, – заторопился Родди, – что мне не по душе мысль жить на средства жены...

Элинор побледнела:

– Дело не в этом... Здесь кое-что другое... – Она перевела дух и воскликнула: – Это из-за Мэри, не правда ли?!

– Наверное, – с несчастным видом пробормотал Родди. – Но как ты догадалась?

– Это было не так уж трудно... – Элинор криво усмехнулась. – Любой мог прочитать это на твоем лице, когда ты на нее смотрел...

Внезапно Родди перестал себя сдерживать:

– О, Элинор, я не знаю, в чем дело! По-моему, я схожу с ума! Это случилось, когда я увидел ее – в тот первый день – в лесу... только ее лицо – и вдруг все перевернулось. Ты не можешь этого понять...

– Очень даже могу. Продолжай.

– Я совсем не хотел в нее влюбляться... – произнес Родди беспомощно. – Я был совершенно счастлив с тобой. О Элинор, какой же я подлец, что все тебе выкладываю, все как есть...

– Ерунда. Продолжай. Скажи мне...

– Ты такая удивительная... – продолжил он прерывающимся голосом. – Говорю с тобой, и становится легче. Я ужасно тебя люблю, Элинор. Ты должна мне верить. А это просто наваждение. Оно все перевернуло: мое восприятие жизни, отношение ко многим вещам и вообще весь мой привычно-благопристойный разумный уклад...

– Любовь вообще чувство не слишком разумное, – мягко заметила Элинор.

– Это точно... – печально согласился Родди.

– Ты что-нибудь ей говорил? – чуть дрогнувшим голосом спросила Элинор.

– Сегодня утром... как дурак... я совсем потерял голову...

– И что же? – допытывалась Элинор.

– Разумеется, она тут же оборвала меня! Она была шокирована. Из-за тети Лоры и... из-за тебя...

Элинор сняла со своего пальца кольцо с бриллиантом и протянула Родди:

– Тебе лучше взять его обратно, Родди.

Взяв кольцо, он пробормотал, не глядя ей в глаза:

– Элинор, ты даже не представляешь, каким негодяем я себя чувствую.

– Ты думаешь, она выйдет за тебя замуж? – спросила она, и голос ее был уже как обычно спокойным и ровным.

Он покачал головой.

– Не знаю. Нет... по крайней мере в ближайшее время. Не думаю, что я ее сейчас интересую... может, когда-нибудь после... может, она еще меня полюбит.

– Наверное, ты прав, – сказала Элинор. – Ей нужно дать время. Пока с ней не встречайся, а потом... попробуй еще раз объясниться.

– Элинор, дорогая, ты мой лучший друг, таких друзей больше ни у кого нет. – Он вдруг взял ее руку и поцеловал. – Ты знаешь, Элинор, я люблю тебя по-прежнему! Иногда мне кажется, что Мэри – это просто сон, греза. Что я вот-вот проснусь... и окажется, что ее вовсе и не было...

– Если бы Мэри не было... – начала Элинор.

Родди взволнованно прервал ее:

– Иногда мне даже хочется, чтобы ее не было... Ты и я... мы принадлежим друг другу. Мы созданы друг для друга, не так ли?

Она медленно наклонила голову:

– Да, мы созданы друг для друга. – И подумала: «Если бы Мэри не было...»

– Это были прекрасные похороны! – с чувством сказала сестра Хопкинс.

Сестра О'Брайен согласилась:

– О да! А сколько цветов! Вы когда-нибудь видели такие чудесные цветы? Эта арфа из белых лилий и крест из желтых роз! Такая красота!

Сестра Хопкинс вздохнула и положила себе на тарелку булочку с кремом. Разговор происходил в кафе «Голубая синица».

– Мисс Карлайл – щедрая девушка, – продолжала восхищаться сестра Хопкинс. – Она сделала мне милый подарок. Хотя вовсе не была обязана так поступать.

– Да, щедрая и очень славная, – горячо подхватила сестра О'Брайен. – Я вообще не выношу скряг.

– Она, между прочим, унаследовала огромное состояние, – не преминула заметить сестра Хопкинс.

– Это удивительно... – начала сестра О'Брайен и запнулась.

– Что именно? – подбодрила ее Хопкинс.

– Меня удивляет, что старая леди не оставила завещания.

– Вот это очень плохо, – раздраженно сказала сестра Хопкинс. – Людей следует заставлять делать завещания! Иначе потом не оберешься неприятностей.

– Интересно, – сказала сестра О'Брайен, – если бы она сделала завещание, кому бы она оставила свои деньги?

– Одно я знаю точно, – твердо заявила сестра Хопкинс.

– Что именно?

– Что она оставила бы некоторую сумму Мэри – Мэри Джеррард.

– Да, пожалуй, – согласилась О'Брайен и возбужденно добавила: – Я вам не рассказывала, в каком состоянии была наша страдалица той ночью и как доктор ее успокаивал? Мисс Элинор держала руку своей тетушки и клялась самим Всемогущим, – тут ее ирландское воображение не на шутку разыгралось, – что пошлет за поверенным и все сделает как следует. «Мэри, Мэри!» – воскликнула бедная старая леди. «Ты имеешь в виду Мэри Джеррард?» – спросила мисс Карлайл и тут же поклялась, что Мэри внакладе не останется!

– Прямо-таки поклялась? – В голосе Хопкинс звучало очевидное сомнение.

– Именно так все и было, – торжественно заверила ее О'Брайен. – И вот что я еще скажу, сестрица: если бы миссис Велман успела составить завещание, еще неизвестно, что бы в нем было написано, да-да! А ну как, она бы оставила все Мэри Джеррард!

– Ну не думаю, – возразила сестра Хопкинс. – Я лично против того, чтобы лишать свою родню денег.

– Родня родне – рознь! – с видом оракула изрекла сестра О'Брайен.

– Что вы хотите этим сказать? – Сестра Хопкинс мгновенно навострила уши.

– Я не сплетница! И не желаю чернить имя покойной, – с достоинством проговорила сестра О'Брайен.

– Верно, так оно будет лучше, – подумав, согласилась сестра Хопкинс. – Чем меньше разговоров, тем спокойнее, – добавила она, наполняя заварочный чайник.

– Кстати, – сказала сестра О'Брайен, – вы тогда нашли трубочку с морфином, когда вернулись домой?

Сестра Хопкинс нахмурилась.

– Нет. Ума не приложу, куда она могла подеваться. Разве что я положила ее на край каминной доски. Я часто так делаю, когда запираю шкаф, и она могла скатиться и упасть в корзину для мусора, а корзину потом, когда я ушла, вытряхнули в мусорный ящик. – Она задумалась. – Вероятно, так все и было, ибо другого объяснения я придумать не могу.

– Понятно, – сказала сестра О'Брайен. – Да, дорогая, больше трубочке было некуда деться. Ведь вы нигде не оставляли свой саквояж – только в холле в Хантербери, – значит, трубочка действительно угодила в мусорный ящик.

– Вот-вот, – обрадовалась поддержке сестра Хопкинс. – Ведь по-другому и быть не могло, не так ли? – Она положила себе на тарелку песочное пирожное с розовой глазурью. – Конечно, не могла ведь я... – Она не договорила.

Ее собеседница торопливо, может быть, даже слишком торопливо с ней согласилась и сказала:

– На вашем месте я бы перестала беспокоиться из-за этого.

– А я и не беспокоюсь... – ответила сестра Хопкинс.

Выглядевшая в своем черном траурном платье очень юной и очень строгой, Элинор сидела в библиотеке за массивным письменным столом миссис Велман. Перед ней были разложены различные документы. Она только что закончила разговор с прислугой и с миссис Бишоп. Теперь, чуть помедлив у дверей, в комнату вошла Мэри Джеррард.

– Вы хотели меня видеть, мисс Элинор?

Элинор подняла на нее глаза.

– Да, Мэри. Проходи и садись.

Мэри послушно уселась в указанное ей кресло. Оно было слегка развернуто в сторону окна, и свет падал на лицо девушки, подчеркивая ослепительную белизну кожи и бледное золото волос.

Одной рукой Элинор слегка прикрывала свое лицо и могла тайком следить за выражением лица Мэри.

«Я так ее ненавижу... разве мне удастся это скрыть?» – мелькнула предательская мысль.

Однако ей удалось выдержать любезный и деловой тон:

– Тетя относилась к тебе с большим участием, Мэри. Я думаю, ты и сама знаешь, что ее очень волновало твое будущее.

– Миссис Велман всегда была очень добра ко мне, – тихо произнесла Мэри своим нежным голоском.

Элинор холодно и бесстрастно продолжала:

– Моя тетя, будь у нее время составить завещание, наверняка сделала бы несколько дарственных распоряжений. Я в этом абсолютно уверена. Поскольку она умерла, не написав завещания, ответственность за выполнение ее воли ложится на меня. Я проконсультировалась с мистером Седдоном, и по его совету мы составили список сумм для выплаты слугам в соответствии с продолжительностью их службы и прочего. – Она помедлила. – Ты, конечно, не совсем из этой категории.

Элинор почти надеялась, что эти слова заденут самолюбие Мэри, однако лицо девушки даже не дрогнуло. Мэри приняла эту колкость за чистую монету и ожидала, что Элинор скажет дальше.

– Хотя тете очень трудно было говорить в последний вечер, но она все же сумела выразить свое желание, и я поняла его. Она безусловно хотела позаботиться о твоем будущем.

– Это очень великодушно с ее стороны, – тихо сказала Мэри.

Элинор резко продолжила:

– Как только меня введут в права наследства, я переведу на твое имя две тысячи фунтов.

– Две тысячи фунтов? – Щеки Мэри чуть порозовели. – О, мисс Элинор, вы так добры! И не знаю, как вас благодарить!

– Я вовсе не такая добрая, – жестко оборвала ее Элинор, – и, пожалуйста, не надо меня благодарить.

Мэри вспыхнула.

– Вы просто не представляете, как это изменит мою жизнь, – почти прошептала она.

– Я рада за тебя, – сказала Элинор. Отведя взгляд в сторону, она с легким усилием спросила: – У тебя есть уже определенные планы?

– О да, – с жаром отозвалась Мэри. – я хочу приобрести какую-нибудь профессию. Скорее всего, массажистки. По совету сестры Хопкинс.

– Очень хорошая мысль, – одобрила Элинор. – Я постараюсь договориться с мистером Седдоном, чтобы часть денег ты смогла получить как можно быстрее – насколько это возможно.

– Вы очень, очень добры, мисс Элинор, – сказала Мэри с благодарностью.

– Я выполняю волю моей тети, – отрезала Элинор. – Ну, по-моему, у меня к тебе все.

На этот раз явное желание Элинор поскорее ее выставить задело чувствительную душу Мэри. Она поднялась и, отчеканив вежливым голосом: «Большое спасибо, мисс Элинор», – вышла из комнаты.

Элинор не пошевельнулась, тупо глядя перед собой. По ее лицу невозможно было догадаться, какие мысли роятся у нее в голове. Она еще долго так сидела – в полном оцепенении...

Наконец Элинор пошла искать Родди. Он был в гостиной – стоял и смотрел в окно. Когда она вошла, он резко обернулся.

– Со слугами я, слава богу, разобралась! – сказала она. – Пятьсот фунтов миссис Бишоп – она ведь прослужила здесь столько лет. Сто фунтов повару и по пятьдесят – Милли и Олив. По пять фунтов всем остальным. Двадцать пять фунтов Стивенсу, главному садовнику. Правда, я пока ничего не сделала для старого Джеррарда из сторожки. Это, конечно, ужасно. Может, назначить ему пенсию? – Она замолчала, потом несколько торопливо сказала: – Я выделила две тысячи фунтов Мэри Джеррард. Как ты думаешь, я выполнила волю тети Лоры? Мне кажется, что сумма вполне приличная.

– Вполне. Ты всегда поступаешь по справедливости, – сказал Родди, не глядя на нее.

Он снова уставился в окно.

Элинор на мгновение задержала дыхание, а затем, от волнения запинаясь и путаясь в словах, продолжила:

– Знаешь... я хочу, чтобы – и это тоже будет справедливо – я... я считаю, ты должен получить свою часть наследства, Родди. – Он резко повернулся к ней – на лице его были обида и гнев. Но она все-таки договорила: – Послушай, Родди. Я хочу, чтобы все было честно! Деньги, которые принадлежали твоему дяде и... и... которые он оставил своей жене... он ведь, естественно, считал, что они перейдут к тебе. И тетя Лора так считала. Мы с ней не раз говорили об этом. Если я получаю ее деньги, то ты должен унаследовать деньги, принадлежавшие ему. Это единственно правильное решение. Иначе ведь получается, что я ограбила тебя... и все из-за того, что тетя Лора не оставила завещания! Ты должен, ты обязан разумно к этому отнестись!

Узкое подвижное лицо Родди сделаюсь смертельно бледным.

– Боже мой, Элинор! – воскликнул он. – Неужели тебе хочется, чтобы я чувствовал себя последним подонком? И ты могла подумать, что я соглашусь взять у тебя эти деньги?

– Но я ведь не дарю их тебе! Это всего лишь элементарная справедливость.

– Мне не нужны твои деньги! – крикнул Родди.

– Они не мои!

– По закону они твои – в этом все дело! Ради бога, Элинор, давай без сантиментов. Я не возьму у тебя ни пенни. И нечего строить из себя благодетельницу!

– Родди! – не выдержав, воскликнула Элинор.

Тот резко тряхнул головой.

– О, прости, дорогая. Я сам не знаю, что несу. Все так перепуталось... Я в полной растерянности...

– Бедняжка Родди... – мягко проговорила Элинор.

Он снова отвернулся и стал теребить пальцами кисточку шторы и уже совсем другим, нарочито равнодушным тоном спросил:

– Тебе известно, что Мэри Джеррард намерена делать дальше?

– Собирается учиться на массажистку. Так она, по крайней мере, говорит.

– Ясно.

Наступило неловкое молчание. Элинор выпрямилась и решительно вскинула подбородок. Теперь ее голос звучал властно:

– Родди, я хочу, чтобы ты внимательно меня выслушал.

Он чуть удивленно посмотрел на нее.

– Хорошо, Элинор.

– Я хочу – если ты конечно согласишься – чтобы ты послушался моего совета.

– И что это за совет?

– Ты ведь на работе не слишком занят? И можешь в любой момент получить отпуск, да?

– Ну, конечно...

– Тогда сделай вот что: поезжай куда-нибудь за границу, месяца на три. Один. Заведи новых друзей, посмотри новые места. Давай поговорим начистоту. Сейчас ты считаешь, что влюблен в Мэри Джеррард. Возможно, это так и есть. Но в данный момент тебе бесполезно говорить с ней о своих чувствах – ты и сам прекрасно это понимаешь. Наша помолвка расторгнута, и... и ты поедешь за границу как человек свободный от обязательств... А месяца через три пусть этот свободный человек примет решение... К тому времени ты поймешь – любовь это или же просто увлечение. И если ты будешь совершенно уверен в своей любви, тогда... возвращайся и снова иди к Мэри и расскажи о своем чувстве. И на этот раз, очень может быть, она выслушает тебя.

– Элинор, ты чудо! – Он подошел к ней и порывисто сжал ее руку. – Ты у меня такая мудрая! Такая самоотверженная! И ни капельки мелочности! Как ты великодушна! Я восхищен тобой – даже еще больше, чем раньше! Я так и сделаю: уеду, поменяю обстановку – и проверю, действительно ли моя любовь столь велика или же я просто внушил себе это... О, Элинор, моя дорогая, ты даже не представляешь, как я тебя люблю! Ты всегда была в тысячу раз благороднее, чем я. Благослови тебя господь за всю твою доброту.

Он поцеловал ее в щеку и вышел из комнаты. И даже не обернулся... Возможно, и к лучшему, потому что он не увидел ее лица.

Спустя несколько дней Мэри поведала сестре Хопкинс об открывшихся перед ней перспективах. Эта на редкость практичная женщина горячо ее поздравила.

– Тебе улыбнулось счастье, Мэри. Возможно, старушка и хотела сделать для тебя что-нибудь хорошее, но добрые намерения, не оформленные официально, ничегошеньки не стоят. Ты запросто могла остаться на бобах.

– Мисс Элинор сказала, что в тот вечер, незадолго до смерти, миссис Велман просила ее позаботиться обо мне.

Сестра Хопкинс хмыкнула.

– Может, и так. Но о таких просьбах предпочитают потом не вспоминать. Я имею в виду родственников. Я всякого навидалась в жизни, уж поверь. Сколько людей на моей памяти умирали в полной уверенности, что их дорогой сынок или дорогая дочка выполнят их последнюю волю. Куда там! В девяти случаях из десяти дорогой сынок или дорогая дочка находили вполне веские основания, чтобы не уважить желание покойного. Такова уж человеческая натура: никому неохота делиться своими денежками, если закон не заставляет. Так что, девочка моя, тебе здорово повезло. Мисс Карлайл почестнее многих других.

– И все же она меня не любит, я это чувствую, – тихо сказала Мэри.

– И у нее есть на это причины, – резанула сестра Хопкинс. – Да-да. Не прикидывайся невинной овечкой, Мэри! Мистер Родерик давно на тебя глаз положил.

Мэри покраснела.

Сестра Хопкинс продолжила:

– По-моему, он здорово втюрился. С первого взгляда. А тебе он как, тебе он тоже приглянулся?

– Я... я не знаю, – запинаясь пролепетала Мэри. – Мне в общем все равно. Но он, конечно, очень симпатичный.

– Гм. Не в моем вкусе. Видать очень уж привередливый, такой замучает своими капризами, да и нервный, видать, очень. Такие и в еде чересчур разборчивы. Нормальные мужчины вообще большая редкость. Так что ты не слишком торопись, моя дорогая. С твоей внешностью ты можешь себе выбрать и получше. Сестра О'Брайен на днях говорила, что тебе следовало бы попробоваться в кино. Там любят снимать блондинок, так все говорят...

– Сестрица, как вы думаете, – тут легкая морщинка пересекла лоб Мэри, – что я должна сделать для отца? Он считает, что я должна отдать ему часть этих денег.

– Ни в коем случае! – рассердилась сестра Хопкинс. – Миссис Велман вполне определенно имела в виду тебя, только тебя. По-моему, твоего папашу давным-давно выгнали бы с работы, если бы не ты. Подобного лентяя свет еще не видывал!

– Странно, что она, имея такое большое состояние, так и не сделала завещания. Тогда бы каждый знал, сколько кому причитается.

Сестра Хопкинс покачала головой.

– Так уж устроены люди. Завещание всегда откладывают на потом. Странно, да?

– И, по-моему, довольно глупо, – сказала Мэри.

В глазах сестры Хопкинс зажглись веселые искорки:

– Ну а ты-то сама уже написала завещание, Мэри?

Мэри удивленно на нее уставилась:

– Я? Нет...

– А ведь ты уже совершеннолетняя, тебе исполнился двадцать один год.

– Но мне... Мне нечего завещать... хотя сейчас вроде бы и есть.

– Вот именно. И довольно кругленькая сумма, – с легкой ехидцей заметила сестра Хопкинс.

– Ну да, но куда спешить... – сразу начала оправдываться Мэри.

– Вот видишь? И ты не лучше всех остальных, – назидательно изрекла сестра Хопкинс. – То, что ты молода и здорова, отнюдь не избавляет тебя от непредвиденной случайности – любой из нас может попасть под какой-нибудь шарабан или под машину.

Мэри рассмеялась.

– Я даже не представляю, как пишутся завещания.

– Да проще простого. Бланк можно взять на почте. Пойдем прямо сейчас и возьмем.

Вернувшись в коттедж сестры Хопкинс, они развернули бланк и приступили к обсуждению предстоящей процедуры. Сестра Хопкинс наслаждалась значимостью момента. Составление завещания, с ее точки зрения, было важнейшим в жизни человека событием. Важнее этого могла быть разве что сама смерть.

– А кто получит деньги, если я не напишу завещания? – поинтересовалась Мэри.

– Я полагаю, твой отец.

– Он их не получит, – решительно сказала Мэри. – Лучше я уж завещаю их своей тете, живущей в Новой Зеландии.

Сестра Хопкинс с готовностью подхватила:

– Вот и умница. Совсем незачем оставлять их твоему отцу – все равно он долго не протянет, точно тебе говорю.

Такие предсказания Мэри слышала от сестры Хопкинс довольно часто и поэтому восприняла ее пророчество очень спокойно.

– Не могу вспомнить тетин адрес. Мы давно от нее ничего не получали.

– По-моему, это не имеет значения. Ты ведь знаешь ее имя?

– Мэри. Мэри Райли.

– Вот и хорошо. Напиши, что ты оставляешь все Мэри Райли, сестре покойной Элизы Джеррард из Хантербери, Мейденсфорд.

Мэри склонилась над бланком. Как только она поставила точку, какая-то тень вдруг заслонила от нее свет солнца... Девушку вдруг охватила дрожь. Она подняла глаза и увидела Элинор Карлайл, которая снаружи заглядывала в окно.

– Чем это ты так старательно занимаешься? – спросила она.

– Пишет завещание, вот чем, – усмехнувшись, объяснила сестра Хопкинс.

– Пишет завещание? – Элинор вдруг засмеялась странным, почти истерическим смехом. – Так ты пишешь завещание, Мэри? Но это просто смешно. Да, да, очень смешно!..

Продолжая хохотать, она повернулась и быстро пошла по улице.

Глаза сестры стали круглыми от изумления:

– Видала, а? Интересно, что это на нее нашло?

Элинор не успела пройти и полдюжины шагов, как чья-то рука опустилась сзади на ее плечо. Она резко остановилась и обернулась.

Нахмурив брови, прямо в лицо ей смотрел доктор Лорд.

– Над чем это вы смеялись? – властно спросил он.

– Сама не знаю.

– Могли бы изобрести что-нибудь поумнее! – заметил Питер Лорд.

Элинор покраснела.

– Наверное, это нервы... или сказывается переутомление. Я заглянула в коттедж районной сестры, а там, там... Мэри Джеррард писала завещание. Это очень меня рассмешило. Сама не знаю почему!

– Так-таки не знаете? – с нажимом спросил доктор.

– Глупо, конечно, но я же вам сказала: нервы. Поэтому и такая реакция.

– Я выпишу вам что-нибудь тонизирующее.

– Вот-вот, оно мне будет очень кстати! – съязвила Элинор.

Он обезоруживающе усмехнулся:

– Совершенно некстати, согласен. Но что еще прикажете делать, если человек не желает говорить, что с ним происходит!

– Со мной ничего не происходит, – ответила Элинор.

– Еще как происходит, – со спокойной уверенностью возразил доктор Лорд.

– Ну да, я действительно несколько возбуждена. Ведь столько пришлось пережить...

– О да, более чем достаточно. Но я, собственно, хотел поговорить не об этом. – Он помолчал. – Вы здесь еще побудете?

– Я уезжаю завтра.

– А вы не хотели бы сюда переехать? Насовсем?

Она покачала головой.

– Нет. Никогда. Я думаю... думаю... я продам имение, если за него предложат хорошую цену.

– Понимаю... – как-то уж слишком равнодушно отозвался доктор Лорд.

– Мне пора домой. – Элинор решительно протянула Питеру Лорду руку. Тот задержал ее в своей.

– Мисс Карлайл, пожалуйста, скажите мне, о чем вы думали, когда только что смеялись? – В его голосе была тревога.

Она быстро отдернула свою руку.

– А о чем я должна была думать?

– Это как раз то, что я хотел бы знать!

Его лицо помрачнело, и сейчас он выглядел довольно несчастным.

– Просто мне это показалось смешным, вот и все, – раздраженно сказала Элинор.

– Что Мэри Джеррард пишет завещание? Почему? Очень разумный с ее стороны шаг. Такая предусмотрительность избавляет от многих неприятностей... Впрочем, иногда и, наоборот, приводит к ним!

– Разумеется, каждый должен сделать завещание. – Элинор уже теряла терпение. – Я не это имела в виду.

– Миссис Велман безусловно следовало бы его составить, – заметил доктор Лорд.

– Да, конечно, – согласилась Элинор, и щеки ее вдруг порозовели.

– А вы? – внезапно спросил доктор Лорд.

– Я?

– Ну да. Вы ведь только что сказали, что каждый должен сделать завещание. Вы написали завещание?

Элинор пристально на него посмотрела – и расхохоталась.

– Поразительно! Нет, я не написала. Я не думала об этом! Совсем как тетя Лора. Знаете что, доктор Лорд, я сейчас же напишу мистеру Седдону.

– Весьма разумно, – похвалил Питер Лорд.

Пройдя в библиотеку, Элинор быстро написала:

Она взглянула на часы. Почту должны отправлять через несколько минут.

Элинор выдвинула ящик письменного стола, потом вспомнила, что утром использовала последнюю марку.

В спальне у нее вроде бы лежало еще несколько штук. Она поднялась по лестнице, а когда вернулась в библиотеку, держа в руке марку, увидела, что у окна стоит Родди.

– Значит, завтра уезжаем. Добрый старый Хантербери. Здесь у нас было столько славных дней, – вздохнул Родди.

– Ты против его продажи?

– Нет-нет! Что ты! Это самое разумное решение.

Наступило неловкое молчание. Элинор взяла письмо и, еще раз его просмотрев, вложила в конверт, запечатала и наклеила марку.

Письмо сестры О'Брайен сестре Хопкинс от 14 июля:

Письмо сестры Хопкинс сестре О'Брайен от 14 июля:

Открытка от сестры Хопкинс сестре О'Брайен:

Открытка от сестры О'Брайен сестре Хопкинс:

Письмо от Родерика Велмана Элинор Карлайл от 15 июля:

Письмо от мистера Седдона из компании «Седдон, Блатервик & Седдон» мисс Элинор Карлайл от 20 июля:

Письмо от доктора Лорда мисс Элинор Карлайл от 24 июля:

Письмо от Элинор Карлайл Мэри Джеррард от 25 июля:

Письмо от Мэри Джеррард сестре Хопкинс от 25 июля:

Утром в четверг, двадцать седьмого июля, Элинор Карлайл вышла из дверей гостиницы «Королевский герб» и в раздумье остановилась на пороге, поглядывая то влево, то вправо.

Внезапно она с радостным возгласом бросилась на другую сторону главной улицы Мейденсфорда.

Эта величественная фигура, с достоинством проплывающая по городу подобно древнему галеону под надутыми парусами... Нет, ошибиться было невозможно!

– Миссис Бишоп!

– Кого я вижу! Мисс Элинор! Вот так сюрприз! Вы, оказывается, в наших краях! Знай я, что вы приедете в Хантербери, я бы немедленно туда примчалась! Кто же вам прислуживает? Привезли кого-нибудь с собой из Лондона?

Элинор покачала головой.

– Я остановилась не в усадьбе, а в «Королевском гербе».

Миссис Бишоп бросила взгляд на другую сторону улицы и скептически хмыкнула.

– Говорят, там жить можно, – проговорила она. – Чисто. И кухня вроде бы неплохая, но это совсем не то, к чему вы привыкли, мисс Элинор.

Элинор улыбнулась:

– Там достаточно удобно. Ведь я всего на пару дней. Мне нужно разобрать вещи в доме. Личные вещи тети. И еще я хочу забрать с собою в Лондон кое-что из мебели.

– Значит, вы действительно продали дом?

– Да. Майору Сомервеллу. Нашему новому члену парламента. Сэр Джордж Керр, как вам известно, умер, и состоялись дополнительные выборы.

– Избрали единогласно, – с важностью заметила миссис Бишоп. – Мы никого, кроме консерваторов, от Мейденсфорда не выбирали.

– Я рада, что дом попал в руки человека, который собирается там жить. Было бы жаль, если бы его перестроили или превратили в отель.

Миссис Бишоп закрыла глаза и содрогнулась от ужаса: для ее аристократической натуры сама мысль о подобном варварстве была непереносима.

– Да, это было бы чудовищно. Откровенно говоря, очень печально и то, что дом переходит в чужие руки.

– Но вы сами понимаете, – сказала Элинор, – что он слишком велик для меня одной.

Миссис Бишоп снова хмыкнула, и Элинор поспешила продолжить:

– Все собиралась вас спросить: не хотите ли взять себе на память что-нибудь из мебели? Я была бы рада сделать вам приятное.

Миссис Бишоп просияла и милостиво произнесла:

– Вы так добры, мисс Элинор, так великодушны. И если не сочтете некоторой смелостью с моей стороны...

Она замолчала, и Элинор подбодрила ее:

– Да, да, я вас слушаю.

– Я всегда любовалась секретером в гостиной... Прелестная вещь.

Элинор помнила его: довольно безвкусный, сплошь в ярких инкрустациях.

– Конечно, берите. Что-нибудь еще, миссис Бишоп?

– Что вы, мисс Элинор! Вы и так чрезвычайно щедры!

– Там еще есть несколько стульев в том же стиле, что и секретер, – заметила Элинор. – Не хотите ли взять и их?

Миссис Бишоп рассыпалась в благодарностях, соизволив принять и стулья.

– Я сейчас гощу у своей сестры. Может, вам требуется помощь, мисс Элинор? Если хотите, я могла бы пойти с вами.

Элинор решительно воспротивилась.

– Уверяю вас, мне бы это не составило труда, – не отставала миссис Бишоп. – Я с удовольствием бы помогла. Ведь вам будет так грустно перебирать вещи дорогой миссис Велман.

– Благодарю вас, миссис Бишоп, но я предпочла бы заняться этим одна. Такого рода дела лучше делать... одной.

– Как вам будет угодно, – холодно сказала бывшая экономка. Потом продолжила: – Дочь Джеррарда сейчас здесь. Похороны были вчера. Она живет у сестры Хопкинс. Я слышала, сегодня утром они собирались пойти в сторожку.

– Да, я просила Мэри приехать, – кивнула Элинор. – Майор Сомервелл хотел бы как можно скорее перебраться сюда.

– Понятно.

– Ну, мне пора, – сказала Элинор. – Рада была повидать вас, миссис Бишоп. Значит, секретер и стулья.

Она пожала ей руку и пошла в сторону булочной. Купив хлеба, она заглянула в молочную лавку, где купила полфунта масла и немного молока. Затем зашла к бакалейщику.

– Я хотела бы паштета для сэндвичей.

– К вашим услугам, мисс Карлайл. – Локтем оттолкнув приказчика, к ней поспешил сам хозяин, мистер Эбботт. – Какой вам угодно? Паштет из лосося с креветками? Или из индейки с языком? Из лосося с сардинами? Или из окорока с языком?

Одну за другой он выставлял на прилавки банки с паштетом.

– Хотя названия у них разные, на вкус, по-моему, они все одинаковы, – с легкой улыбкой заметила Элинор.

Мистер Эбботт спорить не стал:

– Возможно, вы и правы. Отчасти. Но, главное, что они очень вкусные, да-да, отменные.

– Некоторые побаиваются рыбных паштетов, – сказала Элинор. – Ведь бывали случаи отравления, да? Видимо, иногда готовят из несвежей рыбы.

Мистер Эбботт изобразил на лице ужас:

– Уверяю вас, это – высший сорт... Мы никогда не получали ни единой жалобы.

– Ну, тогда я, пожалуй, возьму одну баночку лосося с креветками и одну лосося с анчоусами. Благодарю вас.

Элинор Карлайл вступила на землю своих бывших владений через заднюю калитку.

Был жаркий, ясный летний день. Благоухал душистый горошек. Она прошла мимо разноцветной гряды и увидела младшего садовника Хорлика, который оставался здесь, чтобы содержать в приличном виде сад.

– Доброе утро, мисс, – с почтением приветствовал он Элинор. – Я получил ваше письмо. Боковая дверь открыта, мисс. Я открыл ставни и большую часть окон.

– Благодарю вас, Хорлик.

Она хотела пойти дальше, но молодой человек, судорожна дернув кадыком, застенчиво пробормотал:

– Извините, мисс...

– Да, – повернулась к нему Элинор.

– Правда, что дом продан? Я имею в виду, соглашение уже подписано?

– Да.

– Хотел бы вас попросить, – робко заговорил Хорлик, – не могли бы вы замолвить за меня словечко майору Сомервеллу... Ему ведь нужны будут садовники. Может, он решит, что я слишком молод для должности главного садовника, но я четыре года работал под началом мистера Стивенса и много чему научился. Ну и когда один тут остался, тоже все здесь поддерживал в полном порядке, даже без помощников.

– Конечно, Хорлик, я сделаю для вас все, что смогу, – заверила его Элинор. – Я и сама собиралась порекомендовать вас майору Сомервеллу и сказать ему, какой вы замечательный садовник.

Лицо Хорлика стало пунцовым.

– Спасибо, мисс. Вы очень добры. Вы понимаете, столько сразу всего на нас обрушилось, ну... смерть миссис Велман, и потом эта быстрая продажа усадьбы... а я... я собираюсь осенью жениться, ну и хочется быть уверенным...

Он замолчал.

– Надеюсь, майор Сомервелл вас возьмет. Можете на меня рассчитывать – я сделаю все, что смогу, – снова пообещала Элинор.

– Благодарю вас, мисс. Вообще-то мы все надеялись, что усадьба останется у вашей семьи. Благодарю вас, мисс.

Элинор пошла дальше.

Внезапно, как поток, прорвавший дамбу, ее захлестнула волна ярости, дикого негодования.

«Мы все надеялись, что усадьба останется у вашей семьи...»

Они с Родди могли здесь жить! Она и Родди! Родди, наверное, хотел этого. Да и она сама – тоже. Они ведь так всегда любили Хантербери. Милый Хантербери... Задолго до того, как ее родители умерли... на чужбине... в Индии... она приезжала сюда на каникулы. Она играла в лесу, гуляла у ручья, собирала целые охапки душистого горошка, лакомилась огромными зелеными ягодами крыжовника и темно-красной сочной малиной. А позже созревали яблоки... Здесь столько укромных местечек, где можно было свернуться калачиком и часами читать какую-нибудь книжку.

Она любила Хантербери. Где-то в глубине ее сознания всегда таилась уверенность, что когда-нибудь она будет здесь жить постоянно. Тетя Лора все время поддерживала эту уверенность. Отдельными словами и фразами.

«Когда-нибудь, Элинор, тебе, возможно, захочется спилить эти тисовые деревья. Они немного мрачноваты, ты не находишь?»

Или:

«Здесь можно было бы устроить водоем. Когда-нибудь ты это сделаешь!»

А Родди? Родди тоже видел в Хантербери свой будущий дом. Может, эта подспудная мысль и лежала в основе его чувства к ней, к Элинор. Именно: ему была удобна эта любовь. Она давала возможность и ей и ему жить в Хантербери. Как все удачно складывалось.

Они жили бы здесь вместе. И сейчас они тоже были бы здесь вместе – и совсем не для того, чтобы готовить поместье к продаже, а для того, чтобы устроить по-своему вкусу дом и сад. Бродили бы тут рука об руку, наслаждаясь теперь уже своей собственностью, счастливые – да, счастливые оттого, что они вместе... Если бы не роковая случайная встреча с этой девушкой – прекрасной как дикая роза...

Что знал Родди о Мэри Джеррард? Ничего – меньше чем ничего! Как он мог полюбить Мэри... реальную Мэри, а не тот образ, который он себе выдумал? Возможно, у нее действительно много привлекательных качеств, но что Родди мог о них знать? Все это старо как мир – злая шутка природы, непредсказуемое влечение.

Недаром ведь и сам Родди назвал это «наваждением»?

Кто знает, может, он даже хотел бы избавиться от этого наваждения...

Если бы Мэри, например, умерла, то, возможно, какое-то время спустя он сказал бы: «Это даже к лучшему. Теперь я это понимаю. У нас ведь не было ничего общего...»

И добавил бы, возможно, с мягкой грустью: «Она была прелестным созданием...»

Пусть бы она навсегда и оставалась для него просто... ну да... восхитительным воспоминанием... воплощением вечно юной красоты и счастья.

Если бы с Мэри Джеррард что-нибудь случилось, Родди снова вернулся бы к ней... Элинор была совершенно уверена в этом!

Если бы с Мэри Джеррард что-нибудь случилось...

Элинор повернула ручку боковой двери. Из солнечного теплого дня она шагнула в прохладный сумрак дома. Ее охватила дрожь.

Этот холод и мрак были так зловещи... Будто здесь ее поджидало нечто ужасное...

Она прошла через холл и толкнула обитую сукном дверь буфетной.

Повеяло запахом плесени. Она широко распахнула окно.

Выложив свои покупки – масло, батон, небольшую бутылку молока, Элинор вдруг подумала: «Вот бестолковая! Я же забыла купить кофе!»

Она заглянула в банки, стоявшие на полке. В одной из них оказалось немного чая, но кофе не было.

«А, да ладно, – подумала она, – какая разница».

Она распаковала баночки с рыбным паштетом и долго их разглядывала. Потом, выйдя из буфетной, поднялась по лестнице и направилась прямо в комнату миссис Велман. Она начала с массивного комода: вытаскивала вещи из выдвинутых ящиков и складывала их в отдельные кучки...

В сторожке Мэри Джеррард беспомощно огляделась.

Она и забыла уже, как здесь тесно и убого.

На нее нахлынули воспоминания. Мама, склонившаяся с иголкой над платьицем для куклы. Злое лицо отца, вечно чем-то недовольного. Не любил он ее. Нет, не любил.

Она внезапно обернулась к сестре Хопкинс:

– Отец перед смертью ничего не просил мне передать?

– Нет, дорогая, ничего, – бодрым и веселым голосом отозвалась та. – Он ведь умер не приходя в сознание.

– Я должна была приехать сюда и ухаживать за ним, – тихо проговорила Мэри. – Ведь все-таки он был моим отцом.

После некоторого замешательства сестра Хопкинс сказала:

– Послушай-ка меня, Мэри: отцом – не отцом – не в этом дело. В наши дни дети не слишком-то заботятся о своих родителях. Да и многие родители тоже не очень-то пекутся о своих чадах. Мисс Ламберт из средней школы считает, что так и должно быть. По ее мнению, отношения в семье настолько далеки от совершенства, что дети должны воспитываться государством. По мне, так это глупость: плодить сирот при живых-то родителях. Так о чем я говорила-то? Ах да! Нечего тебе себя изводить. Было – и прошло. Теперь нужно жить дальше. Пусть даже наша жизнь совсем не сахар.

– Наверное, вы правы... Но... но, может быть, я сама виновата в том, что у нас с отцом были неважные отношения.

– Чушь! – решительно возразила сестра Хопкинс.

Это коротенькое слово прозвучало, как взрыв бомбы.

Мэри почему-то сразу успокоилась. А сестра Хопкинс перевела разговор на более конкретные проблемы:

– Что ты собираешься делать с мебелью? Сохранишь? Или продашь?

– Даже не знаю. А вы как считаете?

Окинув обстановку наметанным глазом, сестра Хопкинс сказала:

– Некоторые вещи вполне добротные и хорошие. Ты можешь отдать их на хранение и когда-нибудь обставить свою квартирку в Лондоне. Старье выброси. Стулья еще крепкие. И стол тоже неплох. И эта милая конторка – такие, правда, сейчас не в моде, но она из красного дерева, а, говорят, викторианский стиль скоро снова будет в чести. На твоем месте я бы избавилась от гардероба. Слишком уж он громоздкий. Занимает половину спальни.

Они составили список вещей, какие следовало оставить, а какие продать.

– Поверенный, мистер Седдон, был ко мне очень добр, – сказала Мэри. – Он дал мне в качестве аванса немного денег. Так что я смогла частично оплатить свои занятия и кое-что купить. Он сказал, что через месяц-другой я смогу получить всю сумму.

– А как тебе твоя работа? – поинтересовалась сестра Хопкинс.

– Думаю, со временем она очень мне понравится. Поначалу было тяжеловато. Так уставала, что едва хватало сил добраться до дому.

– Я тоже уставала до смерти, когда проходила практику в больнице святого Луки, – хмуро проговорила сестра Хопкинс, – думала, и трех лет не выдержу. Однако ничего – выдержала...

Они разбирали вещи старика. Дошла очередь до металлической шкатулки, полной бумаг.

– По-моему, мы должны их просмотреть, – решила Мэри.

Они сели за стол друг против друга.

– Ну ты подумай, какой хлам хранят люди! – проворчала сестра Хопкинс. – Газетные вырезки! Старые письма, какие-то ненужные квитанции!

Разворачивая очередной документ, Мэри сказала:

– А вот свидетельство о браке отца с матерью. Из церкви Сент-Олбанс, 1919 год.

– Брачная запись, это более старое название. Многие в деревне и по сей день говорят именно так, – заметила сестра Хопкинс.

– Но, сестра... – сдавленным голосом проговорила Мэри.

Собеседница резко вскинула на нее взгляд. И увидела в глазах девушки отчаяние.

– В чем дело? – быстро спросила она.

– Вы не видите? Сейчас 1939 год. Мне двадцать один год. В 1919 мне уже исполнился один год. А это означает... означает, что мой отец и мать поженились только... только... потом, – с дрожью в голосе проговорила Мэри.

– Ну, даже если и так, что с того? Стоит ли в наше время из-за этого переживать! – грубовато утешила ее сестра Хопкинс.

– Но, сестрица, как же это...

– Многие парочки отправляются в церковь, когда им уже некуда деваться, – авторитетно заявила сестра Хопкинс. – Главное – обвенчаться. А когда – какое это имеет значение?

– Может, поэтому отец никогда меня не любил? Как вы думаете? – тихо спросила Мэри. – Потому что мать вынудила его жениться на ней?

Сестра Хопкинс прикусила губу, явно не решаясь что-то сказать. Потом все-таки решилась:

– Мне кажется, было не совсем так. – Она сделала паузу. – Ну да ладно... если тебя это очень беспокоит, то лучше, наверное, тебе знать правду: ты вовсе не дочь Джеррарда.

– Значит, вот почему!

– Возможно.

На щеках Мэри вспыхнули красные пятна:

– Понимаю, что это дурно с моей стороны, но я рада! Мне всегда было как-то не по себе оттого, что я не любила отца... А раз он не был моим отцом, тогда это вполне нормально! Но как вы узнали?

– Джеррард до того, как впал в беспамятство, не раз заговаривал об этом, – сказала сестра Хопкинс. – Я довольно резко его обрывала, но он все не унимался. Естественно, я не стала бы рассказывать тебе об этом, не подвернись эта бумажка.

– Интересно, кто был моим настоящим отцом... – тихо произнесла Мэри.

Сестра Хопкинс открыла было рот, потом снова его закрыла. Казалось, ей трудно принять некое решение.

Внезапно какая-то тень упала на пол комнаты, и обе женщины обернулись. За окном стояла Элинор Карлайл.

– Доброе утро, – произнесла она.

– Доброе утро, мисс Карлайл, – отозвалась сестра Хопкинс. – Денек сегодня действительно приятный!

– Доброе утро, мисс Элинор! – поздоровалась Мэри.

– Я приготовила сэндвичи, – сказала Элинор. – Не хотите ли зайти ко мне и перекусить? Теперь как раз час, а возвращаться на ланч в гостиницу было бы глупо. Я специально приготовила столько, чтобы хватило на троих?

Сестра Хопкинс была приятно удивлена:

– Ах, мисс Карлайл, до чего же вы заботливы! И в самом деле, очень не хотелось бы прерывать работу, а потом снова тащиться сюда из деревни. Я-то надеялась, мы управимся здесь за утро. И даже пораньше сделала обход своих больных. Но, похоже, тут хватит хлопот на целый день.

– Спасибо, мисс Элинор, вы очень добры! – тепло поблагодарила ее Мэри.

Они втроем пошли к дому. Элинор оставила парадную дверь открытой. Они вошли в прохладный холл. Мэри слегка вздрогнула. Элинор бросила на нее быстрый взгляд.

– Что случилось?

– О, ничего... просто почему-то стало не по себе. Этот мрак... после яркого солнца.

– Странно, – тихо сказала Элинор. – Именно это ощущение я испытала сегодня утром.

Сестра Хопкинс рассмеялась и сказала громким, бодрым голосом:

– Давайте, давайте, расскажите еще, что в доме водятся привидения. Я, например, ничего такого не чувствую!

Элинор, улыбнувшись, повела их в гостиную, расположенную справа от входной двери. Там были подняты шторы и распахнуты окна, поэтому комната выглядела очень уютной.

Элинор прошла через холл в буфетную и вернулась с большим блюдом с сэндвичами. Она протянула блюдо Мэри:

– Прошу.

Мэри взяла один сэндвич. Элинор стояла и смотрела, как ровные белые зубы девушки погружаются в хлебную мякоть.

Элинор на мгновение задержала дыхание, потом чуть слышно выдохнула.

Она так и стояла, прижимая блюдо к груди, но затем, поймав голодный взгляд сестры Хопкинс и увидев ее полуоткрытый рот, торопливо протянула блюдо ей.

Сама Элинор тоже взяла сэндвич и сказала, как бы оправдываясь:

– Собралась приготовить кофе, но забыла купить. Правда, если хотите, есть пиво.

– Знала бы, принесла бы с собой чаю, – огорченно заметила сестра Хопкинс.

– В буфетной есть немного чая в банке, – рассеянно отозвалась Элинор.

Сестра Хопкинс оживилась:

– Тогда я пойду поставлю чайник. Молока, наверное, нет?

– Я немного купила, – сказала Элинор.

– Ну, значит, полный порядок, – подытожила сестра Хопкинс и поспешно вышла.

Элинор и Мэри остались одни.

И тут же возникла странная напряженность. Проведя языком по пересохшим губам, Элинор деревянным голосом спросила, чтобы как-то начать разговор:

– Тебе... нравится тебе работа?

– Да, спасибо. Я... я очень вам благодарна...

Внезапно с губ Элинор сорвался хриплый смешок. Этот смех так не вязался с ее обликом, что Мэри уставилась на нее в изумлении.

– Тебе вовсе не стоит так пылко меня благодарить, – сказала Элинор.

– Я не думала... то есть... – смущенно пробормотала Мэри. И замолчала.

Элинор смотрела на нее таким пытливым и таким странным взглядом, что Мэри вся съежилась.

– Что-нибудь... что-нибудь не то? – осмелилась спросить она.

Элинор быстро встала и, не глядя на девушку, спросила:

– А что может быть не то?

– Вы... так смотрели... – прошептала Мэри.

– Я? Смотрела? – усмехнулась Элинор. – Прости, пожалуйста. Такое со мной иногда случается... когда о чем-нибудь задумаюсь.

В дверь заглянула сестра Хопкинс и радостно сообщила: «Ставлю чайник», – и снова исчезла.

На Элинор вдруг напал приступ смеха:

– «Полли поставила чайник, Полли поставила чайник, Полли поставила чайник – скоро все будем пить чай!» Помнишь, как мы играли, когда были детьми?

– Конечно, помню.

– Когда мы были детьми... Как жаль, что невозможно вернуться в то время... Правда, Мэри?

– А вам хотелось бы? – спросила Мэри.

– Да... да... – страстно произнесла Элинор.

Ненадолго воцарилось молчание.

– Мисс Элинор, вы не должны думать... – вдруг вспыхнув, сказала Мэри и замолчала, увидев, как напряглась Элинор, как гордо вскинула она подбородок.

– Что я не должна думать? – холодно спросила она.

– Я... я забыла, что собиралась сказать, – забормотала Мэри.

Тело Элинор расслабилось, как если бы опасность миновала.

Вошла сестра Хопкинс с подносом, на котором стоял коричневый заварной чайник, три чашки и молоко.

– А вот и чай! – объявила она и тем самым, сама того не подозревая, разрядила напряженную атмосферу.

Она поставила поднос перед Элинор. Та покачала головой.

– Я не хочу. – И передвинула поднос к Мэри.

Мэри наполнила две чашки.

– Чудесный крепкий чай! – удовлетворенно вздохнула сестра Хопкинс.

Элинор встала и подошла к окну.

– Вы уверены, что не хотите выпить чашечку чаю, мисс Карлайл? – настаивала сестра Хопкинс. – Это пойдет вам на пользу.

– Нет, благодарю вас, – тихо ответила та.

Сестра Хопкинс осушила свою чашку, поставила ее на блюдце и пробормотала:

– Пойду-ка выключу чайник. Я ведь снова его поставила – на случай, если мы не напьемся.

Она выскочила из комнаты.

Элинор отвернулась от окна.

– Мэри... – проговорила она, и в ее изменившемся голосе прозвучала отчаянная мольба.

– Да? – быстро отозвалась Мэри.

Лицо Элинор помрачнело. Губы сжались. Выражение отчаяния стерлось, и осталась лишь маска холодного спокойствия.

– Нет, ничего, – сказала она.

Тяжелая тишина повисла в комнате.

«Как все странно сегодня, – подумала Мэри. – Как будто... как будто мы чего-то ждем».

Элинор отошла от окна, взяла поднос и поставила на него пустое блюдо из-под сэндвичей.

Мэри вскочила:

– О, мисс Элинор, позвольте мне.

– Нет, не надо. Я все сделаю сама, – резко возразила Элинор.

Она вышла с подносом из комнаты. Оглянувшись через плечо, она увидела у окна Мэри Джеррард, юную, полную жизни и красоты...

Сестра Хопкинс была в буфетной. Она вытирала лицо носовым платком. Услышав шаги Элинор, она резко обернулась и воскликнула:

– Какая же здесь жара!

– Да, окно выходит на юг, – машинально ответила Элинор.

Сестра Хопкинс взяла у нее поднос.

– Позвольте, я вымою, мисс Карлайл. Что-то вы не очень хорошо выгладите.

– О, со мной все в порядке, – сказала Элинор.

Она взяла кухонное полотенце.

– Я буду вытирать.

Сестра Хопкинс сняла нарукавники и наполнила тазик горячей водой из чайника.

Взглянув на ее запястье, Элинор рассеянно сказала:

– Вы укололи руку.

Сестра Хопкинс рассмеялась.

– Это о розу возле сторожки. Сейчас вытащу шип.

Роза у сторожки... Воспоминания волнами накатывали на Элинор. Ссоры между ней и Родди – войны Алой и Белой розы. Ссоры между ней и Родди – и заключение мира. Милые, полные веселья, счастливые дни. Волна отвращения к самой себе вдруг захлестнула ее. До чего же она теперь дошла! Эта черная бездна ненависти... зла... Она стояла, чуть покачиваясь, и думала: «Я сошла с ума, я совершенно сошла с ума».

Сестра Хопкинс смотрела на нее с любопытством. «Вид у нее был очень странный, – будет впоследствии вспоминать сестра Хопкинс. – Говорила, как если бы не понимала, что говорит, и глаза у нее были такие блестящие и... тоже странные».

Чашки и блюдца гремели в тазике. Элинор взяла со стола пустую баночку из-под паштета и положила в воду. Когда она заговорила, то сама поразилась твердости своего голоса:

– Я наверху отложила некоторые вещи тети Лоры. Вы, наверное, сможете посоветовать, кому они могут пригодиться в деревне.

– Конечно же, – оживленно отозвалась сестра Хопкинс. – Это и миссис Паркинсон, и старая Нелли, и бедняжка, у которой не все дома, из Айви-коттеджа. Это же будет для них просто дар божий!

Они с Элинор прибрали в буфетной. Потом вместе поднялись по лестнице.

В спальне миссис Велман одежда была разложена аккуратными стопками: нижнее белье, платья, несколько выходных платьев, бархатное вечернее платье, шубка из ондатры. Шубку, объяснила Элинор, она думает подарить миссис Бишоп. Сестра Хопкинс с одобрением кивнула.

Она заметила, что соболя сложены в комоде.

«Собирается переделать для себя», – подумала сестра Хопкинс. Потом еще раз посмотрела на комод. Ей было интересно, нашла ли Элинор фотографию, подписанную «Льюис», и как с ней поступила, если нашла.

«Забавно, – продолжала она размышлять, – что мы с сестрой О'Брайен, не сговариваясь, написали друг другу об одном и том же. Никогда бы не подумала, что такое может случиться. Она наткнулась на фотографию именно в тот день, когда я написала ей о миссис Слаттери».

Она помогла Элинор рассортировать вещи, вызвалась связать их в отдельные узлы и потом проследить за их раздачей семьям нуждающихся.

– Я бы помогла вам здесь управиться, – сказала сестра Хопкинс, – а Мэри тем временем могла бы вернуться к себе и закончить с делами там. Ей осталось просмотреть бумаги в шкатулке. Кстати, а где она? Может, уже ушла в сторожку?

– Она оставалась в гостиной... – сказала Элинор.

– Не может быть, чтобы она просидела там все это время. – Она бросила взгляд на часы. – Ого! Мы здесь, оказывается, почти целый час.

Она поспешила вниз по лестнице. Элинор проследовала за ней.

Они вошли в гостиную.

– Ну и ну! – воскликнула сестра Хопкинс. – Да она заснула.

Мэри Джеррард сидела в большом кресле у окна, чуть соскользнув с него. Странные хлюпающие звуки доносились оттуда: они срывались с губ девушки, которая еле-еле дышала.

Сестра Хопкинс подошла к ней и потрясла за плечо:

– Проснись, дорогая... – Она поспешно наклонилась и оттянула вниз веко девушки. Потом с помрачневшим лицом стала встряхивать ее за плечи.

Она повернулась к Элинор. Что-то угрожающее прозвучало в ее голосе, когда она сказала:

– Что все это значит?

– Не понимаю, что вы имеете в виду? Она заболела? – удивилась Элинор.

– Где телефон? Скорее вызовите сюда доктора Лорда! – потребовала сестра Хопкинс.

– Что случилось?

– Что случилось? Девочке плохо. Она умирает.

Элинор отпрянула.

– Умирает?!

– Она отравлена... – проговорила сестра Хопкинс, и в ее взгляде Элинор увидела тяжкое подозрение.

Эркюль Пуаро, чуть склонив набок свою яйцеобразную голову, вопросительно приподняв брови и сложив кончики пальцев, внимательно наблюдал за молодым человеком с приятным веснушчатым лицом, который с негодующим видом энергично шагал взад-вперед по комнате.

– Eh bien, мой друг, в чем же все-таки дело? – спросил он.

Питер Лорд застыл как вкопанный.

– Мосье Пуаро, – наконец заговорил он. – Вы единственный, кто может мне помочь. Мне о вас рассказывал Стиллингфлит, я узнал от него о деле Бенедикта Фарли. Абсолютно все считали, что это самоубийство, а вы доказали, что на самом деле было убийство.

– Вы хотите сказать, что самоубийство одного из ваших пациентов выглядит сомнительным? – поинтересовался Эркюль Пуаро.

Питер Лорд замотал головой:

– Речь идет о молодой женщине. Ее арестовали и собираются судить за убийство! Но она не совершала его! И я хочу, чтобы вы нашли этому доказательства!

Брови Пуаро поползли еще выше.

– Вы и эта юная леди – вы обручены, не так ли? Вы любите друг друга? – деликатно спросил он.

Питер Лорд горько рассмеялся.

– Вовсе нет, ничего подобного! У нее плохой вкус, она предпочла длинноносого надутого осла с мордой меланхоличной лошади! Глупо с ее стороны, но ничего не поделаешь!

– Понятно! – сказал Пуаро.

– Я и не сомневаюсь, что вам все понятно. И не стоит хитрить. Я влюбился в нее с первого взгляда. И поэтому не хочу, чтобы ее повесили. Ясно?

– Какие против нее выдвинуты обвинения? – спросил Пуаро.

– Она обвиняется в убийстве девушки по имени Мэри Джеррард посредством отравления ее морфином. Вы, возможно, читали материалы следствия в газетах.

– А каков мотив?

– Ревность!

– А вы полагаете, она не совершала преступления?

– Нет, конечно нет.

Некоторое время Пуаро задумчиво смотрел на него, потом спросил:

– Так чего именно вы хотите от меня? Чтобы я провел расследование этого дела?

– Я хочу, чтобы вы выручили ее.

– Я не адвокат, mon cher.

– Попробую изложить задачу яснее: я хочу, чтобы вы нашли доказательства, которые дали бы возможность адвокату защитить ее.

– Довольно любопытное требование, – заметил Пуаро.

– Потому что я не напускаю тумана, вы это имеете в виду? Так ведь все очень просто. Я хочу, чтобы эту девушку оправдали! И думаю – вы единственный человек, который способен это сделать!

– Вы желаете, чтобы я рассмотрел имеющиеся факты? Отыскал истину? И таким образом обнаружил, что же на самом деле произошло?

– Я хочу, чтобы вы отыскали любые факты, которые помогли бы ее спасти.

Эркюль Пуаро ловко зажег тоненькую сигарету.

– Но не аморально ли то, что вы предлагаете? – спросил он. – Отыскать истину – да, это всегда важно. Но истина – обоюдоострое оружие. А вдруг я открою факты, свидетельствующие против этой леди? Вы требуете, чтобы я их утаил?

Питер Лорд поднялся со стула, побледнев как полотно.

– Это невозможно! – воскликнул он. – Ничто из того, что вы найдете, не может в большей степени свидетельствовать против нее, чем те факты, которые уже есть! Они ее обличают окончательно и бесповоротно! В газетах чего только уже не понаписали! Нет, что бы вы ни нашли, ухудшить ее нынешнее положение просто невозможно! Я прошу вас мобилизовать всю вашу изобретательность – Стиллингфлит говорил, что вы чертовски изобретательны, – и найти какую-нибудь лазейку.

– Но ведь ее поверенные наверняка это сделают? – предположил Пуаро.

– Сделают? – Молодой человек презрительно расхохотался. – Да они сдались прежде, чем ввязались в бой! Они поручили защиту королевскому адвокату Балмеру, специалисту по безнадежным делам, – что само по себе говорит о том, как они оценивают имеющиеся перспективы! Этот мастак-оратор с надрывом в голосе будет ссылаться на молодость заключенной и прочие смягчающие обстоятельства... Но судья даст ему от ворот поворот. Абсолютно точно!

– Но предположим, что она действительно виновна... вы и тогда хотели бы, чтобы ее оправдали?

– Да, – тихо произнес Питер Лорд.

Эркюль Пуаро пошевелился в кресле.

– Вы заинтересовали меня... – проговорил он и после паузы добавил: – Но, думаю, вам следует по возможности предельно точно сообщить все известные вам факты.

– Разве вы ничего не читали об этом в газетах?

Эркюль Пуаро махнул рукой.

– Так, кое-что. Но газетчики так умеют все переврать, что я никогда на них не полагаюсь.

– Все очень просто, – сказал Питер Лорд, – ужасно просто. Эта девушка, Элинор Карлайл, после кончины своей тетки получила в наследство поместье Хантербери-холл, расположенное неподалеку отсюда, а также крупную сумму денег. Завещания миссис Велман не оставила, поэтому мисс Карлайл, будучи ближайшей кровной родственницей, стала единственной ее наследницей. У миссис Велман есть еще племянник по мужу – некий Родерик Велман. Он был помолвлен с Элинор Карлайл – они знали друг друга еще с детства. Теперь самое главное. В Хантербери жила девушка, Мэри Джеррард, дочь привратника. Старая миссис Велман всячески с ней носилась, отдала ее в лучшую школу, наняла учителя музыки и так далее. В результате девушка стала походить на настоящую леди. Родерик Велман, очевидно, увлекся ею. И по этой причине его помолвка с Элинор Карлайл была расторгнута.

Подходим к дальнейшим событиям. Элинор Карлайл объявляет о продаже поместья, и некий майор по имени Сомервелл покупает его. Элинор приезжает туда, чтобы разобраться в личных вещах тетки, ну и вообще, отдать нужные распоряжения. Мэри Джеррард, чей отец только что умер, тоже приехала туда из Лондона, чтобы освободить сторожку от их с отцом вещей. Итак, мы подошли к утру двадцать седьмого июля.

Элинор Карлайл остановилась в местной гостинице. На улице она встретила бывшую экономку своей тетушки миссис Бишоп. Та вызвалась пойти вместе с ней в поместье, чтобы помочь ей разобрать вещи. Элинор отказалась, причем в довольно резкой форме. Потом она зашла в бакалейную лавку, купила рыбный паштет, при этом спросила, свежий ли он, и сказала, что рыбными консервами часто травятся. Улавливаете? Совершенно невинное замечание, но потом оно конечно же истолковывается против нее! Она находилась в доме, а где-то около часа дня заглянула в сторожку, где Мэри Джеррард вместе с районной медсестрой Хопкинс, с этой любительницей совать нос в чужие дела, тоже разбирали вещи. Элинор сказала, что приготовила сэндвичи, и пригласила их в дом. Они пошли вместе с ней, отведали сэндвичей, а примерно через час меня вызвали туда, к Мэри – она была без сознания. Я сделал все возможное, но безрезультатно. Вскрытие показало, что незадолго до смерти в ее организм ввели большую дозу морфина, а полиция нашла клочок этикетки со словами «гидрохлорид морфи...» как раз в том месте, где Элинор готовила сэндвичи.

– Что еще Мэри Джеррард ела или пила?

– Они вместе с районной сестрой пили чай с сэндвичами. Сестра его заваривала, а Мэри разливала в чашки. Тут едва ли что могло случиться. Конечно, я понимаю, адвокат устроит свистопляску вокруг этих сэндвичей, заявит: мол, ели сэндвичи все трое, и просто невозможно, чтобы отравился только кто-то один. Говорят, такое уже было в деле Хирна, вы, разумеется, помните.

Пуаро кивнул:

– Но на самом деле все очень просто. Вы готовите несколько сэндвичей. В одном из них яд. Вы протягиваете блюдо. В нашем цивилизованном обществе заранее известно, что человек, которому предложат блюдо с сэндвичами, возьмет тот сэндвич, который ближе к нему. Предполагаю, что Элинор Карлайл сначала протянула блюдо Мэри Джеррард?

– Совершенно точно.

– Хотя в комнате находилась и сестра Хопкинс, женщина более старшая по возрасту?

– Да.

– Неприятная деталь.

– Но в действительности это не имеет значения. Не станете же вы соблюдать церемонии на пикнике.

– А кто готовил сэндвичи?

– Элинор Карлайл.

– Был ли кто-нибудь еще в доме?

– Никого.

Пуаро покачал головой.

– Очень плохо. И девушка ничего не ела и не пила, кроме сэндвичей и чая?

– Ничего. Содержимое желудка при вскрытии ясно это показало.

– Итак, предполагается, что Элинор Карлайл надеялась, что смерть девушки припишут пищевому отравлению? – продолжал рассуждать Пуаро, – Но как она собиралась объяснить тот факт, что из их компании отравился только один человек?

– Иногда такое случается, – заметил Питер Лорд. – К тому же там были две баночки с паштетом, которые внешне почти не отличались друг от друга. Можно было бы предположить, что в одной баночке был доброкачественный паштет, а весь испорченный, по случайности, достался только Мэри.

– Согласно теории вероятности, – сказал Пуаро, – чисто математически шансы у такого рода случайностей весьма невелики. Но тут возникает другой вопрос: если мисс Карлайл хотела все представить как пищевое отравление, тогда почему она не воспользовалась другим ядом? Ведь симптомы отравления морфином ни в коей мере не напоминают симптомы пищевого отравления. Тогда уж следовало воспользоваться атропином.

Питер Лорд медленно проговорил:

– Да, совершенно верно. Но есть и еще кое-что. Эта проклятая Хопкинс клянется, что потеряла трубочку с морфином!

– Когда?

– Несколько недель назад, в ночь, когда умерла старая миссис Велман. Она уверяет, что оставила свой чемоданчик в холле в ее доме и обнаружила пропажу трубочки на следующее утро. По-моему, чушь. Скорее всего разбила эту трубочку у себя дома, а потом забыла об этом.

– И вспомнила только после смерти Мэри Джеррард?

– По правде говоря, она упомянула об этой пропаже сразу же – в разговоре с другой сестрой, дежурившей у постели больной, – с явной неохотой ответил Питер Лорд.

Эркюль Пуаро пытливо посмотрел на Питера Лорда.

– Мне кажется, mon cher, – мягко сказал он, – есть кое-что еще... то, о чем вы пока умолчали.

– Ну ладно, – согласился Питер Лорд, – лучше вам знать все. Испрошено разрешение на эксгумацию. Старую миссис Велман собираются откапывать.

– Ну и что?

– Вероятно, обнаружат то, что хотят найти, – морфин.

– Вы об этом знали?

Лицо Питера Лорда побелело под веснушками.

– Я это подозревал, – пробормотал он.

Эркюль Пуаро хлопнул ладонью по подлокотнику кресла.

– Mon Dieu![34] – воскликнул он. – Я не понимаю вас. Так вы знали, что она убита?

– Всемогущий Господь! – крикнул Питер Лорд. – Да нет же! Мне и в голову не приходило такое. Я думал, что она приняла его сама.

Пуаро откинулся на спинку кресла.

– Ага! Значит, вы подозревали, что...

– Разумеется! Она заговаривала со мной об этом. Не раз просила меня «прикончить» ее. Ей было невыносимо чувствовать себя беспомощной. Еще бы! Эта унизительная зависимость... когда она прикована к постели и за ней ухаживают, как за младенцем. К тому же она была очень решительная женщина.

Меня удивила ее смерть, – помолчав, продолжал он. – Я думал, она еще поживет. Я удалил сестру из спальни и провел самое тщательное обследование. Конечно, без вскрытия невозможно говорить о чем-либо с уверенностью. Да и вообще, какой в этом был смысл? Если она решила свести счеты с жизнью, то стоило ли поднимать вокруг этого шумиху. Лучше подписать свидетельство о смерти, чтобы человек мог покоиться с миром в своей могиле. К тому же я мог и ошибиться. Возможно, я напрасно умолчал о своих подозрениях. Но мне в тот момент и в голову не приходило, что старую леди могли убить. Я думал, что она сама приняла такое решение.

– Как, по-вашему, она раздобыла морфин? – спросил Пуаро.

– Не имею никакого представления. Но я же говорю: она была женщиной умной и мужественной. Ей было не занимать изобретательности.

– Не могла ли она получить морфин от сестры?

– Ни в коем случае! Вы не знаете медсестер!

– А от кого-нибудь из родных?

– Не исключено. Она могла сыграть на их чувствах.

– Вы сказали, что миссис Велман умерла, не оставив завещания. А если бы она прожила дольше, она бы его написала?

Питер Лорд вдруг усмехнулся.

– Вы с дьявольской точностью нащупываете самую суть! Да, она собиралась сделать завещание, и очень волновалась по этому поводу. Она не могла разборчиво говорить, но сумела ясно выразить свое желание. Элинор Карлайл должна была в то утро первым делом позвонить по телефону поверенному своей тети.

– Значит, Элинор Карлайл знала, что ее тетя хочет сделать завещание? А если бы она умерла без завещания, то все наследство переходило к Элинор Карлайл?

– Она этого не знала, – поспешно заверил его Питер Лорд. – Она понятия не имела, что ее тетя так и не составила завещания.

– Это, друг мой, она так говорит. Она могла знать.

– Послушайте, Пуаро, вы что – свидетель обвинения?

– Сейчас – да. Мне нужно знать все слабые стороны защиты. Могла ли Элинор Карлайл взять морфин из чемоданчика?

– Да. Но с таким же успехом это мог сделать и кто-нибудь другой. Например, Родерик Велман. Сестра О'Брайен. Слуги, наконец.

– Или доктор Лорд?

Питер Лорд широко раскрыл глаза.

– Вполне... Но чего ради?

– Ну, скажем, из милосердия.

– Тут уж ничего не поделаешь! – покачал головой Питер Лорд. – Вам придется мне верить!

Эркюль Пуаро снова откинулся на спинку кресла.

– Давайте рассмотрим такой вариант: допустим, Элинор Карлайл взяла морфин из этого саквояжа и дала своей тетушке. В доме кто-нибудь знал о пропаже морфина?

– Кроме двух медсестер, – никто.

– Как, по вашему мнению, будет действовать прокурор? – спросил Пуаро.

– Вы имеете в виду, в случае, если в теле миссис Велман обнаружат морфин?

– Да.

Питер Лорд мрачно проговорил:

– Даже если с нее снимут обвинение в убийстве Мэри Джеррард, она будет вновь арестована – теперь уже по подозрению в убийстве тети.

– Но мотивы разные: в случае с миссис Велман мотивом была бы выгода, а в случае с Мэри Джеррард – ревность, – задумчиво сказал Пуаро.

– Верно.

– Какую линию предполагает избрать защита? – продолжал Пуаро.

– Балмер собирается сделать упор на отсутствие мотива. Он будет развивать версию, что помолвка Элинор с Родериком была чисто семейным делом, затеянным исключительно для того, чтобы угодить миссис Велман, и как только тетя умерла, Элинор ее расторгла по собственному желанию. Родерик Велман даст показания в пользу этой версии. И, по-моему, он почти верит в нее!

– Верит в то, что Элинор не испытывала к нему большой любви?

– Да.

– В таком случае, – заметил Пуаро, – у нее не было причины убивать Мэри Джеррард.

– Совершенно точно.

– Но тогда кто же убил Мэри Джеррард?

– Вот именно.

– C'est difficile[35], – покачал головой Пуаро.

– В том-то вся и штука! – с яростью воскликнул Питер Лорд. – Если не она, то кто? Взять хотя бы чай, но его пили и Мэри, и сестра Хопкинс. Защита постарается представить дело так, что Мэри Джеррард приняла морфин сама, когда две другие женщины вышли из комнаты, то есть, по сути дела, совершила самоубийство.

– Но какая у нее могла быть для этого причина?

– Абсолютно никакой.

– Может, у нее была склонность к самоубийству?

– Нет.

– Что же она собой представляла, эта Мэри Джеррард?

Питер Лорд задумался.

– Она была... милый ребенок. Да, это самое подходящее определение – милое дитя.

Вздохнув, Пуаро пробормотал:

– Выходит, этот Родерик Велман влюбился в нее, потому что она была милым ребенком?

– Понимаю, что вы имеете в виду, – улыбнулся Питер Лорд. – Да, она действительно была очень хороша собой.

– А что испытывали вы? У вас не было к ней никакого чувства?

Питер Лорд удивленно уставился на него.

– Господи, да нет же!

После некоторого размышления Пуаро спросил:

– Родерик Велман утверждает, что между ним и Элинор Карлайл существует некоторая симпатия, но ничего серьезного. Это соответствует, по-вашему, действительности?

– Откуда мне это знать, черт побери!

Пуаро покачал головой.

– В начале нашего разговора, войдя в эту комнату, вы заявили, что у Элинор Карлайл плохой вкус, ибо она влюбилась в длинноносого надутого осла. Я полагаю, что этими словами вы описали Родерика Велмана. Так что, согласно вашему собственному утверждению, она его любит.

В отчаянии Питер Лорд воскликнул:

– Да, черт возьми, она любит его! Любит до безумия!

– Значит, мотив был... – проговорил Пуаро.

Питер Лорд резко повернулся к нему, лицо его полыхало гневом.

– Ну и что? Да, она могла совершить преступление! Меня это не волнует, пусть это даже правда!

– Вот оно что! – бросил Пуаро.

– Но я не хочу, чтобы ее повесили! Вам ясно? Она могла быть доведена до отчаяния. Любовь может довести до крайней точки, она может сломать человека. Она может превратить ничтожество в отличного парня, и, наоборот, достойного, сильного человека сделать подонком. Допустим, она совершила преступление. Но неужели у вас нет ни капли жалости?

– Я не одобряю убийства, – произнес Пуаро.

Питер Лорд пристально посмотрел на него, отвел взгляд, снова посмотрел и вдруг расхохотался.

– И это все, что вы смогли сказать – да еще с таким апломбом! Да кто вас просит одобрять убийство? Я вовсе не требую, чтобы вы лгали! Истина есть истина, не так ли? И если вы обнаружите какие-либо факты, говорящие в пользу обвиняемого, вы же не станете их утаивать, только потому что он виновен, а?

– Конечно, не стану.

– Тогда, черт побери, почему же вы не можете сделать то, о чем я прошу?

– Друг мой, я готов сделать это...

Питер Лорд внимательно на него посмотрел, вынул носовой платок, вытер лицо и плюхнулся в кресло.

– У-уф! – вырвалось у него. – Ну и напугали же вы меня! Никак не мог понять, куда вы клоните.

– Я выяснял обстоятельства дела, говорящие против Элинор Карлайл. Теперь они мне известны. В организм Мэри Джеррард попал морфин, и, насколько я могу судить, он должен был находиться в сэндвичах. Сэндвичи делала сама Элинор Карлайл, никто к ним больше не прикасался. У нее был мотив для убийства Мэри Джеррард, и, по вашему мнению, она могла пойти на убийство. По всей вероятности, она и убила Мэри Джеррард. Не вижу причин в этом сомневаться.

Но это, mon ami, лишь одна сторона проблемы. Теперь перейдем к другой. Выбросим из головы все эти соображения и взглянем на дело под другим углом зрения: если Элинор Карлайл не убивала Мэри Джеррард, то кто это сделал? Или, может быть, она покончила с собой?

Питер Лорд выпрямился в кресле. Его лоб перерезала морщинка.

– Вы только что выразились не совсем точно, – заметил он.

– Я? Выразился неточно? – Эркюль Пуаро был оскорблен.

– Да, – настаивал Питер Лорд. – Вы сказали, что никто, кроме Элинор Карлайл не прикасался к этим сэндвичам. Вы этого не знаете.

– Но в доме больше никого не было.

– Насколько мне известно. Но вы не учитываете один короткий промежуток времени, когда Элинор выходила из дома и когда она отправилась в сторожку. В это время блюдо с приготовленными ею сэндвичами стояло в буфетной, и кто-то мог-таки к ним прикоснуться.

Пуаро глубоко вздохнул.

– Вы правы, мой друг. Не могу этого не признать. Действительно, был промежуток времени, когда у кого-то мог быть доступ к сэндвичам. Мы должны постараться представить себе, кто бы это мог быть. Точнее говоря: что это был за человек... – Он помолчал. – Давайте будем отталкиваться от личности самой Мэри Джеррард. Предположим, что не Элинор Карлайл, а кто-то другой желает ей смерти. Почему? Кому-нибудь выгодна ее смерть? Было ли у нее наследство?

Питер Лорд покачал головой.

– Только не сейчас. Через месяц она получила бы две тысячи фунтов, которые Элинор Карлайл ей выделила – поскольку считала, что таким образом выполняет обещание, данное тетушке: позаботиться о Мэри. Однако формальности, связанные с наследством старой леди, еще не улажены.

– Значит, мотив, касающийся денег, мы можем отбросить, – сказал Пуаро. – Вы говорите, она была красива. Это всегда создает дополнительные осложнения. У нее были поклонники?

– Возможно. Но мне это неизвестно.

– А кто мог бы знать?

Питер Лорд усмехнулся.

– Лучше всего спросить об этом у сестры Хопкинс. Она наш деревенский глашатай. Она знает обо всем, что происходит в Мейденсфорде.

– Я как раз хотел попросить вас поподробнее рассказать об этих двух медсестрах.

– Ну что ж. О'Брайен. Ирландка, хорошая опытная медсестра, несколько глуповата, может быть язвительной, немного привирает, но не из каких-то корыстных соображений, а так, для красного словца.

Пуаро кивнул.

– Хопкинс – сообразительная, практичная женщина средних лет, довольно добродушная, ловкая, но слишком любит совать свой нос в чужие дела!

– Если бы в этой истории был замешан какой-то местный молодой человек, сестра Хопкинс знала бы об этом?

– А то как же! – воскликнул доктор Лорд, но тут же, подумав, добавил: – И все же это маловероятно. Мэри долго не было дома. Она провела два года в Германии.

– Ей исполнился двадцать один год?

– Да.

– Может, было что-то, связанное с ее пребыванием в Германии?

Лицо Питера Лорда просияло. Он ухватился за эту мысль.

– Вы имеете в виду, что это мог сделать какой-нибудь немецкий парень? Мог последовать за ней сюда? Выждал время и наконец свел с ней счеты?

– Звучит несколько мелодраматично, – с сомнением произнес Пуаро.

– Но ведь такое в принципе возможно?

– Возможно... хотя и не очень.

– А почему бы нет, – возразил Питер Лорд. – Кто-нибудь мог здорово в нее втюриться. А потом она его отвергла, и он рассвирепел. И решил, что с ним поступили нечестно. По-моему, это мысль.

– Да, это мысль, – проговорил Пуаро без всякого энтузиазма.

– Продолжайте, мосье Пуаро, – умоляюще сказал Питер Лорд.

– Вы, как я вижу, ожидаете, что я как фокусник буду извлекать кролика за кроликом из пустой шляпы.

– Можете считать и так, если вам нравится.

– Имеет право на существование и другая версия, – сказал Пуаро.

– Валяйте.

– Кто-то вытащил трубочку с таблетками морфина из саквояжа сестры Хопкинс в тот июньский вечер. Предположим, Мэри Джеррард видела того, кто это сделал?

– Она сообщила бы об этом.

– Нет-нет, mon cher. Давайте рассуждать логически. Если бы Элинор Карлайл, или Родерик Велман, или сестра О'Брайен, или даже кто-нибудь из слуг открыл саквояж и достал оттуда маленькую стеклянную трубочку, что могло прийти в голову любому из наблюдавших эту сцену? Просто, что этот человек по просьбе медсестры пришел, чтобы взять что-то для нее из саквояжа. Этот эпизод Мэри Джеррард могла забыть. Однако впоследствии она могла случайно вспомнить о нем и упомянуть в разговоре с этим самым человеком – причем без всякой задней мысли, ничего не подозревая. Но представьте, что почувствовал бы при этом случайном упоминании убийца миссис Велман: «Мэри все видела, любой ценой надо заставить ее молчать!» Уверяю вас, мой друг – тот, кому однажды удалось безнаказанно совершить убийство, ни в коем случае не остановится перед вторым!

Питер Лорд нахмурился.

– Я все время считал, что миссис Велман сама приняла морфин...

– Но ведь она была парализована... беспомощна... с ней только что случился второй удар...

– Понятно. Но я предполагал, что, раздобыв каким-то образом морфин, она держала его у себя под рукой.

– Но в таком случае она должна была бы запастись морфином до того, как ее сразил второй удар, а сестра обнаружила пропажу только после второго удара.

– Хопкинс могла хватиться лекарства в то утро, хотя на самом деле оно пропало на пару дней раньше, просто она этого сразу не заметила.

– А каким образом могла старая леди получить морфин?

– Не знаю. Может, подкупила кого-нибудь из слуг. Если так, то этот слуга никогда не признается.

– Вы не думаете, что она могла подкупить одну из сестер?

Лорд покачал головой.

– Ни в коем случае! Они строжайшим образом соблюдают профессиональную этику и ни за что не рискнули бы на такое пойти. Они же знают, чем это грозит.

– Пожалуй, так, – произнес Пуаро и задумчиво добавил: – Похоже, придется вернуться к нашим исходным позициям. Кто скорее всего мог взять трубочку с морфином? Элинор Карлайл. Мы можем предположить, что она хотела гарантировать себе получение всего наследства. Или – если будем более великодушными – объяснить ее поступок чувством жалости, что она отдала морфин самой тете, поскольку та часто ее просила об этом. Мэри Джеррард видит, как Элинор достает морфин из саквояжа. И таким образом, мы возвращаемся к злополучным сэндвичам и пустому дому, и опять-таки к Элинор Карлайл, но на этот раз у нее другой мотив – она спасается от виселицы!

– Но это все чистейшей воды фантазии! – воскликнул Питер Лорд. – Говорю вам: не такой она человек! Деньги ничего не значат для нее, да и для Родерика Велмана тоже. Я не раз слышал, как они говорили об этом.

– Вы это слышали? Весьма интересно. К такого рода заявлениям я всегда отношусь весьма скептически.

– Черт возьми, Пуаро! – возмутился Питер Лорд. – Вы так все переворачиваете вверх дном, что мы опять возвращаемся к мисс Элинор.

– Это не я переворачиваю факты, они переворачиваются сами по себе. Это как стрелка на ярмарочной рулетке. Она вращается по кругу, а когда останавливается, указывает все время на одно имя: Элинор Карлайл.

– Нет! – возмутился Питер Лорд.

Печально покачав головой, Эркюль Пуаро проговорил:

– Есть ли у Элинор Карлайл какие-либо родственники? Сестры, братья? Отец или мать?

– Никого. Она сирота... одна на всем белом свете...

– Звучит очень трогательно. Балмер, я думаю, постарается хорошенько обыграть этот факт. Ну и кто же тогда унаследует ее деньги, если она умрет?

– Не знаю. Как-то не думал.

– О таких вещах всегда следует думать, – укоризненно сказал Пуаро. – Написала ли она, например, завещание?

Питер Лорд вспыхнул, потом неуверенно сказал:

– Я... я не знаю.

Эркюль Пуаро поднял глаза к потолку, соединив кончики пальцев:

– Было бы очень хорошо, если бы вы рассказали мне все.

– Рассказать вам... о чем?

– Обо всем, что держите в своей голове... как бы это ни дискредитировало Элинор Карлайл.

– Но откуда вы знаете, что я...

– Да-да, я знаю. Есть нечто... какой-то эпизод, который вы пытаетесь скрыть. Но лучше бы вам выложить все без утайки. Иначе я могу вообразить нечто более худшее, чем то, что произошло в действительности!

– Да нет, это сущий пустяк...

– Ну что ж, пусть даже и пустяк. Но я хотел бы услышать, в чем он заключается.

Питер Лорд неохотно рассказал о том, как Элинор заглянула в окно к сестре Хопкинс и расхохоталась.

Пуаро задумчиво проговорил:

– Итак, она сказала: «Так ты составляешь завещание, Мэри? Это смешно, это очень смешно». И вам стало ясно, что было у нее на уме... Возможно, она подумала, что Мэри Джеррард недолго осталось жить...

– Это мои предположения. Но я ничего не знаю, – сказал Питер Лорд.

– Нет, это не просто предположения... – заметил Пуаро.

Эркюль Пуаро сидел в коттедже сестры Хопкинс.

Его сюда привел доктор Лорд, представил хозяйке и, повинуясь взгляду Пуаро, оставил их наедине.

Сестра Хопкинс, поначалу поглядывавшая с недоверием – ведь иностранец! – быстро стала оттаивать.

С несколько мрачным удовольствием она изрекла:

– Да, ужасный случай. Страшнее и не припомню. Мэри была такой красавицей! Могла бы в кино сниматься! А уж какая скромная, спокойная, совсем не задавалась, хотя могла бы – ведь ей оказывали такое внимание!

– Вы имеете в виду внимание, которое ей уделяла миссис Велман?

– Да-да. Старая леди была ужасно привязана к ней, правда, необыкновенно привязана.

– Странно, не так ли? – пробормотал Пуаро.

– Как сказать. Может, совсем и не странно. Я имею в виду... – Сестра Хопкинс закусила губу и почему-то смутилась. – Я имею в виду, Мэри очень располагала к себе людей: милый, нежный голос, приятные манеры. Старики вообще любят видеть рядом с собой молодые лица.

– Мисс Карлайл ведь навещала время от времени свою тетю? – поинтересовался Пуаро.

– Мисс Карлайл приезжала, когда ей было удобно, – резко ответила сестра Хопкинс.

– Вы не любите мисс Карлайл, – тихо проговорил Пуаро.

– Еще не хватало! – взорвалась сестра Хопкинс. – Отравительница! Бессердечная отравительница!

– О, я вижу, вы уже сделали свои выводы.

– О чем это вы? Какие я сделала выводы? – насторожилась Хопкинс.

– А вы уверены, что это именно она дала Мэри Джеррард морфин?

– А кто же еще? Уж не считаете ли вы, что это сделала я?

– Ни в коем случае. Но ведь и вина мисс Карлайл еще не доказана.

– Да точно она, не сомневайтесь, – с холодной уверенностью возразила сестра Хопкинс. – Это было написано на ее лице. Она вообще как-то странно себя вела. Увела меня наверх в свою комнату и долго морочила голову всякими разговорами – явно старалась потянуть время. А потом, когда я увидела, что Мэри почти уж и не дышит, я сразу ей в лицо посмотрела и все поняла!

– Да, получается, что вроде бы больше некому, – задумчиво произнес Эркюль Пуаро. – Если, разумеется, это не она сама.

– Что значит «она сама»? Вы хотите сказать, что Мэри покончила жизнь самоубийством? Сроду не слыхивала подобной чепухи!

– Напрасно вы так категоричны, – возразил Пуаро. – Сердце юной девушки так ранимо, так нежно. – Он помолчал, что-то обдумывая. – Полагаю, это вполне допустимое предположение. Ведь она могла незаметно от вас положить что-нибудь себе в чай?

– То есть себе в чашку, вы это имеете в виду?

– Да. Вы же не наблюдали за ней непрерывно.

– Я не следила за ней, нет. Думаю, она могла... Но все это чушь! Чего ради она бы захотела сотворить такое!

Эркюль Пуаро покачал головой в своей обычной манере.

– Сердце молодой девушки... Я уже говорил... так ранимо... Несчастная любовь, быть может...

Сестра Хопкинс хмыкнула.

– Девушки не убивают себя из-за любовных историй – по крайней мере, пока не окажутся в интересном положении. Но Мэри была не из таких! За это я ручаюсь! – Она бросила на Пуаро воинственный взгляд.

– И она не была влюблена?

– Ее не занимали все эти глупости. Она была увлечена своей работой и радовалась жизни.

– Но у нее же наверняка были поклонники, раз она была так привлекательна.

– Она была не из тех гулен, у которых на уме одни танцульки да мужчины. Она была скромной девушкой! – заявила сестра Хопкинс.

– Но были же в деревне молодые люди, которые ею восхищались.

– Да, конечно. Например, Тед Бигланд.

Пуаро начал вытягивать из нее различные подробности, относящиеся к Теду Бигланду.

– Он был по уши влюблен в Мэри, – сказала сестра Хопкинс. – Но он же мизинца ее не стоил! Я так ей об этом и сказала.

– Он, наверное, здорово разозлился, когда она не захотела с ним встречаться?

– Да, он был очень огорчен, – согласилась сестра Хопкинс, – и считал, что это из-за меня.

– То есть винил вас?

– Ну да, так и говорил. А уж кому как не мне было дать ей дельный совет. Я все-таки кое-что знаю о жизни. Я не хотела, чтобы девушка растрачивала свою молодость впустую.

Пуаро мягко спросил:

– Что побуждало вас принимать столь большое участие в ее судьбе?

– Ну, я не знаю... – Сестра Хопкинс смущенно умолкла, словно вдруг устыдилась. – В Мэри было что-то... ну... романтическое.

– В ней, может, и было, но не в ее жизни, – пробормотал Эркюль Пуаро. – Она ведь была дочерью привратника, не так ли?

– Да-да, конечно, – сказала сестра Хопкинс. – Хотя на самом-то деле... – Сестра Хопкинс замялась, взглянула на Пуаро, сочувственно ей внимавшего. И вдруг в порыве доверия добавила: – Мэри вообще не была дочерью старого Джеррарда. Он сам мне признался. Ее отцом был какой-то джентльмен.

– Понимаю... – тихо сказал Пуаро. – А ее мать?

Сестра Хопкинс замялась, прикусив губу, потом все-таки ответила:

– Ее мать была горничной старой миссис Велман. Она вышла замуж за Джеррарда после рождения Мэри.

– Ну тогда вы правы – романтики хоть отбавляй... сплошная таинственность.

Сестра Хопкинс тут же просияла.

– Ведь правда? Это так интересно – знать о ком-либо то, что всем остальным неизвестно. Я сама совершенно случайно об этом узнала. По правде говоря, это все благодаря сестре О'Брайен, но это уже другая история. Но, как вы говорите, знать прошлое очень важно. Как много трагедий сокрыто от наших глаз! Сколько в мире бед и печалей!

Пуаро вздохнул и покачал головой.

– Но мне, наверное, не следовало говорить об этом, – вдруг встревожилась сестра Хопкинс. – Не хотелось бы, чтобы это стало кому-нибудь известно. В конце концов, это не имеет никакого отношения к делу. Для всех Мэри – дочь Джеррарда, и пусть так оно и останется. Еще не хватало опорочить ее перед всем светом после смерти! Джеррард женился на ее матери, вот и ладно.

– Но, быть может, вы знаете, кто был ее настоящим отцом? – тихо спросил Пуаро.

Сестра Хопкинс ответила неохотно:

– Ну, может, знаю, а может, и нет. Точнее сказать, я ничего не знаю. Я могу только догадываться. Как говорится, у старых грехов – длинные тени. Но я умею держать язык за зубами и не скажу больше ни слова!

Пуаро мудро отступил с завоеванных позиций и попытался атаковать собеседницу с другого фланга.

– Есть кое-что еще... весьма деликатная тема. Но я уверен, что могу положиться на вашу скромность.

Сестра Хопкинс гордо вскинула подбородок. Ее грубоватое лицо расплылось в улыбке.

– Я говорю о мистере Родерике Велмане. Он был, как я слышал, влюблен в Мэри Джеррард.

– Сражен наповал! – воскликнула сестра Хопкинс.

– Хотя и был обручен с мисс Карлайл?

– По правде говоря, он никогда по-настоящему не любил мисс Карлайл. Во всяком случае, так, как я понимаю смысл этого слова.

Предпочтя более старомодное выражение, Пуаро поинтересовался:

– А Мэри Джеррард... э... поощряла его ухаживания?

– Она вела себя достойно. Никто не мог бы упрекнуть ее в том, что она его обольщала, – резко сказала сестра Хопкинс.

– А она была в него влюблена? – спросил Пуаро.

– Нет! – коротко отрезала сестра Хопкинс.

– Но он ей нравился?

– О да, он ей нравился.

– И, как я полагаю, со временем это могло перерасти во что-то большее?

– Могло быть и так, – согласилась сестра Хопкинс. – Но Мэри не стала бы ничего делать, не подумав. Она ему сказала еще здесь, что он не должен говорить ей о своей любви – ведь он помолвлен с мисс Карлайл. И когда он приходил к ней в Лондоне, она ответила ему то же самое.

С явной заинтересованностью Пуаро спросил:

– А что вы сами думаете о мистере Родерике Велмане?

– Довольно симпатичный молодой человек, хотя и нервный. Похоже, в будущем у него может появиться диспепсия[36]. С этими неврастениками частенько такое случается.

– Он очень любил свою тетушку?

– Думаю, да.

– Много ли он проводил с ней времени, когда ее самочувствие резко ухудшилось?

– Вы имеете в виду, когда с ней случился второй удар? В тот вечер перед ее смертью, когда они приехали? По-моему он вообще не заходил к ней в комнату!

– Неужели?

– Она его и не звала. Но, разумеется, ни у кого у нас и в мыслях не было, что ее конец совсем близок. Среди мужчин немало таких, как он: боятся зайти в комнату к больному человеку. Ничего не могут с этим поделать. И это вовсе не бессердечность. Просто не хотят расстраиваться.

Пуаро понимающе кивнул. Потом спросил:

– А вы уверены, что мистер Велман не заходил в комнату своей тетушки незадолго до ее смерти?

– Уверена. По крайней мере во время моего дежурства. Сестра О'Брайен сменила меня в три часа ночи, возможно, она и посылала за ним перед ее кончиной, но мне она, во всяком случае, и словом об этом не обмолвилась.

– А не мог он заглянуть к ней в ваше отсутствие? – предположил Пуаро.

Сестра Хопкинс тут же оборвала его:

– Я не оставляю своих пациентов без присмотра, мосье Пуаро.

– Тысяча извинений. Я не это имел в виду. Я подумал, вы могли выйти за горячей водой или спуститься вниз за нужным лекарством.

Смягчившись, сестра Хопкинс сказала:

– Я действительно спускалась вниз, чтобы сменить воду в грелках. Я знала, что на кухне всегда есть чайник с горячей водой.

– Вы долго отсутствовали?

– Минут пять.

– Но возможно именно в это время мистер Велман заходил в комнату тети?

– Но тогда он должен был тут же от нее сбежать.

Пуаро вздохнул:

– Ваша правда: мужчины страшно боятся сталкиваться с болезнью. Женщины – вот кто наши ангелы-хранители. Что бы мы без них делали? Особенно без представительниц вашей благородной профессии.

Сестра Хопкинс слегка порозовела от смущения.

– Вы очень любезны. Я никогда об этом не задумывалась. У медсестер такая тяжелая работа, что как-то даже и не вспоминаешь о том, что делаешь благородное дело.

– Вам больше нечего сказать мне о Мэри Джеррард? – спросил Пуаро.

Последовала довольно продолжительная пауза.

– Нечего. Я больше ничего не знаю.

– Вы совершенно в этом уверены?

– Вы не понимаете... Я любила Мэри, – вдруг с жаром выпалила сиделка.

– И вам нечего сказать?

– Да! Больше нечего!

В присутствии величественной, затянутой в черное миссис Бишоп Эркюль Пуаро стал вдруг робким и незаметным.

Завоевать доверие миссис Бишоп была задача не из легких. Воспитанная в старых традициях, она порядком недолюбливала иностранцев. А Эркюль Пуаро был просто вопиющим иностранцем. От ее ответов веяло ледяным холодом, а во взгляде сквозило неодобрение и недоверие.

То обстоятельство, что его представил доктор Лорд, ничуть не смягчило суровость этой дамы.

– Разумеется, – заметила она, когда доктор Лорд ушел, – доктор Лорд – весьма одаренный врач, и у него доброе сердце. Но доктор Рэнсом, его предшественник, прожил здесь столько лет!

Из чего следовало, что доктор Рэнсом вполне соответствовал требованиям местного общества, и ему можно было доверять. А у доктора Лорда, еще весьма молодого человека, чужака, занявшего место доктора Рэнсома, было одно-единственное достоинство – «одаренный» врач.

Судя по тому, как это было сказано, для миссис Бишоп одной одаренности было явно недостаточно!

Эркюль Пуаро пустил в ход все свое красноречие, всю свою находчивость, обаяние, но, увы, миссис Бишоп оставалась холодна и непреклонна.

Смерть миссис Велман очень, очень опечалила ее. Покойную так уважали во всей округе. Арест мисс Карлайл был, по мнению миссис Бишоп, «просто позорным!», и явился результатом «этих новомодных методов работы полиции». Относительно смерти Мэри Джеррард она не могла сказать ничего определенного: «Ничего не могу сказать наверняка», – вот, в сущности, все, что от нее удалось добиться.

Эркюль Пуаро разыграл свою последнюю карту. С простодушной гордостью он сообщил о своем недавнем посещении Сандрингема, горячо восторгаясь очаровательной простотой и сердечностью королевского семейства.

Миссис Бишоп, которая по «Придворному циркуляру» неукоснительно следила за жизнью высочайших особ, была покорена. Если даже Они, Их Королевские Величества, пригласили мосье Пуаро... Это, естественно, в корне все меняет. Пусть он даже и иностранец, но кто такая она, Эмма Бишоп, чтобы давать ему от ворот поворот, если Само Королевское Семейство распахивает перед ним двери?

Вскоре они с мосье Пуаро погрузились в приятную беседу на поистине захватывающую тему – обсуждали наиболее подходящего кандидата в супруги принцессы Елизаветы.

Наконец, когда все вероятные кандидаты были оценены как Не Вполне Достойные, они переключились на менее возвышенные темы.

– Женитьба, увы, чревата опасностями и ловушками! – назидательно изрек Пуаро.

– Да, действительно. А эти разводы! – с брезгливой гримаской воскликнула миссис Бишоп, словно речь шла о какой-нибудь заразной болезни вроде ветрянки.

– Полагаю, миссис Велман желала видеть свою племянницу хорошо устроенной? Чтобы, как говорится, спокойно умереть.

– Да, это так, – кивнула миссис Бишоп. – Помолвка мисс Элинор с мистером Родериком была для нее большим утешением. Она всегда очень надеялась, что это свершится.

– А не была ли их помолвка вызвана – в какой-то мере – желанием сделать приятное тетушке? – рискнул спросить Пуаро.

– Что вы, мистер Пуаро, я бы так не сказала. Мисс Элинор всегда любила мистера Родди, еще с той поры, когда была крохотной симпатичной малышкой. Мисс Элинор – чрезвычайно цельная и преданная натура.

– А он?

– И мистер Родерик был предан мисс Элинор, – строго сказала миссис Бишоп.

– И однако, помолвка, кажется, была расторгнута?

Лицо миссис Бишоп запылало от гнева.

– Исключительно из-за коварства одной змеи, которую тут пригрели! – заявила она.

Изобразив невероятное потрясение, Пуаро воскликнул:

– Да что вы говорите!

Миссис Бишоп, еще больше краснея, пояснила:

– Я знаю, мистер Пуаро, что не принято дурно говорить о покойных. Но эта молодая женщина втайне творила неблаговидные дела.

Пуаро задумчиво посмотрел на нее и потом сказал с самым простодушным видом:

– Признаться, вы меня очень удивили! У меня сложилось впечатление, что она была очень простой, скромной девушкой.

Подбородок миссис Бишоп слегка задрожал:

– Она была очень хитрой, мистер Пуаро. И люди попадались в ее силки. Сестра Хопкинс, например! Да и моя бедная милая хозяйка тоже!

Пуаро сочувственно покивал головой и поцокал языком.

– Вот так-то! – воскликнула миссис Бишоп, подстегнутая его сочувствием. – Она быстро стала сдавать, моя бедняжка, и эта молодая особа втерлась к ней в доверие. Уж она-то своей выгоды не упустила бы! Все вертелась рядом, читала ей книжки, приносила букетики цветов. Все время только и слышалось: «Мэри, то», «Мэри, это», «Где Мэри?» А сколько денег на нее тратила! Дорогие школы, потом учеба за границей – и все это для дочери жалкого старикашки Джеррарда! Уверяю вас, ему это тоже было не по вкусу! Он часто жаловался на ее высокомерные замашки. Выскочка, вот кто она была!

– Вот так так! – вновь сочувственно покачал головой Пуаро.

– А уж как она опутывала мистера Родди! А он, простая душа, попался на ее удочку. Мисс Элинор, этой благовоспитанной молодой леди, конечно, и в голову не могло прийти, что творится за ее спиной. Но мужчины все одинаковы: их ничего не стоит поймать на лесть и смазливую мордашку.

Пуаро вздохнул.

– У нее, наверное, были поклонники и из ее собственной среды?

– Разумеется, были. Например, Тед, сын Руфуса Бигланда, симпатичный парень, таких поискать. Но нет, наша благородная леди слишком для него хороша! Тошно было смотреть на это ее жеманство!

– Неужели его не задевало ее пренебрежение? – спросил Пуаро.

– Еще как задевало. Он ее упрекал в том, что она строит куры мистеру Родди. Это я точно знаю. Я не виню бедного юношу – он так переживал!

– Я тоже ему сочувствую, – поддержал ее Пуаро. – Вы чрезвычайно меня порадовали, миссис Бишоп. Некоторые люди обладают искусством в нескольких словах дать ясную и четкую характеристику. Это великий дар! Теперь наконец я получил точный портрет Мэри Джеррард.

– Я вовсе не собиралась в чем-то ее упрекать, – подчеркнула миссис Бишоп. – Как можно! Ведь она умерла. Но совершенно очевидно, что именно она явилась причиной многих бед!

– Интересно, чем бы это кончилось? – тихо проговорил Пуаро.

– Вот и я говорю! – воскликнула миссис Бишоп. – Поверьте, мистер Пуаро... если бы моя дорогая госпожа не умерла тогда... Да, это меня ужасно потрясло, но теперь я вижу – то было... милосердие Всевышнего. А сложись все иначе, я даже представить не могу, чем это могло кончиться!

– Что вы имеете в виду? – спросил Пуаро, вызывая ее на дальнейшие откровения.

Миссис Бишоп со скорбной миной продолжила:

– Мне приходилось сталкиваться с подобными случаями. Свидетельницей одного была моя собственная сестра – она служила у этих людей... Это когда умер старый полковник Рэндолф и оставил все до последнего пенни не своей бедняжке жене, а особе сомнительного поведения, проживавшей в Истборне. И еще мне рассказывали про старую миссис Дакрес: она оставила все церковному органисту, патлатому юнцу, хотя у нее имелись собственные дети, уже жившие своими семьями.

– Если я правильно понял, вы полагаете, что миссис Велман могла оставить все свои деньги Мэри Джеррард?

– Меня бы это нисколько не удивило, – сказала миссис Бишоп. – Не сомневаюсь, что эта юная особа только этого и добивалась. А если я отваживалась сказать хоть слово, миссис Велман была готова снести с меня голову, хотя я прослужила у нее почти двадцать лет. Сколько же в этом мире неблагодарности, мистер Пуаро! Стараешься честно исполнять свой долг – и вот награда!

– Увы, – вздохнул Пуаро, – Но так уж устроен мир!

– Однако порок не всегда торжествует, – заметила миссис Бишоп.

– Вы правы. Мэри Джеррард умерла, – согласился Пуаро.

– Ей воздано по заслугам, и не нам ее судить, – сказала в утешение миссис Бишоп.

– Обстоятельства ее смерти пока совершенно необъяснимы, – произнес в раздумье Пуаро.

– Это полиция с ее новомодными идеями! – сказала миссис Бишоп. – Ну разве могла такая благовоспитанная, милая молодая леди из хорошей семьи, как мисс Элинор, кого-нибудь отравить? Старались и меня впутать в это дело, поскольку я говорила, будто она немного странно себя вела!

– А она действительно странно себя вела?

– Ну и что? – вопросила миссис Бишоп, и ее бюст заколыхался от негодования. – Мисс Элинор – юная, впечатлительная девушка. Она хотела разобраться в вещах покойной тети, а это всегда так тяжело...

Пуаро понимающе кивнул.

– Ей, вероятно, было бы много легче, если бы вы помогли ей.

– Я хотела, мистер Пуаро, но она наотрез отказалась от моих услуг. О, мисс Элинор всегда была очень сдержанной и гордой. Теперь я сожалею, что не пошла с ней.

– А у вас не возникло желания последовать за ней в дом? – тихо спросил Пуаро.

Миссис Бишоп надменно откинула голову.

– Я не хожу туда, куда меня не приглашают, мистер Пуаро.

Пуаро выглядел смущенным.

– К тому же, – пробормотал он, – вас, несомненно, в то утро ждали неотложные дела.

– Насколько я помню, был очень жаркий день. Стояла жуткая духота. – Она вздохнула. – Я прошлась до кладбища, чтобы положить цветы на могилу миссис Велман, как дань уважения, и довольно долго оставалась там. Я просто изнемогала от жары и даже опоздала домой к ланчу. Моя сестра ужасно расстроилась, увидев, в каком я состоянии. Она сказала, что мне ни в коем случае не следовало в такую жару идти на кладбище.

Пуаро взглянул на нее с восхищением.

– Завидую вам, миссис Бишоп. Как, должно быть, приятно сознавать, что не в чем себя упрекнуть перед покойной! Представляю, как терзался Родерик Велман из-за того, что не зашел в тот вечер к своей тетушке. Хотя, естественно, он не мог знать, что она внезапно умрет.

– О, тут вы ошибаетесь, мистер Пуаро, – возразила собеседница. – Могу вам точно сказать, что мистер Родди заходил в комнату к тетушке. Я как раз находилась на лестничной площадке. Дело в том, что я услышала, как сестра спускалась по лестнице, и решила на всякий случай зайти к госпоже и посмотреть, не нужно ли ей чего-нибудь. Вы ведь знаете, каковы эти сестры: им главное посплетничать со служанками, или же то и дело донимать их своими просьбами. Не то чтобы сестра Хопкинс была хуже этой рыжей ирландки. Ну разве что любит почесать язык – сплошное от нее беспокойство! Ну так вот, я лишь хотела убедиться, что все в порядке, и смотрю – мистер Родди проскользнул в спальню миссис Велман. Узнала она его или нет, про то мне неведомо, – но, во всяком случае, ему не в чем себя упрекнуть!

– Это хорошо, – сказал Пуаро. – А то ведь, кажется, он человек чересчур впечатлительный.

– Да нет, просто он немного чудаковатый. Всегда был таким.

– Миссис Бишоп, вы, как я понял, женщина весьма проницательная, – сказал Пуаро. – Я очень высоко ценю ваше мнение. Как вы думаете, что все-таки послужило причиной смерти Мэри Джеррард?

– Думаю, как раз это совершенно ясно! – хмыкнула миссис Бишоп. – Недоброкачественный паштет, купленный у Эбботта. Эти банки пылятся у него на полках месяцами! Моя двоюродная сестра однажды чуть не умерла, отведав консервированных крабов.

– А что вы скажете по поводу морфина, обнаруженного в ее теле?

– Относительно морфина мне ничего не известно, – важно объявила мисс Бишоп. – Зато я знаю, какие бывают врачи: только попроси их что-нибудь найти – и они уж непременно это отыщут. Мало им, видите ли, испорченного рыбного паштета!

– А вы не думаете, что она могла покончить с собой? – спросил Пуаро.

– Мэри? – снова хмыкнула миссис Бишоп. – Ни в коем случае. Она ведь задумала женить на себе мистера Родди! Чтоб она совершила самоубийство? Никогда!

Поскольку было воскресенье, Эркюль Пуаро нашел Теда Бигланда на ферме отца.

Вызвать Теда Бигланда на откровенный разговор не составило труда. Он, видимо, даже обрадовался возможности излить душу.

– Так вы пытаетесь найти того, кто отравил Мэри? – задумчиво проговорил он. – Это тайна, покрытая мраком, точно.

– А вы, значит, не верите, что ее убила мисс Карлайл?

Тед Бигланд нахмурился и стал похож на озадаченного ребенка.

– Мисс Элинор – леди, – медленно проговорил он. – Она такая... ну, просто невозможно представить, чтобы она могла кому-либо причинить страдание. Вы понимаете, что я хочу сказать. Да и мыслимое ли это дело, сэр, чтобы такая милая молодая леди сотворила что-нибудь подобное?

– Нет, конечно... – кивнул, соглашаясь, Эркюль Пуаро. – Но когда речь идет о ревности...

Он замолчал, вглядываясь в пригожее лицо молодого белокурого гиганта.

– О ревности? – удивился Тед Бигланд. – Я знаю, что такое случается, но ведь это обычно бывает с парнями, когда какой-нибудь из них напьется и уже не помнит себя от бешенства. Но леди Элинор... такая милая, такая спокойная... чтобы она...

– Но Мэри Джеррард мертва... – прервал его Пуаро. – И умерла она не своей смертью. Нет ли у вас каких-нибудь предположений... или фактов, которые помогли бы мне отыскать убийцу?

Парень лишь покачал головой.

– Здесь что-то не так. Это невозможно, понимаете... Просто невозможно, чтобы кто-нибудь посмел убить Мэри. Она была... она была как цветок.

И внезапно на какой-то миг, как при яркой вспышке молнии, Эркюль Пуаро по-новому увидел покойную девушку... «Она была как цветок...» В этих неловких, с трудом найденных словах, Мэри Джеррард снова была живой и цветущей.

И внезапно он тоже ощутил горькое чувство утраты, гибели чего-то бесконечно милого и нежного.

В его голове одна за другой проносились фразы, сказанные о девушке разными людьми. Питером Лордом: «Она была милое дитя». Сестрой Хопкинс: «Она могла бы сниматься в кино». Миссис Бишоп: «Тошно было видеть это ее жеманство». И теперь вот эти последние слова, перекрывавшие все остальные, произнесенные с тихим изумлением: «Она была как цветок».

– Но тогда... – Эркюль Пуаро умолк и широко развел руки – абсолютно неанглийским жестом.

Тед Бигланд кивнул. В его глазах застыло немое страдание – взгляд раненого животного...

– Я понимаю, сэр. Я знаю, что вы правы. Она умерла не своей смертью. Но я подумал...

Он не стал продолжать.

– Что? – спросил Пуаро.

– Я подумал... а что, если это все же был несчастный случай?

– Несчастный случай? И что же это за несчастный случай такой?

– Понимаю, сэр. Понимаю, что это звучит бессмысленно. Но я вот все думаю и думаю, и мне кажется, что это какая-то случайность. Что-то, что не должно было произойти или произошло по ошибке. Ну, в общем, несчастный случай.

Он умоляюще посмотрел на Пуаро, смущенный тем, что не способен ясно выразить свою мысль.

Некоторое время Пуаро обдумывал услышанное. Потом он проговорил:

– Так вот, значит, что вы чувствуете. Это интересно.

– Я понимаю, что вам нужно что-то определенное, – виновато проговорил Тед Бигланд. – Но я не могу сказать «как» и «почему». Я просто чувствую.

– Чувство иногда самый лучший подсказчик... – заметил Пуаро. – Надеюсь, вы меня простите, если я затрону больную тему, но я хотел бы знать: вы очень любили Мэри Джеррард?

На смуглом лице молодого человека проступил густой румянец.

– Да об этом знает вся округа, – признался Тед.

– Вы собирались жениться на ней?

– Да.

– Но она... не хотела?

Тед помрачнел. С трудом сдерживая гнев, он ответил:

– Люди не должны вмешиваться в жизнь других, даже из добрых побуждений. Все эти школы и поездки за границу! Они изменили Мэри. Я не хочу сказать, что это ее испортило или что она стала задаваться – ничего подобного. Но это все... ну, сбило ее с толку. Она перестала понимать, где ее место. Она была... ну, грубо говоря, слишком хороша для меня. Но, однако, еще недостаточно хороша для настоящего джентльмена вроде мистера Велмана.

Наблюдая за выражением его лица, Пуаро спросил:

– Вам не нравится мистер Велман?

Тед Бигланд ответил с явной неохотой:

– А с какой стати он должен мне нравиться? Вообще-то я ничего против него не имею. В общем и целом, он слабак. Я мог бы поднять его одной рукой и переломить пополам. Мозги у него, видать, имеются... Но это вряд ли поможет ему, если, например, сломается автомобиль. Вы можете знать принцип движения автомобиля, но вы все равно останетесь беспомощным, как младенец, когда всего-то и требуется, что вытащить магнето и прочистить контакты.

– Вы, надо думать, работаете в гараже?

Тед Бигланд кивнул.

– У Хендерсона, вниз по дороге.

– Вы были там – в то утро, когда это случилось?

– Да, проверял машину одного джентльмена. Где-то произошла закупорка, и я никак не мог обнаружить, где именно. Погонял ее малость. Теперь так странно вспоминать об этом. День был прекрасный, жимолость еще цвела... Мэри любила жимолость. До ее отъезда за границу мы часто с ней ходили рвать цветы...

И вновь на его лице появилось выражение удивления и какой-то детской растерянности.

Эркюль Пуаро молчал.

Тед наконец немного пришел в себя.

– Простите, сэр, – сказал он, – забудьте, что я говорил о мистере Велмане. Меня бесило то, что он увивался вокруг Мэри. Я хотел, чтобы он оставил ее в покое. Она ему не подходила... на самом деле.

– Вы думаете, он ей нравился? – поинтересовался Пуаро.

Тед Бигланд опять нахмурился.

– Я не знаю... По-настоящему – нет. А может, и да. Ничего не могу сказать.

– А может, у нее был еще какой-то мужчина? – спросил Пуаро. – Может, она кого-нибудь встретила за границей?

– Не могу сказать, сэр. Мэри вроде бы ни о ком не говорила.

– А какие-нибудь враги... здесь, в Мейденсфорде?

– Враги? Здесь? – Он покачал головой. – Никто ее так уж хорошо не знал. Но всем она нравилась.

– А экономке в Хантербери, миссис Бишоп, она тоже нравилась? – спросил Пуаро.

Тед неожиданно расплылся в улыбке:

– А, да это просто ревность! Этой даме не нравилось, что миссис Велман уделяет Мэри столько внимания.

– А Мэри была счастлива здесь? Она любила миссис Велман?

– Была бы счастлива, – проговорил Тед Бигланд, – если бы ее оставили в покое. Я имею в виду сестру Хопкинс. Это она упорно вбивала ей в голову, что нужно зарабатывать на жизнь и ехать учиться на массажистку.

– Но она все же любила Мэри?

– О да, безусловно любила, но она из тех, кто лучше вас знает, что вам требуется.

– Предположим, сестре Хопкинс что-то известно... – стал рассуждать Пуаро, – что-то такое, например, что могло бы выставить Мэри в неприглядном свете, как, по-вашему, хранила бы она это в секрете?

Тед Бигланд удивленно посмотрел на него:

– Я что-то не очень хорошо вас понял, сэр.

– Как вы думаете, если бы сестра Хопкинс знала о Мэри что-нибудь нехорошее, могла бы она попридержать свой язык и не проболтаться?

– Сомневаюсь, что эта женщина вообще способна держать язык за зубами! – сказал Тед Бигланд. – Она самая большая сплетница в деревне. Но если бы она и могла попридержать свой язык, так только если бы это касалось Мэри. – Не в силах преодолеть любопытство, он спросил: – Но почему вы спрашиваете об этом?

– Разговор с тем или иным человеком всегда оставляет определенное впечатление, – ответил Пуаро. – Сестра Хопкинс, казалось, была со мной совершенно честна и откровенна, но у меня возникло такое ощущение – почти уверенность, – что она что-то утаивает. Вовсе не обязательно что-то важное. Возможно, это не имеет никакого отношения к преступлению. И однако, она явно что-то скрывает. И сдается мне, что это что-то каким-то образом бросило бы тень на репутацию Мэри Джеррард...

Тед лишь беспомощно покачал головой.

– Ну что ж. Придет время – и я узнаю, в чем дело, – со вздохом утешил себя Пуаро.

Пуаро пытливо вглядывался в удлиненное выразительное лицо Родерика Велмана.

Видимо, нервы Родди были на пределе. Руки подрагивали, глаза воспаленные, голос – хриплый и раздраженный.

Взглянув на визитную карточку, он сказал:

– Разумеется, мне знакомо ваше имя, мосье Пуаро. Но мне непонятно, почему доктор Лорд думает, что вы можете как-то помочь! И вообще, ему-то что до всего этого? Он лечил мою тетушку, но, в сущности, он совершенно посторонний нам с Элинор человек. Мы никогда не видели его до нашего к ней предпоследнего визита. Вероятно, заниматься делами такого рода – обязанность Седдона?

– Формально это так, – ответил Пуаро.

– Я бы не сказал, что Седдон вселил в меня надежду, – удрученно продолжил Родди. – Он настроен чрезвычайно мрачно.

– Так уж у юристов заведено.

– Но все же, – сказал Родди, чуть оживившись, – мы заполучили Балмера. Говорят, он среди адвокатов занимает довольно видное положение.

– У него репутация адвоката, берущегося за безнадежные дела, – сказал Пуаро.

Родди вздрогнул.

– Надеюсь, вам не будет неприятно, если я попытаюсь помочь мисс Элинор Карлайл? – спросил Пуаро.

– Нет, что вы, конечно нет. Но...

– Но что я могу сделать? Вы это хотели сказать?

Легкая улыбка пробежала по встревоженному лицу Родди, улыбка неожиданно столь обаятельная, что Пуаро сразу понял, в чем секрет привлекательности этого молодого человека.

– Вы уж простите меня за грубый скептицизм, – произнес извиняющимся тоном Родди, – но именно это я и хотел спросить. Не буду ходить вокруг да около: чем вы можете помочь?

– Постараться добраться до истины.

– Понятно. – В голосе Родди звучало явное сомнение.

– Возможно, я обнаружу факты, которые помогут обвиняемой, – сказал Пуаро.

Родди вздохнул:

– Если бы вам это удалось!

– Я искренне хотел бы ей помочь, – продолжал Пуаро. – Помогите и вы мне: расскажите, что вы думаете обо всем этом деле.

Родди встал и начал беспокойно метаться по комнате.

– Что я могу сказать? Все случившееся так абсурдно, так нелепо! Чтобы Элинор – Элинор, которую я знаю с детских лет! – опустилась до отравления! Это же просто смешно и отдает дешевой мелодрамой! Но как, черт побери, объяснить это присяжным?

– И вы считаете, что мисс Карлайл не могла совершить ничего подобного? – бесстрастным тоном поинтересовался Пуаро.

– Ну конечно! Тут просто не о чем говорить! Элинор – утонченное создание, она умеет держать себя в руках, она вообще очень сдержанна, в ее характере нет и намека на жестокость. Она умная, чуткая – никаких низменных страстей. Но эту дюжину тупоголовых присяжных запросто можно заставить поверить во что угодно! И, в конце концов, надо реально оценивать ситуацию: ведь им совершенно наплевать на то, что из себя представляет подсудимый; для них главное – показания свидетелей. Факты, факты и еще раз факты! А факты – против нее!

Эркюль Пуаро задумчиво кивнул.

– Мистер Велман, вы человек умный и крайне восприимчивый. Факты действительно против мисс Карлайл. Но то, что вы о ней говорите – а вы ведь хорошо ее знаете, – никак не вяжется с тем, в чем ее обвиняют. Так что же тогда произошло на самом деле? Что могло случиться?

Родди горестно развел руками.

– В этом-то и загвоздка! Просто какая-то чертовщина! Ведь не могла же это сделать медсестра?

– Она вообще не подходила к блюду с сэндвичами – я досконально это проверял, и подсыпать что-то в чай тоже не могла, ведь тогда она и сама бы отравилась. И потом, зачем ей было убивать Мэри?

– Зачем вообще кому-то понадобилось убить Мэри Джеррард! – воскликнул Родди.

– Вот тут я пока ничего сказать не могу, – признался Пуаро. – Никто не желал смерти Мэри Джеррард. (Мысленно он добавил: «За исключением Элинор Карлайл».) Из чего должен следовать логический вывод: Мэри Джеррард никто не мог убить! Но это, увы, не так. Она не просто умерла, она была убита! – И он чуть-чуть напыщенно процитировал:

– Простите?

– Вордсворт, – пояснил Эркюль Пуаро. – Я часто его перечитываю. Быть может, эти строки выражают то, что вы чувствуете?

– Я? – Родди принял гордый и неприступный вид.

– Виноват... вы уж меня простите! – попросил Пуаро. – Очень трудно быть детективом и оставаться при этом pukka sahib[37]. У вас, у англичан, существует одно очень удачное выражение: «Есть вещи, о которых не говорят». Увы, детективу приходится о них говорить! Он вынужден задавать вопросы, вынужден вмешиваться в личную жизнь людей, в их чувства!

– Неужели это столь необходимо?

– Ну а как иначе прикажете уяснить положение дел? – решительно, но несколько смущенно спросил Пуаро. – Так что давайте быстренько отделаемся от неприятных тем, и тогда можно будет больше к ним не возвращаться. Для многих тут не секрет, мистер Велман, что вы были увлечены Мэри Джеррард. Вы подтверждаете это?

Родди рывком поднялся и, подойдя к окну, стал теребить кисть шторы.

– Да, – наконец произнес он.

– Вы были в нее влюблены?

– Видимо, да.

– И ее смерть разбила ваше сердце...

– Я... я полагаю... я имею в виду... ну, в самом деле, мосье Пуаро...

Он повернулся – сплошной комок нервов, страшно уязвимое, загнанное существо...

– Если бы вы мне могли рассказать... только чтобы прояснить ситуацию... лучше бы нам сразу покончить с этим.

Родди Велман опустился в кресло и, не глядя на Пуаро, заговорил резкими, отрывистыми фразами:

– Это... трудно объяснить. Да и надо ли?

– Ну нельзя же постоянно прятаться от жизни и от – увы! – неизбежных неприятностей! Вы сказали, что «видимо» влюбились в девушку. Вы что, в этом не уверены?

– Я не знаю... Она была так хороша... Как сама мечта, как сон... Да-да, именно мечта! Что-то совсем нереальное! Все это... когда я впервые ее увидел... мое... ну, мое увлечение ею... Это было похоже на какое-то безумие! А теперь... теперь все прошло... Будто ничего такого и не происходило.

– Понимаю... – кивнув, сказал Пуаро и добавил: – Вас ведь не было в Англии, когда она умерла?

– Да, я уехал за границу девятого июля и вернулся первого августа. Телеграмма Элинор следовала за мной из города в город. И как только я ее все-таки получил – сразу помчался домой.

– Это известие, наверное, было для вас большим потрясением. Ведь у вас к этой девушке было серьезное чувство.

– Ну почему так происходит? – В голосе Родди прозвучали горечь и гнев. – Ни с того ни с сего на тебя вдруг такое обрушивается... То, чего ты просто не мог представить!

– Увы, такова жизнь! – изрек Пуаро. – Она не позволяет нам устраиваться так, как нам удобно. Она не позволяет нам укрыться от эмоций и подчиняться исключительно разуму, а не сердцу! Мы не можем приказать себе: «Я буду чувствовать то-то и то-то, и не больше». Жизнь, мистер Велман, отнюдь не всегда логична!

– Похоже на то... – тихо согласился Родерик Велман.

– Весеннее утро, девичье лицо – и весь твой привычный образ жизни летит к черту. – Родди вздрогнул. А Пуаро уточнил: – Иногда нас привлекает не только лицо, но какое-то внутреннее обаяние. Что вы знали о Мэри Джеррард, мистер Велман?

– Что я о ней знал? – грустно переспросил Родди. – Не так уж много, теперь я это понимаю. Она была милой и, как мне кажется, нежной... но, в сущности, я ничего о ней не знаю, ничего... Вот почему, наверное, я не ощущаю ее потери...

Его враждебность и настороженность теперь исчезли. Он говорил просто и естественно. Эркюль Пуаро всегда умел мастерски преодолевать недоверие собеседника. Родди, казалось, даже почувствовал некоторое облегчение, получив возможность отвести душу.

– Милая... нежная... не очень умная. По-моему, впечатлительная и добрая. И еще в ней была утонченность, которую не ожидаешь найти у девушки из ее сословия.

– Некоторые девушки, часто сами того не желая, наживают себе врагов? О ней такое можно сказать?

Родди решительно замотал головой.

– Нет-нет! Даже представить невозможно! Я имею в виду, чтобы кто-то настолько ее не любил. Ну разве что могли завидовать – но это совсем другое.

– Завидовать? – оживился Пуаро. – Значит, по-вашему, зависть была?

– Наверное, судя по тому письму, – рассеянно проговорил Родди.

– И что же это за письмо?

– Да так, ничего особенного, – отмахнулся с досадой Родди.

– И все-таки? – настаивал Пуаро.

– Анонимное письмо, – неохотно ответил Родди.

– Когда оно пришло? Кому было адресовано?

Родди пришлось все ему рассказать.

– Весьма любопытно. И могу я взглянуть на это письмо? – спросил Эркюль Пуаро.

– Боюсь, что нет. По правде говоря, я его сжег.

– Ах вот оно что... Но почему вы это сделали, мистер Велман?

– По-моему, вполне естественная реакция, – холодно заметил Родди.

– И из-за этого письма вы и мисс Карлайл поспешили в Хантербери?

– Почему поспешили? Просто поехали.

– Но какую-то тревогу вы все-таки испытывали, верно?

– Я бы этого не сказал, – еще более сухо сказал Родди.

– Но почему? – удивился Пуаро. – Ведь наследство, на которое вы так рассчитывали, могло оказаться в чужих руках! Вас не могло не встревожить это известие! Ведь это касалось ваших денег, а это, согласитесь, серьезный повод для беспокойства.

– Ну не настолько уж серьезный, не в деньгах было дело.

– Ваше бескорыстие просто изумляет!

Родди покраснел.

– Нет, конечно, деньги тоже были для нас важны. Но прежде всего мы хотели повидать нашу тетю, чтобы убедиться, что с нею все в порядке.

– Итак, вы и мисс Карлайл поехали к тетушке. Вскоре с ней случился второй удар. И вы снова к ней едете. Тогда она все-таки пожелала написать завещание – чего никак не хотела делать раньше. Однако ночью она умирает – как раз накануне того дня, когда должен был приехать ее поверенный. Умирает, возможно, очень кстати для мисс Карлайл.

– Послушайте, на что вы намекаете? – Лицо Родди полыхало гневом.

Ответ Пуаро напоминал молниеносную массированную атаку:

– Когда речь шла о смерти Мэри Джеррард, вы сказали мне, мистер Велман, что мотив преступления, приписываемый Элинор Карлайл, абсурден, что она – выше низменных страстей. Но теперь, когда вы рассказали про письмо, возникает совершенно иная интерпретация событий. Ясно, что у Элинор Карлайл было основание опасаться, что ее могут лишить наследства в пользу другого человека. Анонимка ее насторожила, а то, что пыталась сказать ей лишившаяся дара речи миссис Велман, лишь подтвердило ее страхи. Внизу, в холле, находился саквояж с лекарствами. Вытащить оттуда трубочку с морфином было совсем несложно. Кроме того, я выяснил, что пока вы с сестрами обедали, она оставалась с больной наедине...

– Боже милосердный, мосье Пуаро, что вы такое говорите? – воскликнул Родди. – Элинор убила тетю Лору?! Что за бредовая идея!

– Вам известно, что сделан запрос на эксгумацию тела миссис Велман?

– Да, известно. Но они ничего не обнаружат!

– Вы полагаете?

– Я уверен, – твердо сказал Родди.

Пуаро покачал головой.

– А я совсем не уверен. К тому же, как вы знаете, в тот момент смерть была выгодна лишь одному человеку...

Родди сел. Лицо его побелело, его била мелкая дрожь.

– Я думал... вы на ее стороне... – с трудом выговорил он, глядя в глаза Пуаро.

– На чьей бы стороне я ни был, я не могу пренебрегать фактами! Я полагаю, что вы, мистер Велман, слишком долго позволяли себе закрывать глаза на многие неприятные моменты.

– Какой смысл терзать себе душу всякими мерзостями?

– Порою это необходимо... – назидательно сказал Пуаро. И, помедлив, продолжил: – Существует вероятность того, что ваша тетя отравлена морфином. Что, если это так?

– Не знаю. – Родди беспомощно покачал головой.

– А вы все же постарайтесь подумать. Кто мог дать ей морфин? Вы же не станете отрицать, что наилучшие возможности для этого были у Элинор Карлайл?

– А у медсестер разве их не было?

– Конечно, это могла сделать любая из них. Однако сестра Хопкинс была очень обеспокоена исчезновением трубочки с морфином и сразу же сказала об этом своей напарнице. Зачем ей было привлекать внимание к пропаже морфина, если она была причастна к смерти больной? Ведь свидетельство о смерти было уже подписано. Возможно, она еще понесет наказание за проявленную небрежность. Ну а уж если она сама и ввела миссис Велман морфин, то обсуждать с кем-то его пропажу – полное сумасшествие. И потом – какая ей выгода от смерти миссис Велман? Равно как и сестре О'Брайен. Она тоже могла ввести морфин миссис Велман, похитив его из чемоданчика сестры Хопкинс; но спрашивается – зачем?

– Ваши доводы вполне резонны, – согласился Родди.

– Ну а теперь поговорим о вас, – заявил Пуаро.

– Обо мне? – Родди вздрогнул, как пришпоренный конь.

– А почему нет? Вы ведь тоже могли похитить морфин и дать его миссис Велман! Вы же оставались с ней наедине в ту ночь, пусть совсем ненадолго. Однако опять возникает вопрос: зачем вам это было нужно? Ведь если бы она осталась жива и написала завещание, возможно, что и вы были бы в нем упомянуты. Стало быть, и у вас не было мотива. Он был только у двоих.

Глаза Родди заблестели.

– У двоих?

– Да. Во-первых – у Элинор Карлайл.

– А во-вторых?

– А во-вторых, у автора анонимного письма.

На лице Родди отразилось недоверие.

– Тот, кто написал это письмо, ненавидел Мэри Джеррард или, по крайней мере, не любил ее, и он был, так сказать, на вашей с мисс Карлайл стороне. То есть этот благожелатель определенно не хотел, чтобы Мэри Джеррард получила что-нибудь от вашей тетушки. Ну а теперь скажите мне, мистер Велман, кто, по-вашему, мог бы написать это письмо?

– Не представляю. Письмо было совершенно безграмотное, с массой ошибок, на дешевой бумаге.

– Это ничего не значит! – отмахнулся Пуаро. – Написать его мог и образованный человек, просто боялся, что вы догадаетесь, кто он. Потому мне и жаль, что письмо не сохранилось. Образованные люди, как бы они ни старались изобразить из себя безграмотных, обычно непременно хоть чем-то себя выдадут.

– Мы с Элинор подумали, что это, вероятно, кто-то из прислуги, – не очень уверенно сказал Родди.

– Ну а конкретно вы кого-нибудь подозревали?

– Нет, никого.

– А вы не думаете, что это могла написать миссис Бишоп, экономка?

Родди явно был ошеломлен подобным предположением.

– Что вы, конечно нет... Такая респектабельная дама, просто воплощение правил приличия. Она пишет красивым, хотя и несколько высокопарным слогом, употребляя сложные обороты. К тому же, я уверен, она бы никогда...

Стоило ему на миг замешкаться, как Пуаро тут же воспользовался паузой:

– Но она не любила Мэри Джеррард!

– Скорее всего. Хотя лично я ничего такого не замечал.

– Но, быть может, мистер Велман, вы вообще не слишком наблюдательны?

– А вы не думаете, мосье Пуаро, что тетя могла принять морфин сама?

– Это, конечно, мысль, – согласился Пуаро.

– Вы ведь знаете, что тетю очень тяготила... ее беспомощность. Она частенько говаривала, что предпочла бы умереть.

– Но не могла же она встать с постели, спуститься по лестнице и достать из саквояжа трубочку с морфином!

– Она-то не могла, – задумчиво проговорил Родди. – Но это мог сделать для нее кто-нибудь другой.

– И кто же?

– Ну хотя бы одна из сестер.

– Нет, это исключено. Обе они слишком хорошо знают, какими это чревато последствиями! Только не они!

– Значит – кто-то еще...

Родди хотел что-то добавить, но передумал.

– Вы, кажется, что-то вспомнили? – тихо спросил Пуаро.

– Да... но... – нерешительно забормотал Родди.

– Вы сомневаетесь, стоит ли говорить об этом мне?

– В общем, да...

– Ну и когда мисс Карлайл высказала вам свою точку зрения? – спросил Пуаро, и странная улыбка тронула уголки его рта.

– Ей-богу, вы колдун! Когда высказала? В поезде, когда мы ехали к тете. Как вы знаете, мы получили телеграмму с сообщением о том, что у тети Лоры случился второй удар. Элинор сказала тогда, что ей ужасно жаль тетю: ведь она, бедная, и так слишком страдала из-за своей болезни, а теперь, когда она станет еще более беспомощной, жизнь ее превратится в настоящий ад. «Людей следует избавлять от страданий, если они сами того хотят», – вот ее слова.

– И что вы ей ответили?

– Я согласился с ней.

– Только что, – начал Пуаро, и тон его был очень строгим, – вы отвергли с возмущением мое предположение о том, что мисс Карлайл убила вашу тетю из-за денег. Ну а вероятность того, что она могла убить миссис Велман из чувства сострадания, вы также отвергаете?

– Я... я... я не могу... – бормотал Родди.

Пуаро наклонил голову.

– Да, я думал... я был уверен, что вы ответите именно так.

В конторе «Седдон, Блатервик & Седдон» Эркюля Пуаро приняли с величайшей настороженностью, чтобы не сказать – с недоверием.

Мистер Седдон, поглаживая указательным пальцем свой тщательно выбритый подбородок, изучал детектива, не сводя с него пытливых серых глаз.

– Ваше имя, мосье Пуаро, конечно, мне знакомо. Но я никак не пойму, кому потребовалось ваше участие в этом деле.

– Я действую, мосье, в интересах вашей клиентки, – пояснил Пуаро.

– Вот оно что! И кто же именно... э... пригласил вас выступить в этом качестве?

– Я здесь по просьбе доктора Лорда.

Брови мистера Седдона взлетели вверх.

– Ах, так! Но это, насколько я понимаю, совершенно не соответствует принятым правилам. Ведь доктор Лорд, по моим сведениям, вызывается в суд в качестве свидетеля обвинения.

– Разве это так важно? – пожал плечами Эркюль Пуаро.

– Проведение защиты мисс Карлайл – обязанность нашей фирмы. И я, по правде говоря, не вижу необходимости приглашать помощника со стороны.

– Видимо, потому, что доказать невиновность вашей клиентки очень легко? – поинтересовался Пуаро.

Мистер Седдон вздрогнул, и на его вежливо-равнодушном лице отразился гнев.

– Это совершенно неуместный вопрос, совершенно неуместный.

– Против вашей клиентки выдвинуты очень серьезные обвинения... – заметил Пуаро.

– Просто не представляю, мосье Пуаро, откуда вам это известно?

– Хотя я пришел сюда по просьбе доктора Лорда, однако у меня есть записка и от мистера Велмана. – Пуаро с легким поклоном протянул записку.

Мистер Седдон, быстро пробежав ее глазами, неохотно признал:

– Это, разумеется, в корне все меняет. Итак, мистер Велман берет на себя ответственность за защиту мисс Карлайл. Мы действуем по его просьбе. – С нескрываемой брезгливостью он добавил: – Наша фирма очень редко берется за... э... уголовные дела, но я счел своим долгом перед моей... э... покойной клиенткой... обеспечить защиту ее племянницы. Должен сообщить, что мы уже поручили защиту сэру Эдвину Балмеру, королевскому адвокату.

Пуаро вдруг иронично усмехнулся:

– И вы не постоите за расходами. Что и говорить, защитник – лучше не придумаешь.

Взглянув на него поверх очков, мистер Седдон пробормотал:

– Но помилуйте, мосье Пуаро...

Пуаро перебил его:

– Да поймите же вы! Никакое красноречие, никакие призывы к милосердию не спасут вашу клиентку. Этого мало.

– Что же вы посоветуете? – сухо осведомился мистер Седдон.

– То же, что и всегда: искать истину.

– Я не против.

– Но поможет ли нам истина в этом деле?

– Еще одно неуместное замечание, – резко отозвался мистер Седдон.

– У меня есть несколько конкретных вопросов, на которые мне хотелось бы получить ответы, – сказал Пуаро.

– Разумеется, я не могу обещать ответить на все ваши вопросы без согласия моей клиентки, – предупредил мистер Седдон.

– Я понимаю. – Пуаро, помедлив, спросил: – Были ли враги у Элинор Карлайл?

Легкое удивление промелькнуло на лице мистера Седдона:

– Насколько я знаю, – нет.

– Составляла ли когда-нибудь покойная миссис Велман завещание?

– Никогда. Постоянно откладывала это на потом.

– А Элинор Карлайл – она сделала завещание?

– Да.

– Недавно? После смерти тети?

– Да.

– Кому она завещала свое состояние?

– Это вопрос конфиденциальный, мосье Пуаро. Я не могу ответить на него без разрешения своей клиентки.

– Тогда мне придется поговорить с вашей клиенткой.

Мистер Седдон холодно улыбнулся.

– Боюсь, это будет нелегко.

Пуаро встал и взмахнул рукой.

– Для Эркюля Пуаро трудностей не существует.

Главный инспектор Марсден встретил его приветливо.

– Ну, мосье Пуаро, пришли, чтобы наставить меня на путь истинный в отношении одного из моих дел?

– Нет-нет, что вы, – протестующе пробормотал Пуаро. – Меня привело к вам исключительно любопытство.

– Буду только рад удовлетворить его. Так какое именно дело вас интересует?

– Элинор Карлайл.

– Понятно. Девушка, которая отравила Мэри Джеррард. Суд состоится через две недели. История действительно прелюбопытная. Кстати, она и старушку отправила на тот свет. Окончательного решения еще нет, но, по-моему, сомневаться здесь не приходится. Отравила морфином. Хладнокровная особа. И глазом не моргнула ни во время ареста, ни после. Ни в чем не признается. Но у нас вполне хватает улик. Ей не выкрутиться.

– Вы полагаете, это сделала она?

Марсден, добродушный, умудренный опытом человек, уверенно кивнул.

– Ни тени сомнения. Положила морфин в верхний сэндвич. И надо же было все так точно рассчитать! Очень ловкая девица!

– И у вас нет сомнений? Совсем нет сомнений?

– Абсолютно никаких! Виновна – даю стопроцентную гарантию. Приятно чувствовать полную уверенность. Мы тоже ошибаться не любим, как все нормальные люди. Некоторые думают, что нам главное – засудить обвиняемого. Напрасно, совершенно напрасно. В любом случае на сей раз моя совесть чиста.

– Понятно, – задумчиво проговорил Пуаро.

Сотрудник Скотленд-Ярда посмотрел на него с любопытством:

– А у вас имеется какая-нибудь иная информация?

Эркюль Пуаро медленно покачал головой.

– Пока нет. Все известные мне факты указывают на то, что Элинор Карлайл виновна.

– Конечно, виновна. И даже не сомневайтесь, – заявил инспектор Марсден с бодрой уверенностью.

– Мне хотелось бы ее повидать, – сказал Пуаро.

Инспектор Марсден снисходительно улыбнулся.

– Вы ведь с министром внутренних дел, кажется, накоротке. Так что для вас никаких проблем.

– Ну как дела? – спросил Питер Лорд.

– Увы, пока ничего хорошего, – ответил Пуаро.

– Вам ничего не удалось обнаружить? – удрученно спросил доктор.

– Элинор Карлайл из ревности убила Мэри Джеррард... Элинор Карлайл убила свою тетушку, чтобы заполучить ее деньги... Элинор Карлайл убила свою тетушку из сострадания... Мой друг, у вас богатый выбор!

– Вы несете чепуху! – возмутился Питер Лорд.

– Неужели?

Веснушчатое лицо доктора Лорда вспыхнуло гневом.

– Что все это значит?

– Вы думаете, это возможно? – спросил Пуаро.

– Что возможно?

– Что Элинор Карлайл не в силах была видеть страдания своей тетушки и помогла ей уйти из жизни?

– Чушь!

– Разве? Вы ведь сами говорили мне, что старая леди не раз просила вас об этом.

– Это были просто слова. Она знала, что я не сделаю ничего подобного.

– Однако эта мысль все-таки приходила ей в голову. Элинор Карлайл, в сущности, могла оказать ей помощь.

Питер Лорд начал метаться взад и вперед по комнате. Наконец он проговорил:

– Теоретически это, конечно, возможно. Но Элинор Карлайл уравновешенная, здравомыслящая молодая женщина. Не думаю, что чувство жалости заставило бы ее забыть о риске. Она же знала, насколько опасен подобный поступок. Это могло обернуться обвинением в убийстве.

– Значит, по-вашему, она бы на это не решилась?

– Я думаю, что женщина могла бы совершить подобное ради своего мужа, или ради ребенка, или, наконец, ради матери. Но ради тети, пусть и горячо любимой, – едва ли. И по-моему, она решилась бы на такое лишь в крайнем случае – если бы близкий человек действительно испытывал невыносимые страдания.

– Возможно, вы и правы, – подумав, произнес Пуаро и тут же задал новый вопрос: – Ну а Родерик Велман? Он мог из чувства сострадания пойти на такое?

– У этого кишка тонка! – с пренебрежением бросил Питер Лорд.

– Не знаю, не знаю! – возразил Пуаро. – Сдается мне, mon cher, что вы недооцениваете этого молодого человека.

– Ах да, он такой умный, такой рассудительный и прочее, и прочее.

– Вот именно, – сказал Пуаро. – И у него к тому же есть обаяние... Я это сам почувствовал.

– Да что вы? А я – чего не заметил, того не заметил. – И уже более серьезно Питер Лорд спросил: – Послушайте, мосье Пуаро, неужели вы ничего не раскопали?

– Мои изыскания оказались не слишком успешными! Они все время меня приводят к исходному пункту: смерть Мэри Джеррард никому не выгодна. И никто не испытывал к ней ненависти – никто, кроме Элинор Карлайл. Остается лишь спросить себя – не было ли ненавистников у самой Элинор Карлайл...

Доктор Лорд покачал головой.

– Да нет, насколько мне известно, не было... Вы хотите сказать, что кто-то мог специально все сделать так, чтобы обвинили ее?

Пуаро кивнул.

– Разумеется, это далеко не бесспорное допущение и, собственно, в его пользу ничего не говорит... за исключением, я бы сказал, избытка улик...

Он рассказал доктору об анонимном письме.

– Понимаете, – подчеркнул Пуаро, – оно сразу же дает основание выдвинуть против нее серьезные обвинения. Ее предупредили, что она вообще может не попасть в завещание тети и все деньги достанутся постороннему человеку, той девушке. И естественно, напрашивается вывод: когда ее тетушка после второго удара попросила вызвать поверенного, Элинор решила, что старая леди должна умереть той же ночью!

– А как же Родерик Велман? – воскликнул Питер Лорд. – Ведь он тоже мог все потерять!

Пуаро покачал головой.

– Ничего подобного. Он как раз был заинтересован в том, чтобы старая леди сделала завещание. Без завещания он не получал ничего. Поскольку ближайшей кровной родственницей была Элинор Карлайл.

– Но он ведь собирался жениться на Элинор! – заметил Питер Лорд.

– Верно. Но вспомните, что сразу же после смерти миссис Велман помолвка была расторгнута, причем по его инициативе.

Питер Лорд со стоном схватился за голову.

– Все возвращается опять к ней. Каждый раз!

– Да. И все же... – Пуаро сделал паузу. – Имеется кое-что еще.

– Ну же!

– Маленький фрагмент для решения этой головоломки... И это «кое-что» связано с Мэри Джеррард. Мой друг, до вас доходят иногда местные сплетни? Не приходилось ли вам слышать о ней что-нибудь дурное?

– Что-нибудь дурное о Мэри Джеррард? Вы имеете в виду ее характер?

– Все равно что. Может, какая-нибудь давно забытая история. Какой-нибудь необдуманный поступок с ее стороны. Намек на скандал. Сомнение в ее честности. Какая-нибудь злобная сплетня о ней. В общем... все что угодно, задевающее ее репутацию...

Питер Лорд, подумав, проговорил:

– Надеюсь, вы не собираетесь разрабатывать эту версию... Копаться в личной жизни никому не причинившей зла девушки, выискивая компрометирующие факты? Причем когда ее уже нет на свете и она не может защитить себя... Не верю, что вы на такое решитесь!

– Выходит, она была подобна сэру Галааду, только в женском обличье? Воплощение добродетели?

– Насколько мне известно, именно так. Я никогда не слышал о ней никаких сплетен.

– Только не подумайте, друг мой, что я собираюсь искать грязь там, где ее нет... – мягко произнес Пуаро. – Отнюдь... Однако добрейшая сестра Хопкинс не слишком-то способна скрывать свои чувства. Она любила Мэри и явно не хочет, чтобы некое обстоятельство стало известно посторонним; а значит, это факт достаточно скандальный, и она боится, что я его все-таки раскопаю. Этот факт, по ее словам, никак не связан с преступлением. По ее мнению, убийство совершила Элинор Карлайл. Следовательно, этот неведомый нам пока факт, каким бы он ни был, к Элинор Карлайл отношения не имеет – ее бы она щадить не стала. Как видите, друг мой, мне просто необходимо досконально все разузнать. Ибо вполне вероятно, что Мэри очень мешала кому-то еще, и у этого неизвестного нам лица были причины желать ее смерти.

– Но в таком случае, по всей вероятности, сестра Хопкинс должна была бы обо всем догадаться, – заметил Питер Лорд.

– Сестра Хопкинс – сообразительная женщина – в определенных пределах, но ее серые клеточки вряд ли могут тягаться с моими. Возможно, она попросту не замечает того, что сразу бросилось бы в глаза Эркюлю Пуаро!

– Сожалею, но у меня, нет никаких сведений о Мэри, – сказал, покачав головой, Питер Лорд.

Пуаро в раздумье проговорил:

– Тэд Бигланд тоже ничего не знает, хотя и прожил здесь всю свою жизнь. И у миссис Бишоп ничего не удалось разузнать. Уж она-то, если бы ей было известно о Мэри что-либо компрометирующее, сразу бы это выложила! Eh bien, остается последняя надежда.

– На кого же?

– Я сегодня же повидаюсь с другой медсестрой – О'Брайен.

– Вряд ли она осведомлена о всяких местных событиях, тем более давних, – усомнился Питер Лорд. – Она появилась здесь всего лишь месяца два назад.

– Да, конечно. Но мы с вами знаем, что у сестры Хопкинс длинный язык. Она не разносила сплетни по деревне, щадя репутацию Мэри. Но едва ли она могла бы удержаться хотя бы от намеков в разговорах со своей напарницей, тем более что та не из этих мест. Так что сестра О'Брайен может кое-что знать.

Сестра О'Брайен тряхнула своей рыжеволосой головой и широко улыбнулась маленькому человечку, сидевшему напротив нее за чайным столом.

«Какой он забавный, – размышляла она, – а глаза зеленые, как у кота. Однако доктор Лорд говорит, что у него ума палата!»

– Приятно встретить человека, пышущего здоровьем и жизненной энергией, – заявил Пуаро. – Не сомневаюсь, что ваши пациенты быстро встают на ноги.

– Да уж, я не из тех, кто напускает на себя унылый вид, – согласилась она. – И почти все мои пациенты, слава богу, умирать не торопятся.

– Согласитесь, однако, что в случае с миссис Велман смерть оказалась просто божьей милостью.

– И не говорите! Бедняжка так мучилась! – Сестра О'Брайен многозначительно взглянула на Пуаро: – Вы ведь об этом хотели со мной потолковать? Я слышала, что ее хотят откапывать.

– А у вас не возникло тогда никаких подозрений?

– Совершенно никаких... хотя действительно – у доктора Лорда в то утро было такое странное выражение лица, да и гонял он меня туда-сюда за разными вещами – в которых вовсе и не нуждался! Но свидетельство о смерти все же подписал.

– У него были основания... – начал было Пуаро, но она не дала ему договорить.

– Конечно. Но он правильно поступил. Кому это нужно? Задевать чувства семьи? И ведь если врач ошибется и его подозрения не подтвердятся, с карьерой считай покончено. Кто станет его после этого приглашать? Доктор должен держать ухо востро и действовать наверняка!

– Есть предположение, что миссис Велман совершила самоубийство.

– Это она-то? При том, что не могла даже пошевелиться? Ну разве что капельку приподнимать руку.

– А никто не мог ей помочь?

– А... понимаю, о чем вы: мисс Карлайл, мистер Велман или, быть может, Мэри Джеррард?

– А почему бы нет?

Сестра О'Брайен энергично покачала головой.

– Они бы не осмелились – никто из них!

– Возможно, вы и правы, – согласился Пуаро и тут же спросил: – Когда сестра Хопкинс хватилась трубочки с морфином?

– В то самое утро. «Уверена, что взяла ее с собой», – сказала она. Ну то есть, даже не сомневалась, что положила трубочку в саквояж, но, знаете, как это бывает, когда вас что-то смущает; и в конце концов она уговорила себя, что оставила морфин дома.

– И даже после этого вы ничего не заподозрили? – пробормотал Пуаро.

– Абсолютно ничего! Мне и в голову не приходило, что здесь что-то не так! Ведь даже и сейчас ничего не доказано. Одни только подозрения.

– А то, что трубочка исчезла, не насторожило вас с сестрой Хопкинс?

– Ну почему же... Помню, я подумала недоброе, когда мы сидели с ней в кафе «Голубая синица». Да и она была как на иголках. Я поняла, что она догадалась, о чем я думаю. «А может, я положила эту трубочку на край каминной доски и она скатилась в корзину для мусора?» – спросила она тогда. «Да, на самом деле, видимо, так оно и было», – ответила я ей. И ни она, ни я ни слова о том, что было у нас на уме, и о том, что мы обе перепугались.

– А что вы думаете теперь?

Сестра О'Брайен сказала:

– Если в теле миссис Велман обнаружат морфин, тогда отпадут последние сомнения в том, кто его взял и зачем... Хотя лично я ни за что не поверю, что мисс Карлайл спровадила старую леди на тот свет, пока не докажут, что морфин действительно есть.

– А в том, что Элинор Карлайл убила Мэри Джеррард, вы не сомневаетесь?

– По-моему, тут не о чем и говорить! У кого еще был резон избавиться от Мэри?

– Вот именно! – заметил Пуаро.

Сестра О'Брайен продолжала вспоминать, и речь ее походила на театральный монолог:

– Кто как не я сама присутствовала там в тот вечер, когда старая леди пыталась говорить и мисс Элинор обещала сделать все как надо и согласно ее воле? Кто как не я сама видела ее лицо, когда она смотрела вслед Мэри, сбегавшей по лестнице? Черная ненависть была написана на ее лице! В ту минуту она явно готова была убить ее.

– Ну а зачем Элинор Карлайл понадобилось убивать миссис Велман? – спросил Пуаро. – Если предположить, что это тоже сделала она.

– Зачем? Конечно, из-за денег! Двести тысяч фунтов, не меньше. Вот сколько она получила – из-за этого и совершила убийство... если она на самом деле его совершила. Молодая леди очень смелая и ловкая, ничего не боится и ума ей не занимать!

– А как вы думаете, если бы миссис Велман сделала завещание, кому бы она оставила все свое состояние?

– Ах, не мне об этом говорить, – сказала сестра О'Брайен, однако ясно было, что ей страшно хочется поделиться своими соображениями. И она не утерпела: – Сдается мне, что все до последнего пенни старая леди оставила бы Мэри Джеррард.

– Но почему? – изумился Пуаро.

Этот простейший вопрос, казалось, поверг сестру О'Брайен в полное замешательство.

– Почему? Вы спрашиваете: почему? Ну так я вам отвечу: потому!

– Кое-кто считает, – тихо произнес Пуаро, – что Мэри Джеррард так ловко вела игру, что втерлась в доверие к старой леди и заставила ее позабыть кровные узы и родственные чувства.

– Что ж, можно сказать и так, – согласилась сестра О'Брайен.

– А была ли Мэри Джеррард ловкой и хитрой девушкой?

Сестра О'Брайен говорила медленно, как бы раздумывая:

– Нет, не думаю... Она никогда не хитрила, не изворачивалась. Она была не из таковских. Но бывает, что люди не вольны в своих поступках, по причинам, о которых порой никто не догадывается...

– Я вижу, вы женщина рассудительная, сестра О'Брайен, – польстил ей Эркюль Пуаро.

– Я не охотница болтать о том, что меня не касается, – отозвалась она.

Но Пуаро, не сводя с нее пытливого взгляда, продолжал:

– Вы вместе с сестрой Хопкинс обсудили и решили, что некоторые обстоятельства не стоит извлекать на свет божий.

– Что вы имеете в виду? – встрепенулась сестра О'Брайен.

– Я говорю не о том, что имеет отношение к преступлению, а совсем о других вещах.

– Зачем ворошить старое. Все давно уж всё позабыли, – кивнула сестра О'Брайен. – Кто из нас не грешен. А старая леди была очень достойной женщиной, о ее доме сроду никаких сплетен не ходило, ни-ни... и умерла она, слава богу, уважаемая и почитаемая всеми.

Эркюль Пуаро кивнул, соглашаясь с собеседницей:

– Да-да, миссис Велман весьма уважали в Мейденсфорде.

Разговор принял совершенно неожиданный для Пуаро оборот, но он ничем не выдал своего изумления.

– К тому же с той поры минуло столько лет, – мечтательным голосом продолжала сестра О'Брайен. – Все позабыто, а теперь их никого и на свете нет. А я всегда так сочувствую влюбленным. И вот что я вам скажу: нет ничего тяжелее, если у человека жена в психиатрической лечебнице, и он всю жизнь связан из-за этого по рукам и ногам, его можно только пожалеть, такой доли и врагу не пожелаешь.

– Да, это тяжкое испытание... – забормотал Пуаро, решительно ничего не понимая.

– Сестра Хопкинс рассказала вам, как мы с ней, не сговариваясь, написали друг другу про одно и то же? – спросила сестра О'Брайен.

– Нет, этого она мне не рассказывала, – признался сыщик.

– Ведь надо же, чтобы такое совпадение! Но так ведь и бывает! Только о ком-то услышишь, а через день или два – непременно снова где-нибудь заведут разговор о том же человеке. А дальше – больше. Представляете? Я вижу эту фотографию на пианино, а в этот момент экономка доктора рассказывает сестре Хопкинс подробности этой печальной истории.

– Действительно, очень любопытно, – заметил Пуаро и тут же забросил пробный камешек: – А Мэри Джеррард знала... об этом?

– А кто бы ей сказал? – ответила сестра О'Брайен. – Я бы – ни за что. Да и сестра Хопкинс. Ну зачем? Что бы хорошего из этого вышло?

Она вскинула рыжеволосую голову и вопрошающе уставилась на Пуаро.

– В самом деле – ничего... – вздохнул Пуаро.

Элинор Карлайл...

Через разделяющий их стол Пуаро смотрел на нее пытливым взглядом.

Они были одни в комнате. Если не принимать во внимание охранника, наблюдавшего за ними сквозь стеклянную перегородку.

Пуаро отметил про себя умное, живое лицо с широким лбом, тонко очерченные ушные раковины и нос. Изящные черты. Да, судя по всему, очень гордое и эмоциональное создание, чувствуется хорошее воспитание, сдержанность и... что-то еще... как будто... страстность.

Он представился:

– Я Эркюль Пуаро. Меня направил к вам доктор Лорд. Он считает, что я могу вам помочь.

– Питер Лорд... – задумчиво проговорила Элинор Карлайл. Потом вспомнила, кто это, и на губах ее мелькнула улыбка. Но продолжила она сугубо официальным тоном: – Весьма великодушно с его стороны, но вряд ли вы сможете чем-либо мне помочь.

– Вы станете отвечать на мои вопросы? – спросил Пуаро.

– Поверьте, лучше бы вам ни о чем не спрашивать, – вздохнула она. – Мое дело в надежных руках. Мистер Седдон проявил настойчивость, и теперь у меня знаменитый адвокат.

– Но он не так знаменит, как я! – возразил Пуаро.

– У него превосходная репутация, – довольно равнодушно заметила она.

– Да, репутация спасителя преступников. А у меня превосходная репутация человека, умеющего доказывать невиновность.

Она наконец подняла глаза, очень выразительные, ярко-синие прекрасные глаза. И посмотрела прямо в лицо Пуаро.

– Вы верите, что я невиновна?

– А вы невиновны? – спросил Пуаро.

Легкая ироничная улыбка осветила лицо Элинор.

– Это один из образчиков ваших вопросов? На него очень легко ответить «да», не правда ли?

– Вы, наверное, очень устали? – неожиданно спросил Пуаро.

Она в изумлении широко раскрыла глаза.

– А почему... да, очень. Как вы догадались?

– Я просто знал...

– Я буду рада, когда это все кончится.

Пуаро некоторое время молча смотрел на нее.

– Я виделся с вашим... кузеном – можно я для удобства буду его так называть? – с мистером Родериком Велманом.

Ее гордое лицо медленно залилось краской. И Пуаро понял, что на один из своих вопросов получил ответ, не задавая его.

Она заговорила, и голос ее слегка дрожал:

– Вы виделись с Родди?

– Он делает для вас все, что может, – сказал Пуаро.

– Я знаю, – торопливо, смягчившимся голосом произнесла она.

– Он беден или богат?

– Родди? Собственных денег у него не слишком много.

– И в то же время он расточителен?

С почти отсутствующим видом она ответила:

– Ни он, ни я особенно об этом не задумывались. Мы знали, что наступит день... – Она замолчала.

– Вы рассчитывали на наследство? – поспешил уточнить Пуаро. – Это понятно. Возможно, вы слышали о результатах вскрытия тела вашей тети? Она умерла от отравления морфином.

– Я ее не убивала, – холодно сказала Элинор Карлайл.

– Может, вы помогли ей совершить самоубийство?

– Помогла... что?.. Ах да... Понимаю. Нет, я этого не делала.

– Вы знали, что ваша тетушка не оставила завещания?

– Нет, я и понятия не имела об этом.

Ее голос теперь звучал бесцветно, равнодушно. Она отвечала автоматически, не проявляя никакого интереса.

– А вы, вы сами сделали завещание? – спросил сыщик.

– Да.

– Вы написали его в тот день, когда с вами об этом говорил доктор Лорд?

– Да.

И вновь лицо ее порозовело.

– Кому вы завещали свое состояние, мисс Карлайл?

Элинор тихо проговорила:

– Я завещала все Родди... Родерику Велману.

– Он знает об этом? – спросил Пуаро.

– Конечно нет, – быстро ответила она.

– Вы не обсуждали с ним этот вопрос?

– Разумеется нет. Он ужасно бы расстроился – ему бы очень не понравилось то, что я сделала.

– Кому еще известно о содержании вашего завещания?

– Только мистеру Седдону и, возможно, его служащим.

– Завещание составлял для вас мистер Седдон?

– Да. Я написала ему в тот самый вечер, я имею в виду вечер того дня, когда со мной об этом говорил доктор Лорд.

– Вы сами отнесли это письмо на почту?

– Нет, опустила его в почтовый ящик вместе с другими письмами.

– Вы его написали, вложили в конверт, запечатали, приклеили марку и опустили в почтовый ящик – comme ça?[38] Вы не раздумывали над письмом, не перечитывали его еще раз?

Элинор пристально посмотрела на него и сказала:

– Да, я перечитала его. Я вышла, чтобы поискать марки. А когда вернулась, то пробежала его еще раз по диагонали, чтобы быть уверенной, что в нем все ясно изложено.

– Кто-нибудь находился в это время в комнате?

– Только Родди.

– Он знал, чем вы заняты?

– Я же сказала вам – нет.

– Мог ли кто-нибудь еще прочитать ваше письмо, когда вы выходили из комнаты?

– Я не знаю... Кто-нибудь из слуг, вы имеете в виду? Полагаю, кто-нибудь мог бы и войти, пока я отсутствовала.

– И до того, как туда вошел мистер Велман?

– Да.

– И он тоже мог бы его прочесть? – поинтересовался Пуаро.

Когда Элинор заговорила, в голосе ее звучала явная насмешка:

– Смею вас заверить, мосье Пуаро, что мой «кузен», как вы его назвали, не читает чужих писем.

– Таково ваше мнение о нем. Понимаю. Но вы были бы поражены, если бы узнали, как много людей делают то, что делать «не принято».

Элинор пожала плечами.

– Это было в тот день, когда вам пришла в голову мысль убить Мэри Джеррард? – как бы невзначай спросил Эркюль Пуаро.

И в третий раз лицо Элинор Карлайл покраснело. Теперь оно просто пылало.

– Это вам сказал доктор Лорд?

– Это было тогда, не так ли? – мягко спросил Пуаро. – Когда вы заглянули в окно и узнали, что она пишет завещание. Это показалось вам забавным. Но ведь именно тогда вам пришло в голову, как было бы удобно... если бы Мэри Джеррард умерла...

– Он понял... он взглянул на меня и понял... – проговорила Элинор тихим сдавленным голосом.

– Доктор Лорд многое понимает... – заметил Пуаро. – Он далеко не глуп, этот веснушчатый рыжеволосый молодой человек...

– Это правда, что он пригласил вас... помочь мне? – тихо спросила она.

– Правда, мадемуазель.

– Не понимаю, – вздохнув, сказала она. – Нет, не понимаю.

– Послушайте, мисс Карлайл, мне необходимо, чтобы вы подробно рассказали мне о том, что произошло в тот день, когда умерла Мэри Джеррард: куда вы ходили, что делали. Более того: я даже хочу знать, что вы думали.

Она пристально на него посмотрела, и странная усмешка появилась на ее губах.

– Вы, вероятно, очень доверчивый человек. Неужели вы не понимаете, что мне ничего не стоит вас обмануть?

– Это не имеет значения, – спокойно сказал Пуаро.

Она была озадачена.

– Не имеет значения?

– Нет. Ибо ложь, мадемуазель, тому, кто умеет слушать, говорит не меньше, чем правда. А иногда даже больше! Итак, начнем. Вы встретили вашу экономку, милейшую миссис Бишоп. Она хотела пойти с вами и помочь. Вы ей не позволили. Почему?

– Мне хотелось побыть одной.

– Почему?

– Почему? Да просто потому, что я хотела... подумать.

– Вы хотели дать волю мечтам... ладно. Ну а потом что вы делали?

Элинор с вызовом вскинула голову.

– Я купила паштет для сэндвичей.

– Две баночки?

– Две.

– Затем вы отправились в Хантербери. Что вы делали там?

– Я поднялась в комнату тети и начала разбирать ее вещи.

– Что вы нашли?

– Что нашла? – Она сосредоточенно нахмурилась. – Одежду... старые письма... фотографии... ювелирные изделия.

– А не обнаружили никаких... сюрпризов? – спросил Пуаро.

– Сюрпризов? Не понимаю, о чем вы.

– Тогда продолжим. Что было дальше?

– Я спустилась в буфетную и приготовила сэндвичи...

– Ну и о чем вы думали при этом? – мягко спросил Пуаро.

Ее синие глаза вдруг вспыхнули.

– Я думала о своей тезке, Элеоноре Аквитанской...

– Прекрасно вас понимаю, – сказал Пуаро.

– Понимаете?

– Да, вполне. Я ведь знаю эту историю. Она предложила Прекрасной Розамунде выбор – кинжал или чаша с ядом. Розамунда выбрала яд...

Элинор ничего не сказала, но побледнела как полотно.

– Но, быть может, на этот раз у жертвы выбора не было... Продолжайте, мадемуазель, что дальше?

– Я положила приготовленные сэндвичи на блюдо и пошла к сторожке. Сестра Хопкинс и Мэри Джеррард были там. Я пригласила их составить мне компанию за ланчем.

Пуаро внимательно за ней наблюдал.

– Ясно, и вы все вместе отправились в дом, не так ли? – тихо сказал Пуаро.

– Да. Мы... ели сэндвичи в маленькой гостиной.

Тем же тихим, мягким голосом Пуаро спросил:

– Да-да... и вы были все еще во власти своих грез... И потом...

– Потом? – Она пристально посмотрела на него. – Я оставила ее... она стояла у окна. Я пошла в буфетную. Я все еще находилась, по вашему выражению, во власти грез... Медсестра мыла там посуду... Я дала ей баночку из-под паштета.

– Да-да. А что было дальше? О чем вы потом подумали?

Элинор начала говорить словно в забытье:

– На запястье у сестры Хопкинс была какая-то отметинка. Я спросила ее, откуда у нее это, и она сказала, что укололась о розу возле сторожки. Розы возле сторожки... Мы с Родди однажды поссорились – давным-давно – из-за войны Алой и Белой розы. Я была Ланкастером, а он Йорком. Ему нравились белые розы. Я сказала, что они ненастоящие – ведь они даже не пахнут! Я любила красные розы, большие и темные, у них такие бархатистые лепестки, и они пахнут летом... Самым дурацким образом мы поссорились из-за цвета роз. Ну и, понимаете, все это нахлынуло на меня... там, в буфетной... и что-то... что-то сломалось... Черная ненависть в моем сердце... она ушла... Стоило вспомнить, как мы в детстве играли все вместе – и ненависть к Мэри испарилась. Я не хотела ее смерти...

Она замолчала.

– Но, когда мы спустя какое-то время вернулись в маленькую гостиную, она умирала...

И она снова замолчала, а Пуаро очень внимательно смотрел на нее. Она вспыхнула под его взглядом.

– Вы будете снова меня спрашивать... убила ли я Мэри Джеррард?

Пуаро встал и коротко сказал:

– Больше не буду вас ни о чем спрашивать. Существуют вещи, о которых я не хочу знать...

Согласно договоренности доктор Лорд встречал поезд на станции.

Эркюль Пуаро вышел из вагона. Он выглядел как настоящий лондонец, а на ногах его ослепительно сверкали лаковые остроносые туфли.

Питер Лорд напряженно всматривался в его лицо, однако прочесть что-нибудь на лице Эркюля Пуаро было практически невозможно.

– Теперь я готов ответить на все ваши вопросы, – начал Питер Лорд. – Первое: Мэри Джеррард уехала отсюда в Лондон десятого июля. Второе: у меня вообще нет экономки, хозяйством занимаются две смешливые девчонки. Очевидно, вы имели в виду миссис Слаттери, которая была экономкой у доктора Рэнсома (моего предшественника). Если хотите, я могу вас проводить к ней сегодня утром. Я попросил ее быть дома.

– Да, думаю, для начала неплохо повидаться именно с ней, – сказал Пуаро.

– Затем вы собирались побывать в Хантербери. Я мог бы пойти туда вместе с вами. Странно, почему вы не пошли туда в прошлый раз. Я полагал, что в таких случаях прежде всего следует посетить место преступления.

– Почему? – чуть склонив голову набок, поинтересовался Эркюль Пуаро.

– Почему? – Питера Лорда этот вопрос, по-видимому, поставил в тупик. – Разве обычно действуют не так?

– Нельзя вести расследование по учебнику! Надо пользоваться данным тебе от природы умом, – возразил Пуаро.

– Там можно обнаружить какой-нибудь ключ к преступлению, – настаивал Питер Лорд.

– Вы начитались детективных романов. Полиция в вашей стране достойна восхищения. Не сомневаюсь, что полицейские тщательнейшим образом обыскали дом и прилегающую территорию.

– Ради доказательств против Элинор Карлайл, но не ради свидетельств в ее пользу.

– Мой друг, – вздохнул Пуаро, – полиция отнюдь не какое-то чудовище! Элинор Карлайл была арестована потому, что обнаруженные улики позволили возбудить против нее уголовное дело – и довольно аргументированное. И было совершенно бесполезно искать что-либо там, где полицейские перевернули все вверх дном.

– И тем не менее, вы хотите туда наведаться?

Эркюль Пуаро кивнул.

– Да, теперь это необходимо. Потому что теперь я точно знаю, что буду искать. Прежде надо хорошенько поработать серыми клеточками, а уж потом воспользоваться глазами.

– Значит, вы думаете, что там можно что-то еще обнаружить?

– У меня есть смутное предчувствие, что мы кое-что найдем.

– И это кое-что докажет невиновность Элинор?

– Ну этого я не говорил.

Питер Лорд застыл на месте.

– То есть вы по-прежнему считаете ее виновной?

– Вам следует подождать, друг мой, прежде чем вы получите ответ на этот вопрос, – серьезно проговорил Пуаро.

Пуаро обедал с доктором в уютной комнате, окно которой было распахнуто в сад.

– Вы узнали все, что хотели, от старушки Слаттери?

Пуаро кивнул.

– Да.

– А чего именно вы хотели от нее?

– Сплетен! Чтобы она вспомнила о минувших днях. Некоторые преступления уходят корнями в прошлое. Думаю, это одно из таких преступлений.

– Ни слова не понял из того, что вы сказали, – раздраженно заметил Питер Лорд.

Пуаро улыбнулся.

– Очень вкусная рыба, и очень свежая, – заметил он.

Лорд потерял терпение:

– Еще бы! – не выдержал Лорд, – Я сам ее поймал этим утром. Послушайте, мосье Пуаро, хотел бы я знать, куда вы клоните? Почему держите меня в потемках?

Именитый сыщик покачал головой.

– Потому что и сам еще не вышел на свет – всякий раз я упираюсь в одно и то же: ни у кого не было причин убивать Мэри Джеррард – ни у кого, кроме Элинор Карлайл.

– Но это как сказать, – возразил Питер. – Вы же помните, что некоторое время она находилась за границей.

– Да-да. Я получил сведения об этом.

– Вы сами ездили в Германию?

– Сам – нет, – произнес Пуаро с легким смешком. – У меня для этого есть свои шпионы.

– Но можно ли на них полагаться?

– Разумеется, можно. Это не для меня – бегать туда-сюда. Предоставим это тем, кто имеет соответствующую квалификацию и сделает это профессионально и... за умеренную плату. Уверяю вас, mon cher, я делаю одновременно слишком много дел. Поэтому у меня много полезных помощников, например, один из них бывший взломщик.

– Для чего вы его используете?

– Последний раз я воспользовался его услугами для весьма тщательного обыска квартиры мистера Велмана.

– А что он искал?

– Всегда полезно точно знать, в чем тебе солгали.

– Мистер Велман вам солгал?

– Безусловно.

– А кто еще вам лгал?

– По-моему, все. Сестра О'Брайен в силу своей романтичности; сестра Хопкинс – из упрямства; миссис Бишоп – исключительно по злобе. Вы сами...

– Боже милостивый! – бесцеремонно прервал его Питер Лорд. – Уж не думаете же вы, что я вам лгал?

– Пока нет, – признался Пуаро.

Питер Лорд откинулся на спинку стула.

– А вы, оказывается, очень недоверчивы, мосье Пуаро! – заметил он. – Если вы закончили, то не отправиться ли нам в Хантербери? Позже мне надо будет навестить нескольких пациентов, и еще на сегодня намечена хирургическая операция.

– Я к вашим услугам, мой друг.

Они отправились пешком и вошли на территорию Хантербери через заднюю калитку. По дороге к дому им встретился высокий симпатичный парень, который катил тачку. Он уважительно прикоснулся рукой к кепке, здороваясь с доктором Лордом.

– Доброе утро, Хорлик. Это садовник, – объяснил он Пуаро. – Он работал здесь в то утро.

– Да, сэр, точно, – подтвердил Хорлик. – Я видел мисс Элинор и разговаривал с ней.

– И что она вам сказала? – спросил Пуаро.

– Сказала, что дом продан, я просто обомлел, сэр; но мисс Элинор обещала замолвить за меня словечко майору Сомервеллу – может быть, он оставит меня, если не сочтет, что я чересчур молод для должности старшего садовника. Но ведь я прошел хорошую выучку у мистера Стивенса, сэр.

– Она вела себя как обычно?

– Вроде бы да, сэр, разве что выглядела немножко взволнованной – как будто у нее что-то на уме.

– Вы знали Мэри Джеррард?

– Конечно, сэр. Но не слишком хорошо.

– Какая она была?

Хорлик, казалось, не знал, что ответить.

– Какая, сэр? Вы имеете в виду, как она выглядела?

– Не совсем. Я имею в виду, что за человек она была.

– Да, понял, сэр, она была гордая девушка. Красиво говорила, и все такое. Много о себе воображала, я бы сказал. Видите ли, старая миссис Велман слишком ее баловала. Ее отца это просто бесило. Он ходил разъяренный, как раненый медведь.

– Судя по тому, что я о нем слышал, старик не отличался кротким нравом.

– Это уж точно. Сварливый был старик. Доброго слова от него не дождешься.

– Вы в то утро были здесь. А в каком именно месте вы работали?

– В основном в огороде, сэр.

– Вы оттуда не могли видеть дом?

– Нет, сэр.

– А если бы кто-нибудь подошел к дому... к окну буфетной... вы бы его заметили? – спросил Питер Лорд.

– Нет, не заметил бы, сэр.

– А когда вы уходите обедать? – продолжал расспрашивать Питер Лорд.

– В час дня, сэр.

– И вы ничего не видели... какого-нибудь человека поблизости... или машины снаружи... в общем, что-нибудь вроде этого?

Парень удивленно вскинул брови.

– За задними воротами, сэр? Там стояла только ваша машина, и больше никакой.

– Моя машина? – воскликнул Питер Лорд. – Это была не моя машина! Я в то утро уезжал в Витенбери. И вернулся только к двум.

Хорлик выглядел смущенным.

– Но я был уверен, сэр, что это ваша машина, – произнес он с некоторым сомнением.

– Ну, ладно, это несущественно, – торопливо проговорил Питер Лорд. – Будьте здоровы, Хорлик.

Они с Пуаро пошли дальше! Хорлик некоторое время смотрел им вслед, а потом снова не спеша покатил свою тачку.

Тихо, но вместе с тем возбужденно Питер Лорд заговорил:

– Наконец-то что-то есть! Чья машина стояла у ворот в то утро?

– Какой марки ваша машина, мой друг? – спросил Пуаро.

– «Форд», десятка, цвета морской волны. Конечно, похожих машин хватает.

– А вы уверены, что это была не ваша машина? Вы не могли перепутать день?

– Абсолютно уверен. Я уехал в Витенбери, вернулся поздно, слегка перекусил, а затем меня вызвали в связи с Мэри Джеррард, и я примчался сюда.

– Значит, похоже, мой друг, мы наконец наткнулись на нечто существенное, – сказал Пуаро.

– Кто-то был здесь в то утро... кто-то... помимо Элинор Карлайл, Мэри Джеррард и сестры Хопкинс... – сказал Питер Лорд.

– Это в самом деле очень любопытно, – откликнулся Пуаро. – Идемте, надо проверить, мог ли этот некто приблизиться к дому незамеченным.

На полпути к дому от дороги ответвлялась тропинка, терявшаяся в зарослях кустарника. Они свернули на эту тропинку, и спустя некоторое время Питер Лорд схватил Пуаро за локоть и указал на окно:

– Смотрите: окно той буфетной, где Элинор Карлайл готовила сэндвичи.

– Да, отсюда кто угодно мог ее видеть, как она их готовит. Окно ведь было открыто, если я не ошибаюсь, – пробормотал Эркюль Пуаро.

– Не просто открыто – широко распахнуто. Ведь был жаркий день, – напомнил Питер Лорд.

– Значит, если кто-нибудь, желая оставаться незамеченным, захотел заглянуть внутрь, он расположился бы где-то здесь, – рассудил Пуаро.

Оба задумались. Наконец Питер Лорд сказал:

– Смотрите: вон там за кустами трава явно была вытоптана. Сейчас уже, правда, немного заросло, но тем не менее все-таки еще заметно.

Пуаро посмотрел за кусты.

– Да, место действительно очень удобное, – сказал он в раздумье. – Отгорожено от тропинки, и тут как раз просвет между кустами – хорошо видно окно. Интересно, чем он тут занимался, наш неизвестный друг... Может, просто курил?

Они наклонились и стали осматривать землю, разгребая листья и ветки.

Вдруг Пуаро тихо вскрикнул.

Питер Лорд выпрямился.

– Что такое?

– Спичечный коробок, мой друг. Пустой спичечный коробок, его втоптали в землю. Смотрите – пустой и размокший.

Он осторожно извлек свою находку и поместил на листок бумаги, который вырвал из своего блокнота.

– Коробок точно не английский, – отметил Питер Лорд. – Боже мой! Это же немецкие спички!

– А Мэри Джеррард недавно приехала из Германии! – тут же вспомнил Пуаро.

Питер Лорд ликующе воскликнул:

– Наконец-то мы что-то нашли! Вы же не можете этого отрицать!

– Да, но... – с сомнением пробормотал Эркюль Пуаро.

– Никаких но, черт побери, неужели вы думаете, что в этой глуши у кого-то могли оказаться немецкие спички?

– Да, да, конечно, – сказал Пуаро, несколько недоуменно переводя взгляд с просвета в кустах на окно. – Но по-моему, тут все не так уж очевидно. Одно существенное «но» все-таки имеется. Вы поняли, о чем я толкую?

– Не очень. И о чем же?

Пуаро вздохнул.

– Значит, не поняли... Что ж, идемте дальше.

Они подошли к дому. Питер Лорд открыл ключом заднюю дверь.

Он провел своего спутника через кухню, затем по коридору, куда с одной стороны выходила дверь из гардеробной, а с другой из буфетной. Войдя в буфетную, мужчины огляделись.

Здесь, как водится, стояли шкафы с раздвижными стеклянными дверцами. В шкафах – чашки, тарелки и прочая посуда. На газовой плите – два чайника, а на полке над плитой – жестяные банки с надписями «Кофе» и «Чай». Стол был придвинут к окну.

– Вот на этом столе Элинор Карлайл и готовила сэндвичи. Обрывок этикетки от трубочки с морфином нашли здесь. – Питер Лорд указал на щель в полу под раковиной.

– Полицейские обычно проводят обыск весьма тщательно, – задумчиво проговорил Пуаро. – Вряд ли они что-нибудь упустили.

– Но ведь доказательств, что Элинор брала эту трубочку, нет! – отчаянно воскликнул Питер Лорд. – Говорю вам, кто-то следил за ней из кустов. Когда она пошла в сторожку, он, вероятно, проскользнул сюда, вытряхнул из трубочки несколько таблеток морфина, раздавил их и подсыпал порошок в сэндвич, лежавший сверху. Он спешил и, естественно, не заметил, что от этикетки оторвался клочок. Сделав свое дело, он быстренько убрался прочь, сел в свою машину и скрылся.

Пуаро вздохнул.

– Вы все еще ничего не поняли! Поразительно, до чего бестолковыми бывают иногда даже умные люди!

Питер Лорд возмутился:

– Значит, вы не верите, что какой-то тип прятался в кустах и наблюдал за окном?

– В этом-то я как-раз не сомневаюсь... – сказал Пуаро.

– Значит, нам нужно выяснить, кто это был!

– Думаю, что долго выяснять не придется, – пробормотал Пуаро.

– Вы хотите сказать, что знаете, кто он?

– Да, на этот счет у меня имеются некоторые соображения.

– Значит, ваши немецкие помощники все-таки что-то для вас раздобыли...

– Мой друг, все нужные сведения здесь, – Пуаро выразительно постучал пальцем по своему лбу, – в этой голове. И помощники тут ни при чем... Давайте-ка лучше осмотрим дом.

Наконец они вошли в комнату, где умерла Мэри Джеррард.

Здесь царила какая-то зловещая атмосфера: тяжелые воспоминания и дурные предчувствия навевали эти стены.

– Ну просто как в могиле... – передернув плечами, проговорил Питер Лорд и спешно распахнул одно из окон.

– М-да... Если бы стены могли говорить... – вздохнул Пуаро. – В этом доме все и началось. – Он помолчал и тихо продолжил: – Подумать только... именно здесь умерла Мэри Джеррард.

– Вот в этом кресле у окна... – добавил Питер Лорд.

– Юная девушка... романтичная, прекрасная, – задумчиво проговорил Пуаро. – Или прежде всего расчетливая интриганка? Слишком много о себе мнила? Или была нежной и искренней, без всяких дурных помыслов... просто милой молодой девушкой, только-только вступающей в жизнь... Девушка, похожая на цветок.

– Какой бы она ни была, – сказал Питер Лорд, – кто-то желал ее смерти.

– Как сказать... – пробормотал Эркюль Пуаро.

– Что вы имеете в виду? – крайне изумившись, спросил Лорд.

Пуаро покачал головой.

– Пока ничего определенного... Друг мой, дом мы с вами осмотрели, вроде бы ничего не забыли. Теперь пойдемте в сторожку.

В сторожке, так же как и в доме, было тщательно прибрано, но на всем лежал толстый слой пыли – сюда явно давно никто не заходил. На осмотр комнаток сторожки потребовалось лишь несколько минут. Когда они вышли наружу, Пуаро прикоснулся к листьям розы, стебли которой обвивали деревянную решетку шпалеры. Алые цветы благоухали.

– Знаете, как называется этот сорт? – вдруг спросил он. – Это «Зефирин Друэн», мой друг.

– И что из этого? – раздраженно буркнул Питер Лорд.

– Когда я виделся с Элинор Карлайл, она вдруг заговорила со мной о розах. Именно тогда я увидел – нет, не яркий дневной свет, а лишь проблеск во мраке... Так бывает, когда едешь в поезде... когда он приближается к концу туннеля. Свет еще совсем слабенький, но ты знаешь, что темнота за окном скоро окончательно рассеется.

– Что она вам рассказала? – вдруг охрипшим голосом спросил Питер Лорд.

– Она рассказала мне о том, как они в детстве играли здесь, в саду, и как они с Родериком Велманом спорили. Вернее, даже ссорились, ибо он предпочитал белую розу Йорков – холодную и строгую, а она – так она мне сказала – любила красные розы, ей была милее алая роза Ланкастеров. Да, она любила алые розы – за их теплый живой цвет и аромат. Вот в этом, мой друг, и есть различие между Элинор Карлайл и Родериком Велманом.

– Разве это объясняет... хоть что-нибудь? – спросил Питер Лорд.

– Это объясняет характер Элинор Карлайл, страстный и гордый характер девушки, отчаянно влюбленной в человека, не способного ее полюбить...

– Я вас не понимаю... – сказал Питер Лорд.

– Зато я понимаю ее... я понимаю их обоих. А теперь, мой друг, давайте еще разок вернемся на то место рядом с кустами.

Они шли молча. Веснушчатое лицо Питера Лорда было обеспокоенным и сердитым.

Когда они подошли к тому вытоптанному пятачку, Эркюль Пуаро остановился, что-то обдумывая. Питер Лорд не сводил с него глаз.

Внезапно именитый сыщик огорченно вздохнул.

– На самом деле все очень просто! Неужели вы не видите грубую ошибку в ваших рассуждениях? Согласно вашей версии некий мужчина, познакомившийся с Мэри Джеррард в Германии, прибыл сюда с твердым намерением ее убить. Но взгляните, мой друг, взгляните! Смотрите во все глаза, если уж ваш ум настолько слеп, что от него, похоже, никакого толку! Что вы видите? Окно? Не так ли? А за окном – девушку. Девушку, готовящую сэндвичи, то есть Элинор Карлайл. Подумайте сами: как, черт побери, наблюдавший за ней человек мог догадаться, что эти сэндвичи будут предложены Мэри Джеррард? Этого никто не мог знать, кроме самой Элинор Карлайл. Никто! Ни Мэри Джеррард, ни сестра Хопкинс.

Что же отсюда следует? Если этот человек действительно залез в окно и отравил сэндвичи... на что он рассчитывал? На то, что сэндвичи съест сама Элинор Карлайл...

Пуаро постучал в дверь коттеджа сестры Хопкинс. Она открыла ему, дожевывая на ходу булочку с изюмом.

– Это опять вы, – не слишком любезно спросила она. – Зачем пожаловали на этот раз?

– Вы позволите мне войти?

Сестра Хопкинс нехотя посторонилась, пропуская Пуаро внутрь. Потом все же предложила ему чаю. Пуаро смотрел на чернильно-темную жидкость в своей чашке с некоторой опаской.

– Только что заварила – отличный крепкий чай! – сказала сестра Хопкинс.

Пуаро осторожно размешал чай и сделал один героический глоток.

– Как вы думаете, почему я к вам пришел? – поинтересовался он.

– Откуда мне знать? Я не умею читать чужие мысли.

– Я пришел, чтобы услышать от вас правду.

Сестра Хопкинс воздела руки, изображая праведный гнев.

– На что вы намекаете? Какая вам еще нужна правда?! Я и так выложила все как на духу! Даже про трубочку с морфином. Другие на моем месте сидели бы и помалкивали. А я вот не молчала, хотя знала, что за свою халатность – за то, что оставила без присмотра саквояж с лекарствами, меня крепко накажут. Но такой конфуз может случиться с кем угодно! Я уже получила за это взыскание, и, могу вас заверить, оно нанесло существенный урон моей профессиональной репутации. Но я, как видите, о себе не думала! Я обо всем рассказала! Обо всем, что относилось к делу. И я буду очень вам признательна, мосье Пуаро, если вы оставите свои гадкие намеки при себе! Я честно рассказала все, что знала о смерти Мэри Джеррард. И как вы смеете намекать на то, что я что-то скрыла? На каком основании, хотела бы я знать?! Я не утаила ничего, абсолютно ничего! И готова присягнуть, что так все и было!

Пуаро даже не пытался ее остановить. Он отлично знал, как надо обращаться с разъяренной женщиной: надо дать ей выговориться и подождать, пока она остынет. Он так и сделал, а потом очень спокойно и доброжелательно сказал:

– Я вовсе не считаю, что вы утаили нечто, относящееся к преступлению.

– Тогда что же вам нужно, хотела бы я знать!

– Я прошу вас рассказать правду не о смерти, а о жизни Мэри Джеррард.

– Ах, вот оно что! – Сестра Хопкинс как-то сразу растерялась. – Вот, значит, что вам нужно! Но это же не имеет отношения к убийству.

– А я и не говорил, что имеет. Я сказал, что вы утаили некоторые сведения, касающиеся этой девушки.

– А почему я должна рассказывать о том, что не имеет никакого отношения к преступлению?

Пуаро пожал плечами.

– А почему бы вам не рассказать все, что вам известно?

Сестра Хопкинс, сильно покраснев, сказала:

– Да просто из уважения к приличиям. Есть определенные нормы! Все, кого это касалось, уже умерли, и нечего больше ворошить старое!

– Если то, что вы знаете – всего лишь домыслы, – их повторять действительно не стоит. Но если у вас есть какие-то подлинные сведения – тогда дело принимает совершенно другой оборот.

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду...

– Сейчас поймете. Кое-какие намеки я услышал от сестры О'Брайен, а потом беседовал с миссис Слаттери, которая хорошо помнит кое-какие события более чем двадцатилетней давности. Я расскажу вам все, о чем узнал. Итак, более двадцати лет назад двое полюбили друг друга. Она – это миссис Велман, которая к тому времени уже несколько лет была вдовой, ее чувство было глубоким и страстным. Он – сэр Льюис Райкрофт, женатый, к великому своему несчастью, на психически безнадежно больной женщине. Согласно законам того времени развод он получить не мог, а леди Райкрофт отличалась превосходным физическим здоровьем и могла прожить лет до девяноста. Отношения этих людей, по-моему, для многих не были тайной, однако они соблюдали внешние приличия и вели себя крайне осторожно. Потом сэр Льюис Райкрофт был убит на войне.

– Ну а дальше что? – нетерпеливо спросила сестра Хопкинс.

– Я полагаю, – продолжил Пуаро, – что уже после его смерти на свет появился ребенок и что этим ребенком была Мэри Джеррард.

– Похоже, вы уже прекрасно обо всем осведомлены! – буркнула сестра Хопкинс.

– Я только предполагаю. Но, возможно, у вас имеются какие-то сведения, подтверждающие мои догадки.

Сестра Хопкинс в ответ только молча нахмурилась, потом вдруг вскочила и кинулась к комоду. Достав из ящика конверт, она протянула его Пуаро.

– Сначала я расскажу вам, как это письмо попало ко мне. Впрочем, кое-какие подозрения у меня были и раньше. Я же видела, какими глазами миссис Велман смотрела на девушку, ну и потом еще наслушаешься всяких сплетен... Да и старый Джеррард сам сказал мне – когда заболел, – что Мэри не его дочь. Ну вот, когда я после смерти Мэри убиралась в сторожке, то в ящике комода, среди вещей старика, наткнулась на письмо. Вы видите, что написано на конверте?

Пуаро прочитал надпись, сделанную выцветшими чернилами:

– Это написано давно? – спросил Пуаро.

– Письмо писал не старый Джеррард, – пояснила Хопкинс. – Оно написано матерью Мэри, которая умерла четырнадцать лет назад. Написано для дочки, но старик засунул его в ящик со своими вещами. Мэри это письмо так и не увидела, и слава богу! Девушка она была гордая, и, по крайней мере, ей не пришлось ничего стыдиться. – Она немного помедлила, словно не решалась говорить дальше, но затем все-таки продолжила свой рассказ: – Оно было заклеено, но... но я вскрыла его и тут же прочитала, хотя, наверное, этого делать не следовало. Но Мэри была мертва, а я примерно догадывалась о том, что было в письме... ну и все-таки прочла – оно же теперь было вроде как ничье. А порвать его мне было как-то неловко – какое я имею право. Да что я все говорю и говорю, лучше прочтите сами.

Пуаро вынул из конверта листок бумаги, исписанный мелкими угловатыми буквами:

Эркюль Пуаро глубоко вздохнул и сложил письмо.

– Что вы собираетесь делать с этим? – встревоженно спросила Хопкинс. – Теперь никого из них не осталось в живых. Стоит ли ворошить прошлое? Миссис Велман все очень уважали, никогда не слышали о ней ни одного дурного слова. Вытаскивать на свет божий эту старую историю – просто жестоко! И в отношении Мэри – тоже. Она была славной девушкой. Зачем кому-то знать, что она была незаконнорожденной. Пусть мертвые спокойно спят в своих могилах – вот что я скажу!

– Нужно подумать и о живых, – заметил Пуаро.

– Но это же не имеет никакого отношения к убийству, – возразила сестра Хопкинс.

– Я в этом совсем не уверен, – с сумрачным видом сказал Пуаро и направился к двери.

Когда он ушел, сестра Хопкинс долго смотрела ему вслед, открыв от изумления рот.

Пройдя некоторое расстояние, Пуаро вдруг услышал за спиной чьи-то нерешительные шаги. Обернувшись, он увидел Хорлика, юного садовника из Хантербери. Тот смущенно теребил в руках свою кепку.

– Простите, сэр. Не могу ли я с вами поговорить? – Голос Хорлика от волнения срывался.

– Разумеется. В чем дело?

Парень еще яростнее стал мять кепку. Отведя глаза в сторону, он смущенно выдавил:

– Я насчет той машины.

– Машины, которая в то утро стояла у задних ворот?

– Да, сэр. Доктор Лорд сказал сегодня, что это была не его машина – но это была точно его машина, сэр.

– Вы уверены?

– Да, сэр. Я по номеру ее узнал – «MSS-2022». Одни двойки. Этот номер вся деревня знает. Мы даже прозвали его машину «мисс Два-Два»!

В глазах Пуаро мелькнула лукавая усмешка.

– Но доктор Лорд утверждает, что в то утро находился в Витенбери.

– Да, сэр, – с несчастным видом сказал Хорлик. – Я слышал, как он это говорил. Но машина-то была его, сэр... Могу поклясться!

– Благодарю вас, Хорлик, – мягко проговорил Пуаро, – возможно, вам еще придется это сделать...

Было ли в зале суда слишком жарко? Или слишком холодно? Этого Элинор Карлайл понять не могла. Ее то бросало в жар, то начинал бить озноб.

Она не слышала окончания речи обвинителя, целиком погрузившись в прошлое... перед ней вновь неспешной чередой проплыли все события, начиная с того дня, когда пришло то проклятое письмо, и до того момента, когда гладко выбритый полицейский офицер, отвратительно четко выговаривая каждое слово, произнес:

«Вы Элинор Кэтрин Карлайл? У меня имеется ордер на ваш арест по обвинению в убийстве Мэри Джеррард посредством отравления, совершенном двадцать седьмого июля сего года. Обязан вас предупредить: все сказанное вами будет зафиксировано в протоколе и может быть использовано в качестве доказательства во время судебного разбирательства».

Как пугающе быстро он все это отчеканил, ни разу не запнувшись... Она тогда сразу почувствовала, что попала в отлаженную, хорошо смазанную машину – бесчеловечную, бесстрастную.

И вот теперь она была здесь, на скамье подсудимых, выставленная на всеобщее обозрение, и сотни глаз, устремленных на нее, наслаждались этим зрелищем, и в них светилось торжество.

Только присяжные заседатели не смотрели на нее. Наоборот, старательно отводили глаза в сторону, и вид у них был смущенный... «Это потому что... уже скоро... они уже знают, какой вынесут приговор...» – думала Элинор.

Свидетельские показания дает доктор Лорд. Неужели это тот самый Питер Лорд, веснушчатый, энергичный молодой врач, который был по отношению к ней таким добрым и дружелюбным там, в Хантербери? Сейчас он держался с безупречной официальностью. Истинный профессионал. Его ответы звучали размеренно и монотонно: его вызвали по телефону в Хантербери-Холл слишком поздно – уже ничего нельзя было сделать; Мэри Джеррард скончалась через несколько минут после его прибытия; смерть последовала в результате отравления морфином. Случай крайне нетипичный – скоротечная форма.

Сэр Эдвин Балмер поднялся, чтобы приступить к перекрестному допросу.

– Вы были лечащим врачом покойной миссис Велман?

– Да.

– Во время ваших посещений Хантербери в июне текущего года приходилось ли вам видеть вместе обвиняемую и Мэри Джеррард?

– Несколько раз.

– Что вы можете сказать об отношении обвиняемой к Мэри Джеррард?

– Оно было в высшей степени любезным, и любезность эта была вполне искренней.

С чуть пренебрежительной улыбкой сэр Эдвин Балмер спросил:

– И вы ни разу не замечали каких-либо признаков ненависти, вызванной ревностью, о которой мы здесь так много слышали?

– Нет, – твердо ответил Питер Лорд.

«Но ведь он замечал... он видел, – думала Элинор, – он солгал ради меня. Хотя все понимал...»

Питера Лорда сменил полицейский врач. Его показания заняли больше времени и были более подробными. Смерть наступила в результате отравления морфином, скоротечная форма... Не мог бы доктор уточнить, что означает этот термин? Ну конечно... Он с видимым удовольствием дал пояснения: смерть в результате отравления морфином может наступать по-разному. Чаще всего морфин вызывает сильное возбуждение, за которым следует сонливость и гипнотическое состояние, при этом зрачки суживаются. Реже встречается «скоротечная» форма, как ее называют французы. В этих случаях человек погружается в глубокий сон, вслед за которым очень быстро – примерно через десять минут – наступает смерть; зрачки при этом обычно бывают расширены...

В заседании суда был сделан перерыв, потом слушание дела возобновилось. Несколько часов длились показания судебно-медицинского эксперта.

Доктор Алан Гарсиа, известный специалист по судебной медицине, сыпал научными терминами и со вкусом повествовал о содержимом желудка: хлеб, рыбный паштет, чай, морфин. Далее следовала очередная порция научных терминов и цифр, преимущественно десятичные дроби... Доза, принятая покойной, предположительно составляла около четырех гран. Смертельная доза не превышает одного грана.

Снова поднялся корректнейший сэр Эдвин.

– Я хотел бы получить полную ясность. Вы не обнаружили в желудке ничего, кроме хлеба, масла, рыбного паштета, чая и морфина? Так не было никаких других пищевых продуктов?

– Никаких.

– Это означает, что покойная довольно продолжительное время не ела ничего, кроме сэндвичей и чая?

– Именно так.

– Удалось ли вам установить, в какую конкретную субстанцию был введен морфин?

– Не вполне понял ваш вопрос.

– Сейчас уточню. Морфин мог быть введен в рыбный паштет, или в хлеб, или в масло, намазанное на хлеб, или в чай, или в молоко, которое добавляли в чай?

– Разумеется.

– Есть ли какие-либо доказательства того, что морфин содержался именно в рыбном паштете, а не в прочих продуктах?

– Нет.

– Фактически морфин мог быть также принят отдельно, иначе говоря, вне зависимости от прочих ингредиентов. Его можно было бы просто проглотить в виде таблетки?

– Да, разумеется.

Сэр Эдвин сел.

Перекрестный допрос продолжил сэр Сэмюэл Аттенбери.

– Тем не менее вы полагаете, что, независимо от способа введения морфина, он был принят одновременно с другими продуктами и напитками?

– Да.

– Благодарю вас.

Инспектор Брилл скороговоркой отбарабанил присягу. Он стоял навытяжку, суровый и невозмутимый, с привычной четкостью излагая свои показания.

– Был вызван в дом... Обвиняемая сказала: «Это, вероятно, отравление недоброкачественным рыбным паштетом»... произвел обыск... одна баночка из-под рыбного паштета, вымытая, стояла на сушилке в буфетной... другая наполовину заполненная... продолжил обыск кухни...

– Что именно вы нашли?

– В щели позади стола, между досками пола, я нашел маленький клочок бумаги.

Клочок был передан для осмотра присяжным.

– Как, по-вашему, что это?

– Обрывок этикетки... такие наклеиваются на стеклянные трубочки с морфином.

Неторопливо поднимается адвокат.

– Вы обнаружили этот клочок в щели на полу?

– Да.

– Это обрывок этикетки?

– Да.

– Удалось ли вам найти остальную часть этикетки?

– Нет.

– Не нашли ли вы какой-нибудь стеклянной трубочки или бутылочки, на которых могла быть наклеена эта этикетка?

– Нет.

– Как выглядел этот обрывок, когда вы его нашли? Он был чистым или грязным?

– Он был совершенно свежий.

– Что вы имеете в виду, говоря «совершенно свежий»?

– На нем было немного пыли, края были необтрепаны, и бумага совсем не пожелтела.

– Не мог ли он находиться там продолжительное время?

– Нет, он попал туда совсем недавно.

– Значит, вы считаете, что он попал туда в тот самый день, когда вы его обнаружили, а не раньше?

– Да.

Сэр Эдвин ворча опустился на место.

На свидетельском месте – сестра Хопкинс. Ее красное лицо дышит самодовольством.

«...Все равно, – думала Элинор, – эта назойливая Хопкинс не наводит такого ужаса, как инспектор Брилл». Именно отсутствие у инспектора каких-либо эмоций заставляло ее буквально цепенеть от страха. Так явственно ощущалось, что он часть гигантской машины! А у сестры Хопкинс нет-нет, да и прорывались какие-то чувства, пристрастия.

– Ваше имя Джесси Хопкинс?

– Да.

– Вы районная медицинская сестра и проживаете по адресу Роуз-Коттедж, Хантербери?

– Да.

– Где вы находились двадцать восьмого июня нынешнего года?

– Я была в Хантербери-холле.

– Вы были приглашены туда?

– Да. У миссис Велман случился удар... второй. Я пришла помочь сестре О'Брайен, пока не найдут вторую сиделку.

– Вы брали с собой чемоданчик с лекарствами?

– Да.

– Расскажите присяжным заседателям, что именно в нем находилось.

– Бинты и прочие перевязочные материалы, шприц для инъекций и некоторые лекарства, в том числе трубочка с гидрохлоридом морфина.

– С какой целью вы взяли с собой морфин?

– Одной из пациенток в деревне прописаны инъекции, которые нужно делать утром и вечером.

– Сколько морфина было в трубочке?

– Двадцать таблеток, в каждой из которых по полграна гидрохлорида морфина.

– Где находился ваш чемоданчик?

– Я оставила его в холле.

– Это было вечером двадцать восьмого июня. Когда вы открыли его?

– На следующее утро, около девяти часов, как раз перед уходом.

– Из чемоданчика что-нибудь исчезло?

– Трубочка с морфином.

– Вы заявили о пропаже?

– Я сказала об этом сестре О'Брайен, – это сиделка, которая ухаживала за больной.

– Чемоданчик был оставлен вами в холле, через который то и дело обычно проходили люди?

– Да.

Сэр Сэмюэл сделал паузу, а потом спросил:

– Вы были близко знакомы с умершей?

– Да.

– Что вы можете о ней сказать?

– Она была милой... и порядочной девушкой.

– Она была жизнерадостным человеком?

– Вполне.

– Не было ли у нее, на ваш взгляд, каких-либо неприятностей?

– Нет.

– Не была ли Мэри Джеррард чем-либо обеспокоена перед смертью? Может, она тревожилась о своем будущем?

– Нет.

– У нее не было причин для самоубийства?

– Ни малейших.

Оно продолжалось все дальше и дальше, это убийственное для Элинор повествование. Как сестра Хопкинс сопровождала Мэри в сторожку, как появилась Элинор в возбужденном состоянии, как она пригласила их на сэндвичи, как блюдо было предложено сначала Мэри. Как Элинор попросила помочь ей вымыть посуду, а потом предложила сестре Хопкинс подняться с ней наверх, чтобы разобрать вдвоем вещи тети...

Рассказ часто прерывался замечаниями и возражениями со стороны сэра Эдвина Балмера.

«Да, все это правда... и она сама этому верит, – думала Элинор. – Она убеждена, что это сделала я. И каждое ее слово – правда – вот что самое ужасное. Все это правда».

Элинор еще раз оглядела зал суда и увидела лицо Эркюля Пуаро, глядевшего на нее задумчиво и... почти ласково. Он много чего знает и видит то, чего другие не видят...

Кусочек картона с наклеенным на него обрывком этикетки был предъявлен свидетельнице.

– Вам известно, что это такое?

– Это обрывок этикетки.

– Не могли бы вы сказать присяжным, какой именно этикетки?

– Конечно... Это кусочек этикетки со стеклянной трубочки, в таких выпускают таблетки для подкожных инъекций. Таблетки морфина по полграна, вроде тех, которые у меня пропали.

– Вы в этом уверены?

– Конечно, уверена. Это с моей трубочки.

– Есть ли на ней какая-нибудь особая метка, которая позволяла бы вам убедиться, что это этикетка с потерянной вами трубочки? – спросил судья.

– Нет, милорд, но она, должно быть, с той самой трубочки.

– То есть фактически вы можете лишь утверждать, что она с трубочки, похожей на вашу?

– Ну да, именно это я и имею в виду.

В заседании суда объявляется перерыв.

Заседание продолжилось на следующий день.

Перекрестный допрос вел сэр Эдвин Балмер. Теперь от его благодушия не осталось и следа. Он резко спросил:

– Я хочу уточнить насчет этого чемоданчика, о котором мы здесь так много слышали: двадцать восьмого июня он был оставлен в главном холле Хантербери и пролежал там всю ночь?

– Да, – подтвердила сестра Хопкинс.

– Довольно безответственный поступок, не так ли?

Сестра Хопкинс вспыхнула.

– Да, я признаю это.

– Это что, ваша привычка – оставлять опасные лекарства там, где к ним может иметь доступ кто угодно?

– Нет, конечно нет.

– Ах нет? Но в данном случае вы поступили именно так?

– Да.

– И практически любой человек, находившийся тогда в доме, мог при желании взять морфин. Не так ли?

– Наверное, так.

– Никаких «наверное»! Да или нет?

– Ну да.

– Значит, Элинор Карлайл была не единственной, кто мог его взять? Кто-нибудь из слуг. Или доктор Лорд. Или мистер Родерик Велман. Или сестра О'Брайен. Или сама Мэри Джеррард.

– Пожалуй, так... да.

– «Пожалуй» или «да»?

– Да.

– Кому-нибудь было известно, что в вашем чемоданчике есть морфин?

– Не знаю.

– Вы говорили о нем кому-нибудь?

– Нет.

– Следовательно, мисс Карлайл не могла знать о том, что там был морфин?

– Она могла заглянуть туда и увидеть.

– Однако это маловероятно, не так ли?

– Не знаю.

– Но в доме находились люди, которые, в отличие от мисс Карлайл, наверняка знали о морфине. Например, доктор Лорд. Ведь вы делали инъекции морфина по его указанию?

– Именно так.

– Мэри Джеррард тоже знала, что у вас там морфин?

– Нет, не знала.

– Но ведь она часто бывала у вас в коттедже?

– Нет, не сказала бы.

– И все-таки я полагаю, что она бывала там довольно часто и скорее, чем кто-либо другой в доме, могла догадаться о том, что у вас в чемоданчике имеется морфин.

– Я не могу с этим согласиться.

Сэр Эдвард сделал паузу и продолжил:

– Вы сказали сестре О'Брайен о пропаже морфина?

– Да.

– Напоминаю вам, что вы на самом деле сказали: «Я оставила морфин дома. Теперь придется за ним возвращаться».

– Нет, я так не говорила.

– И не высказывали предположение, что морфин, вероятно, остался на каминной доске в вашем коттедже?

– Ну, когда я не смогла его найти, то подумала, что, должно быть, положила туда.

– То есть вы не знали точно, где был морфин?

– Нет, знала. Я положила его в чемоданчик.

– В таком случае почему утром двадцать девятого июня вы высказали предположение, что оставили его дома?

– Потому что подумала, что могла так сделать.

– Вынужден заметить, что вы весьма безответственный человек.

– Это неправда.

– И в своих высказываниях вы также довольно небрежны, не так ли?

– Ничего подобного. Я очень ответственно отношусь к своим словам.

– Вы говорили о том, что укололись о шип розового куста в день смерти Мэри Джеррард, двадцать седьмого июля?

– Не понимаю, какое это имеет отношение к делу?

– Это имеет отношение к делу, сэр Эдвин? – спросил судья.

– Да, милорд, это важный элемент защиты, и я намерен пригласить свидетелей, чтобы доказать, что это заявление было ложным.

Он снова принялся задавать вопросы свидетельнице.

– Вы по-прежнему утверждаете, что двадцать седьмого июля укололи запястье о розовый куст?

– Да! – Тон сестры Хопкинс стал вызывающим.

– Когда это произошло?

– Это случилось утром, когда мы выходили из сторожки и направлялись к дому.

– А что это был за куст? – с недоверием спросил сэр Эдвин.

– Если точно, это был не совсем куст. Это были вьющиеся розы с алыми цветами, которые растут около сторожки.

– Вы уверены в этом?

– Совершенно уверена.

Сэр Эдвин сделал паузу, а затем спросил:

– Вы по-прежнему настаиваете на том, что морфин находился у вас в чемоданчике, когда вы двадцать восьмого июня пришли в Хантербери?

– Да, настаиваю. Он был со мной.

– Ну а если сестра О'Брайен выступит в качестве свидетеля и подтвердит под присягой, что вы сказали, что, возможно, оставили его дома?

– Он был у меня в чемоданчике. Я в этом уверена.

Сэр Эдвин вздохнул.

– И вас не встревожила пропажа морфина?

– Меня? Да нет.

– Значит, вас совершенно не смутил тот факт, что пропала большая доза смертельно опасного лекарства?

– Я ведь не думала, что его кто-то взял!

– Понятно. Вы просто в тот момент не могли вспомнить, что вы с ним сделали?

– Ничего подобного. Морфин был в моем чемоданчике.

– Двадцать таблеток по полграна, то есть десять гран морфина! Этого достаточно, чтобы умертвить нескольких людей, не так ли?

– Да.

– А вас это не встревожило... Вы ведь даже не заявили о пропаже?

– Я думала, что он найдется.

– Обращаю ваше внимание на то, что, если морфин у вас действительно пропал, вы были обязаны официально заявить о пропаже. Ответственные леди поступают именно так.

Сестра Хопкинс, лицо которой раскраснелось еще сильнее, сказала:

– Ну а я этого не сделала!

– Преступная небрежность! Вы, по-видимому, не понимаете, что медсестра обязана быть предельно аккуратной. И часто вам приходилось терять опасные лекарства?

– Прежде этого никогда не случалось.

Допрос продолжался еще несколько минут. Для такого мастера своего дела, как сэр Эдвин, сестра Хопкинс, – суетящаяся, с раскрасневшимся лицом, то и дело противоречащая сама себе, – была легкой добычей.

– Это верно, что в четверг, шестого июля, покойная Мэри Джеррард написала завещание?

– Да.

– Почему она это сделала?

– Видимо, ей показалось, что это необходимо. И видите, как в воду глядела.

– Вы уверены, что за этим поступком не скрывалось подавленное состояние или неуверенность в будущем?

– Чушь!

– Однако то, что она вдруг решила написать завещание, свидетельствует о том, что она размышляла о смерти.

– Ничего подобного. Просто она считала, что это необходимо сделать.

– Взгляните. Это то самое завещание? Подписано Мэри Джеррард и свидетелями – Эмили Биггс и Роджером Вейдом, приказчиками из магазина готовой одежды. Покойная завещала все свое имущество Мэри Райли, сестре Элизы Райли?

– Совершенно верно.

Завещание было передано присяжным заседателям.

– Как вы думаете, имела Мэри Джеррард какую-нибудь собственность, которую могла бы оставить по завещанию?

– В то время у нее ничего не было.

– Но вскоре она собиралась что-то получить?

– Да.

– Вы подтверждаете тот факт, что мисс Элинор Карлайл передала Мэри значительную денежную сумму – две тысячи фунтов?

– Да.

– Мисс Карлайл не была обязана это делать? Это объяснялось лишь ее великодушным порывом?

– Да, она поступила так по доброй воле.

– Но ведь если бы она ненавидела Мэри, о чем тут неоднократно высказывались предположения, она не стала бы добровольно передавать ей столь крупную сумму денег?

– Возможно, и так.

– Что вы имеете в виду, отвечая таким образом?

– Ничего.

– Вот именно. А теперь такой вопрос: слышали ли вы какие-нибудь сплетни о Мэри Джеррард и мистере Родерике Велмане?

– Он был влюблен в нее.

– У вас есть тому доказательства?

– Я просто знала об этом, вот и все.

– О, вы просто знали об этом! Боюсь, что это звучит не очень убедительно для присяжных заседателей. Вы как-то сказали, что Мэри не хотела иметь с ним дела, потому что он был помолвлен с мисс Элинор, и что то же самое она повторила ему в Лондоне?

– Мэри сама мне об этом рассказала.

Перекрестный допрос продолжил сэр Сэмюэл Аттенбери.

– В тот момент, когда Мэри Джеррард обсуждала с вами формулировку завещания, заглядывала ли в окно обвиняемая?

– Да, заглядывала.

– Что она сказала?

– Она сказала: «Так ты пишешь завещание, Мэри? Это смешно!» И стала хохотать. Хохотала и хохотала. И, по-моему – не преминула добавить свидетельница, – именно в тот момент ей в голову пришла мысль об убийстве. О том, чтобы избавиться от Мэри! Да, именно с этой минуты она стала лелеять в своем сердце убийство!

– Извольте отвечать на вопросы, которые вам задают, – резко проговорил судья. – Последнюю часть ответа следует вычеркнуть.

«Вот удивительно! – подумала Элинор. – Как только кто-нибудь говорит правду, они это вычеркивают...»

Она еле сдерживала истерический хохот.

На свидетельском месте – сестра О'Брайен.

– Заявляла ли вам о чем-нибудь сестра Хопкинс утром двадцать девятого июня?

– Да. Она сказала мне, что из ее чемоданчика исчезла трубочка с гидрохлоридом морфина.

– Что вы предприняли?

– Помогала ей искать трубочку.

– Но вы не смогли найти ее?

– Нет.

– Вы знали, что чемоданчик оставался в холле всю ночь?

– Да.

– Мистер Велман и обвиняемая присутствовали в доме, когда умерла миссис Велман, то есть в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое июня?

– Да.

– Расскажите нам об эпизоде, свидетельницей которого вы были двадцать девятого июня, наутро после смерти миссис Велман.

– Я видела Родерика Велмана вместе с Мэри Джеррард. Он говорил, что любит ее, и пытался ее поцеловать.

– В то время он был помолвлен с обвиняемой?

– Да.

– Что произошло потом?

– Мэри сказала, что ему должно быть стыдно говорить об этом, ведь он помолвлен с мисс Элинор!

– Как, по-вашему, относилась обвиняемая к Мэри Джеррард?

– Она ее ненавидела. Она иногда так смотрела ей вслед, будто готова была уничтожить ее.

Вскочил сэр Эдвин.

Элинор подумала: «Зачем они так упорно спорят об этом? Разве это имеет какое-нибудь значение?»

Сэр Эдвин приступил к перекрестному допросу.

– Вы подтверждаете, что сестра Хопкинс сказала вам, что, вероятно, оставила морфин дома?

– Видите ли, дело было так: после...

– Будьте добры ответить на мой вопрос: говорила ли она, что, вероятно, оставила морфин дома?

– Да.

– И она действительно не была тогда этим встревожена?

– Нет, тогда не была. Потому что думала, что оставила морфин дома. Потому и не беспокоилась.

– Ей и в голову не могло прийти, что кто-нибудь взял его?

– Именно так.

– Она что-то начала подозревать только после того, как Мэри Джеррард умерла от отравления морфином?

Тут вмешался судья:

– Мне кажется, сэр Эдвин, что вы уже спрашивали об этом у предыдущей свидетельницы.

– Как будет угодно вашей светлости... А теперь скажите, как относилась обвиняемая к Мэри Джеррард, бывали ли между ними какие-нибудь ссоры?

– Нет, ссор не бывало.

– Мисс Карлайл всегда доброжелательно относилась к девушке?

– Да. Только вот смотрела на нее как-то странно.

– Да-да-да. Но нам нужны факты, а не эмоции, мало ли кто как на кого смотрит... Вы, по-видимому, ирландка?

– Да.

– А у ирландцев довольно живое воображение, не так ли?

– Все, что я вам сказала – истинная правда! – с чувством воскликнула сестра О'Брайен.

Свидетельские показания дает мистер Эбботт, бакалейщик. Он растерян, не уверен в себе (но и слегка взволнован ощущениями собственной значимости). Его показания были краткими. Были куплены две баночки рыбного паштета. Обвиняемая сказала: «Ведь бывали случаи отравления, да?» Она показалась ему возбужденной и немного странной.

Перекрестного допроса не последовало.

Вступительная речь защитника:

– Господа присяжные заседатели, я мог бы с полным на то основанием сразу заявить, что обвинения, предъявленные моей подзащитной, несостоятельны, и не вдаваться в дальнейшие объяснения. Бремя доказательства лежит на представителях обвинения, но, по моему мнению, – и я уверен, что вы со мной согласитесь, – пока еще вообще ничего не доказано! Обвинитель утверждает, что Элинор Карлайл, завладев морфином (который с тем же успехом мог взять любой другой из находившихся в доме, к тому же весьма вероятно, что морфина в доме вообще не было), подсыпает его Мэри Джеррард. Заметьте: обвинение опирается исключительно на вероятность. Была предпринята попытка доказать наличие мотива, но я со всей ответственностью утверждаю, что именно этого представителям обвинения сделать не удалось. Поскольку, господа присяжные заседатели, мотива не существует! Обвинение пыталось выдвинуть в качестве мотива расторгнутую помолвку. Вы только вдумайтесь: расторгнутая помолвка! Если всякую расторгнутую помолвку считать мотивом для убийства, то, спрашивается, почему мы ежедневно не лицезрим горы трупов? А данная помолвка, заметьте, не была следствием страстной любви: в основе ее лежали главным образом семейные интересы. Мисс Карлайл и мистер Велман вместе росли, они всегда с симпатией относились друг к другу, и со временем их отношения перешли в более теплую дружескую привязанность. Я намерен доказать, что их соединяло скорее дружеское, но отнюдь не страстное чувство.

«О, Родди... Родди. Вовсе не страстное чувство?»

– Более того, помолвка была расторгнута по инициативе обвиняемой, а не мистера Велмана. Я утверждаю, что помолвка Элинор Карлайл с Родериком Велманом состоялась главным образом для того, чтобы сделать приятное старой миссис Велман. Когда та умерла, обе стороны осознали, что их чувства не настолько сильны, чтобы стать основой для вступления в брак. Однако они остались хорошими друзьями. К тому же Элинор Карлайл, унаследовавшая состояние своей тетушки, по доброте душевной намеревалась выделить Мэри Джеррард значительную сумму денег. Именно той девушке, в отравлении которой ее обвиняют! Это же сущая нелепость. Единственное, что можно истолковать против Элинор Карлайл, так это обстоятельства, при которых произошло отравление.

Обвинитель заявил следующее: «Ни у кого, кроме Элинор Карлайл, не было возможности совершить убийство Мэри Джеррард». Исходя из этого обвинению пришлось срочно изыскивать подходящий мотив. Но, как я уже говорил, обвиняющей стороне не удалось его найти, ибо никакого мотива не существовало.

Далее посмотрим, насколько справедливо утверждение, что убить Мэри Джеррард не мог никто, кроме Элинор Карлайл.

Во-первых – не исключено, что Мэри Джеррард совершила самоубийство. Во-вторых – кто-то мог отравить сэндвичи, пока Элинор Карлайл ходила в сторожку. Возможен еще и третий вариант. Одно из основных правил юриспруденции гласит: если существует альтернативная версия, которая вполне вероятна и доказуема и не противоречит свидетельским показаниям, обвиняемого следует оправдать. Я намереваюсь доказать, что существовало еще одно лицо, которое имело не только равную с обвиняемой возможность отравить Мэри Джеррард, но и значительно более серьезный мотив для того, чтобы сделать это. У меня имеются факты, доказывающие, что есть еще один человек, который имел доступ к морфину и у которого были весьма серьезные основания для убийства Мэри Джеррард, равно как и факты, подтверждающие, что упомянутый мной человек имел равную с обвиняемой возможность это сделать. Утверждаю, что ни один суд в мире не обвинит в убийстве мою подзащитную, так как против нее нет никаких улик, а обвинение опирается исключительно на возможность совершения ею преступления, тогда как вполне доказуемо, что у другого человека имелась не только такая же возможность, но и чрезвычайно убедительный мотив. Я намерен вызвать в суд свидетелей, способных доказать, что один из опрошенных уже свидетелей обвинения дал заведомо ложные показания. Но сначала я предоставлю слово обвиняемой, чтобы она сама могла рассказать вам эту историю и чтобы вы убедились, насколько необоснованны предъявленные ей обвинения.

Она приняла присягу и тихим голосом стала отвечать на вопросы сэра Эдвина. Судья подался вперед, попросил говорить громче...

Сэр Эдвин мягким и ободряющим голосом задавал именно те вопросы, ответы на которые она давно для себя отрепетировала.

– Вы любили Родерика Велмана?

– Очень любила. Он был мне как брат... или кузен. Я всегда считала его своим кузеном. Помолвка... была логическим продолжением наших отношений... это так удобно – вступить в брак с человеком, которого знаешь всю свою жизнь...

– Наверное, ваши отношения нельзя было назвать страстной любовью?

«Нельзя? О Родди!»

– Пожалуй... видите ли, мы слишком хорошо знали друг друга...

– После смерти миссис Велман не возникло ли между вами некоторого отчуждения?

– Да, возникло.

– Чем вы это объясняете?

– Я думаю, что отчасти причиной были деньги.

– Деньги?

– Да. Родерик чувствовал себя неловко. Он боялся, что окружающие могут подумать, будто он женится на мне ради денег...

– Помолвка была расторгнута не из-за Мэри Джеррард?

– Мне казалось, что Родерик увлекся ею, но я не верила, что это серьезно.

– Вас очень огорчило бы, окажись его увлечение серьезным?

– О нет. Я просто сочла бы, что это неподходящая для него партия, только и всего.

– Теперь ответьте мне, мисс Карлайл: брали ли вы морфин из чемоданчика сестры Хопкинс двадцать восьмого июня?

– Не брала.

– Не было ли у вас какого-то другого морфина?

– Не было.

– Вы знали, что ваша тетя не сделала завещания?

– Нет. Меня это очень удивило.

– Не показалось ли вам, что вечером двадцать восьмого июня ваша тетя перед смертью пыталась дать вам какое-то поручение?

– Я поняла, что она не сделала никаких распоряжений относительно Мэри Джеррард и хотела это как-то исправить.

– И для того, чтобы выполнить ее волю, вы были готовы выделить девушке значительную денежную сумму?

– Да, я хотела выполнить волю тети Лоры. И, кроме того, была благодарна Мэри за ту доброту, которую она проявляла в отношении моей тети.

– Вы приехали из Лондона в Мейденсфорд двадцать шестого июля и остановились в гостинице «Королевский герб»?

– Да.

– Какова была цель вашего приезда?

– Я продала дом, а человек, который его купил, хотел вступить в права владения как можно скорее. Я должна была разобрать личные вещи тети и вообще уладить все дела.

– По пути в Хантербери-холл двадцать седьмого июля вы покупали какие-нибудь продукты?

– Да. Подумала, что проще перекусить на скорую руку, чем возвращаться на ланч в деревню.

– А затем вы направились в дом и разбирали там личные вещи вашей тетушки?

– Да.

– А после этого?

– Спустилась в буфетную и приготовила сэндвичи. А потом пошла в сторожку и пригласила районную сестру Хопкинс и Мэри Джеррард составить мне компанию.

– Почему вы это сделали?

– Хотела избавить их от необходимости идти по жаре в деревню, ведь им пришлось бы снова возвращаться в сторожку.

– Что ж, вполне естественный порыв, вы проявили похвальное великодушие. Они приняли приглашение?

– Да, они пошли вместе со мной.

– Где находились приготовленные вами сэндвичи?

– Я оставила блюдо с сэндвичами в буфетной.

– Там было открыто окно?

– Да.

– Кто-нибудь мог проникнуть в буфетную в ваше отсутствие?

– Разумеется.

– Если бы кто-нибудь наблюдал за вами снаружи, когда вы готовили сэндвичи, что он мог бы подумать?

– Мне кажется, он подумал бы, что я собираюсь устроить ланч, перекусить.

– Кто-нибудь мог знать, что вместе с вами сэндвичи будет есть кто-то еще?

– Нет. Мысль пригласить Мэри и Хопкинс пришла мне в голову только тогда, когда я увидела, что сэндвичей получилось очень много.

– Если бы кто-нибудь проник в буфетную в ваше отсутствие и подсыпал морфин в один из них, означало бы это, что отравить намеревались вас, а не кого-то еще?

– Видимо так.

– Что происходило после того, как вы все вместе вошли в дом?

– Мы пошли в малую гостиную. Я принесла сэндвичи и предложила своим гостьям.

– Вы что-нибудь пили с сэндвичами?

– Я пила воду. На столе было пиво, но сестра Хопкинс и Мэри предпочли чай. Сестра Хопкинс пошла в буфетную, чтобы его заварить. Она принесла чайник на подносе, а Мэри разлила в чашки.

– Вы сами пили чай?

– Нет.

– Но Мэри Джеррард и сестра Хопкинс его пили?

– Да.

– Что случилось потом?

– Сестра Хопкинс вышла, чтобы выключить газовую плиту.

– И оставила вас наедине с Мэри Джеррард?

– Да.

– Что было дальше?

– Несколько минут спустя я взяла поднос и блюдо из-под сэндвичей и отнесла их в буфетную. Сестра Хопкинс была там. Мы вместе с ней вымыли посуду.

– Сестра Хопкинс в это время была без нарукавников?

– Да. Она мыла чашки, а я вытирала.

– Вы спросили ее насчет царапины на запястье? И что именно спросили?

– Я спросила, не занозила ли она чем-нибудь руку.

– Что она ответила?

– Она сказала: «Это шип с розового куста около сторожки. Надо бы пойти вытащить».

– Как она себя вела в этот момент?

– Мне показалось, что ей было жарко. Она вся обливалась потом, и лицо у нее было какого-то странного цвета – неестественно белое.

– Что произошло потом?

– Мы поднялись наверх, и она помогла мне разобраться с тетиными вещами.

– Когда вы снова спустились вниз?

– Примерно через час.

– Где находилась Мэри Джеррард?

– Она все еще сидела в гостиной. Она тяжело дышала и была без сознания. Сестра Хопкинс велела мне срочно позвонить доктору. Он приехал как раз перед тем, как она умерла.

Сэр Эдвин театрально расправил плечи:

– Мисс Карлайл, вы убили Мэри Джеррард?

«Теперь твоя реплика. Выше голову, смотреть прямо перед собой».

– Нет!

Сэр Сэмюэл Аттенбери. Сердце тяжело забилось. Вот, теперь она во власти врага! Теперь ей нечего рассчитывать на доброту и легкие вопросы, на которые она заранее знала ответы.

Однако он начал вполне мягко:

– Вы говорили нам, что были помолвлены с мистером Родериком Велманом?

– Да.

– Вы его любили?

– Очень любила.

– Я утверждаю, что вы страстно любили Родерика Велмана и безумно ревновали его, потому что он полюбил Мэри Джеррард!

– Нет!

«Достаточно ли возмущенно прозвучало это «нет»?»

Сэр Сэмюэл сказал с угрозой:

– Признайтесь, что вы умышленно хотели избавиться от этой девушки – надеясь, что Родерик Велман вернется к вам!

– Ничего подобного.

«Презрительно... несколько утомленно. Так будет убедительно».

Допрос продолжался. Это было как сон... страшный сон... ночной кошмар...

Вопрос за вопросом... ужасные, коварные вопросы... На одни она была готова ответить, другие застигали ее врасплох...

Помни свою роль! Нельзя позволить себе расслабиться, и нельзя честно признаться: «Да, я ее ненавидела... Да, я желала ей смерти... Да, все время, пока я нарезала сэндвичи, я представляла себе, как она умирает...»

Главное, спокойствие и хладнокровие. Отвечать по возможности кратко и без эмоций...

Бороться...

Отвоевывать каждый дюйм пути к спасению...

Наконец-то все закончилось... Этот ужасный человек с иудейским носом опускается в кресло. И вот уже добрый, вкрадчивый голос сэра Эдвина Балмера задает ей еще несколько вопросов. Легких, приятных вопросов, рассчитанных на то, чтобы рассеять любое неблагоприятное впечатление, которое она могла произвести во время перекрестного допроса...

Она вернулась на скамью подсудимых и стала вглядываться в лица присяжных заседателей...

Родди. Теперь он стоит на свидетельском месте, немного щурясь, и лицо его бледно от ненависти ко всем и вся. Почему-то он выглядит каким-то нереальным.

...Впрочем, ничего реального больше вообще не существует. Все втянуто в дьявольский круговорот. Черное становится белым, верх оказывается низом, а восток – западом... «И я уже не Элинор Карлайл, я – «обвиняемая». И независимо от того, повесят меня или отпустят на свободу, ничто уже не будет таким, как прежде. Если бы было хоть что-то... хоть что-то надежное, за что можно было бы уцепиться...»

Может быть, это лицо Питера Лорда с его веснушками и с его потрясающей способностью быть таким же, как всегда...

...До какого пункта добрался сэр Эдвин, допрашивая Родди?

– Не скажете ли вы нам, каковы были чувства мисс Карлайл по отношению к вам?

Родди отвечал сдержанно и четко:

– Я назвал бы их глубокой привязанностью, но никак не страстной любовью.

– Вы считали свою помолвку удачной?

– О, вполне. У нас много общего.

– Мистер Велман, не скажете ли вы присяжным, почему все-таки была расторгнута ваша помолвка?

– Видите ли, после смерти миссис Велман нам пришлось столкнуться с некоторыми непредвиденными обстоятельствами. И мне не давала покоя мысль, что я женюсь на богатой женщине, будучи сам нищим. Фактически помолвка была расторгнута по обоюдному согласию. Мы оба в какой-то мере ею тяготились.

– А теперь не расскажете ли нам, каковы были ваши отношения с Мэри Джеррард?

«О Родди, бедный Родди! Как же тебе сейчас тяжко! Как же все это для тебя унизительно!»

– Я считал ее очень красивой.

– Вы были в нее влюблены?

– Немножко.

– Когда вы виделись с ней в последний раз?

– Дайте подумать. Это было пятого или шестого июля.

В голосе сэра Эдвина зазвучал металл:

– Мне кажется, что ваша последняя встреча состоялась позже.

– Нет, я был за границей... в Венеции и в Далмации.

– Когда вы возвратились в Англию?

– Как только получил телеграмму... Дайте подумать... по-моему, первого августа.

– А по-моему, вы были в Англии двадцать седьмого июля.

– Нет.

– Послушайте, мистер Велман, помните, что вы дали присягу. Разве отметки в вашем паспорте не подтверждают, что вы возвратились в Англию двадцать пятого июля и уехали снова в ночь на двадцать седьмое?

В голосе сэра Эдвина появилась чуть заметная угроза. Элинор нахмурила брови и неожиданно перенеслась в действительность. Зачем адвокат запугивает своего собственного свидетеля?

Родерик заметно побледнел. Воцарилось долгое молчание.

– Ну да, это так, – наконец с усилием произнес он.

– Вы виделись с Мэри Джеррард двадцать пятого июля в ее лондонской квартире?

– Да.

– Вы просили ее выйти за вас замуж?

– Э... э... да.

– Что она ответила?

– Она мне отказала.

– Вы не богаты, мистер Велман?

– Нет.

– И у вас довольно большие долги?

– Какое вам до этого дело?

– Было ли вам известно, что мисс Карлайл в случае своей смерти завещала все свои деньги вам?

– Впервые об этом слышу.

– Были ли вы в Мейденсфорде утром двадцать седьмого июля?

– Не был.

Сэр Эдвин сел.

Слово взял прокурор.

– Вы утверждаете, что, по вашему мнению, обвиняемая не была в вас страстно влюблена?

– Именно так я и сказал.

– Вы благородный человек, мистер Велман?

– Не понимаю, что вы имеете в виду?

– Если леди страстно любит вас, а вы ее не любите, то считали бы вы своим долгом утаить от нее этот факт?

– Конечно нет.

– Где вы учились, мистер Велман?

– В Итоне.

Сэр Сэмюэл со спокойной улыбкой проговорил:

– У меня все.

Альфред Джеймс Варгрейв.

– Вы занимаетесь выращиванием роз и проживаете в Эмсворте, Беркшир?

– Да.

– Вы приезжали в Мейденсфорд двадцатого октября, чтобы осмотреть розовый куст у сторожки в Хантербери-холле?

– Да.

– Можете ли вы дать описание этого растения?

– Это вьющаяся роза сорта «Зефирин Друэн». Цветы алого цвета, обладает сильным ароматом. Не имеет шипов.

– Можно ли уколоться о стебель такой розы?

– Никоим образом. Повторяю, это растение не имеет шипов.

Перекрестного допроса не последовало.

– Джеймс Артур Литтлдейл, вы профессиональный фармацевт и работаете в оптовой фармацевтической фирме «Дженкинс & Хейл»?

– Да.

– Не скажете ли нам, что это за обрывок бумаги?

Свидетелю передается вещественное доказательство.

– Это часть одной из наших этикеток.

– Какой именно?

– Этикетки, которая наклеивается на трубочки с таблетками для подкожных инъекций.

– Вы могли бы по этому обрывку точно определить, что за лекарство содержалось в трубочке, на которую была наклеена данная этикетка?

– Да. С полной уверенностью могу сказать, что трубочка, о которой идет речь, содержала таблетки гидрохлорида апоморфина для подкожных инъекций, одна двадцатая грана каждая.

– Не гидрохлорида морфина?

– Ни в коем случае.

– Почему?

– На таких этикетках слово «морфин» было бы напечатано с прописной буквы «М». Я рассмотрел под лупой то, что здесь осталось от буквы «м» – это часть строчной буквы «м», а не прописной.

– Позвольте, пожалуйста, присяжным заседателям воспользоваться вашей лупой и рассмотреть этот обрывок. У вас есть с собой экземпляры целых этикеток, чтобы показать, что вы имеете в виду?

Этикетки были переданы присяжным.

Сэр Эдвин продолжил допрос:

– Вы говорите, что это кусочек этикетки с трубочки, содержащей гидрохлорид апоморфина? Что это за лекарство?

– Его формула C₁₇H₁₇NO₂. Это производное морфина, получаемое путем нагревания морфина вместе с раствором соляной кислоты в герметически закрытом сосуде. При этом морфин теряет одну молекулу воды.

– Каким свойством обладает апоморфин?

– Апоморфин является самым быстродействующим и наиболее эффективным – из всех ныне известных – рвотным средством. Он действует через несколько минут, – объяснил мистер Литтлдейл.

– Если кто-нибудь проглотил бы смертельную дозу морфина, а через несколько минут ввел бы себе шприцем дозу гидрохлорида апоморфина, то каков был бы результат?

– Почти немедленно последовала бы рвота, и морфин был бы выведен из организма.

– Ну а если бы два человека съели содержащие морфин сэндвичи или выпили бы отравленный морфином чай из одного и того же чайника, а затем один из них ввел бы себе подкожно дозу гидрохлорида апоморфина, каков был бы результат?

– У того человека, который сделал укол апоморфина, отравленные пища и питье были бы немедленно удалены из организма посредством рвоты.

– И этот человек не испытал бы потом никаких последствий отравления?

– Нет.

Неожиданно по залу прокатилась волна возбуждения, и судье пришлось призвать к порядку.

– Вы Амелия Мэри Седли и постоянно проживаете по адресу: Окленд, Бунамба, Чарльз-стрит, 17?

– Да.

– Вы знаете миссис Дрейпер?

– Да, я знакома с ней более двадцати лет.

– Известна ли вам ее девичья фамилия?

– Да. Я была на ее свадьбе. Фамилия ее была Райли, а звали ее Мэри.

– Она уроженка Новой Зеландии?

– Нет, она приехала из Англии.

– Вы присутствовали на заседаниях суда с самого начала процесса?

– Да.

– Видели ли вы эту Мэри Райли... или Дрейпер... в зале суда?

– Да.

– Где?

– Она давала свидетельские показания.

– Под каким именем?

– Джесси Хопкинс.

– И вы абсолютно уверены, что Джесси Хопкинс является той женщиной, которую вы знали как Мэри Райли или Дрейпер?

– Да, я в этом совершенно уверена.

В последних рядах зала возникло легкое волнение.

– Если не считать сегодняшнего дня, когда вы в последний раз видели Мэри Дрейпер?

– Пять лет назад, до того как она уехала в Англию.

Сэр Эдвин, обернувшись к прокурору, сказал с легким поклоном:

– Свидетельница в вашем распоряжении.

Сэр Сэмюэл с немного растерянным лицом приступил к допросу:

– Я полагаю, миссис... Седли, что вы могли и ошибиться.

– Нет, я не ошиблась.

– Вас могло сбить с толку случайное сходство.

– Я достаточно хорошо знаю Мэри Дрейпер.

– Сестра Хопкинс – районная медицинская сестра. У нее имеется диплом.

– Мэри Дрейпер и до замужества работала сестрой – в больнице.

– Вы отдаете себе отчет в том, что обвиняете свидетельницу Королевского суда в даче ложных показаний?

– Я отвечаю за свои слова.

– Эдвард Джон Маршалл, в течение нескольких лет вы проживали в Окленде, в Новой Зеландии. В данное же время проживаете в Дептфорде, Ренстрит, 14. Так?

– Все верно.

– Вы знаете Мэри Дрейпер?

– Я был знаком с ней несколько лет в Новой Зеландии.

– Вы видели ее сегодня в суде?

– Да. Она называла себя Хопкинс, но это была миссис Дрейпер, это точно.

Судья поднял голову и негромко, но отчетливо и резко произнес:

– Полагаю, было бы нелишне вновь пригласить сюда свидетельницу Джесси Хопкинс.

Последовала пауза, потом недоуменный шепот.

– Ваша честь, Джесси Хопкинс несколько минут назад покинула здание суда.

– Эркюль Пуаро!

Эркюль Пуаро прошел на свидетельское место, присягнул, подкрутил усы и, слегка наклонив голову набок, стал ждать вопросов.

Он сообщил свое имя, адрес и профессию.

– Мосье Пуаро, вам знаком этот документ?

– Конечно.

– Каким образом он попал к вам в руки?

– Мне дала его районная сестра Хопкинс.

Сэр Эдвин сказал, обращаясь к судье:

– С вашего позволения, ваша светлость, я зачитаю его вслух, а затем можно передать его присяжным заседателям.

Заключительная речь защитника:

– Господа присяжные заседатели, теперь вся ответственность лежит на вас. От вашего решения зависит, покинет ли Элинор Карлайл здание суда или останется под стражей. Если и теперь, после того как вами были выслушаны все свидетельские показания, вы по-прежнему убеждены в том, что Элинор Карлайл отравила Мэри Джеррард, ваш долг объявить ее виновной.

Но если вы сочтете, что такие же, а возможно, и более веские улики имеются против другого лица, то ваш долг состоит в том, чтобы освободить обвиняемую без промедления.

Вы, конечно, не могли не отметить, что факты, представленные по этому делу, первоначально выглядели совсем иначе.

Вчера, после весьма драматичных свидетельских показаний мосье Эркюля Пуаро, я допросил ряд других свидетелей, подтвердивших неопровержимыми доказательствами тот факт, что Мэри Джеррард была незаконнорожденной дочерью Лоры Велман. Отсюда следует, что ближайшей кровной родственницей миссис Велман являлась не ее племянница Элинор Карлайл, а ее незаконнорожденная дочь, которая носила имя Мэри Джеррард, и значит, именно она унаследовала бы после смерти миссис Велман огромное состояние. Вот в чем, господа, первопричина всей ситуации. Мэри Джеррард имела право получить в наследство примерно двести тысяч фунтов, но самой Мэри об этом не было известно. Она не подозревала также, кем в действительности была сестра Хопкинс. Вы можете подумать, господа, что у Мэри Райли, или Дрейпер, была какая-либо вполне допустимая законом причина изменить фамилию на Хопкинс. Но если так, то почему же она не объявила об этом открыто?

Нам известно лишь следующее: по настоянию сестры Хопкинс Мэри Джеррард написала завещание, по которому все ее деньги должны были отойти «Мэри Райли, сестре Элизы Райли». Нам известно, что сестра Хопкинс в силу своей профессии имела доступ к морфину и апоморфину и была хорошо осведомлена об их свойствах. Более того, было доказано, что сестра Хопкинс солгала, сказав, что уколола руку шипом розового куста, ибо указанное ею растение шипов не имеет. Но зачем ей было лгать, как не для того, чтобы спешно объяснить, откуда у нее на руке след от укола? На самом деле это был след от иглы шприца. Напомню также, что обвиняемая под присягой заявила, что, когда она вошла в буфетную, находившаяся там сестра Хопкинс просто обливалась потом и ее лицо было очень бледным. Вполне естественно, если учесть, что у нее только что был приступ сильной рвоты.

Я должен подчеркнуть еще один момент: если бы миссис Велман прожила еще сутки, она написала бы завещание; по всей вероятности, она завещала бы Мэри Джеррард значительную сумму, но не оставила бы ей все состояние, поскольку миссис Велман была убеждена в том, что ее незаконнорожденная дочь будет счастливее, оставаясь в более привычной ей среде.

В мою задачу не входит предъявлять доказательства вины другого лица, и я упоминаю о них только лишь для того, чтобы показать, что это другое лицо имело такую же возможность и значительно более серьезный мотив для убийства.

Смею утверждать, господа присяжные заседатели, что, если учесть все эти обстоятельства, обвинение против Элинор Карлайл не имеет оснований.

Из заключительной речи судьи Беддингфилда:

– ...Вы должны быть безоговорочно убеждены в том, что именно Элинор Карлайл подмешала в пищу, предназначенную для Мэри Джеррард, смертельную дозу морфина. Если же у вас есть сомнения, вы обязаны оправдать обвиняемую.

Обвинитель утверждает, что единственным человеком, который имел возможность дать яд Мэри Джеррард, была обвиняемая. Защита стремилась доказать, что имелись и другие варианты. Выдвигалась версия, что Мэри Джеррард совершила самоубийство, но единственным подтверждением этой версии был тот факт, что Мэри Джеррард незадолго до своей смерти написала завещание. Не имеется ни малейших подтверждений того, что она находилась в подавленном состоянии или была чем-то сильно огорчена. Выдвигалось также предположение о том, что морфин мог быть подсыпан в сэндвичи неким неизвестным, который проник в буфетную в то время, когда Элинор Карлайл находилась в сторожке. В этой ситуации яд предназначался бы для Элинор Карлайл, и смерть Мэри Джеррард была бы роковой случайностью. Имеется и третья альтернативная версия, предложенная защитой. Суть ее такова: другое лицо, присутствовавшее в гостиной, тоже имело возможность отравить Мэри Джеррард, но в таком случае морфин был добавлен в чай, а не в сэндвичи. В поддержку этой версии защита вызвала свидетеля Литтлдейла, который показал под присягой, что обрывок, найденный в буфетной, был частью этикетки со стеклянной емкости, содержащей таблетки гидрохлорида апоморфина, очень эффективного рвотного средства. Вам были представлены образцы обеих этикеток, фигурирующих в деле. Полагаю, полиция допустила вопиющую халатность, не подвергнув найденный обрывок более тщательной проверке. В результате ею был сделан неправильный вывод – о том, что это часть этикетки с емкости, содержащей гидрохлорид морфина.

Свидетельница Хопкинс заявила, что уколола запястье о розовый куст возле сторожки. Свидетель Варгрейв осмотрел этот куст и утверждает, что данный сорт характерен отсутствием шипов. Вам надлежит решить, каким образом на запястье сестры Хопкинс появилась отметина от укола и почему она солгала...

Если прокурор убедил вас в том, что именно обвиняемая, а не кто-нибудь другой, совершила это преступление, вы должны признать ее виновной.

Если же альтернативная версия, предложенная защитой, является, по вашему мнению, возможной и согласуется с представленными доказательствами, обвиняемая должна быть оправдана.

Я призываю вас тщательно обдумать приговор, руководствуясь только фактами, представленными вам. Я призываю вас проявить мужество и быть предельно ответственными.

Элинор вновь в зале суда.

Присяжные заседатели один за другим вошли в зал.

– Господа присяжные заседатели, вы согласовали свой вердикт?

– Да.

– Взгляните на обвиняемую и скажите, виновна она или невиновна.

– Невиновна.

Ее вывели через боковую дверь.

Она увидела лица приветствовавших ее людей... вот Родди... а вот детектив с огромными усами...

Но Элинор задержала свой взгляд на Питере Лорде:

– Я хочу уехать отсюда...

И очень скоро они сидели в плавно скользящем «Даймлере», быстро мчавшем их прочь из Лондона.

Питер Лорд молчал, и она наслаждалась благословенной тишиной.

С каждой минутой она уносилась все дальше и дальше.

Новая жизнь...

Вот то, чего она желала...

Новая жизнь.

Элинор заговорила первая:

– Я... я хочу уехать куда-нибудь в спокойное место... где не будет никаких... лиц.

Питер Лорд с невозмутимым видом ответил:

– Все уже устроено. Вы едете в санаторий. Спокойное место. Восхитительный сад. Там никто не будет вам докучать.

– Именно это мне и нужно, – сказал она со вздохом.

Он все понимает, потому что он врач, думала она. Он действительно понимал все... и не тревожил ее. Было так покойно сидеть рядом с ним и уноситься от всех этих кошмаров... прочь, прочь из Лондона... туда, где она будет чувствовать себя в полной безопасности...

Она хотела все забыть... Все, что с нею произошло, казалось теперь нереальным. Все словно куда-то отодвинулось, исчезло, со всем покончено – со старой жизнью и прежними чувствами. Она ощущала себя совсем иным, незнакомым ей самой беззащитным созданием, которое еще ничего не знает и все начинает заново. Это было так странно и так страшно...

Но как уютно она чувствовала себя рядом с Питером Лордом...

Они уже покинули пределы Лондона и проезжали по предместьям.

Наконец она сказала:

– Это все благодаря вам... только вам.

– Нет, это заслуга исключительно Эркюля Пуаро. Этот человек – просто волшебник! – возразил Питер Лорд.

Но Элинор покачала головой и упрямо сказала:

– Нет, ваша! Вы ведь его пригласили и заставили сделать то, что он сделал!

Питер Лорд усмехнулся.

– Действительно, можно сказать, заставил...

– Вы знали, что я ничего... не подсыпала... или сомневались? – спросила Элинор.

– Твердой уверенности у меня не было, – признался Питер Лорд.

– Вот-вот... я ведь тоже чуть было не сказала «виновна»... ну сразу... в самом начале... потому что, понимаете, я думала об этом... я думала об этом в тот день.

– Да, я это понял, – сказал Питер Лорд.

– Я тогда еще увидела, что Мэри пишет завещание – как нарочно! Мне стало почему-то так смешно!.. Все кажется теперь таким странным... на меня нашло тогда какое-то помешательство. Когда я покупала паштет, а потом готовила сэндвичи, я представляла себе, как подмешиваю в сэндвичи яд, как Мэри ест их и умирает... и как Родди возвращается ко мне.

– Некоторым людям такие вот фантазии помогают обрести равновесие, – заметил Питер Лорд. – Так что подобные мысли совсем не крамола. Проиграв «преступление» в уме, мы избавляемся от дурных помыслов, они уходят из нашего сознания. Примерно тот же механизм, что при потоотделении: вместе с потом из организма выводятся всякие вредные вещества.

– Наверное, вы правы. Потому что всё вдруг куда-то ушло. Я имею в виду, весь этот мрак... Когда Хопкинс сказала мне, что укололась о розовый куст около сторожки, все вдруг вернулось на свои места, все стало прежним. – Она, вздрогнув, добавила: – Но потом мы вошли в гостиную и я увидела ее умирающей – и... и подумала: так ли уж велика разница между мыслью об убийстве и самим убийством?

– Очень велика! – воскликнул Питер Лорд.

– Вы думаете, что она существует, эта разница?

– Безусловно! Мысль об убийстве никому не причиняет вреда. У некоторых людей превратные представления о подобных вещах: они полагают, что обдумывать убийство и подготавливать его – одно и то же. Это в корне неверно. Если вы, так сказать, «вынашиваете» убийство достаточно долго, то в один прекрасный день вы неожиданно выходите из этого мрака на свет и начинаете понимать, что все ваши планы, в сущности, совершенно нелепы!

– О, как вы умеете успокаивать... – сказала Элинор.

– Ничего подобного, – не слишком убедительно пробормотал Питер Лорд. – Просто у меня есть здравый смысл.

– Время от времени... – в глазах Элинор неожиданно блеснули слезы, – там, в суде... я смотрела на вас. И это придавало мне мужества. Вы выглядели таким... обычным! – Она рассмеялась. – Вы уж простите меня за эту бестактность!

– Я вас хорошо понимаю, – сказал он. – Когда оказываешься в какой-нибудь кошмарной ситуации, единственное, что помогает держаться, – это думать о чем-нибудь обычном или смотреть на него. И вообще, в обыденных вещах есть своя неоценимая прелесть. По крайней мере, для меня.

Впервые с того момента, как они сели в машину, Элинор взглянула на своего спутника.

Нет, ее сердце не сжалось от мучительной нежности, как это всегда бывало, когда она смотрела на Родди. Нет, она не почувствовала этой щемящей боли, непостижимым образом смешанной с почти непереносимой радостью. Теплота и спокойствие – вот что она ощутила, глядя на Питера Лорда.

«Какое же милое у него лицо, – подумала Элинор, – милое и забавное. И такое успокаивающее».

Они все мчались и мчались.

И наконец подъехали к воротам, за которыми уютно прикорнул на склоне холма белый домик.

– Здесь вас никто не потревожит, – сказал Питер Лорд.

Повинуясь внезапному порыву, она положила руку на его плечо:

– А вы... вы будете навещать меня?

– Конечно.

– Часто?

– Все зависит от того, как часто вам захочется меня видеть.

– Пожалуйста, приезжайте... как можно чаще.

– Теперь вы поняли, дружище, что ложь, которую мне преподносят, не менее полезна, чем правда? – спросил Пуаро.

– И что же, вам каждый лгал? – спросил Питер Лорд.

– О да! – кивнул Эркюль Пуаро. – Как вы понимаете, у всех на то были свои причины. Но один человек, который обязан был говорить правду, человек очень чуткий и чрезвычайно честный по натуре, – именно тот человек озадачил меня больше всех!

– Сама Элинор! – догадался Питер Лорд.

– Вот именно. Все улики были против нее. Однако она сама, при всей ее щепетильности и нетерпимости ко лжи, ничего не предпринимала, чтобы снять с себя подозрение. Обвиняя себя если не в содеянном, то в желании это сделать, она была на грани того, чтобы отказаться от неприятной и унизительной борьбы за собственное спасение. Да-да, она готова была признать себя виновной в преступлении, которого не совершала.

Питер Лорд шумно вздохнул:

– Невероятно!

Пуаро покачал головой:

– Вовсе нет. Она сама себе вынесла приговор, потому что предъявляла к себе более высокие требования, чем большинство из нас.

– Да, это на нее похоже, – в раздумье сказал Питер Лорд.

Эркюль Пуаро продолжал:

– Практически на протяжении всего моего расследования вероятность того, что Элинор Карлайл действительно виновна, оставалась очень велика. Однако я, как вам и обещал, скрупулезно все проанализировал и обнаружил, что есть довольно серьезные основания, чтобы выдвинуть обвинение против другого лица.

– То есть против сестры Хопкинс?

– Нет. Первым мое внимание привлек Родерик Велман. Он тоже сразу начал со лжи. Сказал, что уехал из Англии девятого июля и вернулся первого августа. Однако сестра Хопкинс случайно упомянула, что Мэри Джеррард отказывала ему дважды: в Мейденсфорде, и еще раз, когда она виделась с ним в Лондоне. Вы выяснили для меня, что Мэри Джеррард уехала в Лондон десятого июля, то есть на следующий же день после отъезда Родерика Велмана из Англии. Когда же в таком случае она успела объясниться с Родериком? Я призвал на помощь знакомого взломщика и, получив благодаря его искусству доступ к паспорту Велмана, обнаружил, что с двадцать пятого по двадцать седьмое июля он находился в Англии. Стало быть, он лгал.

Мне не давал покоя тот отрезок времени, в течение которого сэндвичи оставались в буфетной без присмотра, – когда Элинор Карлайл находилась в сторожке. По логике в данном случае жертвой должна была бы стать Элинор, а не Мэри. Имел ли Родерик Велман мотив для убийства Элинор Карлайл? Да, имел. И весьма существенный. Она написала завещание, по которому ему доставалось все ее состояние. Путем искусных наводящих вопросов мне удалось выяснить, что Родерик Велман вполне мог узнать об этом факте.

– Так почему же вы решили, что он не виновен? – спросил Питер Лорд.

– Потому что мне снова солгали! И тоже очень неумно, по сути выдав себя ерундой! Сестра Хопкинс сказала, что уколола руку о розовый куст и в ранке остался шип. Я конечно же осмотрел этот куст – шипов на нем не было и в помине... Стало очевидно, что сестра Хопкинс лжет... и так глупо, так вроде бы бессмысленно... Я, естественно, сразу же взял это обстоятельство на заметку и стал выяснять, что она за личность. До этого момента сестра Хопкинс представлялась мне вполне надежной свидетельницей, с четкой позицией. Она была решительно настроена против обвиняемой, что вполне естественно, учитывая ее привязанность к покойной девушке. Но после этого ни с чем не сообразного заявления я более тщательно проанализировал ее поведение и показания и понял то, что раньше от меня ускользало. А именно: сестра Хопкинс что-то знала о Мэри Джеррард и страстно желала, чтобы эти сведения выплыли наружу.

– А разве не наоборот? – удивился Питер Лорд.

– Это была только видимость! Она великолепно сыграла роль человека, который что-то знает и стремится это скрыть! Но, хорошенько пораскинув мозгами, я сообразил, что каждое произнесенное ею слово преследовало диаметрально противоположную цель. Моя беседа с сестрой О'Брайен утвердила меня в моей догадке. Хопкинс весьма ловко использовала ее в своих целях, а та об этом даже не подозревала.

Мне стало ясно, что сестра Хопкинс ведет свою собственную игру. Я сопоставил два этих ложных заявления – ее и Родерика Велмана. Возможно, ложь кого-то из них была вызвана, в сущности, чем-то совершенно невинным?

Относительно Родерика... я тут же сказал себе: да, тут ничего серьезного. Родерик Велман – натура легко уязвимая. Признаться в том, что у него не хватило воли – ведь он собирался пробыть за границей довольно долго! – в том, что он все-таки не утерпел и вернулся ради этой девушки. И мало того! Эта девушка вновь отвергла его! Нет, это слишком бы ранило его гордость. Поскольку все знали, что его не было в тот роковой день в Англии и, стало быть, он никоим образом не причастен к преступлению, он пошел по линии наименьшего сопротивления – чтобы избавить себя от лишних неприятностей (очень для него характерно!). Он попросту умолчал о своем двухдневном визите в Англию и сказал, что вернулся домой только первого августа – сразу же, как только узнал об убийстве.

Ну а чем была вызвана ложь сестры Хопкинс? И так ли уж она была невинна? Чем больше я размышлял, тем более странным мне казалось ее поведение. Почему сестра Хопкинс сочла необходимым солгать по поводу отметины на запястье? Что она хотела скрыть?

Я стал задавать себе вопросы. Кому принадлежал похищенный морфин? Сестре Хопкинс. Кто мог ввести его старой миссис Велман? Сестра Хопкинс. Но зачем тогда было привлекать внимание к его исчезновению? На это мог быть лишь один ответ (разумеется, в случае вины Хопкинс!), – потому что ею уже замышлялось другое убийство, убийство Мэри Джеррард. Причем явно была уже подыскана жертва, на которую можно было потом все свалить. И очень важно было показать, что у этой будущей жертвы имелась возможность завладеть морфином.

Эти выводы позволяли объяснить и другие факты. Например, полученное Элинор анонимное письмо. Автор письма явно старался вызвать неприязнь по отношению к Мэри Джеррард. Расчет был сделан, несомненно, на то, что Элинор тут же помчится в Хантербери, чтобы противостоять влиянию Мэри Джеррард на миссис Велман. То, что Родерик Велман страстно влюбится в Мэри, конечно, предугадать было невозможно, но сестра Хопкинс тут же сообразила, как этим воспользоваться. Теперь у так называемой «убийцы», то бишь у Элинор, появился очень убедительный мотив для убийства.

С какой целью были совершены эти убийства? Зачем сестре Хопкинс потребовалось избавляться от Мэри Джеррард? Передо мной в какой-то момент забрезжил свет – о, пока еще очень слабый, почти неразличимый в тумане. Я знал, что сестра Хопкинс имела довольно большое влияние на Мэри Джеррард. В частности, именно она убедила девушку написать завещание. Однако завещание было не в пользу Хопкинс. Оно было написано в пользу Мэри Райли, проживавшей в Новой Зеландии. И тут я вспомнил случайную фразу одного из деревенских жителей – о том, что тетка Мэри работала больничной медсестрой.

Туман начал рассеиваться, свет становился ярче. Передо мной все отчетливей вырисовывалась схема задуманного преступления. Теперь можно было двинуться дальше. Я еще раз посетил сестру Хопкинс. И она и я блестяще разыграли друг перед другом комедию. В конце концов она позволила уговорить себя рассказать то, что жаждала выложить с самого начала! И все же она, пожалуй, слишком поторопилась! Но уж больно удобный случай подвернулся, и она не хотела его упускать. К тому же истина рано или поздно все равно должна была выплыть на свет божий. С весьма талантливо разыгранным сомнением она извлекла письмо. И тогда, друг мой, догадки перестали быть догадками... теперь я знал наверняка! Письмо выдавало ее с головой.

Питер Лорд недоуменно сдвинул брови:

– Каким образом?

– Mon cher, надпись на конверте гласила: «Для Мэри. Переслать ей после моей смерти». Но из содержания письма становилось совершенно ясно, что Мэри Джеррард не должна узнать правду. Да и слово «переслать» (а не «передать»), написанное на конверте, кое-что проясняло. А именно: письмо предназначалось не Мэри Джеррард, а другой Мэри. Элиза Райли хотела сообщить правду своей сестре Мэри Райли, живущей в Новой Зеландии.

Сестра Хопкинс обнаружила это письмо совсем не в сторожке, и совсем не после смерти Мэри Джеррард. Оно хранилось у нее уже много лет. Она получила его еще в Новой Зеландии, куда его дослали после смерти сестры. – Он сделал паузу. – Когда видишь истину глазами разума, остальное уже проще. Благодаря скорости современных самолетов в суде появилась свидетельница, которая хорошо знала Мэри Дрейпер в Новой Зеландии.

– Ну а если бы вы ошиблись, и сестра Хопкинс и Мэри Дрейпер не оказались бы одним и тем же лицом, что тогда? – поинтересовался Питер Лорд.

– Я никогда не ошибаюсь! – холодно возразил Пуаро.

Питер Лорд рассмеялся.

– Мой друг, теперь мы кое-что знаем об этой женщине, – продолжил Пуаро. – Итак, Мэри Райли, она же Дрейпер. Полиция Новой Зеландии не смогла собрать достаточно улик для того, чтобы предъявить ей обвинение, но она уже некоторое время находилась под наблюдением, – до того как внезапно покинула страну. У нее в Зеландии была пациентка, старая леди, которая завещала «дорогой сестре Райли» порядочную сумму, и смерть этой леди весьма озадачила ее врача. Муж Мэри Дрейпер застраховал свою жизнь на значительную сумму, которая в случае его смерти была бы выплачена ей, и тоже вскоре умер – совершенно неожиданно. Однако тут ей не повезло: муж действительно выписал чек на страховую компанию, но забыл его отправить. Возможно, на ее совести не только эти известные нам случаи. Вне всякого сомнения, это беспощадная и не брезгующая ничем женщина.

Вы представьте, какую пищу ее предприимчивому уму и какие перспективы давало письмо сестры. Когда земля Новой Зеландии, как говорится, стала гореть у нее под ногами, она вернулась в Англию и нанялась на работу под фамилией Хопкинс (это фамилия одной из ее покойных коллег, с которой она когда-то работала в больнице). Ее конечной целью был Мейденсфорд. Видимо, она собиралась прибегнуть к шантажу. Однако миссис Велман была не такой женщиной, которая позволила бы себя шантажировать, и сестра Райли, или Хопкинс, весьма разумно отказалась от этой затеи. Несомненно, она навела справки и обнаружила, что миссис Велман очень богатая женщина, а по каким-то обмолвкам старой леди поняла, что та не составила завещания. Так что в тот июньский вечер, когда сестра О'Брайен сообщила своей коллеге, что миссис Велман просила пригласить к ней поверенного, Хопкинс действовала без колебаний. Миссис Велман должна была умереть, не составив завещания, чтобы ее незаконная дочь могла бы унаследовать все состояние. К тому времени Хопкинс успела подружиться с Мэри Джеррард и приобрела довольно большое влияние на девушку. На первом этапе главное было сделано, оставалось лишь убедить Мэри Джеррард написать завещание в пользу сестры своей матери; Хопкинс сама тщательно проследила за формулировкой завещания. В нем не было никакого упоминания о том, кем приходится Мэри Джеррард Элиза Райли. «Мэри Райли, сестре покойной Элизы Райли», и все. Как только Мэри подписала завещание, она была обречена. Хопкинс выжидала лишь подходящего случая. Полагаю, что она заранее наметила такой способ убийства, в котором важное место отводилось апоморфину – чтобы обеспечить себе алиби. Вероятно, она собиралась каким-то образом залучить Элинор и Мэри в свой коттедж. Когда же Элинор пришла в сторожку и пригласила их обеих на сэндвичи, Хопкинс мгновенно сообразила, что ей представилась исключительная возможность. Обстоятельства складывались таким образом, что Элинор должны были неизбежно осудить.

– Не будь вас, ее бы признали виновной, – медленно проговорил Питер Лорд.

– Ничего подобного, мой друг, – быстро сказал Пуаро, – это вас она должна благодарить за свое спасение.

– Меня? Но я же ничего не сделал. Я старался...

Он не договорил. Легкая улыбка тронула губы Пуаро.

– Mais oui, вы старались изо всех сил, не так ли? Вы были нетерпеливы, вам казалось, что я топчусь на месте. К тому же вы опасались, что она может все-таки оказаться виновной, и потому осмелились лгать мне, Эркюлю Пуаро! Но, mon cher, вы не слишком преуспели в этом. Мой вам совет: продолжайте лечить корь и коклюш, а расследование преступлений предоставьте другим.

Питер Лорд вспыхнул.

– Вы знали... все это время? – пробормотал он.

– Вы приводите меня за руку к просвету в кустах и помогаете найти спичечный коробок, который сами же только что туда подбросили! C'est l'enfantillage![39]

Питер Лорд растерянно заморгал.

– Не напоминайте мне об этом! – простонал он.

– Вы вступаете в разговор с садовником, – продолжал Пуаро, – и буквально заставляете его сказать, что он видел на дороге вашу машину. И тут же пугаетесь и начинаете уверять, что машина была не ваша. И смотрите на меня выразительным взглядом, пытаясь мне внушить, что в Хантербери в то утро приезжал какой-то неизвестный.

– Я, конечно, жуткий болван!

– Кстати, а что вы делали в Хантербери в то утро?

Питер Лорд опять покраснел.

– Чистейший идиотизм... Я... я услышал, что она приехала, и пошел к дому в надежде ее увидеть. Я не собирался с ней говорить. Я... просто хотел... ну... увидеть ее. С тропинки, обсаженной кустами, я видел, как она в буфетной резала хлеб и мазала его маслом...

– Ну просто Шарлотта и Вертер[40]. Продолжайте, мой друг.

– Мне больше не о чем говорить. Я просто спрятался в кустах и наблюдал за ней, пока она не ушла.

– Вы полюбили Элинор Карлайл с первого взгляда? – мягко спросил Пуаро.

– Думаю, да.

Воцарилось долгое молчание. Наконец Питер Лорд проговорил:

– Полагаю, у них с Родериком Велманом впереди долгая и счастливая жизнь.

– Дорогой мой друг, ничего такого вы не полагаете! – возразил Пуаро.

– Почему нет? Она простит ему историю с Мэри Джеррард. В конце концов, это было всего лишь наваждение.

– Нет, тут все не так просто... Иногда между прошлым и будущим разверзается глубокая пропасть. Когда человек, лишь чудом не угодивший в долину смерти, выбирается потом на солнечный свет, для него начинается новая жизнь, mon cher... И прошлое для него уже ничего не стоит... – И, немного помолчав, он повторил: – Новая жизнь... Она начинается теперь для Элинор Карлайл... И именно вы подарили ей эту жизнь.

– Нет.

– Да. Именно ваша решительность, ваша самонадеянная настойчивость побудили меня сделать то, о чем вы просили. Признайтесь, ведь именно вас она благодарила, разве не так?

– Да, она очень благодарна... сейчас. Она просила почаще ее навещать.

– Естественно... вы ей нужны...

– Но не так, как нужен он! – в отчаянии воскликнул Питер Лорд.

Эркюль Пуаро покачал головой.

– Она никогда не нуждалась в Родерике Велмане. Она любила его, да, безответно... отчаянно.

Лицо Питера Лорда помрачнело.

– Меня она никогда не будет так любить, – вдруг охрипшим голосом проговорил он.

– Возможно, – согласился Пуаро. – Но она нуждается в вас, друг мой, потому что только с вами она сможет обрести новую жизнь.

Питер Лорд промолчал.

И тогда Эркюль Пуаро мягко добавил:

– Почему бы вам не принимать факты такими, какие они есть? Она любила Родерика Велмана. Ну и что? Зато с вами она сможет быть счастливой...