В тексте есть: брак по принуждению, властный герой, невинная героиня, очень эмоционально
В комнате темно, все завешано какими-то странными, удушающе пахнущими ковриками, коврами, полотенцами и половичками.
Немного напоминает местный краеведческий музей, с экспозицией быта наших предков. Наших общих предков. Да, и моих тоже.
Я уже несколько раз прошла-прощупала все углы и закоулки, простучала пол в каждой половице, надеясь найти… Хоть что-то… Тайный ход? Подпол? Сама не знаю, что искала, но чем угодно занять руки и голову — и то выход. Не сидеть же и плакать?
Хотя, этим я тоже немного позанималась. И поплакала, и побила кулаками о дубовую дверь, и покричала в маленькое, больше похожее на бойницу, окно.
Но уже тогда я понимала, что все это бессмысленно. Слезы мои никто не увидит. А тот, кто увидит… Не пожалеет. ОН — точно нет.
Дверь явно выдержит нападение сарацинов, а не только мои мелкие кулачки.
А окно выходит на красивый водопад. Дом, в котором меня заперли, стоит как раз рядом. И одна стена — обрыв… Именно туда и смотрит окно моей тюрьмы.
Устав бегать по комнате, я бессильно валюсь на пушистый ковер, покрывающий пол рядом с низкой кроватью, застеленной пестрым красивым покрывалом, и замираю, пытаясь придумать, что делать дальше.
Голова пустая совершенно, глупая-глупая. Не понимаю, что делать, не понимаю, как вообще умудрилась оказаться в такой ужасной ситуации.
Может… Может, все же попробовать поговорить? Ведь он же… Умеет разговаривать, да?
На сватовстве молчал. И сверлил меня этим ужасным зверским взглядом, от которого душа в пятки уходила.
Но до этого же… Был вполне себе говорящий. Хотя, и при первой нашей встрече больше походил на зверя своим рычанием.
Мне такое не привычно, дико. Папа никогда так себя не вел, и парни в группе. Они-то, понятно, европейцы все же, там другой менталитет, но и доме никто себе не позволял рычания.
Поэтому и в шоке я до сих пор. Рычать не позволяли себе, зато другое… Позволили.
И, вот честно, лучше бы рычали. Так я, по крайней мере, была бы готова хоть немного к тому, что предстоит выдержать.
Ох… При одной мысли об этом, в голове все мутится от ужаса.
Силовй воли прекращаю панические настроения, пытаюсь встряхнуться и продумать наш разговор. Будущий разговор с НИМ.
Проблема в том, что его реакцию предугадать не могу, как уже говорилось, не сталкивала меня жизнь раньше с подобными людьми.
Но ведь я учусь на психологическом, пусть и на первом курсе, но все же… Новейшие практики, умение обуздывать диких животных…
Пригодится, все пригодится!
Выдыхаю, делаю несколько упражнений для успокоения дыхания…
И пропускаю момент, когда дверь открывается, почему-то совершенно бесшумно, и на пороге возникает ОН.
Я захлебываюсь очередным дыхательным упражнением и мучительно долго хватаю ставший густым, словно сметана, воздух, не умея отвести взгляда от мощной, огромной просто фигуры. Кажется, что и комната становится маленькой, крошечной совсем. Или просто ОН — слишком довлеет. Взгляд темный, жадный. Усмехается. И… Словно принюхивается! Как животное!
Господи, он и в самом деле словно зверь дикий! Все мои инстинкты воют, насколько опасно находиться рядом! Что надо бежать! Бежать! Бежать!
Я подхватываюсь и, не тратя времени на слова, пытаюсь обмануть, нырнув сначала в одну сторону, а затем в другую.
Все благие намерения, все мысли о том, что с ним можно договориться, пропадают.
Невозможно договариваться с тигром. С горным львом, в раздражении бьющим хвостом по бокам.
Надо только бежать.
Но, к сожалению, он разгадывает мое намерение сразу же и легко перехватывает поперек тела, швыряя в мягкий пух кровати.
Я визжу, барахтаюсь, пытаясь выбраться, но подушек много, они меня на дно тянут!
Воздуха не хватает, в глазах темнеет… И тут меня спасают.
Жестко прихватывают за руку, дергают вверх. Это так быстро происходит, так неожиданно, что я не могу затормозить и впечатываюсь в мощную, словно каменную, грудь. Успеваю лишь вторую руку вытянуть перед собой, чтоб лицом не удариться.
Ее тут же перехватывают тоже, и вот я уже беспомощно барахтаюсь в жестких объятиях:
— Пустите, пустите меня! Я же говорю, это все — ошибка! Я не согласна, слышите? Не согласна! Я говорила тете, говорила!
Я еще что-то бормочу, отчаянно дергаясь в грубых руках, но неожиданно мой захватчик обрывает поток нелепых возмущений хриплым рыком:
— Замолчи!
Его голос настолько низкий и подавляющий, что я тут же слушаюсь и замолкаю.
Поднимаю взгляд по широченной груди, обрисованной традиционной рубахой, он в ней как раз на сватовстве был, все по традициям же, да… Скольжу выше — к мощной шее, которую не всякий взрослый мужчина обхватит, еще выше — к лицу с грубыми чертами, заросшему жесткой щетиной — уже практически бородой. Глаза, темные и жестокие. Смотрят на меня яростно и мрачно, брови черные нахмурены. Ему не нравится то, что происходит. Мне тоже не нравится, представьте себе!
Ноздри крупного носа подрагивают по-звериному… Он меня опять нюхает? Как… животное?
Ужас снова застилает разум, и я начинаю бессмысленно дергаться в железных лапах.
— Успокойся, девочка, — рычит он, поудобней перехватывая мои запястья одной своей ладонью и придерживая за подбородок пальцами другой, чтоб не смела отвести взгляд, — тебе тут ничего не угрожает.
— Вы мне угрожаете, — шепчу я, завороженно глядя в его глаза. Хищник. Змей проклятый. Заворожил меня совсем…
— Я не могу угрожать своей невесте, — отвечает он, наклоняясь ниже и шумно втягивая воздух возле моего виска.
Мурашки неконтролируемо бегут по телу, я дрожу, как лань, попавшая в лапы ирбиса…
— Я не ваша… Невеста… — все же сопротивляюсь, противоречу, уже понимая бессмысленность этого всего… Он не слышит меня. Он не отпустит.
— Моя. Невеста.
Голос его режет по живому, сердце стучит настолько больно, что, кажется, задевает легкие, потому что воздуха мне категорически не хватает.
Пытаюсь успокоиться, раздышаться, отвожу взгляд, облизываю губы… И тут же в мощной груди зарождается глухое рычание, так отчетливо напоминающее звериное…
Страшно, так страшно! Мамочка, за что ты так со мной…
— Моя. — Опять повторяет он и прижимается губами к бешено бьющейся жилке у виска, — вкусная такая. Моя.
— Послушайте, послушайте… — опять пытаюсь воззвать хотя бы к зачаткам разума, с ужасом ощущая, как губы скользят ниже, по щеке, к уху, прихватывают мочку. Меня трясет, колотит уже, понимаю, что дергаться бесполезно, замираю, обвиснув в жестоких руках безвольной тряпочкой, только губами еле шевелю, все еще надеясь пробиться, быть услышанной, — но ведь это же бред, понимаете? Я — гражданка другой страны, я — свободный человек, совершеннолетняя… Вы не можете меня удерживать… Вы же разумный человек, взрослый…
— Ты — Перозова, — отрезает он, — ты — мне с пеленок обещана. Ты — моя.
— Нет! Ну это же… Варварство какое-то! Бред!
— Обычаи предков для тебя — бред? — он отрывается от шеи, на которой наверняка, после его грубых прикосновений останутся следы, хищно улыбается, разглядывая мое испуганное лицо, — да ты — непослушная женщина. Долг каждого мужчины — учить свою непослушную женщину…
— Нэй, я не понимаю, почему ты отказываешься?
Лаура с удовольствием лижет мороженное, щурится на яркое солнце, красиво отражающееся в острых шпилях католического Собора Всех Святых, который находится как раз рядом с нашим университетом.
Напротив, прямо возле крыльца, стоят ребята с соседнего факультета, посматривают весело на нас, переговариваются, кивая друг другу по очереди и явно подначивая подойти.
Я хмурюсь, прекрасно понимая, что Лаура это тоже все видит, но не делает попыток как-то предотвратить знакомство. Наоборот, разворачивается так, чтоб парням было лучше видно, и начинает демонстративно медленно сосать мороженое.
Это выглядит настолько пошло, вульгарно, что, увидь подобное мой папа, тут же надавал бы мне по щекам просто за то, что я рядом стояла с такой распутницей.
Торопливо отворачиваюсь, начинаю бормотать что-то про занятость, прикидывая, как бы побыстрее уйти отсюда, но Лаура перехватывает меня за локоть, смеется:
— Господи, девственница-одуванчик! Ну чего ты напугалась?
— Зачем ты так? Они же подумают, что ты… Предлагаешь?
— Ну и что? — удивляется она, как всегда, поражаясь моей закомплексованности, — почему нет? Вон тот — очень даже ничего… Спорим, у него большой…
— Хватит, — торопливо обрываю я ее, по опыту зная, что, если не прекратить вовремя, то меня ждет очередная бесстыдная история ее похождений.
Нет, Лаура — хорошая девушка, она весёлая, общительная и добрая. Но, как и многие местные девчонки, слишком… Легкая на общение с парнями.
Или это я — слишком сложная.
Но мне по-другому никак, воспитание такое.
Папа и так с трудом поддался на мои и мамины уговоры, и отпустил меня учиться в университет, находящийся на другом конце Стокгольма. Он бы с большим удовольствием вообще не разрешал мне получать высшее образования, искренне считая, что женщине оно ни к чему. Школу закончила — и молодец. Читать, писать, считать, шить, знать основы домоводства, немного владеть компьютером, исключительно, чтоб разбираться в новомодных программах для настройки бытовой техники и заказа продуктов… И хватит. Большего девочке и не требуется.
Иногда я поражалась тому, как, при настолько закостенелых взглядах, его так хорошо принимают в компании, где он работает начальником склада, да еще и считают отличным специалистом.
Похоже, все свои средневековые замашки он оставляет для семьи. Мама, вышедшая за него замуж по обычаям нашего народа еще в шестнадцать лет, настолько привыкла полностью подчиняться его словам и действиям, что даже переезд с Родины в другую страну не изменил ее нисколько.
А вот я, с пяти лет ходившая сначала в начальную школу в Стокгольме, потом в среднюю и, наконец, в старшую, уже мыслила по-другому.
Конечно, отец старался воспитывать меня в духе обычаев Родины, и я соблюдала их дома.
Но за порогом меня встречал другой мир.
И я не могла не замечать, насколько он отличается от того, что происходит под крышей родного дома.
К тому же, отец все-таки понимал, что нельзя перегибать, если хочет оставаться на хорошем счету в европейской компании. Необходимо быть толерантным. По крайней мере, создавать видимость этого.
Потому я одевалась по-европейски, просто более закрыто, не допуская обтягивающей одежды, джинсов, коротких юбок, косметики и распущенных волос.
В целом, совершенно не отличалась от множества других своих сверстниц.
И никому особенно не распространялась об обычаях, царивших у нас в доме.
Потому Лаура, уже изучив за первый год обучения мои привычки и характер, все еще простодушно удивлялась стойкому нежеланию разговаривать и знакомиться с парнями. Для нее, легкой и веселой, это было странным и противоестественным.
Она меняла привязанности практически каждую неделю, с каждым новым приятелем проходила все от поцелуев и до… Всего того, что бывает между мужчиной и женщиной. И нисколько не считала, что делает что-то не так.
Периодически она пыталась меня знакомить с кем-то, тащить в новую компанию, но я была непреклонна.
Домой я возвращалась всегда в одно и то же время, если задерживалась в библиотеке или на консультации, обязательно предупреждала отца.
В семье я была единственным ребенком, и меня оберегали, как зеницу ока.
— Слушай, ну отпросись у своих, поехали со мной на Ибицу! — опять начинает канючить Лаура, не забывая строить глазки оживленно болтающим парням, — хорошо завершили год, ты, вон, вообще все экзамены сдала на высший балл! Должны же тебя поощрить родители?
— Они и поощрят, — коротко отвечаю я, выуживая из сумки нервно звенящий телефон, — обещали автомобиль.
— Да зачем тебе эта консервная банка? — злится Лаура, отбирая у меня телефон и выключая его.
— Эй! — я тянусь за гаджетом, испуганная, что сейчас отец позвонит снова, а я не отвечу! Дома влетит!
— И в конце концов, ты уже совершеннолетняя! — Лаура прыгает, укорачиваясь от меня и высоко задирая руку с моим телефоном.
Я никак не могу достать. У нас слишком разные весовые категории!
Лаура — шведка, она высокая, длинноногая блондинка, а я — маленькая, худенькая брюнетка ростом ей по плечо.
Попробуй допрыгни!
— Я тебе одолжу денег, Нэй! Поехали! Хватит уже киснуть здесь целое лето! Повеселимся, оторвемся, в море искупаешься! Там такие отвязные вечеринки! Это же Ибица! Давай!
— Отдай телефон! Отдай! — прыгаю я за ее рукой, с ужасом замечая, что телефон опять звонит! Это точно отец! Ой, что будет!
— Это что тут еще? — знакомый мужской голос прерывает веселье Лауры и мое бессильное прыгание вокруг нее.
Я разворачиваюсь к единственному парню, с которым нормально могу общаться в группе, и умоляюще складываю руки на груди:
— Скотт, помоги мне! Отец звонит, а она телефон забрала!
— Потому что эта тихоня отказывается ехать со мной на Ибицу, — отвечает Лаура, надувая губы.
Скотт легко отбирает у нее телефон, благо, ростом он повыше Лауры будет, такой же, как и она, светловолосый и крепкий, отдает мне.
Я торопливо хватаю гаджет, смотрю на экран, облегченно выдыхаю. Мама. Конечно, она тоже будет ругать, но тут есть шанс договориться.
— Алло, мама! — отвечаю ей, предусмотрительно отходя в сторону.
— Ты почему так долго не отвечала? — предсказуемо ругает она меня, — я уже хотела отцу звонить!
— Не надо! — испуганно оглядываюсь на друзей и перехожу на родной язык, — я просто сначала телефон долго в сумке искала, случайно нажала на отбой, и потом не могла включить никак, экран не реагировал на отпечаток…
— Говорила я, что все эти новомодные телефоны до добра не доведут, — ворчит она, — надо было, как у меня, покупать простой, с большими кнопками… Сразу все видно и понятно, что куда нажимать…
Я не поддерживаю этот разговор, понимая, что это — бессмысленная трата времени. Мама безнадежно застряла во временах даже не своей молодости, а молодости моей бабушки. А та — своей бабушки. Поколениями женщины в нашей семье жили именно так: презирая все новое и думая только о семье. Такие понятия, как эмансипация, права женщин и прочее они воспринимали происками шайтана.
Я не осуждала. Это тоже точка зрения, и она имеет право на уважение.
Но сама я так жить категорически не хотела.
И потому изо всех сил училась, постигая науку психологии, чтоб в будущем попытаться жить самостоятельно. И свободно, не завися от мнения отца.
Это были поистине революционные настроения, и мне хватало ума хранить их в тайне.
Все нужно делать правильно, всему свое время… И сейчас не время бунтовать и принимать помощь Лауры в оплате поездки на Ибицу. Как бы мне этого ни хотелось.
Мои друзья стоят неподалеку, по привычке переругиваются, посматривают на меня.
А я выслушиваю очередную нотацию от мамы на тему распущенности современной молодежи и того, что раньше трава была зеленее.
Родня у меня многочисленная. Две бабушки на Родине, немыслимое количество теть и дядь, двоюродные и троюродные братья и сестры, которые у нас не считаются дальними родственниками, как в Европе. Традиции тоже сильны.
Например, мой папа, несмотря на то, что живем мы в самом сердце Европы, соблюдает все наши праздники и посты, и мама тоже.
В нашем доме все устроено по-восточному, очень чисто, очень красиво… Очень старомодно.
Даже в моей комнате стоит добротная мебель, много диванов и ковров. Хотя я, когда окончила школу, пыталась робко предложить рассмотреть вариант недорогой планировки из икеи… Но, конечно же, меня даже не захотели слушать.
Коллеги папы у нас дома не бывают, только многочисленные родственники и земляки, которым наш уклад жизни и без того почему-то кажется излишне европейским.
Наверно, сюрприз родителей как раз в очередном госте с далекой родины?
Я выхожу из автобуса, на минутку представив себе дичайшую картину, как я рассказываю маме и папе про предложение Лауры насчет Ибицы.
Клянусь, что после этого мне бы настрого запретили даже разговаривать с ней! Даже просто смотреть на нее!
Это они еще про Скотта не знают, я скрываю, как могу информацию о своей дружбе с парнем! И здесь совсем не будет аргументом в его пользу его личные предпочтения в выборе… партнера.
Наоборот, после такого меня точно запрут дома, в ужасе замаливать несуществующие грехи.
Проверяю, застегнута ли куртка на все пуговицы, поправляю подол длинного платья и захожу в дом.
Привычно разуваюсь, иду в гостиную.
И думаю только о том, что совсем скоро я отсюда уеду. Точно уеду. Пусть и со скандалом от родителей. Но должны же они понимать, что я — уже взрослая? И я — далеко не они! Другая, совсем другая!
И жить хочу по-другому!
Вот накоплю денег на первый взнос за общежитие, найду подработку… Ну, хотя бы онлайн-консультации по психологии! Я сумею, это точно! Я — самая лучшая на курсе!
И просто поставлю родителей перед фактом.
Если будут препятствовать, ругать, уйду без согласия. Задержать не смогут, я узнавала, я уже могу распоряжаться собой так, как мне будет угодно!
Воодушевленная привычными мыслями о скором освобождении и начале новой самостоятельной жизни, я бодро топаю в гостиную, готовясь улыбаться новому гостю.
Но за низким столом, уставленным вкусностями, сидят только мама и папа.
Я пару секунд удивленно рассматриваю отца, который должен бы быть еще на работе в это время, но затем улыбаюсь. Не пропадать же заготовке?
— Мама, папа, а у нас праздник какой-то?
— Да, милая, садись…
Мама встает, сажает меня за стол, словно гостью дорогую.
Удивительные и даже пугающие церемонии…
Смотрю на отца, но он спокойно сидит, попивая чай из прозрачной высокой кружки, которые так любят на моей родине, и не вмешивается ни во что.
Я спокойно доливаю чай отцу, потом маме, себе, отпиваю и прихватываю парочку маленьких, с ноготок, пирожных, которые так замечательно умеет готовить мама.
Пока мы не выпьем чаю, разговор не начнется. А то, что он будет, сомнений не возникает.
— Наира, — начинает мама, — мы с папой очень довольны твоими успехами, ты — большая умница, наша гордость.
Ох… Это так приятно! Мама скупа на похвалы обычно, папа — тем более… И потому ласковые слова и признание моих успехов невероятно радуют.
Я улыбаюсь. Все не просто так! Я не только для себя учусь! Мама и папа мной довольны! Может, я слишком строга к ним? Может, они просто не всегда могут высказать свои чувства, но на самом деле, они — самые мои любимые и все-все понимают и замечают? Ну а строгость… Никуда от этого не денешься, их так воспитывали, и они, конечно же, стараются привить мне ценности моего народа… Это даже правильно, это так хорошо, помнить о своих корнях, живя вдалеке от родины…
Может, они все же благосклонно отнесутся к тому, что я хочу дальше работать по специальности? Ведь радуются же они моим успехам в учебе? А для чего учиться, если потом не применять это все?
Все эти мысли вихрем проносятся в моей голове, повышая настроение, принося даже облегчение! Словно гора с плеч сваливается.
Наверно, мне не нужно ничего скрывать, не стоит прятать свои намерения?
Я же их единственная дочь. Конечно, они меня поддержат! Они же любят меня!
Может, стоит даже прямо сейчас им все рассказать?
— И потому мы с папой решили сделать тебе подарок! Большой подарок!
О-о-о! Они хотят подарить мне машину! Да!
— Мы решили подарить тебе путешествие на нашу родину!
О-о-о…
— Повидаешь бабушек, родню, познакомишься уже не по видеосвязи, а вживую со многими родственниками. Пусть посмотрят, какая ты красавица выросла!
О-о-о…
— Ты рада, дочка?
Я? Рада? О-о-о…
— Э-э-э… Да, конечно… Просто это все так неожиданно…
— Мы долго готовили сюрприз! Полетишь самолетом! И там тебя сразу встретят, вообще ни о чем заботиться не нужно!
— Но…
— Вылет послезавтра!
— Но… У меня еще не все экзамены прошли…
Ошеломленно пытаюсь вспомнить, какие у меня еще остались экзамены, но на самом деле, все уже завершено. Буквально одна курсовая, которую можно сдать в течение лета… И практика… Моя практика!
— И у меня практика!
— Ничего, — отец, наконец, смотрит на меня, как всегда, тяжело и словно с неохотой. Он никогда не хвалил меня, не говорил лишнего, даже просто по голове не гладил. Все это потому, что я родилась девочкой, и у мамы после меня так и не получилось больше забеременеть… Я знаю, что отец винил в этом меня, так же, как и в постоянных маминых болезнях. Словно я — гуль, вытянувший жизненные силы из мамы… Это было обидно, особенно в детстве, но сейчас ничего, кроме дочернего почтения, я к нему не испытываю. Он — мой отец, я должна его уважать и почитать. Я уважаю и почитаю. Но не люблю.
— Но как же…
— Сдашь потом, — давит он голосом, хмурясь на мои возражения.
— Но можно же перенести вылет…
— Замолчи! — он неожиданно бьет ладонью по столу так, что чашки подпрыгивают, а одна даже падает, — неблагодарная! Мы потратили деньги на билеты, сказали тете Аише, чтоб отправила за тобой Рустама, своего сына, прямо в аэропорт! Обрадовали мою маму, они все тебя ждут, комнату приготовили, радуются скорой встрече! А ты тут торгуешься? Про какую-то практику рассказываешь? Как тебе не стыдно!
Я молчу, понимая, что и так разозлила отца, и он теперь не скоро угомонится.
А еще понимая, что никуда не денусь послезавтра. Полечу на родину в гости к бабушке Ани.
Я ее не видела уже лет десять, в последний раз мы приезжали в родной город очень давно. И я не особенно запомнила эту поездку. Что-то смутное про стайку веселых братьев и сестер, с которыми гоняла по узким улочкам на велосипедах и ела сорванные с веток немытые абрикосы…
На взрослых я тогда, по понятым причинам, внимания не обращала, как и они на меня, впрочем.
Встреть я сейчас бабушку Ани, могу и не узнать… И уж тем более всех своих теть, дядь, братьев и сестер… То есть, поеду я к практически незнакомым людям, о которых мало что помню и знаю.
Папа и мама сделали роскошный подарок, ничего не скажешь…
И отказаться я не могу.
Отказ, когда отец в таком настроении, будет сродни предательству. Меня просто накажут. Запрут дома, лишив возможности учиться и хотя бы гулять с Лаурой…
Конечно, я могу взбрыкнуть и прямо сейчас уйти из дома. Но куда? Ни денег, ни работы… Ничего.
— Я очень рада подарку, папа, — склоняю я голову, — просто растерялась… Не смогла сразу осознать…
— Глупая ты девчонка, — уже успокаиваясь, миролюбиво отвечает отец, опять беря в руки кружку, — впрочем, что взять с женщины…
Дальше разговор не идет, я, торопливо еще раз поблагодарив маму и папу, бегу к себе в комнату и там, наконец, даю волю слезам.
Неожиданное путешествие выбивает из колеи, рушит планы, поселяет беспокойство и настороженность в мои мысли.
— Сестра, ничего себе, ты выросла!
Высокий улыбчивый здоровяк, в котором просто невозможно узнать мелкого, вечно замурзанного Рустама из моих смутных воспоминаний, мягко обнимает меня, целует в обе щеки, немного отступает и цокает восхищенно языком.
— Красивая, глаза слепит!
— Ну хватит, — смущаюсь я, улыбаясь от такой радостной встречи.
Чувствую, как внутри постепенно разжимается сжатая пружина страха и напряжения. Все хорошо. Это — моя родина. Это — моя семья.
— Как долетела? — он мягко направляет меня к выходу из аэропорта.
— Мои вещи?..
— Их захватят, давай талончик, — командует он, я передаю ему талон, и рядом возникает какой-то парень, улыбается, стреляет в меня любопытным взглядом, берет талон и уходит.
Ничего себе…
— Это служащий аэропорта?
— Что? Нет, это мой водитель, — рассеянно отвечает Рустам и настойчиво провожает меня к выходу, — ну так рассказывай, как долетела? Все хорошо?
— Да, конечно, — подхватываю я ничего не значащий вежливый разговор, — все было замечательно. Уши только немного заложило при посадке…
— Ничего, сейчас прокатимся с ветерком, все пройдет, — смеется опять Рустам.
Я смотрю на него, удивляясь, как время может поменять человека. Был такой худой черноволосый мальчик, а сейчас — роскошный бородатый мужчина, вальяжный красавец… А ведь он старше меня всего года на два? Значит, ему только двадцать, максимум двадцать один… И машина у него с водителем… Откуда?
Я хочу задать все эти вопросы, но почему-то стесняюсь. Все же, у меня не очень большой опыт даже разговора непринужденного с мужчинами, а уж тем более умения вести грамотную беседу.
Мы выходим из здания аэропорта и садимся в шикарный черный внедорожник известной в Европе марки. Я знаю, что он стоит очень дорого. Откуда такие деньги? Отец никогда не говорил, что его семья богата. Да и не помню я этого с прошлого моего приезда… Хотя, тогда меня такие вещи и не интересовали…
— Красивая машина, — начинаю я опять разговор, уже удобно расположившись на мягком заднем сиденье.
Рустам садится рядом, открывает бар, предлагает мне воду, перекусить.
— Да, хорошая, — отвечает он довольно и проводит ладонью по обшивке, так, словно кошку любимую гладит.
— Дорогая? — рискую я задать не очень корректный вопрос, но Рустам с удовольствием подхватывает и начинает подробно расписывать характеристики машины. В эти мгновения ясно видно, что он — еще совсем молодой парень.
Просто мои земляки очень быстро взрослеют и становятся похожими на серьезных мужчин.
Это в Европе некоторые сорокалетние мужчины выглядят на восемнадцать-двадцать лет. А здесь такого не бывает. Южное солнце, горячая кровь… Все немного по-другому.
Мне и самой, наверно, не дашь мои восемнадцать. Невысокая, но уже вполне оформившаяся. Так, по крайней мере, мама говорила, покупая мне нижнее белье в торговом центре.
Я внимательно слушаю подробный рассказ про машину, улыбаюсь скромно, киваю. В целом, вспоминаю, как вела себя обычно мама при гостях, когда отец позволял ей сесть за стол.
Наверно, здесь тоже так принято, надо соответствовать. В конце концов, если бабушка Ани будет мной довольна и скажет об этом папе, то, вполне возможно, к моему решению жить отдельно затем отнесутся более благосклонно?
Если я буду хорошей и послушной девочкой, да?
— Ну а ты как? Я слышал, учишься на врача? — неожиданно прерывает хвалебную песнь машине Рустам.
Я немного теряюсь от резкой смены темы и пару секунд не могу придумать, что сказать. Я — врач? Почему?
— Нет, — поправляю я брата, — я учусь на психологическом факультете.
— Но психолог — это же тот, что головы лечит, да?
— Да, но…
— Ну, значит, врач!
— Нет, скорее, учитель…
— Учитель — тоже хорошо, — кивает удовлетворенно брат, — это хорошая, правильная профессия. Женщина должна уметь учить детей.
— Ну…
Я чуть-чуть торможу, думая, стоит ли Рустаму рассказывать о разнице между психологом и психотерапевтом, или психологом и учителем, и решаю, что не стоит углубляться в тему. На моей родине всегда ценились врачи и учителя. Эта профессия считалась правильной, достойной даже для женщины. Собственно, потому папа и не стал особенно сильно запрещать мне обучение.
— Твоя сестра Алия тоже хочет быть учительницей, — говорит Рустам, — правда, скорее всего, не получится…
— Почему?
— Замуж выходит этим летом, там дети пойдут, не до учебы.
— Но постой… — я лихорадочно припоминаю возраст моей двоюродной сестры, — она же… Ей же год еще в школе учиться!
— Ну, доучится. Если муж позволит. А нет, так и не надо.
— Но как же… Ей только…
— Разрешение родителей есть, все по закону.
— О…
— Да, жених из хорошей семьи, чего ждать? Наши прабабушки еще раньше замуж выходили.
«Да, — хочется добавить мне с неизвестно откуда взявшейся язвительностью, — а еще они в поле рожали. И детей хоронили через одного».
Но я мудро молчу, искренне радуясь, что живу в Европе, и у меня совсем другое будущее.
К тому же, откуда я знаю, может Алия рада замужеству. И любит своего будущего мужа. Сейчас все-таки не Средневековье…
И здесь — вполне цивилизованная страна. С светскими законами. И с соблюдением прав человека.
Мы въезжаем в город, и я с любопытством смотрю по сторонам, стараясь припомнить хотя бы что-то из далекого детства, когда гоняла с Рустамом на велосипеде здесь.
Но, к сожалению, вообще ничего не вспоминается, город сильно изменился за десять лет.
В центре, мимо которого мы проезжаем сейчас, стоят современные высотные здания, длинные башни из стекла и бетона, везде очень чисто, гладкие хорошие дороги, светофоры, дорогие блестящие машины. Сейчас уже очень жарко, марево дрожит над асфальтом, и народа на улицах немного. Но те, что ходят, выглядят вполне по-европейски.
Похоже, всеобщая урбанизация пришла и сюда.
Это хорошо?
Наверно, хорошо.
Мы проезжаем центр. Погружаемся в одну из улочек старого города.
И вот здесь все по-прежнему.
Узкие каменные тротуары, дувалы, мостовые, мощеные круглыми камнями, высокие каменные заборы, за которыми и проходит вся жизнь семей, обитающих тут, в зеленых внутренних двориках.
Когда подъезжаем к бабушкиному дому, я уже все узнаю. И колодец в конце улицы, и дальний сад, откуда мы таскали абрикосы.
Неожиданностью становятся новые большие ворота, открывающиеся автоматически.
Это забавное сочетание прогресса и традиций умиляет, и я улыбаюсь, уже радуясь встрече с родными.
Мы заезжаем во двор, и тут я понимаю, что он необычно большой. Раньше здесь с трудом помещалась одна машина, а сейчас спокойно разместится три, или даже четыре. Причем, именно такого размера, как машина Рустама.
Брат выходит первым, подает мне руку, и я спрыгиваю на камни двора.
— Ай, Наира, девочка моя, — незнакомая женщина, в которой я с трудом узнаю свою тетку Аишу, мать Рустама, обнимает меня, сразу же обволакивая душным терпким ароматом масел и специй, — какая красивая стала, какая ягодка, ах!
Меня тискают, поворачивают, целуют, кажется, все женщины, что есть в доме. Еще одна моя тетка, мои сестры, какие-то дальние родственницы, имен которых я не помню, под ногами вертятся дети, галдят и прыгают.
В целом, все это напоминает нападение цыганского табора где-нибудь в Румынии на доверчивого туриста, настолько обескураживает и даже чуть-чуть страшит.
— Где она? Дайте мне посмотреть на мою девочку! — строгий голос бабушки Ани, мгновенно перекрывает гомон, и все расступаются.
Я вижу бабушку и понимаю, что она совершенно не изменилась! Такая же худенькая, в скромном платке и домашнем платье. Это — как возвращение в далекое детство, бьет по голове, и я, почему-то не сдержав слезы, протягиваю к ней руки.
Бабушка обнимает меня, причитает, как она рада, и какая я красивая, и как похожа на своего отца, ее единственного сына, и еще много-много всего говорит, а я слушаю ее и почему-то чувствую себя дома. Больше дома, чем в отцовском доме.
Я испуганно вскидываюсь на кровати и открываю рот, чтоб закричать, но прохладная ладошка торопливо падает мне на губы.
— Тихо! Тихо, сестра, ты что?
Я моргаю, рывком избавляюсь от тонких пальчиков, закрывающих мне рот, и приглядываюсь.
В полутьме рядом со мной — девушка. Темноволосая, с распущенными локонами, блестящими в свете луны глазами и белой нежной кожей. Она смотрится очень-очень юной. Еще, практически, ребенок совсем.
— Наира, я — Алия, ты не помнишь меня совсем? — тихо смеется она и включает ночник.
Мягкий свет заливает комнату, но не бьет в глаза. И я могу рассмотреть гостью.
Если в темноте она мне казалась красавицей, то теперь я вижу, что ошиблась.
Она — не просто красавица. Она, как сказал один поэт, нежная пэри, тонкая, с пышными, распущенными косами, огромными глазами горной лани, розовыми пухлыми губками и темными, изящно изогнутыми бровями.
Сама нежность и невинность.
Удивительно.
И это Алия? Та самая малышка, со встрепанными черными кудряшками, что постоянно плакала, когда я уезжала на велике с ее старшим братом, а ее не брала с собой?
Невероятное преображение!
— Не узнала…
Алии не было на улице, когда меня встречали родственники, и затем, за столом тоже. Тетка, кажется, что-то упоминала о том, что ее дочь учится, и как раз на занятиях.
Май, экзамены… Да-да. У них здесь немного другая система образования.
А еще Алия — уже невеста. И скоро выйдет замуж. Так сказал ее брат.
Я улыбаюсь, тянусь обнять ее, и Алия с радостью подается мне навстречу, обхватывая тонкими руками и порывисто прижимаясь.
— Я и не думала, что ты приедешь все же! Удивительно, что родителям удалось тебя уговорить!
— Почему?
Я не понимаю ее слов. Что такого в том, что я приехала?
Навестить родных, что тут может быть удивительного?
— Ну… Я думала, что в Европе все немного по-другому…
— Так и есть…
Алия смотрит на меня непонимающе, хлопает длиннющими ресницами, прикусывает губку. Потом улыбается:
— Ладно, давай чаю попьем! Хочешь чаю? Или поесть?
О нет… Опять есть? Да я тут превращусь в колобка!
— Нет, спасибо… Я только от стола.
— Да какое «только»? Ты спишь уже три часа! Мы несколько раз заглядывали! А потом мама сказала тебя не беспокоить! Но я решилась, ты уж прости. Так хотелось с тобой поболтать. Так редко теперь удается поговорить с человеком… не отсюда. Расскажи, как там, в Европе?
Я пожимаю плечами, все еще сонная и не понимающая, каких именно рассказов ждет от меня сестра.
Но она начинает задавать уточняющие вопросы, я на них отвечаю, и постепенно мы втягиваемся в веселую болтовню, как это обычно бывает между молодыми девушками.
Я рассказываю про университет, про свою учебу, как мне там нравится, какие там нравы, как одеваются девушки и парни, потом открываю свою скудную страницу в соцсети, которую завела в обход мамы и папы, показываю несколько фотографий города, закат, который удалось заснять с одной из крыш, острые шпили старого района, фонтаны и разноцветные здания.
Это — словно окно в другой мир, я сама туда погружаюсь с удовольствием и вижу, как Алия смотрит, широко раскрыв огромные карие глаза.
— Я хочу продолжить учебу, — говорю я, а затем, помедлив, решаю раскрыть сестре свои тайные желания, — и работать по специальности…
— Где? — она с трудом переводит взгляд с картинок на меня, моргает недоуменно.
— В Стокгольме, конечно… — пожимаю я плечами, — хотя, может быть, предложат другой город. Я учусь отлично, и обычно таким студентам предлагают сначала практику, а затем и работу крупные корпорации. Или, если они хотят дальше заниматься научной деятельностью, или обучать людей, то и крупные университеты. Может, даже в другой стране. И даже … Не в Европе.
Последнее предложение я договариваю уже шепотом. Потому что это настолько сладко, настолько невозможно… Но… Почему нет? Может, мне предложат… Гарвард? Или другой университет из Лиги Плюща? Ну а что? Все бывает, почему нет?
— Но… — Алия смотрит на меня сначала с недоумением, а затем в глазах ее появляется испуг… И что-то вроде сожаления. О чем она жалеет? Или… кого?
— Что ты так удивляешься? — я немного задета ее выражением лица, неужели сестра приняла меня за хвастунью? Или просто не верит, что я на такое способна? — Я учусь очень хорошо, у меня самые лучшие результаты на курсе, и преподаватели меня хвалят… Конечно, — тут я пускаюсь в пространные рассуждения о том, что нужно еще и заниматься общественной деятельностью, заявлять о себе везде, где это возможно, но это же все впереди! Я еще только первый курс закончила! И все будет еще!
Алия все это слушает, не перебивая меня и прикусив розовую губу.
И смотрит на меня почему-то… Со все возрастающим сожалением. Это странно, очень странно.
Я решаю, что она просто не верит мне, распаляюсь еще больше и начинаю показывать ей свои наработки. Я словно не ее убеждаю в том, что достойна такого будущего, а всех вокруг, моих папу и маму, преподавателей, друзей, родственников… Весь мир! И себя в том числе.
— Послушай… Но как ты это будешь совмещать с… замужеством? — наконец, когда я выдыхаюсь, задает вопрос Алия.
А я застываю с открытым ртом. Что? Какое еще замужество?
И тут я прихожу в себя.
Что это с тобой, Нэй? Ты забыла, где ты? Забыла, с кем говоришь?
Эта девочка мечтает выйти замуж! Как и, практически, все ее ровесницы! Ее так воспитали, это — единственное будущее, которое они считают достойным! Больше ничего! Выйти замуж, быть хорошей женой, родить детей. Этого хотят они, их сестры, их тетки, их мамы и бабушки! Это считается самой лучшей судьбой для девушки, единственно верным решением. Единственно правильным развитием!
А я тут рассказываю про перспективы стать ученым, или работать по специальности психологом, помогать людям, работать на престижной должности в корпорации… Да мало ли возможностей у современной женщины? Мало ли путей?
— Я пока не тороплюсь… — бормочу я, поспешно сворачивая окна в телефоне, — то есть, не то, чтоб я этого не хочу… Хочу, конечно. И детей хочу. Но не сразу. Сначала надо выучиться. Чего-то добиться, независимость обрести…
— Но… Тебе же выбрали уже жениха…
Я не обращаю внимания на то, что эта фраза звучит утверждением, а не вопросом, и отвечаю, презрительно фыркнув:
— Ну вот еще! Нет. Я сама хочу выбрать! И полюбить!
— Но…
— Алия, — я разворачиваюсь к ней, — я очень уважаю традиции нашей родины и мнение папы и мамы… И родственников… Но замуж так рано я выходить не хочу. В Европе вообще только после тридцати начинают об этом задумываться. А мне и двадцати нет.
— Но… Наира… Ты разве…
— Алия, хватит, — обрываю я ее, — расскажи лучше о себе, а то я что-то разошлась тут. Ты, Рустам говорил, замуж выходишь? Какой он, твой жених? Ты влюблена, да?
— Я?.. — тут Алия как-то скупо и невесело усмехается, — нет… Просто… Мы уже давно сосватаны. Ждали только моего совершеннолетия.
— Но ты же еще несовершеннолетняя?
— Ну, завтра мне восемнадцать.
— О! Как хорошо! — я тянусь обнимать, и Алия тоже обнимает. Почему-то сухо шмыгает мне в шею. А затем порывисто и в то же время мягко отталкивает меня:
— Знаешь… Пойдем гулять!
— Подожди, — я с недоумением оглядываюсь на темень за окном, — но разве можно?..
— Нет, конечно, — фыркает Алия, — но мы никому не скажем!
— Но… — я удивлена такой перемене в глазах сестры. Только что она выглядела кроткой овечкой, а теперь веселый сорванец, глаза блестят, улыбается, словно в предвкушении проказы, — как же… И куда?..
— О-о-о! Доверься мне! — смеется Алия, — одевайся! У тебя есть джинсы?
— Что-о-о?..
— Слушай, мне кажется, что мы поступаем неправильно…
Я неловко провожу потными ладошками по грубой ткани джинсов, которые одолжила мне сестра. Так неудобно, кошмар!
До этого я носила только строгие, совершенно не обтягивающие классические брюки, да и то нечасто. А в основном, в своей повседневной жизни — лишь платья и юбки ниже колена. Очень сильно ниже.
А тут… Все обтягивает, да так сильно… И между ног шов впивается непривычно и в то же время волнующе. Чувствую себя развратницей.
— Тебя послушать, так ты не из Европы приехала, а из деревни глухой, — фыркает Алия, смело топая впереди меня к машине.
Мы вызвали такси, по приложению, поставили местом вызова круглосуточный магазин в двухстах метрах от дома.
И теперь топаем по узкой темной улочке, в совершенном безлюдии и моих страхах.
— Просто папа не позволял мне… И я уверена, что тебе не позволяют папа и мама…
— Папа умер три года назад, — пожимает плечами Алия, и я ахаю пораженно. Как я могла забыть? Дядя Ахмет разбился на машине. Отец еще по этому поводу высылал сестре помощь и сокрушался, что не может приехать на похороны. Как раз самое тяжелое время было на работе…
— Прости меня, ох, Алия… — я догоняю ее, разворачиваю к себе, обнимаю.
— Ну что ты… Хватит, — она гладит меня по спине, потом отстраняется, — пошли.
Мы идем дальше, и через пару шагов она добавляет:
— Теперь Рустам — глава семьи. Самый старший мужчина. Твой папа далеко, получается, только Рустам здесь принимает решения… За всех.
Последние слова звучат почему-то горько. Или мне кажется?
Только я собираюсь что-то ответить, как мы выходим на ярко освещенный пятачок, где уже стоит желтый ниссан такси.
Мы садимся на заднее сиденье, Алия командует спокойно:
— В «Звездный путь».
Таксист выруливает на дорогу и молча едет, не задавая дополнительных вопросов.
А я сижу, удивляясь происходящему и ожидая каждую минуту… Ну, не знаю, чего. Погони? Того, что нас хватятся? Или, может, этот серьезный мужчина-водитель поинтересуется, куда это на ночь глядя едут две разряженные вызывающе девушки? Спросит паспорт? Свой я на всякий случай взяла, а Алия?
И вообще… Удивительно легко у нас получилось выйти из дома, никто не следил, никто не смотрел за воротами. Просто оделись, выпрыгнули из низкого окошка, скользнули тенями через калитку, сбоку от основных ворот.
Просто ушли.
Да мне в Стокгольме невозможно было в такой час выйти на улицу одной! Без сопровождения мамы и папы!
А здесь…
Да, Родина продолжает удивлять.
И Алия… Откуда у нее джинсы? Да еще и такие узкие? Откуда туфли на каблуках? Такие кофточки? Вроде не вызывающие, но в сочетании с джинсами и каблуками… И волосы она распустила. Не покрыла ничем.
Мне-то привычно, хотя я всегда плела косу, или делала строгий пучок, убирая непослушные пряди от лица. Потому сейчас это тоже доставляет неудобство. Они лезут в лицо, мешаются. И мне кажется, что на меня все смотрят и осуждают. Неприлично так девушке ходить!
Занятая своими переживаниями и волнением, я не замечаю, как мы приезжаем на место.
В европейский центр города, к одному из высотных зданий.
На первом этаже крупно светится вывеска заведения «Звездный путь». Очень красиво и видно, что дорого.
Перед входом — парковка, полная дорогих машин, и охрана. Я останавливаюсь, боязливо беру Алию за локоть:
— Пойдем домой, пожалуйста! Пойдем! Нас все равно не пустят! Тебе нет восемнадцати!
— Пустят, — уверенно отвечает она и двигается ко входу, — меня здесь знают.
И, пока я ужасаюсь этому признанию, хватает меня за руку, улыбается суровым мужчинам на входе:
— Привет, мальчики!
Они кивают и… пропускают!
— Пошли, пошли, — торопит меня сестра, — ты словно из дикого аула, ну честное слово!
— Я не думала, что у вас тут… так… — я не нахожу нужных слов, чтоб описать свое состояние и все впечатления от новых открытий этого вечера, и Алия смеется:
— Как? Нормально? По-европейски? А ты думала, мы тут в парандже ходим? Нет, сестра, мы тоже умеем веселиться! Сейчас я тебе покажу!
В ее тоне сквозит неожиданное отчаяние, и я хочу спросить ее о причинах этого, но не успеваю.
Алия вталкивает меня в просторное, заполненное танцующими людьми помещение, и я замираю в удивлении и страхе.
Мне никогда не приходилось бывать в ночных клубах, даже в голову не залетала подобная блажь. Лаура, конечно, тусовалась вовсю и меня сманивала, но у меня всегда хватало мозгов не совершать глупостей.
И поэтому теперь я совершенно ошарашена.
Громкая музыка, теснота, постоянно передвигающиеся люди вгоняют меня в ступор, я теряюсь, не понимаю, в какую сторону идти?
Как вообще можно в этом ужасе ориентироваться?
Но Алия чувствует себя здесь, как рыба в воде, она уверенно тащит меня за собой сквозь танцующую толпу, и блики светомузыки ложатся разноцветными прядями на ее черные волнистые волосы.
Мне ничего не остается, как следовать за ней, моим единственным ориентиром в этом кошмаре, и проклинать свою доверчивость и свое любопытство.
Мы подходим к бару, Алия заказывает коктейли. Я вижу у нее в руках наличные, она расплачивается. Ловит мой взгляд, усмехается:
— На завтраках сэкономила.
Эта усмешка делает ее старше и как-то… Развязнее, что ли…
— Я не пью алкоголь, ты что? — я не беру со стойки ярко украшенный напиток, и Алия опять смеется:
— Там нет алкоголя. Только сок и тоник.
Я с сомнением пробую коктейль, и в самом деле не чувствую спиртного. Хотя, я его никогда не пила, могу и не распознать… Отец соблюдает все устои, и потому алкоголя у нас в доме не водится.
— Пойдем танцевать! В последний раз повеселимся! — Алия ставит коктейль на стойку, трясет своей роскошной гривой и опять тащит меня сквозь толпу.
Я снова не успеваю спросить о ее настроении. И почему в последний раз? Почему?
Алия начинает двигаться под музыку, довольно развязно, но красиво. Покачивается, трогает свои волосы, встряхивает ими. Улыбается. Я не умею танцевать, но стоять столбом в толпе глупо, а возвращаться назад без сестры я не хочу, и потому начинаю подражать ей, двигаться, покачиваясь под музыку.
— А у тебя хорошо получается, — хвалит она, — ты — красивая, как русалка! Волосы неужели ни разу не стригла?
Я смущенно улыбаюсь, мотаю головой.
Какое стригла? Нельзя! Услышала бы мама… Хотя, это самое меньшее, за что мне было бы не по себе, окажись она здесь.
Разворачиваюсь в танце, тоже взмахиваю волосами, плавно ложащимися на спину, попу и спускающимися дикой непокорной гривой ниже ягодиц.
Пожалуй, есть что-то в этом. Начинаю ловить ритм, двигаться под него. Это так легко, так расслабляет… Закрываю глаза, подставляя лицо под разноцветные лучи стробоскопа.
Потом смотрю по сторонам и неожиданно натыкаюсь на внимательный взгляд мужчины, сидящего в глубине зала, в одной из мягких зон.
Я толком не вижу его, но понимаю, что он — огромен. Мощная фигура, вся к черном, ленивая поза победителя. Властителя мира. Нервные пятна стробоскопа высвечивают кажущееся бледным лицо с темными, страшными глазами.
Он не сводит с меня хищного взгляда, плавно, не торопясь, исследует всю мою фигуру — от туфель на высоких каблуках, выше — по узким джинсам, кофте с не очень скромным вырезом, лицу. Его взгляд тяжел, толкает в грудь, как кулак. Бьет, не давая дышать.
Я замираю, не в силах пошевелиться, словно лань, застигнутая на дороге ярким светом фар.
Музыка грохочет, люди танцуют, но все это отходит на второй план.
А на первом — он.
Хищник с темным яростным взглядом. Он, словно на крючок, подцепляет меня на него. Не дает освобождения.
Я нелепо провожу руками по волосам, пытаясь сбросить морок, а он, не убирая от меня взгляда, лениво подносит ко рту мундштук кальяна…
Открываю глаза и тут же со стоном закрываю. Голова болит ужасно, виски пульсируют, и ощущение, будто под веки насыпан песок.
Невозможно даже повернуться, сразу боль усиливается. Кроме боли, еще слышу какой-то ужасный монотонный вой, или ной, который забуривается в затылок и добавляет страданий.
Когда я начинаю стонать и хвататься за голову, вой прекращается, а мои губ касается край стакана:
— Вот, выпей, выпей, девочка моя, маленькая моя, как же так, как же так? А-а-а-а-а-а-а-а-а…
Так вот, что это за вой! Ох… Пожалуйста, не надо, прекратите…
Я глотаю прохладный напиток. На языке ощутимая кислинка, молочная такая… Что это?
— Это айран, моя хорошая, ты пей, поможет… Как же ты так? Ай-ай-ай-ай-ай…
Не на-а-а-а-адо-о-о-о-о…
Я еще пью, а потом пробую прекратить вой.
— Не-е-е… — ох, это мой голос? Кошмар какой!
— Что? Что, девочка? Еще пить? На, еще попей!
К губам опять подносят кружку. Я послушно пью.
И затем еще раз пробую голос:
— Не на-до… Пла-кать…
— Ой, ну как же не плакать, девочка моя, как не плакать? Ведь еле живая! Я перепугалась! Что скажу твоему отцу? А маме? Ах, какой несчастье! Ох…
— Не на-до… Го-во-рить…
Я не знаю, о чем она собралась рассказывать моим родным, но чувствую, что не надо! Нельзя!
Без сил откидываюсь на подушку, так и не сумев открыть глаза. Не знаю, кто рядом со мной, по голосу не могу опознать. Кто-то из тёток, похоже.
И это хорошо. Значит, я в доме бабушки.
Но что случилось? Что со мной?
Голова на попытки вспомнить отвечает болью, и я опять со стоном закрываю лицо руками.
— Ох, девочка моя! Девочка! Надо же было так упасть неудачно? И Алия моя тоже… Ах!
Значит, это тетка Аиша, мать Алии и Рустама.
Имя сестры тут же пробуждает болезненные воспоминания.
Наша прогулка, клуб, танцы… Мужчина в мягкой зоне. Напиток. Плохо! Драка! Звериный рев!
И руки, надежные, сильные…
Меня касался мужчина. Куда-то нес… Ох… Что сделал со мной? Почему я ничего не помню?
А сестра? Что с ней?
— Алия… Что с ней?
Язык еле ворочается во рту, кажется, он распух и не помещается!
— Ох, с ней все хорошо! Она не пила спиртного, просто упала…
— Я тоже… Не пила…
— Ладно, девочка моя, пока не будем… Рустам отговорил меня звонить твоим папе и маме… Я не знаю, как ты себя вела у себя дома, что тебе позволяли… Просто здесь мы не разрешаем пить спиртное… Тем более, девушкам на выданье, невестам! Позор, какой позор!
— Я… не…
— Лежи, отдыхай, моя хорошая. Хорошо, что ничего не случилось плохого.
Я пытаюсь сказать, что не виновата, что ничего не пила и не хотела идти, но сил нет, тетка уходит, а я опять погружаюсь в муторный сон, наполненный мельканием светомузыки, воплями боли и звериным жутким рычанием. А затем я вижу цепкий внимательный мужской взгляд из полутьмы клуба… И проваливаюсь в блаженное беспамятство.
Просыпаюсь только вечером, судя по темени в комнате и за окном. Голова уже не болит, но слабость во всем теле жуткая. Привстаю, ищу телефон. Он совершенно разряжен, не удается даже время посмотреть.
Включаю наощупь ночник.
Оглядываюсь.
Я одна, в доме тихо.
Сажусь на кровати, какое-то время пытаюсь отдышаться, чувствуя ужасную слабость внутри.
Но надо двигаться. Хочется пить, желательно, того напитка, что давала тетка. И надо зарядить телефон. Судя по всему, я проспала полный день, наверно, мама и папа с ума сходят!
Ищу зарядку, включаю телефон.
И удивляюсь на безмолвие.
Нет, в соцсетях полный порядок: Лаура уже десять сообщений прислала, удивляясь, что я не отвечаю ей, Скотт тоже подключился, в нашем общем чатике — безумие и угрозы приехать за мной.
Торопливо отписываюсь, что все хорошо.
Чат тут же взрывается смс с вопросами. Но я пишу, что потом на все отвечу, и выхожу.
Звонков мамы и папы нет.
Так странно.
И страшно.
Неужели, они уже сюда летят?
Но почему не звонили?
Я старательно думаю о чем угодно, кроме произошедшего со мной и Алией этой жуткой ночью.
В памяти по-прежнему нет никаких воспоминаний о том, как я попала в дом бабушки.
И это жутко.
Страшась, проверяю себя на наличие… Следов? Хоть каких-то… На запястьях — синяки от пальцев. Это те парни хватали. Подхожу, пошатываясь к зеркалу.
На горле, груди, ничего нет. Ниже — нет. И, судя по ощущениям, ниже — тоже ничего. Губы, правда, побаливают… Потрескавшиеся от обезвоживания и красные, словно… Натертые? Как я так успела? Обо что терлась?
Обессиленно падаю на кровать.
Ох, и погуляла ты, Нэй… Вот всегда мама мне говорила, что ночные клубы — зло, а я…
Ну ничего, теперь я точно это знаю.
Но как же там Алия?
Стоит вспомнить сестру, как открывается дверь, и Алия возникает на пороге.
Видит меня, сидящую на кровати, и тут же со слезами бросается на пол передо мной, обнимает колени:
— Ох, Наира! Прости меня, прости, пожалуйста! Это все я! Я виновата! Прости!
Я машинально обнимаю ее, плачущую, за шею, затем тяну за руки с пола, чтоб посадить рядом.
Она плачет, тихо и сбивчиво продолжает просить прощения.
— Я так виновата, Наира, так виновата… Я не думала, что так будет! Не думала, что они…
— Как ты себя чувствуешь? — перебиваю я ее.
— Ох, лучше, я же только раз отпила… А ты половину коктейля… Я в себя уже в машине Рустама пришла.
Она отворачивается, машинально касается щек. И я вижу на них синие пятна.
— Что это? Алия? Что?
— Это… Это Рустам… По щекам нахлестал…
Я в ужасе смотрю на щеки сестры, а в душе назревает яростный протест. За что он ее? За то, что нас опоили? Разве мы в этом виноваты? И вообще, какое он право имеет? И сам-то откуда там взялся?
— Ему тот мужчина позвонил, который нас спас… — поясняет сестра, — он паспорт у тебя в сумочке нашел, пробил информацию, нашел номер брата. И Рустам за нами приехал. Ты была без сознания, а я уже пришла в себя. Так испугалась, что ты умрешь! Прости меня, Наи! Прости!
— Да не за что мне тебя прощать!
Я пытаюсь ее успокоить, но она захлебывается в рыданиях:
— Есть за что! Есть! Я сказала… Рустаму и маме… Что ты предложила пойти. Спросила, что тут есть развлекательного… И там выпила спиртного. И меня угощала… Прости-и-и-и…
Я сижу, в шоке от услышанного. И смотрю на плачущую сестру, не в силах поверить в ее слова.
Она меня оболгала. Но зачем? Зачем?
— Просто… Мне скоро замуж… Понимаешь, они не должны узнать, что я по таким местам хожу… Это же позор! И я подумала, что ты… Ну, ты же в Европе живешь, там нравы другие… И гостья… Я не могла отказать гостье… Если семья Рахмета узнает… Они откажутся от меня, это такой позор! Меня никто не возьмет… Я и сама не хочу за Рахмета, он старый! Ему уже тридцать пять! Но нельзя, чтоб из-за этого отказался! Позор такой… Ославят на весь город… Шлю-у-ухой…
В голове у меня натуральная мешанина. Каша из шока, всхлипов сестры, ее признаний, синяков на ее коже… И пока я в этом не могу разобраться самостоятельно.
— Подожди… — останавливаю я ее поток признаний, — но… Если ты не хочешь за него замуж, что тебе мешает самой отказаться? Ты же его не любишь? Просто откажись, и все. И, если вообще пока замуж не хочешь, так и скажи. Рустам… Он, наверно, просто испугался за тебя… Хотя, это все равно его не оправдывает, конечно…
Алия уже перестала рыдать и смотрит на меня с нескрываемым изумлением:
— Как это — отказать? Наши семьи уже давно договорились обо всем. Подготовка идет. Я за него с получения паспорта просватана.
— Что?
Нет, я, конечно, знаю про обычаи родины, и про то, что в прежние времена и раньше девушек выдавали… Но чтоб сейчас? О чем она? Двадцать первый век, вполне европейская страна… Как возможна такая дикость?
— Ну а ты как думала? Родители выбирают жениха заранее. Чтоб из хорошей семьи, чтоб калым большой заплатил…
— А как же… Твое желание?
Я уже поняла, что ты не знаешь, — вздыхает Алия и отсаживается от меня в кресло, стоящее рядом с кроватью, — и не знала, говорить тебе, или нет…
— То есть… Ты… — у меня в голове не укладывается творящийся бред, даже не понимаю, что именно спрашивать… Сначала.
— А ты думала, тебя сюда просто так, в гости позвали? — усмехается грустно Алия, — я еще сначала так удивилась… Думаю, ну надо же, правильно воспитывали тебя, хоть и Европа… Даже правильней меня. Потому что, если б у меня была возможность не выходить замуж… Я бы ее использовала.
— Но… Как же так? — я все еще в шоке, потому кудахчу, словно курица, задаю бессмысленные вопросы, — но мама и папа мне ни слова… Да нет! Ну это же бред! Просто бред! Они не могли! Они бы мне сказали! Они бы… Они бы не поступили так со мной…
И, чем больше я говорю, чем больше отрицаю, тем с большей и большей ясностью понимаю, что… Могли.
Теперь становятся понятными те церемонии, что родители устроили, когда сообщали мне о поездке. И их настойчивость… Но… Почему? Зачем так?
— А ты бы согласилась? — наверно, я последние слова произношу вслух… Ну, или Алия умеет читать мысли, — ты бы поехала сама?
— Нет… — здесь и сомнений никаких.
Я учусь. У меня планы! У меня впереди столько планов! Какое замужество? Тем более, неизвестно за кого! Глупость какая!
— Ну вот…
— Но что это меняет? — перевожу на Алию ошарашенный взгляд, — ну хорошо, приехала я сюда… И дальше что? Они меня силой, что ли, заставят? Глупости. Сейчас не Средневековье.
— Смотря где, — опять усмехается она, а глаза печальные-печальные.
— Да что они могут сделать?
— Они могут… Да все, что угодно, Наи… Например, запереть в комнате и выдать силой.
— Это как?
Я до сих пор не понимаю, о чем она говорит. И не могу представить, что моя бабушка любимая, так душевно, так тепло встретившая меня, моя тетка… Да мой брат даже, пусть он уже и взрослый не по годам, суровый мужчина! Как они могут заставить… Запереть… Отдать меня чужому человеку без моего желания?
Такого не может быть!
И папа с мамой…
Да нет! Нет же!
— Ты шутишь, да? — я с надеждой смотрю на сестру, — ответь! Обманываешь меня зачем-то? Я маме позвоню!
— Звони, — спокойно отвечает она.
И выходит из комнаты.
За окном — черная-черная ночь, мне плохо и почему-то страшно. И не верится, никак не верится в жуткие слова сестры.
Я набираю маме, не думая о том, что уже очень поздно. У нас разница два часа, родители спят давно. Но мне сейчас настолько плохо, настолько колотит от ужаса, что только мама может успокоить.
Конечно, это бред все! Ну конечно!
— Алло, Наира, что случилось? — голос мамы, сонный и тревожный, мгновенно успокаивает. Мама сейчас все развеет, все мои страхи, как в детстве, когда я, увидев плохой сон, забиралась к ней в кровать и спокойно засыпала под родительской защитой.
— Мама! Мамочка! Мне тут сказали… Что-то дикое… Ты прости, что бужу, но я должна знать… Скажи, что это неправда…
Я говорю бессвязно, сглатываю, потому что жажда все еще мучит, но все же тороплюсь услышать правду, которая меня успокоит.
— Они что-то тут про сватовство… Про замужество… Мама! Это же неправда? Позвони им, скажи, что неправда!
— О-о-о… Наира… Они тебе уже сказали? А жениха видела? Говорят, красавец мужчина, молодой, богатый, одна из самых уважаемых семей в стране. Тебе так повезло, дочка! Хороший сюрприз, правда?
Голос мамы, такой родной, такой успокаивающий… И я глохну, кажется, не понимая смысла ее слов. Не понимая, что она говорит.
Жених? Уважаемая семья? То есть… То есть…
— Мама… — шепчу я в трубку, — мама… Вы меня сюда отправили… Замуж?
Последнее слово даже не выговаривается, настолько ужасен его смысл.
— Дочка, ты своего счастья не понимаешь! — голос мамы становится тверже, на заднем фоне слышу сонное бормотание отца, он проснулся и сейчас наверняка прислушивается к разговору, — Наракиевы — одна из самых уважаемых семей! Это чудо, что они выбрали кого-то из нашей семьи! Они — с президентом в родстве!
— Мама, о чем ты говоришь? — в панике и ужасе шепчу я, старательно щипая себя за бедро, в надежде проснуться. Это сон! Это всего лишь жуткий сон! — Мама! Я не хочу! Мама! Я учусь еще! И потом! Я не хочу так! Я не хочу, мама!
Последние слова я уже кричу, даже не удивляясь внезапно обретенному голосу, кричу, сглатывая слезы и ужас, схватывающий горло.
— Ты еще сама не знаешь, чего хочешь, — неожиданно жестко отрезает мама, — твои родители и родственники лучше знают, как для тебя будет лучше! Поняла? Прекрати кричать и не позорь меня больше! Мы сейчас приехать не сможем с папой, только на свадьбу, так что на сватовстве веди себя хорошо. Ясно тебе?
— Нет! Мне — не ясно! — вместо ужаса непререкаемый голос мамы пробуждает злобу, настолько редкую гостью во мне, что я сама пугаюсь своих слов, но не прекращаю говорить, — я — не согласна! Я еду обратно! Сегодня же!
— Нет, не едешь! — голос отца, как всегда, вводит в ступор, — карты я тебе заблокировал, билет назад ты не купишь, поняла? А, если приедешь, я тебя в доме запру и затем назад отправлю. К жениху! Веди себя разумно и достойно, как моя дочь, а не как шавка подзаборная! Нахваталась у своих распутниц-однокурсниц! Так и знал, что не надо было разрешать тебе учиться! Один вред! Не смей меня позорить! Я уже дал свое согласие. Рустам его подтвердит на сватовстве, поняла? Ты радоваться должна, такая честь тебе оказана, неблагодарной дочери!
— Папа… — голос у меня опять пропадает, ужас нарастает горной лавиной, — папа… Не надо, папа… Пожалуйста…
— Слушать тебя больше не хочу! Прекрати истерику и веди себя достойно! И попробуй только возразить или что-то сделать! Я тебя тогда прокляну! На порог не пущу! Не будет у меня дочери!
Трубка уже давно издает долгие гудки, а я все сижу, в шоке, не в силах поверить в происходящее.
Мои мама и папа… Вот так, легко, обманули, отдали чужим людям… Это просто не укладывается в голове. Просто не укладывается!
Я слышала истории про то, что в далеких деревнях могут выдавать девушек насильно замуж, и это порицается обществом.
Вроде как, порицается. Мы же — практически европейская страна! Мы же в Евросоюз стремимся… Так что порицается, да. Но никак не наказывается. Периодически, даже в наше время, девушки, не в силах смириться с насильным замужеством, сбегали или совершали что-то ужасное с собой… И вот это очень сильно порицалось. Потому что девушка должна быть покорна мужу, раз уж вышла за него замуж…
Средневековье, дикость… Как же так?
Эти истории шли фоном и где-то настолько далеко от меня, что я никогда не задумывалась, что могу быть их участницей. Что со мной мои самые близкие люди могут поступить подобным образом…
Я до сих пор не верю.
Но реальность такова.
Мои папа и мама просто обманули меня, отправили в незнакомую, хоть и родную, страну, в руки незнакомым, чужим людям.
Распорядились моей судьбой! Не спросив меня!
Что же мне делать теперь? Что делать?
— Боже, Нэй, сколько можно тебе звонить? — голос Лауры звенит негодованием и одновременно облегчением, — ты меня реально напугала! Я же просила сразу мне написать!
— Лэй, Лэй, послушай, — торопливо шепчу я, постоянно оглядываясь на дверь, — у меня мало времени! Лэй, я в ужасной ситуации! Помоги мне, я не знаю, что делать!
— Детка, погоди, я выйду из клуба, тут шумно, — Лаура, судя по меняющимся на экране картинкам, идет по коридору, музыка удаляется, и становится тихо.
За это время я успеваю пару раз удостовериться, что никто меня не подслушивает, и переместиться ближе к окну.
— Все, говори, Нэй, что случилось?
— Лэй, меня украли! Верней, не так! Ох… Меня выдают тут замуж! Силой!
— Погоди-погоди… — Лаура смотрит на меня непонимающе, — это как так? Ты же к родственникам…
— Родственники и выдают! — я невольно повышаю голос, но затем осекаюсь и опять пугливо смотрю на дверь.
— Постой… А родители? Родителям…
— И родители… — тут у меня на глаза опять наворачиваются слезы, предательство мамы и папы я еще толком не осознала, и испытываю сильную боль.
— Но… Нэй… Так…
Видно, что Лаура пытается собраться. Я понимаю, что, наверно, позвонила зря, судя по виду подруги, она уже выпила и вовсю веселится. А тут я, со своими звонками…
К тому же, Лаура настолько далека от моего мира, вообще от всего, что происходит здесь… Я ей не рассказывала о традициях моего народа, вообще ничего не рассказывала!!! Она считает меня немного замкнутой и диковатой, но нормальной!
А это не так, далеко не так!
Чем она сможет помочь?
Но вся беда в том, что обратиться мне совершенно не к кому! Абсолютно!
— Прости, Лаура, но я в самом деле в беде. Я не знаю, что мне делать, отец заблокировал карточки… Я не могу уехать, не могу купить билет на самолет… И отец сказал, что если я не соглашусь… Он меня проклянёт, из дома выгони-и-и-и-ит…
Я опять хлюпаю носом, не в силах сдерживаться, но Лаура неожиданно резко пресекает мою истерику:
— Нэй, хватит! Ты — совершеннолетняя, они не имеют права! Это противозаконно!
— Это бесполезно говорить, Лэй… Они меня просто не услышат… Они меня для того сюда и заманили. Просватали уже за кого-то!
— Тогда надо на них жаловаться в посольство! Ты — гражданка другой страны! Черт, Нэй, ты — гражданка Евросоюза! Они просто не смогут ничего тебе сделать! Не принудят силой! Ты запросто можешь просить поддержки у посольства!
— Здесь нет посольства… Только в столице…
Голос Лауры, бодрый, уверенный и злой, неожиданно успокаивает. В самом деле, чего я так плачу? Есть же закон… Не этой страны, а моей! Моей родины! Я родилась не здесь, я — гражданка Швеции!
— Есть телефон! У тебя есть гугл! Приди в себя, Нэй! Или… Или ты все же хочешь послушаться предков?
— Нет! Ты что? Нет, конечно!
Я и в самом деле не собираюсь покоряться воле родителей.
И теперь, во время разговора с подругой, я понимаю это вполне отчетливо. Ужас и растерянность все еще не отпустили меня, я все еще в шоке от происходящего, но… Смиряться не собираюсь, несмотря на угрозы отца.
Конечно, если я пойду в отказ, то он может выполнить свои обещания. Отказаться от меня. Но даже его проклятия и отторжение не перевешивают того кошмара, в котором я окажусь, если смирюсь.
Мне уготована здесь судьба безмолвной рабыни, самой младшей в семье, постоянно шпыняемой свекровью, а, если у мужа есть братья, старшие и женатые, дяди и другая родня, живущая с ними в одном доме, то и всеми старшими женщинами.
Мне уготована роль постельной грелки, не перечащей, молчаливой тени, пригодной только для того, чтоб следить за домом и рожать детей. Я понимаю, что, услышав мои мысли, любая добропорядочная женщина из моей страны, придет в ужас и назовет меня нечестивой и неблагодарной, но я воспитана по-другому. Я — человек, у меня есть свое мнение, свои планы на жизнь… Я хочу прожить ее по-другому!
И если для этого мне придется пойти против родителей, заслужить их немилость… Пускай!
В конце концов, после сегодняшнего ужаса, предательства такого, я еще долго буду злиться. И сама, может, откажусь с ними общаться!
— Тогда, Нэй, позвони в посольство, представься и обрисуй ситуацию. Они скажут, что тебе делать. Поняла?
— Да, конечно. Поняла. Завтра с утра, как начнется рабочий день…
— Ну вот и хорошо! А деньги… Я займу тебе, тебе нужно будет только карточку завести, виртуальную. И все. Я тебе скину на билет.
— Но, Лаура… Ты же на Ибицу…
— Вот вместе и поедем! Не кисни, поняла? Все сделай правильно, Нэй!
— Да, да… Спасибо тебе, Лэй!
Я отключаюсь, смотрю в окно, на темную-темную ночь. И думаю о том, что правильно выбрала друзей, несмотря на недовольство родителей. Слава богу, друзей можно выбирать. В отличие от родителей.
В груди все клокочет, болит, опять наворачиваются слезы, но я им не даю воли.
Лаура права, нечего раскисать. Уныние ведет в бессилию. А мне нельзя сейчас быть бессильной.
Пытаюсь зарегистрировать онлайн-карту, но от волнения и усталости путаются мысли, потому решаю оставить это все на завтра.
Умываюсь, долго смотрю на себя в зеркало.
Губы красные… Словно… Кто-то целовал?
От этой мысли заходится сердце волнением.
Кто мог меня целовать? Я не помню… Меня никогда не целовали… Может, мне тоже от Рустама прилетело? Может, я пришла в себя в машине, и он меня отхлестал? Как Алию?
Но я бы точно помнила…
Я задумчиво трогаю губы и эти прикосновения будят тактильную память…
Жесткую подушечку большого пальца, скользящего по нижней губе, насильно оттягивающего ее.
Шепот, хриплый, схожий с рычанием зверя:
— Сладкая…
А затем… Затем огненное прикосновение чужих губ. Захватническое и грубоватое, но от того не менее чувственное.
Я пытаюсь протестовать, не раскрывать губы, но захватчик настойчив, он напористо целует, добиваясь моего невольного ответа… И, обрадованный им, жадно терзает мой рот, действуя жестко и нахально… Его щетина, нет, борода! — щекочет вокруг губ, царапает…
А я тону, тону, не умея задержаться на поверхности сознания, и, наконец, отключаюсь…
Я трогаю себя за щеки, провожу пальцами по губам. Смотрю в ужасе на свое безумное отражение.
Кто это был? Кто тот мужчина, насильно и так сладко целовавший меня? Как мне теперь с этим жить? Позор, ох, какой позор!
Закрываю лицо руками, торопливо забираюсь под одеяло, скручиваясь, словно в утробе матери.
И зажмуриваю веки, словно стремясь оградить себя от происходящего. От ужасного дня, кошмарного вечера и жуткой ночи, сломавших мою прошлую жизнь, разрушивших ее на корню…
Завтра. Все будет завтра.
Утром, когда я просыпаюсь, первое, что обнаруживаю — отсутствие моего телефона на тумбочке…
— Тетя, верните мне телефон! Вы не имеете права!
Я уже битый час пытаюсь достучаться до родственников, угрожаю Гаагским судом и заявлением в полицию, но ничего не происходит.
Потому что достучаться я пытаюсь в прямом смысле этого слова.
Дверь в мою комнату оказалась заперта, на мои крики никто не реагирует.
У меня полное ощущение, что огромный дом бабушки вымер.
За окном, выходящим на зеленый палисадник, тоже пусто. Ни одной живой души, кроме кур, равнодушно роющихся в траве.
Открыть окно я не могу, не разбив его. А разбивать… До такого я еще не дошла.
И, к тому же, какой смысл разбивать?
Быстро выбраться все равно не смогу, прибегут… А, если выберусь… У меня нет документов. Никаких.
Вместе с телефоном пропал паспорт, карта, куда отец отправляет мне деньги… Все пропало! Все!
Я отсюда смогу добраться до посольства только пешком… Если пойму, в какой стороне столица. А я не пойму!
Ужас сковывает, делает слабой и безвольной, и, одновременно лишает разума.
Никогда я не была настолько беспомощной!
Никогда не находилась в таком ужасном, безвыходном положении!
И кто меня в него погрузил?
Мои родные! Мои самые близкие люди! Кровные родственники!
— Откройте! Откройте! Я все равно… Слышите? Все равно не соглашусь! Да я вашему жениху в лицо вцеплюсь! Ни один мужчина не захочет брать к себе в дом бешеную кошку!
Ответа предсказуемо нет.
Я без сил опускаюсь на пол прямо у двери и плачу. Опять плачу.
Больше ничего не удается сделать.
Ложусь на ковер, обхватываю себя, подтягиваю колени к груди… Почему они со мной так? Что я им сделала?
Опять начинаю подвывать, но уже тихо и обессиленно, от жалости к себе.
Неожиданно отчего-то вспоминается хриплый голос, шепчущий мне на ухо: «Сладкая…», и крепкие руки неизвестного спасителя.
Вот бы он был сейчас здесь…
Он бы не позволил… Конечно, не позволил. Спас бы…
Поплакав еще немного и пожалев себя, я со стоном поднимаюсь и бреду в ванную. Хорошо, что комната оснащена отдельным санузлом, а то не избежать бы конфуза.
Смотрю на себя, уставшую, заплаканную, в зеркало. Волосы размотались из косы и теперь обволакивают меня пышными прядями. Мешаются, словно душат.
А что если…
Мысль приходит в голову сумасшедшая, но, в принципе, вполне рабочая.
Почему бы мне не обезобразить себя?
Например, отрезать эти длинные волосы, которыми так гордится моя мать? А еще… Нет, до прямого членовредительства я не решусь.
Но волосы… Может, жених увидит мою короткую стрижку, решит, что я — порченная, и отпустит? Откажется?
Воодушевленная, я хватаю ножницы, но в следующее мгновение дверь ванной комнаты открывается, и ко мне кидается тетка. С криком отбирает ножницы, что-то выговаривает настолько быстро, что я не успеваю даже понять, о чем она.
— Рустам! Ай, Рустам! — зовет она сына, и через мгновение появляется мой брат.
Вот только совсем не похож он на того добродушного здоровяка, что забирал меня из аэропорта совсем недавно.
Теперь Рустам выглядит ужасающе. Огромный, грозный, с черной короткой бородой и насупленными бровями, он смотрит на мать, затем переводит взгляд на меня… На ножницы в руках тетки…
Делает шаг ко мне и несильно, но очень обидно бьет по щеке:
— Только попробуй что-то с собой сделать! — рычит он, перехватывая вторую мою руку, которой я инстинктивно замахиваюсь на него, — неблагодарная тварь! Родители всю жизнь заботились о тебе, семья приютила тебя, и это после того, как ты чуть не опозорила нас на весь город своей выходкой в ночном клубе! Да еще и сестру мою чуть не лишила мужа! Хорошо, что Азат сумел все замять! И теперь ты еще и не согласна? Да ты радоваться должна, что такой человек, несмотря на всю твою грязь, все же согласился тебя взять в свой дом! Я бы — не взял!
— Отпусти меня! — я не могу ничего ему возражать, плачу от боли в щеке, в руке, которую он так грубо и сильно держит, и от его слов, тоже грубых и несправедливых. — Не хочу ничего от вас! И жениха не хочу!
— Прекрати позорить семью, грязная ты девка! — рычит брат, — сегодня придет семья твоего жениха, веди себя правильно! Иначе… Иначе, клянусь, я продам тебя в бордель в Турцию, поняла?
Я смотрю на него, отказываясь верить словам. Рядом глухо ахает и что-то бормочет тетка.
— У меня твой паспорт, родителям скажу, что сбежала. И все! Поняла меня, тварь? Только посмей себя неправильно повести на сватовстве, не быть покорной и благочестивой! Я клянусь, я это сделаю. И никто не помешает.
У него ужасные, черные глаза, в которых нет ничего человеческого.
Я верю ему.
Тетка ничего никому не скажет… А с него станется отправить меня… Ох…
— Рустам… — я все-таки пробую достучаться до этого животного, которого по глупости своей приняла за брата, — ты что? Ну ведь это же… Бесчеловечно…
— Бесчеловечно — это отказываться от жениха, которого тебе с таким трудом нашли родные. Идти против воли родителей. Одеваться, как грязная девка, и разгуливать по злачным местам. Пить алкоголь. Совращать невинных девушек с пути истинного.
— Но Алия сама! — кричу я, решая не покрывать больше сестру! Это ее вина, пусть она тоже отвечает!
За это получаю еще одну пощечину.
— Не смей о моей сестре заговаривать вообще! Она — невинная девушка, в отличие от тебя, грязной! Ты радоваться должна, что тебя, такую, берут в такую семью! И ноги мне целовать, что я сумел договориться! А не кричать и не скандалить!
Он отталкивает меня от себя, и я падаю, в последний момент сумев уцепиться за раковину.
— Умойся, приведи себя в порядок, — цедит он злобно, — потом тебе принесут нормальную одежду, а не ту грязь, что ты привезла с собой. И через два часа приедет семья твоего жениха. Попробуй только хоть слово против сказать! Попробуй только рот раскрыть вообще! Молчишь, смотришь в пол! Поняла?
Я молчу, и он, резко качнувшись ко мне, хватает пальцами за щеки, приподнимая мое лицо:
— Поняла, я спрашиваю?
— Да, — хриплю я, и слезы текут по щекам.
Рустам смотрит на меня пару секунд, а затем неожиданно вытирает слезы пальцами:
— Красивая, — говорит уже более спокойным тоном, — понимаю, почему он не отказался… Даже после всего. Веди себя правильно, Наира, и тогда все будет хорошо. Мы все только счастья тебе хотим, поверь. Мы знаем, как будет лучше для тебя.
После этого он отпускает мое лицо, обменивается с матерью взглядами и выходит из комнаты.
А я остаюсь.
С ужасом в сердце и безумием в голове.
— Умойся, Наира, — спокойно говорит тетка.
— Тетя… Неужели вы позволите, чтоб меня… в Турцию? — шепчу я потерянно, все еще не веря до конца в произошедшее.
— Веди себя правильно, и все будет хорошо, — поджимает губы тетка. И уходит.
А я остаюсь.
Совсем одна.
— Вот, переоденься, — тетка сует мне какие-то светлые тряпки, больше похожие на шелковые мешки, — и яшмак повяжи.
— Нет.
Не знаю, как мне сил хватает еще говорить это слово. Но по-другому не получается, несмотря на все угрозы брата. На реальность этих угроз.
Просто в какой-то момент кажется, что, если позволю себе еще и лицо закрыть, то это будет… Это будет, словно меня уже продали. Уже поработили и бросили в постель чужому мужчине.
Хотя… Разве это не так?
— Повяжешь, — шипит тетка повелительно, — только попробуй нас опозорить!
— Я хочу с бабушкой поговорить! — последняя моя возможность, пришедшая в голову, наверно, в горячке безумия.
Может, бабушка не знает, что я не хочу замуж? Наверняка не знает! Она не позволит этому случиться!
Я вспоминаю доброе лицо бабушки Ани, ее морщинистые теплые руки, так ласково обнимавшие меня совсем недавно…
Да, если и искать защиты, то только у нее.
— Мама себя плохо чувствует! — строго говорит тетка, — из-за тебя, между прочим! Как узнала, что ты наделала, во что ты Алию втравила…
— Но это не я! — не выдерживаю, кричу опять, на глазах — слезы! Ну сколько можно! — Я не виновата ни в чем!
Тетка стремительно бьет меня по губам. Не больно, но обидно и оскорбительно.
— Прекрати, мерзавка! Моя дочь — воспитанная, чистая девушка! Она виновата лишь в том, что очень молода и доверчива! Знал бы твой отец, какую змею воспитал! И зачем я согласилась принять тебя в своем доме? Ты одни беды приносишь! Одевайся! И попробуй только не закрыть лицо! Паранджу надену, клянусь!
Она уходит, опять запирая меня в комнате.
И я позволяю себе опять бушевать, кричать, бить дверь кулаками. Знаю, что не поможет, но внутри клокочет ярость вперемешку с ужасом.
Напоминаю себе несчастного зайца в силках. Не выбраться, с каждым движением путы только крепче.
В итоге, наплакавшись и вымотавшись эмоционально и физически, рассматриваю ненавистный наряд.
Это комплект из бежевого шелка. Длинная туника до пят и шаровары. Нижняя рубашка из хлопка. Платок, особым образом повязываемый на голову, со специальным куском ткани, для того, чтоб лицо закрывать.
Не надену! Нет!
Отбрасываю от себя наряд, подхожу к окну, смотрю на безучастно роющихся в траве кур.
Они живут, не подозревая, что большинству из них уготована участь стать ингредиентом для чанахи.
На меня похоже.
Жила себе, училась, планировала что-то… Не подозревая, что за меня уже все давно решили.
И только и ждут, когда вырасту и буду готова… К употреблению.
— Сестра, — дверь щелкает замком за спиной Алии, не решающейся пройти дальше порога.
— Чего тебе?
Я злюсь на нее тоже, потому что сестра могла бы мне и пораньше рассказать причины такого гостеприимства своей матери. Ну и к тому же, ее ложь обернулась для меня позором.
— Не злись, ну пожалуйста… Я принесла чай. Попей, вот, тут сладости… Пахлаву бабушка делала… Ты же не ела ничего сутки уже.
— Не хочу. Уходи.
Алия ставит поднос на стол.
— Прости меня. Пожалуйста.
Она просит прощения за свою ложь. Она надеется, что этого будет достаточно?
Я не поворачиваюсь.
За спиной опять щелкает замок моей тюрьмы.
Еще какое-то время смотрю на кур, но затем начинаю невольно коситься на поднос с расписным чайником и чашками. Их две. Видно, Алия, хотела разделить со мной чаепитие, примириться.
Подхожу, смотрю на нежнейшую пахлаву, и во рту непроизвольно начинает скапливаться слюна. Я и в самом деле ничего не ела уже очень долго. Конечно, по приезду, меня накормили так, что из-за стола шариком выкатывалась, но все это в прошлом.
И, кажется, в другой жизни.
Приходит мысль, что для борьбы мне понадобятся силы.
И я сажусь есть. Кроме сладостей, на подносе несколько кусков пирога с сыром и зеленью, и у меня буквально слюнки текут, настолько они ароматно пахнут.
Я ем, запиваю чаем, продумывая возможные действия. Свои и родственников.
Понятно, что я не буду покорной овечкой на заклание. И сватовство провалится. О чем они думают? Неужели надеются на то, что я смирюсь? Папа с мамой, наверно, именно так и думают…
И очень даже зря.
Пусть я опозорюсь и семью опозорю, но не буду терпеть того, что со мной намереваются сделать. Меня воспитывали правильно, спасибо папе и маме, но в то же время, я выросла с осознанием, что я — свободный человек. И сама могу распоряжаться своей судьбой.
Не зря же я так сильно ждала своих восемнадцати. Возможности учиться, возможности самой зарабатывать себе на жизнь. Судьба мамы, несмотря на все ее благополучие, никогда меня не прельщала.
И уж тем более не думала я о настолько страшном для себя развитии событий!
Не бывать этому! Не бывать!
Неожиданно чувствую слабость в руках, ставлю чашку с чаем на поднос и с удивлением начинаю разглядывать подрагивающие пальцы.
Что такое?
Переволновалась? Нервы?
Провожу ладонью по лицу… Какое-то странное, ватное ощущение. Словно из меня в одночасье все силы высосало.
Дверь в комнату открывается, заходит тетка, кидает короткий взгляд на пустую чашку, удовлетворенно кивает.
— Давай одеваться, милая.
Подхватывает с пола брошенный туда наряд, расправляет, качая головой. И идет ко мне.
Я хмурюсь, собираясь встать и оттолкнуть ее, но… Руки, словно не слушаясь меня, вяло скользят по мягкому шелку платья и опадают вниз.
Я с недоумением смотрю на них. Потом поднимаю взгляд на тетку. Лицо ее немного туманится, словно в глазах песок. Смотреть неприятно.
И мысли в голове плавают снулыми рыбами, сталкиваясь друг с другом… Ох… Что со мной?
— Давай, давай… Аккуратненько…
Тетка спокойно снимает с меня одежду, словно младенца раздевает. Я пытаюсь оттолкнуть, сопротивляться…
Но бесполезно. Руки. Словно ватные, подламываются в локтях, не слушаются!
И тут до меня доходит!
Чай! Меня опоили!
— Чай… — шепчу я потерянно, все еще пытаясь бороться, препятствовать, но тетка совершенно спокойно преодолевает мое сопротивление, натягивает нижнюю рубашку, шаровары, мягкие, похожие на мокасины, туфли…
— Да, немножко успокоительных трав, а то ты слишком нервная, — подтверждает она мои самые ужасные мысли, — давай, поднимай руки… И волосы надо заплести.
Я не могу сопротивляться, руки не слушаются, в голове туман. И слезы бессилия на глазах.
Покорно позволяю проделать с собой все необходимые манипуляции, и даже закрыть лицо.
— Вот, — тетка отходит, удовлетворенно осматривает результат своих усилий, — красавица! Пошли, гости уже приехали. Можешь плакать, это даже правильно.
После этого слезы высыхают сами собой.
Я усилием воли стараюсь перебороть ужасную апатию, возникшую из-за успокоительных трав в чае, но это бесполезно.
В комнату заходит еще кто-то, меня подхватывают под руки, куда-то ведут…
Я уже, практически, ничего не соображаю. Просто перебираю ногами, отдаюсь на волю чужих рук.
В голове усиливается туман, и появляется странное равнодушное спокойствие.
Пусть делают, что хотят.
Склоняю голову, полностью сосредоточиваясь на том, чтоб не спотыкаться.
После темноты коридора, свет в комнате кажется ослепительным.
Кажется, здесь полно людей. Гости, чужие мужчины.
Я поднимаю взгляд и вижу своего брата, сидящего на почетном месте хозяина дома. И справа от него…
Знакомый огненный взгляд обжигает, темень зрачков заставляет немного проясниться сознание. Я знаю его! Знаю! Это — тот мужчина, которого я видела в ночном клубе! Он и тогда смотрел на меня, сквозь дымку, настойчиво и горячо.
И сейчас… Сейчас так смотрит… Ох… Что он здесь делает?
Разговоры замолкают, мужчина ставит чашку на блюдце, не сводя с меня взгляда… И от этого кидает в жар. Потом в холод, я вся дрожу под никабом, облизываю пересохшие губы, изламываю брови, словно… Словно о защите прошу, о милости… Мне кажется, что этот человек может меня спасти из той ужасной ситуации, в которой я оказалась…
Сколько раз за последние дни меня носят на руках? Это — второй? Третий?
Мысли в голове вялые и какие-то глупые. А у несущего меня мужчины сильные и надежные руки. И пахнет от него знакомо. И держит он меня знакомо… Я невольно расслабляюсь и закрываю глаза.
Не помню, в какой момент отключилась, кажется, прямо за праздничным помолвочным столом.
Сквозь вату в ушах слышала поднявшийся гомон, потом повелительный рык… И все стихло.
А затем меня взяли на руки и куда-то понесли.
Слышу, как спокойно и мощно стучит сердце несущего меня мужчины, ощущаю его запах… Что-то терпкое, с пряной тяжелой нотой.
Это — тот самый мужчина, что нес меня тогда, из клуба. Тот самый, что спас меня.
Он сейчас спасает, да?
Пусть будет так…
Мягкое сиденье машины, приятный запах новизны. Меня укладывают на подушки, мужской голос что-то негромко и быстро говорит, я не разбираю, что. Слишком резкие рычащие ноты, слишком жесткий тон.
Язык — мой родной. Но слова — непонятны.
Мужчине отвечает другой голос, тоже мужской. И тоже знакомый. Кажется, они спорят. Кажется, даже ругаются.
Моему спасителю не дают меня спасти? Не дают забрать?
— Я сам решу это, — наконец, звучит окончание ссоры. И, похоже, победа за моим спасителем, потому что я остаюсь на месте.
Хлопает дверь, и машина трогается.
— Лежи, сладкая, — слышу привычное ласковое название и доверчиво проваливаюсь в темноту. Мне легко и спокойно. Ведь не может произойти ничего плохого, правда?
Именно так я и думаю, когда прихожу в себя и опять вижу его.
Мужчина сидит неподалеку, разглядывая меня внимательно и жадно.
Растерянно провожу ладонью по щеке, все еще находясь в плену сна. И не могу понять, это реальность? Или нет?
— Проснулась, сладкая, — тихо говорит он, и голос его похож на низкое урчание какого-то животного. Зверя. Из семейства кошачьих…
Я понимаю, что это уже не сон, вскидываюсь и отшатываюсь, стремясь увеличить между нами расстояние.
Мы одни в полутемной комнате, я — на низкой, закрытой пушистыми покрывалами и подушками с народным орнаментом кровати. Он — рядом, в кресле.
Сидит, широко расставив мощные ноги, положив локти на колени. Рассматривает меня.
— Пить хочешь?
Я мучительно сглатываю, понимая, что да. Очень хочу пить.
Он отслеживает движение моего горла, немного хмурится. Темные брови сходятся в одну линию. Очень грозно. Страшновато. Да и сам он… Страшноватый.
Тогда, в клубе, я его толком не разглядела, только взгляд запомнила внимательный и то, что он — очень большой. Массивный.
А теперь я вижу, что ошиблась в своем первом впечатлении. Он — не просто массивный. Он — пугающе большой. И глаза дикие.
И… Что я?.. Где я, вообще?
— Хочу, — облизываю губы, и это он тоже отслеживает. Усмехается, подает мне стакан с водой.
Беру, пью, ощущая невероятное блаженство от простого вкуса ключевой воды.
Он следит за тем, как я пью, опять усмехается:
— Не боишься? После того, как тебя опоили?
Вода моментально становится поперек горла, я роняю стакан, кашляю натужно.
— Эй, ты не вздумай мне тут умереть, — он пересаживается на кровать ко мне, несильно хлопает здоровенной ладонью по спине… А потом уже и не хлопает. Гладит.
От его ладони идет настолько пугающий жар, что я моментально перестаю кашлять, выворачиваюсь и пытаюсь отсесть еще дальше. Утыкаюсь спиной в угол, поджимаю под себя ноги, обхватываю локти руками.
— Не бойся меня, сладкая, — его, кажется, забавляет моя реакция, — привыкай…
— Кто вы? — голос меня вполне слушается, а последнее его слово пугает, — как я здесь?.. И зачем?
— Не помнишь, как сватали? Ничего себе…
Он что-то малоразборчиво цедит сквозь зубы, злобно настолько, что становится понятно — ругается.
— Плохо помню…
— А они еще мне говорили, что ты сама по себе такая… — он неожиданно вскидывает на меня взгляд, настолько жгучий, что меня к месту припаивает, — а я же помню… Что не такая… Еле добился названия травы, что тебе всунули…
Он опять ругается, а я стараюсь осознать услышанное.
То, что этот мужчина с повадками зверя говорит про моих родных, уже ясно. Но почему я у него?
Кто он такой?
— Кто вы?
— Я? Тебе и этого не сказали? — он неожиданно усмехается, его зубы — ровные, белые, сверкают в полутьме, оттеняясь чернотой бороды. Красивый… А ведь он красивый… Если б не ужасные обстоятельства, то я бы… Посмотрела ему вслед, точно.
Неожиданные мысли пугают до дрожи, я судорожно сжимаю себя, закрываясь от всего мира.
— Я — Азат Наракиев, — становясь серьезным, говорит он, — твой жених.
Жених… Жених? Он? Мой жених?
Ох… Ну конечно, глупая ты дурочка… Он сидел по правую руку от хозяина дома… Жених… Меня отдали чужому мужчине. И даже до свадьбы! Не дожидаясь свадьбы!!!
Я бы отшатнулась еще дальше, если б уже не была в самом углу.
Углу, из которого нет выхода!
Фамилия жениха мне говорит о многом. В частности, о том, что его семья в родстве с Президентом страны. Надеюсь, это не его сын?
Это было бы слишком безумным даже для такой безумной ситуации… В конце концов, кто я и моя семья и кто Наракиевы?
— Вижу, знаешь про меня, — удовлетворенно кивает он, — непонятно, зачем надо было тебя опаивать?
— Потому что я не собираюсь за вас замуж, — хрипло отвечаю я, с вызовом задирая подбородок.
— Почему? — удивляется он. Искренне так.
— Потому что не хочу. Поймите, я — не соглашалась! Меня сюда силой привезли!
— Видел я эту силу, — усмехается он, и в этот раз совсем не кажется мне красивым!
Нет!
Есть в нем что-то звериное, дикое… Я испуганно смотрю на него, ожидая продолжения. И дожидаюсь.
— В клубе ты не выглядела напуганной. И вытащенной на танцпол силой. И задницей крутила вполне профессионально… Знал бы, что моя невеста по клубам ходит, отказался бы от женитьбы, несмотря на то, что ты — Перозова.
— Какое отношение имеет моя фамилия…
Я пропускаю мимо ушей его оскорбления, понимая, что сейчас они, скорее всего, даже на пользу мне. Его плохое мнение о невесте — это хорошо. Может, откажется от меня? Пусть так! Пусть лучше позор от нахождения в доме мужчины будет, но не замужество!
— Ты не знала разве? Мой дед и твой дед уговорились еще пятьдесят лет назад, что наши семьи породнятся. С твоим отцом — не получилось. Он женился против отцовского благословения и уехал в Европу. Ты не знаешь? Твои родные не общались с твоим отцом долгое время. Пока не родилась ты. Ты, обещанная мне.
— Это… Это глупость какая-то… Глупость… — бормочу я, отказываясь верить в этот бред.
— Не глупость, — машет он отрицательно головой, — традиции. Я их уважаю. Я деду пообещал… А твой отец — своему отцу, тебя отдать в нашу семью.
— Нет…
— Почему нет? Что тебе не нравится? Я? Может, если б не спасал тогда, в клубе, лучше бы было?
— Нет…
— Я тогда не знал, кто ты. Просто понравилась. А потом, когда понял, что ты — Перозова… Подумал, что такая жена мне ни к чему. Мне нужна чистая девушка… А ты — задницей вертела перед мужиками…
— Тогда зачем взял? — хриплю я, не в силах осознать до конца весь этот ужас с обещаниями, традициями и людьми, так легко распоряжающимися чужими жизнями.
— Понравилась… — он неожиданно делает резкое движение ко мне, прихватывает жесткими пальцами за подбородок, цедит прямо в губы, — хоть и зараза блудливая, а красивая до тумана в глазах… Захотел.
— Нет… — у меня хватает сил если не сопротивляться, то хотя бы обозначить свой протест.
— Посмотрим…
Он резко отпускает подбородок, и я, не удержавшись, валюсь на кровать. Вскрикиваю, подхватываюсь и опять отползаю в угол.
Теперь мне страшно, так страшно, как никогда до этого!
Зверь, так явно обозначивший свое желание, так откровенно не обращающий внимания на мое мнение, мое нежелание происходящего, зловеще скалится в полутьме.
В комнате темно, все завешано какими-то странными, удушающе пахнущими ковриками, коврами, полотенцами и половичками.
Немного напоминает местный краеведческий музей, с экспозицией быта наших предков. Да, и моих тоже.
Я уже несколько раз прошла-прощупала все углы и закоулки, простучала пол в каждой половице, надеясь найти… Хоть что-то… Тайный ход? Подпол? Сама не знаю, что искала, но хоть чем-то занять руки и голову — и то выход. Не сидеть же и плакать?
Хотя, этим я тоже немного позанималась. И поплакала, и побила кулаками о дубовую дверь, и покричала в маленькое, больше похожее на бойницу, окно.
Но уже тогда я понимала, что все это бессмысленно. Слезы мои никто не увидит. А тот, кто увидит… Не пожалеет. Он — точно нет.
Дверь явно выдержит нападение сарацинов, а не только мои мелкие кулачки.
А окно выходит на красивый водопад. Дом, в котором меня заперли, стоит как раз рядом. И одна стена — обрыв… Именно туда и смотрит окно моей тюрьмы.
Устав бегать по комнате, я бессильно валюсь на пушистый ковер, покрывающий пол рядом с низкой кроватью, застеленной пестрым красивым покрывалом, и замираю, пытаясь придумать, что делать дальше.
Голова пустая совершенно, глупая-глупая. Не понимаю, что делать, не понимаю, как вообще умудрилась оказаться в такой ужасной ситуации.
Это все последствия того ужасного чая, которым угостили меня родственники.
Еле пришла в себя ведь!
И то, лишь физическая активность помогла…
Он сказал отдыхать, перед тем, как запереть меня.
Вот я и отдохнула, обшаривая все закоулки этой комнаты.
И постепенно приобрела ясность мыслей и вполне сносную резвость тела.
Вот только попытки мои ни к чему не привели.
Значит, надо как-то по-другому.
Может… Может, все же попробовать поговорить? Ведь он же… Умеет разговаривать, да?
На сватовстве молчал. И сверлил меня этим ужасным зверским взглядом, от которого душа в пятки уходила.
Но потом-то, когда сюда приехали… Он же человек. Должен понять, насколько я не рада ему. Какой интерес брать сопротивляющуюся женщину?
Я пытаюсь встряхнуться и продумать наш разговор.
Проблема в том, что его реакцию предугадать не могу, не сталкивала меня жизнь раньше с подобными людьми.
Но ведь я учусь на психологическом, пусть и на первом курсе, но все же… Новейшие практики, умение обуздывать диких животных…
Пригодится, все пригодится!
Выдыхаю, делаю несколько упражнений для успокоения дыхания…
И пропускаю момент, когда дверь открывается, почему-то совершенно бесшумно, и на пороге возникает он.
Я захлебываюсь очередным дыхательным упражнением и мучительно долго хватаю ставший густым, словно сметана, воздух, не умея отвести взгляда от мощной, огромной просто фигуры, сразу же заполнившей комнату своей дикой агрессивной энергетикой.
Господи, он и в самом деле словно зверь дикий! Все мои инстинкты воют, насколько опасно находиться рядом! Что надо бежать! Бежать! Бежать!
А это выход! Ничем не хуже других!
Я подхватываюсь и, не тратя времени на слова, пытаюсь обмануть, нырнув сначала в одну сторону, а затем в другую.
Все благие намерения, все мысли о том, что с ним можно договориться, пропадают.
Невозможно договариваться с тигром. С горным львом, в раздражении бьющим хвостом по бокам.
Надо только бежать.
Но, к сожалению, зверь разгадывает мое намерение сразу же и легко перехватывает поперек тела, швыряя в мягкий пух кровати.
Я визжу, барахтаюсь, пытаясь выбраться, но подушек много, они меня на дно тянут!
Воздуха не хватает, в глазах темнеет… И тут меня спасают.
Жестко прихватывают за руку, дергают вверх. Это так быстро происходит, так неожиданно, что я не могу затормозить и впечатываюсь в мощную, словно каменную, грудь. Успеваю лишь вторую руку вытянуть перед собой, чтоб лицом не удариться.
Ее тут же перехватывают тоже, и вот я уже беспомощно барахтаюсь в жестких объятиях:
— Пустите, пустите меня! Я же говорю, это все — ошибка! Я не согласна, слышите? Не согласна! Я говорила, говорила!
Я еще что-то бормочу, отчаянно дергаясь в грубых руках, но неожиданно зверь обрывает поток моих возмущений хриплым рыком:
— Замолчи!
Его голос настолько низкий и подавляющий, что я слушаюсь и замолкаю.
Поднимаю взгляд по широченной груди, обрисованной традиционной рубахой, выше — к мощной шее, которую не всякий взрослый мужчина обхватит, выше — к лицу с грубыми чертами, заросшему жесткой щетиной — уже практически бородой. Глаза, темные и жестокие. Смотрят на меня яростно и мрачно, брови черные нахмурены. Ему не нравится то, что происходит. Мне тоже не нравится, представь себе!
Ноздри крупного носа подрагивают по-звериному… Он меня нюхает? Как… животное?
Ужас опять застилает разум, и я снова бессмысленно дергаюсь в железных лапах.
— Успокойся, сладкая, — рычит он, поудобней перехватывая мои запястья одной своей ладонью и придерживая за подбородок пальцами другой, чтоб не смела отвести взгляд, — тебе тут ничего не угрожает.
— Вы мне угрожаете, — шепчу я, завороженно глядя в его глаза. Хищник. Змей проклятый. Заворожил меня совсем…
— Я не могу угрожать своей невесте, — отвечает он, наклоняясь ниже и шумно втягивая воздух возле моего виска.
Мурашки неконтролируемо бегут по телу, я дрожу, как лань, попавшая в лапы ирбиса…
— Я не ваша… Невеста… — все же сопротивляюсь, противоречу, уже понимая бессмысленность этого всего… Он не слышит меня. Он не отпустит.
— Моя. Невеста.
Голос его режет по живому, сердце стучит настолько больно, что, кажется, задевает легкие, потому что воздуха мне категорически не хватает.
Пытаюсь успокоиться, раздышаться, отвожу взгляд, облизываю губы… И тут же в мощной груди зарождается глухое рычание, так отчетливо напоминающее звериное…
Страшно, так страшно! Мамочка, за что ты так со мной…
— Моя. — Опять говорит зверь и прижимается губами к бешено бьющейся жилке у виска, — сладкая. Моя.
— Послушайте, послушайте… — опять пытаюсь воззвать хотя бы к зачаткам разума, с ужасом ощущая, как губы скользят ниже, по щеке, к уху, прихватывают мочку. Вот оно. Вот, то, чего он хотел от меня, то, что он получит неминуемо… Не просто же так согласился с опороченной женой… Меня трясет, колотит уже, понимаю, что дергаться бесполезно, замираю, обвиснув в жестоких руках безвольной тряпочкой, только губами еле шевелю, все еще надеясь пробиться, быть услышанной, — но ведь это же бред, понимаете? Я — гражданка другой страны, я — свободный человек, совершеннолетняя… Вы не можете меня удерживать… Вы же разумный человек, взрослый…
— Ты — Перозова, — отрезает он, и опять напоминает, рефреном вбивая мне в голову одни и те же слова, — ты — мне с пеленок обещана. Ты — моя.
— Нет! Ну это же… Варварство какое-то! Бред!
— Обычаи предков для тебя — бред? — он отрывается от моей шеи, на которой наверняка, после его грубых прикосновений останутся следы, хищно улыбается, разглядывая мое испуганное лицо, — да ты — непослушная женщина. Долг каждого мужчины — учить свою непослушную женщину…
— Я — не ваша! — зачем я это повторяю? Даже если сто раз скажу, ничего не изменится… Это уже понятно, но все же внутри что-то еще надеется на благополучный исход ужасной ситуации. Мы же разговаривали… Не так давно. Он меня вполне понимал. Почему сейчас так? Почему вообще не слышит?
— Моя. Непослушная. Дикая. Интересно тебя будет… Учить…
Он проводит большим пальцем по моим губам, глаза зверя горят бешено и жадно. Я сглатываю, и он внимательно отслеживает движения моего горла. Замираю, потому что чувствую, что по грани уже, что еще немного — и он мне в горло вцепится зубами…
— До свадьбы нельзя… — вспоминаю в последний момент нелепый аргумент.
Что нельзя? Кто ему запретит? Кто проверит?
Меня никогда не целовал мужчина. Даже невинным поцелуем не касался щек. И вообразить такое было глупо!
Целовать должен только муж! Несмотря на мое желание свободы от родителей, самостоятельности, независимости, в вопросе отношений я была приверженкой традиций. Мама со мной не разговаривала никогда про то, что может быть между мужчиной и женщиной в их первую ночь после свадьбы, предполагалось, что накануне самого торжественного события такой разговор уместен лишь.
И потому я совершенно не подготовлена к тому, что происходит сейчас.
Мало того, что немею от ужаса и неожиданности, так еще и буквально столбенею от непривычных ощущений.
Зверь целует меня. Это ведь поцелуй, да? Это так называется, когда грубо берут в плен губы, порабощают, неприлично и жадно прикусывают, заставляя раскрыть рот. Когда язык скользит внутрь, сводя с ума необычностью и огненностью впечатлений…
Я не понимаю, что происходит, просто на заднем фоне, словно мотылек в стекло, стучит паническая мысль о неправильности ситуации.
А еще…
А еще о том, что мне отчего-то это все знакомо…
Словно…
Словно меня целовали уже так. Целовали! Он! Это он меня целовал! В клубе! После того, как спас…
В голове ярко вспыхивают воспоминания.
Громадная тень на стене, крики и кровь тех, кто тащил нас с сестрой прочь из клуба. Дикое рычание зверя.
А затем… Руки. Тяжелые и сильные. Он легко подхватывает меня, несет, шумно втягивает ноздрями аромат моего тела, неожиданно наклоняется…
— Сладкая… — этот голос, да!
Грубый поцелуй… Я не сопротивляюсь, я в полуобморочном состоянии, вяло цепляюсь за его плечи, послушно раскрываю рот. Зверь рычит и терзает мои губы, голова кружится, и сознание окончательно покидает…
Да, именно так все и было!
И теперь все повторяется!
Впечатления накладываются одно на другое, наслаиваются, мороча, мешая прошлое с настоящим, и вот я уже, как тогда, в клубе, цепляюсь за его плечи слабыми пальцами, послушно раскрываю губы, не сопротивляясь больше, позволяя владеть собой, утягивать себя в безумный водоворот эмоций. Воздуха не хватает, в голове все кружится, в глазах темно…
Зверь рычит, обрадованный моей покорностью, руки его, огромные и жесткие, трогают везде, в самых сокровенных местах, ныряют под платье, задирая его вверх, касаются голой кожи… Я вздрагиваю, резко раскрываю глаза, и в этот момент он останавливается.
Смотрит на меня черным, ужасно пугающим взглядом, в котором нет ни капли человеческого. Только звериное там, только дикое!
Он разорвет меня сейчас! Просто на части растерзает! И я ничего сделать не смогу. И никто не спросит за меня. Никто не вспомнит про меня…
От осознания своего одиночества, беззащитности и ненужности неожиданно становится настолько горько, что слезы катятся по вискам, скатываясь и исчезая в волосах.
Я не отрываю взгляда от его черных глаз, понимая, что, скорее всего, это последнее, что я увижу в своей жизни. Он настолько груб, настолько жесток со мной, что нет никаких сомнений, дальше будет лишь хуже.
Он не пощадит.
Наиграется и разорвет.
— Чего плачешь, сладкая? — неожиданно хрипит он и вытирает слезы с моих висков, — больно сделал?
Я не могу ничего ответить. Его вопрос настолько неожиданный, что слова не приходят на ум. Больно… Он спрашивает, сделал ли мне больно… Ох…
— Я чего-то ошалел от тебя, — он не отпускает, не шевелится, дышать мне по-прежнему тяжело, но теперь я хотя бы могу сделать вздох. Зверь отслеживает опять мое дыхание, и в глазах опять появляется безумное желание. Теперь я знаю, о чем думает мужчина, когда так смотрит. Знаю, чего он хочет… Лучше бы мне не знать.
— Пожалуйста… — мне удается выронить это слово одновременно с выдохом, прямо ему в губы, — пожалуйста… Я… Боюсь… Пожалуйста…
— Боишься? Меня?
— Да…
Он удивляется? Это настолько нелепо, что я даже плакать перестаю. Чему он удивлен? Что беззащитная девушка боится такого зверя? Он думал, я играю?
— Ты же все знаешь, чего боишься-то? — он внимательно разглядывает мое лицо, и в глазах вспыхивает огонь ярости.
Что я знаю? О чем он?
— Ты уже была с мужчиной… С тобой так играли? Сколько?
— Сколько?..
Я только и способна, что эхом повторять за ним пустые слова. Не понимая их значения.
— Сколько мужчин у тебя было? — терпеливо повторяет он, — до меня?
Я молчу, осознавая его вопрос. Его грязь.
Откуда он это взял? Неужели, в самом деле решил, что я…
И как мне быть? Сказать, что никого не было? Да? Все во мне требует сказать правду! Потому что нет хуже и гадостней такой лжи.
Но…
Но, быть может, если я скажу, что была с мужчиной, он откажется жениться?
Просто отправит меня родным, они от позора — спровадят обратно в родителям… И я просто не доеду домой!
Сверну к Лауре! О-о-о-о!!! Какая хорошая идея! Знать бы, что он в самом деле именно так поступит!
Пусть «поиграет», как он говорит, пусть! Я даже на это согласна! Главное, чтоб отпустил потом!
Конечно, моя прежняя жизнь прекратится, да и сама я стану другой уже. Но я и так другая.
После того, что сделали папа и мама. После того, что со мной сделали мои родственники… Не лучшей ли для меня участью будет жизнь в забвении? Без них?
Я почти решаюсь. Я практически открываю рот уже, чтоб соврать Зверю о своем постельном опыте, но в этот момент он, устав ждать, хрипит:
— Плевать. Все равно после меня никого уже не будет.
И опять набрасывается на меня с поцелуем.
Осознание его слов глушит своей безысходностью. И слезы льются опять, а Зверь отрывается от моих губ и начинает целовать щеки, мокрые виски, опять добирается до шеи, руки его рвут ворот глухого платья так, что ткань трещит от напора…
Не играет он со мной. Не видит смысла сдерживаться, наверняка.
Зачем? Если я уже… То можно все? Любые «игры»? Почему тогда сказал, что до свадьбы нельзя? Почему согласился со мной? Или просто развлекался?
Как с игрушкой?
Зверь останавливается, смотрит опять в мои заплаканные глаза, говорит с досадой:
— Опять плачешь? Со мной в постели женщины плачут только от удовольствия. И ты будешь.
Садится прямо надо мной, удерживая меня ногами, рывком снимает через голову рубашку с традиционным рисунком у ворота.
И я задыхаюсь, глядя на голый, весь заросший черным волосом торс.
Смотреть страшно. Стыдно. Неловко.
Он огромный. Если в одежде мужчина казался просто великаном, то сейчас он выглядит именно так, как и должен выглядеть истинный зверь — пугающе и завораживающе одновременно. Мышцы каменными валунами перекатываются под смуглой кожей, плечи бугрятся мускулами…
Он меня убьет. Просто убьет. Ему даже полностью обнажаться не потребуется для этого.
Меня прямо сейчас сердечный приступ ударит…
— Снимай свою тряпку, — усмехается он, оглядывая меня, — а то раздеру, до свадьбы ходить не в чем будет.
— Какая свадьба после этого? — шепчу я пересохшими губами, а Зверь спокойно отвечает:
— Самая настоящая. Та, что соединит нас. Навсегда.
Руки, настойчивые и грубые, ведут по телу вверх, не особенно торопясь, словно смакуя каждое движение.
Он меня смакует. Мое напряжение, мой страх, волнение, ярость, в конце концов!
Знает, что я ничего противопоставить не могу, ни оттолкнуть, ни защитить себя. И пользуется тем, что сильнее.
Это так низко, так бессовестно!
Но, подозреваю, что таких слов в его лексиконе нет. И в голове тоже.
Для него — настолько естественно мое беззащитное положение, что и сомнений не возникает в своей власти. Надо мной.
— Если ты… — я вздрагиваю, когда пальцы касаются нежной кожи живота, тут же покрывающейся мурашками, — если ты… Сделаешь это… То я… Жить не буду.
Лапа, полностью уже закрывшая мой живот, замирает. Зверь яростно вскидывает черный взгляд, внимательно изучает мое бледное лицо. Наверно, бледное. По крайней мере, я физически ощущаю, как кровь отхлынула от щек.
Я смотрю на него спокойно, в какой-то момент осознав, что именно так я и сделаю. Пусть только возьмет меня силой, пусть попробует.
Азат рывком дергает меня к себе, и я с криком проезжаю на спине по гладкому покрывалу кровати, нелепо раскидываю ноги и оказываюсь опять под разгоряченным зверем в ужасно унизительной, развратной позе. Сердце колотится в горле, когда ощущаю, насколько он горячий там, между моих ног… Этот жар волной поднимается выше, опять окрашивая щеки в бордовый.
Азат смотрит на меня без усмешки, уже ставшей привычной на его малоэмоциональном лице, серьезно и злобно.
— И думать про это забудь, сладкая, — хрипит он, — у нас все по-закону будет. Как предки велят. Только после свадьбы ты моей полностью станешь. По своей воле, поняла?
— Нет, — шепчу я неуступчиво, понимая, что терять мне уже нечего. Его не уговорить, не разжалобить. Так зачем танцевать и подстраиваться? Он решил взять меня, несмотря на все грязные мысли на мой счет, несмотря на то, что хотел чистую… Значит, и характер мой стерпит. И сопротивление. А не стерпит… Ну и не надо. Может, отпустит…
— Да, глупая, — Азат все же опять усмехается, — ты захочешь. Ты уже хочешь. Просто не знаешь об этом.
— С ума сошел… — поднимаю руки, упираюсь ладонями в широченные плечи. Не отталкивая. Все равно с места не сдвину, но хоть сопротивление обозначу…
— Да, — соглашается он просто, — сошел. Иначе бы… Отправил тебя к родителям, несмотря на то, что ты — Перозова.
— Отправь… — надежда опять призрачной бабочкой возникает передо мной.
Отправь, ну что ты думаешь? Тебе же чистая нужна! Отправь! А я сумею затеряться, только бы границу пересечь…
В этот момент все мои сомнения о том, где я возьму деньги, на что буду жить, как посмотрю в глаза родителям, вообще все, что до приезда сюда, на родину, волновало не на шутку, кажется настолько пустой блажью! Особенно, если сравнивать с моим нынешним положением. Все же, все познается в сравнении.
В Стокгольме я опасалась многих вещей, не осознавая, насколько была свободна.
А сейчас у меня ничего нет. И кажется, что, получи я вожделенную свободу, все остальное сумею сделать! Всего сумею достичь! Главное, вырваться из этих жутких лап!
— Нет, — убивает он мою бабочку-надежду один коротким словом, — теперь нет.
— Почему? Тебе же чистая… А я… — все еще пытаюсь достучаться до него, не веря в то, что все пропало окончательно.
— Плевать… После свадьбы калым назад затребую. А тебя себе оставлю. Первой женой не быть тебе, конечно, но второй — можно.
Меня начинает трясти от ярости и безысходности, а Азат, этот монстр жестокий, решив, видно, что все разговоры завершены, наклоняется, полностью лишая возможности дышать хоть чем-то, кроме его дурманящего запаха, и присасывается к бешено пульсирующей жилке у основания шеи. Это так больно, что я вскрикиваю, бью его по плечам, невольно шире распахивая ноги, стараясь упереть пятки в жесткие, словно каменные бедра.
Азат не обращает внимания на мое сопротивление, задирает платье чуть ли не до макушки, рывком спускается ниже, и я, ослепшая из-за того, что на лице моем — плотный подол одежды, ощущаю, как горячие губы касаются живота! Это настолько интимно, настолько жутко, что я даже кричать не могу, только шепчу сбивчиво:
— Прекрати, прекрати… Слышишь? Перестань… Ай…
В этот момент из головы пропадают все мысли. Вообще все. Полностью. Только ощущения остаются.
Его губ, танцующих вокруг моего пупка, его рук, уверенно раздвигающих ноги… Его пальцев.
Там. Прямо там.
Ох! Это так стыдно! Стыдно, стыдно, стыдно!!!
Я пытаюсь свести ноги, но он не разрешает!
И трогает меня, бесстыдно и грубовато, прямо через нарядные национальные штаны из тонкого шелка.
У его движений теперь есть ритм. Сводящий с ума ритм.
Губы все так же периодически трогают нежную дрожащую кожу живота, пальцы неумолимо двигаются…
А еще он беспрерывно что-то шепчет.
Я не понимаю, что, речь родная, но странно певучая, более гортанная, чем мне привычно. И этот ритм, так жутко и правильно совпадающий с тем, что он сейчас делает со мной, тоже сводит с ума.
Неожиданно и страшно.
Я не могу себя больше контролировать, совершенно не управляю своим телом, кричу, извиваюсь, сжимаю бедрами его ладонь…
Подол платья не позволяет толком сделать вдох, ничего не видно, я схожу с ума от ощущений!
И окончательно теряюсь в окружающем мире, дрожа и комкая покрывало безвольными пальцами вытянутых над головой рук. Азат еще в самом начале определил их туда и все это время держал за запястья, не позволяя бороться.
Судороги, сладкие и сумасшедшие, прошивают тело еще долго. Кажется, что вечность.
А затем все прекращается.
Зверь откатывается с меня, но не уходит.
Чувствую, как прогибается под его весом кровать сбоку.
Руки мои освобождаются, но я не тороплюсь убирать подол от лица.
Потому что то, что сейчас случилось… Ох… Это так стыдно… Это так неправильно… Порочно.
Он что-то сделал со мной, как-то заставил… Это чувствовать. Я не хотела! Не хотела!
— Хорошо пахнешь, сладкая, — низкий, хриплый голос бьет по нервам.
Я приспускаю подол до уровня глаз, пряча огненные щеки.
Кошусь на Азата, молчаливо лежащего рядом.
Его лицо невероятно довольное. Глаза горят, губы изгибаются в усмешке.
Он подносит к лицу свои пальцы, нюхает их.
И до меня не сразу доходит вся пошлость, вся порочность этого простого жеста.
А когда доходит… Хочется опять спрятаться. И плевать, что живот голый… В конце концов, он его уже видел. И не только видел. Трогал. Целовал.
И… И…
Стыд накатывает с такой силой, что я все-таки прячусь опять за подолом, а еще отворачиваюсь от безжалостного мужчины, только что сделавшего со мной совершенно немыслимую вещь, поворачиваюсь на бок и подтягиваю ноги к груди.
Пусть он уйдет… Пожалуйста, пусть он уйдет…
— Так мы тоже попробуем, сладкая, — ладонь определяющим жестом ложится на мое бедро, ведет выше, по талии.
У меня нет сил реагировать, слишком шоковое состояние.
— Но потом. На сегодня хватит.
Он встает, матрас упруго принимает прежнюю форму, меня даже подбрасывает от контраста положений.
Я по-прежнему лежу на боку, подтянув ноги к груди, в голове ни одной мысли, только ужас от случившегося. И стыд, дикий стыд.
Я даже не осознаю слов Азата, настолько сейчас не в себе.
И не сразу понимаю, что меня заботливо укрывают пушистым легким одеялом…
На следующее утро дверь в моей темнице оказывается незапертой.
Я это не сразу замечаю, даже в голову не приходит проверить после вчерашних бесполезных попыток выбраться.
Само пробуждение не радует, потому что практически сразу приходят воспоминания о случившемся позоре.
Зверь… Ох, какой же зверь! Не зря мне так показалось сразу, с первого взгляда, еще там, в клубе.
Я долго лежу, укрывшись с головой тем самым покрывалом, что так милосердно набросил на меня Азат.
Лежу и пытаюсь удержать дрожащие от стыда и негодования губы.
Мыслей о том, что делать, как выбраться, нет. Мне кажется, что их уже и не будет.
Вчерашняя моя смелость, отрешенность, когда я наивно думала, что позволю ему все, лишь бы выбраться из западни, кажется глупостью недалекой девушки.
Если он собирается продолжать со мной такое делать… Я не смогу ощущать себя прежней. А, если не буду прежней, значит и то, о чем мечтаю, станет смешным и ненужным.
Неизвестно сколько я так умудряюсь пролежать, жалея себя и мучаясь угрызениями совести, но все же приходится выбираться.
Муки совести и обида на происходящее — это, конечно, серьезный довод, чтоб лежать и не двигаться, но организм требует своё.
Подчиняюсь, встаю, ощущая себя ужасной развалиной, еще хуже, чем после того мерзкого вечера, когда меня опоили в клубе.
Ванную комнату я обнаружила еще вчера, а потому сейчас быстро делаю свои дела, а затем, в немом ужасе, разглядываю отражение в зеркале.
Взъерошенная, испуганная зверюшка, с натертыми до красноты губами и щеками, напряженно таращащаяся на меня оттуда, совершенно не похожа на ту благовоспитанную, спокойную девушку, что совсем недавно покинула самолет и настраивалась на радостное общение с родственниками.
И не знала та глупая, наивная девушка, что про нее думают эти родственники, к чему ее готовит семья…
Ох, мама и папа, за что вы так со мной? Я ли не была самой послушной в мире дочерью? Может, это мне за мои мысли неправильные? О том, что хотела покинуть родных без их благословения?
Ловлю себя на глупых догадках, злюсь.
Усмешка на лице — неожиданность. Словно из-за личины благовоспитанной, послушной меня неожиданно проглядывает кто-то другой. Чужая девушка.
У нее, у этой чужой, есть чувство собственного достоинства и планы на будущее. И она не собирается мириться. Просто затаилась на время, спряталась в уголок сознания от происходящего.
Я умываюсь, приглаживаю встрепанные волосы. Остужаю холодной водой горящие губы и щеки.
И улыбаюсь себе.
Ничего. Все будет хорошо.
Выхожу в комнату, поправляю на себе одежду, радуясь, что Зверь вчера ее все же не порвал. Правильно, зачем рвать, когда можно просто задрать и добраться до желаемого? Стыд опять опаляет щеки…
Так. Все, не будем думать о произошедшем.
Будем думать о настоящем.
Дверь я дёргаю исключительно машинально. Просто проходя мимо.
И с огромным удивлением рассматриваю открывшийся коридор.
Что это значит?
Мне можно ходить по дому?
Почему вчера нельзя было?
Может, после произошедшего, Зверь думает, что сломил меня? Укротил? Ох, и будет же ему сюрприз…
Прихватываю платок на голову, чтоб, в случае чего, закрыть лицо.
И, твердо ступая, выхожу из комнаты.
Коридор не длинный и неожиданно заканчивается большой светлой комнатой.
Она оформлена в привычном стиле, принятом на родине. И у нас в доме.
Светлые мягкие диваны, множество подушек, низкие столики, цветные коврики, кажется, домотканые. Неожиданно на стене — огромная плазма. Окна большие, светлые, выходят на все тот же водопад. Шум от него проникает в комнату, наполняет ее, словно эхом отдаваясь в стенах.
Я подхожу к окну, смотрю вниз. Высоко.
Куда же ты привез меня, Зверь?
В какую-нибудь горную деревушку? Подальше от людей?
Интересно, отсюда можно спуститься пешком? Или только на машине? А, возможно, вообще лишь на осле? Такие деревни, запрятанные в ущельях и труднодоступные даже летом, что уж говорить про зимнюю распутицу, не редкость здесь.
Если выходить и топать пешком… Далеко не уйду.
Местность дикая, звери, волки встречаются. А хуже волков — люди, которые, увидев одинокую женщину, могут просто схватить ее и отвезти обратно родне. Потому что, если женщина в таком месте ходит одна, значит она не в себе.
И это хорошо, если именно родне отвезут. А есть такие, что заберут себе.
А почему нет?
Женщина сумасшедшая, одна, родне не нужна… Кому-нибудь пригодится. Ненадолго.
Обхватываю себя руками, словно замерзаю мгновенно. Снаружи и изнутри.
Присаживаюсь на кушетку, не отводя остановившегося взгляда от толщ воды, свободно низвергающихся с высоты.
Наверно, это место могло бы показаться мне красивым. Раньше. Возможно, я бы даже хотела его зарисовать… Но сейчас этот водопад — еще один мой страж.
И я его ненавижу.
— Наира? Детка? — тихий женский голос заставляет вздрогнуть и развернуться.
В дверях комнаты стоит пожилая женщина, одетая в привычную здесь национальную одежду: длинное платье и шаровары. Волосы ее укрыты по-вдовьи, в ушах и на шее — дорогие украшения. Явно не прислуга. Кто?
— Я — Залина, мама Азата.
— Ох…
Торопливо встаю, склоняю голову. Это, скорее, привычка. Меня, все же, хорошо воспитали, в уважении старшим.
— Сиди, моя хорошая, сиди, сын сказал, что сватовство было утомительным…
Невероятно утомительным, да.
А, особенно, то, что произошло после…
Но я, конечно же, не собираюсь рассказывать о своем позоре матери Азата. Она наверняка считает сына самым лучшим, самым благородным человеком на свете.
Потому просто смущенно опускаю взгляд и молчу.
— Ты голодна, наверно? Я распоряжусь, чтоб принесли завтрак…
И, прежде чем я успеваю отказаться, Залина нажимает на не замеченную мною до этого кнопку в стене.
Появляется девушка в скромной одежде.
— Завтрак сюда, — коротко и очень даже властно распоряжается Залина, мгновенно превращаясь из милой пожилой женщины в настоящую хозяйку дома.
Девушка кивает и выходит, а мама Азата разворачивается ко мне, осматривает теперь так внимательно, что у меня руки сами собой тянутся, чтоб прикрыть предательскую натертость щек и губ.
— Не смущайся, милая моя, — Залина подходит ко мне и ласково усаживает на кушетку, — я все понимаю, чужой дом, новая жизнь… Все мы через это проходили. Ох, помню, как меня привезли в этот дом… Алай, отец Азата… Он меня выкрал… Ты знаешь эту историю?
Я помотала головой, разглядывая Залину во все глаза.
— Ох… Даже странно, это была нашумевшая история! Алай увидел меня на празднике, в школе, я заканчивала десять классов и хотела поступать в педагогический институт… Я была комсомолкой… Ты знаешь, что это такое?
Киваю утвердительно. Наша республика входила в состав большой страны, и девушки-комсомолки в те времена — дело привычное.
— Но Алай не захотел ждать, когда я завершу учебу, посватался к отцу…
Приносят завтрак на красивом расписном подносе, сыр, чай, фрукты, вкусные лепешки с зеленью.
Я, несмотря на то, что злюсь и нервничаю, неожиданно ощущаю, насколько проголодалась. И живот дает это понять, заурчав на всю комнату.
— Кушай, милая, кушай! — Залина подвигает мне пиалу с медом и орешками, — пробуй. Это — наш мед, с наших пасек.
Киваю благодарно и начинаю есть. Мед невероятно душистый, а лепешки — свежайшие. Я такого у бабушки в доме не пробовала. И у себя, в Стокгольме, тоже.
Ем, пью, а Залина, понаблюдав за мной недолго, продолжает рассказ, призванный, как я понимаю, успокоить меня и настроить на мирный лад. На принятие ситуации.
— Отец посчитал Алая неподходящим для меня мужем, он присматривал мне мужа в столице… Но Алай не пожелал смириться и украл меня. Скандал был на всю страну! В те времена невест крали еще реже, чем сейчас. Это не одобрялось государством. Но Алаю было безразлично на чужое мнение. Ох, Азат так похож на него… Так похож… Такой же необузданный, упрямый. И всегда добивающийся своего… Алай привез меня сюда, и в тот же день мы поженились. По нашим законам. А затем, через несколько месяцев, он отвез меня в город, и там нас поженили по законам государства. К тому времени я уже носила под сердцем старшего брата Азата…
К вечеру этого же дня я понимаю, что мои догадки насчет месторасположения оказываются верны.
Поместье, а иначе этот огромный комплекс домов, состоящий из нескольких смежных, соединенных крытыми коридорами, с обеих сторон оснащенными окнами в пол, и еще парочки флигелей, находящихся на некотором отдалении от основного корпуса, находится на горном возвышении.
Красивый, большой и явно много раз перестраиваемый.
Например, я нахожусь в основном, самом большом доме, старой, мне кажется, еще довоенной постройки. Стены здесь из местного дикого камня, все выглядит аутентично и очень добротно. А вот крылья, соединенные галереями, уже более современные. И камень здесь белый, кирпич.
Флигели вообще построены, судя по всему, совсем недавно. Они тоже покрыты облицовочным кирпичом, но отделка под стиль основного дома, хотя заметно, если присматриваться, что это новодел.
Во внутреннем дворике — красивый сад, розарий, клумбы, за которыми явно хорошо ухаживают, в стороне — практически незаметный на фоне всего остального великолепия гараж.
Само поместье находится на возвышенности.
К нему ведет несколько асфальтовых дорог очень хорошего, я бы сказала, европейского, качества, забора нет, да он тут и не требуется.
Пространство просматривается километра на два, это точно. Причем, двумя стенами основной дом выходит на пропасть горной реки, с водопадом. А еще две стороны — как раз с хорошими подъездными путями и не менее хорошим визуальным охватом.
В целом, поместье выглядит таким полумесяцем, своим внешним изгибом охватившим обрыв скальной породы, а внутренним выходящий на простор горной местности.
Конечно, я могу уйти. Охраны, как таковой, как я понимаю, здесь нет. Прислуги немного, я за весь день ненавязчивого блуждания по территории видела двух служанок, пожилого садовника и еще одного мрачного громилу в национальном костюме. Клянусь, у него была папаха! Небольшая, из какого-то темного материала, но она в самом деле была! Напомню, у нас тут двадцать первый век!
Хотя, о чем я думаю? Разве то, что со мной сейчас происходит, хоть как-то относится к двадцать первому веку? Никак.
В самом доме, кроме Залины, спокойно позавтракавшей со мной, а затем так же спокойно разрешившей ходить, где вздумается, за исключением мужской половины, я никого не встретила.
Поиски хоть каких-нибудь гаджетов тоже не увенчались успехом.
Конечно, они были.
Но, скорее всего, на мужской половине, куда мне доступ, как я уже говорила, был закрыт. Можно было бы обнаглеть и попросить телефон у Залины, наверняка он у нее имелся… Но что-то мне подсказывало, что это не самый правильный, изначально провальный вариант.
Может, чуть позже, когда мы немного подружимся?
Залина, как мне показалось, неплохой человек.
Просто она живет в традициях своего народа, живет так, как жили до нее ее мать и бабка, и не помышляет о другой участи. И, конечно же, ей мое желание сбежать, наверняка, покажется дикостью и глупостью. А, возможно, и опасным заболеванием, которое требуется лечить.
Лечить ограничением свободы.
Ну уж нет.
Я так рисковать не могу.
Самого Зверя в доме не было весь день, Залина с гордостью сказала, что ее сыновья занимаются серьезным бизнесом и часто отсутствуют по неделям. Старший, уже давно и счастливо женатый, отец троих мальчишек, сейчас развивает семейный бизнес за границей. А ее младший, ее Азатик, здесь, на родине. И так погружен в дела семьи, что и поспать не успевает, не то, чтоб приехать сюда переночевать…
Ох, как меня это обрадовало!
Пусть отсутствует! Пусть у него дел будет много-много!
И пусть совсем не находится времени на свою невесту!
Мне как раз необходимо время, чтоб все спокойно обдумать и подготовиться к побегу.
В то, что меня отсюда отпустят, я уже перестала надеяться.
После того, что он со мной сделал…
Нет, Зверь наиграется и только потом… Да и то, зачем отпускать? Он ясно сказал, что может оставить меня здесь в качестве любовницы, наложницы или как это еще называется? А женится на девушке чистой, из хорошей, благородной семьи…
Чем-то, на свою беду, я его зацепила. Случайно, не желая этого, привлекла внимание…
Глупая Нэй…
Никогда тебя так теперь не будут называть.
Только Лаура так звала, да Скотт…
А здесь…
Вероломная сестрица-предательница называла Наи…
Зверь называл «Сладкая»…
Воспоминания о хриплом шепоте будят томительную дрожь по телу, щеки заливает стыдом…
Не хочу про это думать! Не желаю!
Обедаю опять с Залиной, но беседа не клеится.
Я слишком задумчива, а она не настаивает на разговоре, мудро давая мне время оценить свое положение. Ну и, может, надеясь на то, что ее рассказ умиротворяюще подействует…
Вечер провожу в той комнате, где проснулась утром. Передо мной — блюдо с сухофруктами и пирожными и чай.
Все невероятно вкусное и ужасно жирное.
Так и поправиться недолго…
За окном шумит водопад, постоянный грохот воды бьет по нервам. Я никогда не смогу к нему привыкнуть, никогда.
Я думаю о том, чем занимается Зверь, и еще о том, что у него, наверно, нет возможности каждый день сюда приезжать.
Залина обмолвилась, что рядом — только дикие села, да и те в отдалении, а местность на несколько гектаров вокруг принадлежит семье, и здесь никто не живет.
Только козы и овцы пасутся.
И еще сказала, что для того, чтоб сюда доехать на машине, требуется не менее часа. По горному серпантину. На хорошей машине.
Не будет Зверь каждый день тратить столько, чтоб приехать и уехать. Это такая потеря времени, колоссальная просто. А любой бизнесмен должен ценить свое рабочее время. Это же его основной ресурс.
Так что у меня масса надежд на отдаленность поместья. Вот так, нежданно-негаданно, и плюсы в таком уединении для себя найдешь…
Но все плюсы нивелируются, когда за грохотом водопада я слышу еще более мощный грохот…
Он приближается, становясь все отчетливей…
Это вертолет! Ох, да! Это точно вертолет! И он садится!
Это что же, здесь есть вертолетная площадка?
Но я не видела…
Хотя, я же не все осмотрела… Да и плато перед поместьем ровное, на него запросто вертолет сядет… Специального оборудования явно не требуется…
Чутко прислушиваюсь к происходящему в доме. Хлопанье дверей пытаюсь уловить, голоса… Хоть что-то.
Но особо ничего не слышно. По крайней мере, мне из комнаты. А выходить страшно…
И вертолет… Кто на нем прилетел? Неужели… Неужели, у Зверя есть свой воздушный транспорт?
Но это же какие деньги… Баснословные!
Зачем такому человеку, с такими деньгами связываться с каким-то долгом? Пусть и родственным?
Зачем ему я?
Нет, теперь понятно, судя по его поведению, Зверь любит играть. Но вот изначально? Наша семья не особо богатая, не самая уважаемая… Неужели, только из-за обещания отцу?
Зверь не произвел на меня впечатления дикаря, хотя и очень старался это сделать.
Но я все же с глазами, и понимаю, что он — человек современный, не вчера с гор спустился…
Неужели, так сильно желал выполнить волю отца и деда?
Разве такое есть в современном мире? В реалиях современного бизнеса, чуждого законам крови?
Или он в самом деле, сначала решил выполнить данное обещание, а потом увидел меня… И…
И что?
Настолько я ему понравилась, что пошел на такой шаг? Несмотря на мое явное нежелание, на то, что я гражданка другой страны, и он не мог не понимать, что нарушает закон?
Или ему просто в самом деле, плевать на все?
И настолько уверен в своей безнаказанности?
Море вопросов и ни одного ответа.
Сижу, нервно перебирая в пальцах кружевное плетение скатерти, поджав под себя обе ноги, и смотрю теперь не на водопад, а на дверь.
Неотрывно.
— Познакомилась с моей мамой, сладкая? — вместо приветствия, говорит Азат.
— Да.
Я решаю быть краткой и не распространяться особо. Смысла нет. Просить опять, чтоб освободил, глупо, а больше мне разговаривать с ним не о чем.
— И как тебе твой новый дом?
Азат проходит в комнату, садится напротив, в кресло. Я боязливо подбираю ноги под себя, пытаясь дальше отодвинуться на кушетке.
Но жесткая лапа неожиданно и пугающе быстро хватает меня за лодыжку, и в следующее мгновение я, с тихим вскриком, лечу навстречу своему мучителю, нелепо раскинув ноги.
Цепляюсь за подушки на кушетке и еду вместе с ними с такой скоростью, словно меня волк злобный тащит. Или барс.
Через секунду я уже на спине, платье задралось, обнажив штанишки, платок с головы слетел, волосы, заплетенные в две косы, разметались.
И Зверь надо мной, упирает кулаки в мягкость кушетки возле моей головы.
Ситуация пугающе похожа на ту, предыдущую, о которой я не могу вспоминать без стыда теперь.
— Не подбирай под себя ноги, сладкая, не закрывайся, — рычит он мне в губы, обдавая горячим дыханием, — я не люблю, когда женщина меня боится.
— И все для этого делаешь, — не удерживаюсь я от дерзости. Но ведь это правда! Правда!
— Что я сделал, чтоб ты меня боялась? М? — он наклоняется от губ, так и не коснувшись их, к шее и лижет мою кожу, словно самый сладкий десерт. Меня опять пробивает дикой дрожью от происходящего. И опять слабеют ноги и руки, — может… — тут Азат рвет ворот закрытого платья, обнажая плечо и целуя опять, — может, то, что я тебя спас, напугало? А? Или… — губы скользят ниже, вслед за пальцами, расстегивающими мелкие пуговицы ворота по одной, томительно медленно, никуда не торопясь, — может, когда забрал тебя от родни, готовой продать незнакомому мужчине? Наверно… Или… Когда… Сделал тебе хорошо? Вчера? Помнишь? Помнишь, как ты стонала тут, извивалась? И пальцы мои держала… Сама, сладкая моя, сама… Я не заставлял…
Последнее слово он говорит ровно перед тем, как накрыть жадным ртом вершинку моей груди.
И меня помимо воли выгибает от запретного и такого стыдного удовольствия.
— Наверно… Наверно, я тебя этим напугал, сладкая… И сейчас? — жесткие пальцы тянут вверх подол и без того задранного платья, и через мгновение я оказываюсь постыдно голой, только в нижнем белье и длинных штанишках, перед его жадным взором. Этот миг просветляет немного, и я, вскрикнув, пытаюсь закрыться ладонями и одновременно оттолкнуть мучителя. Но Азат не позволяет, легко перехватив мои руки и привычно определив их над головой. Мы опять оказываемся лицом к лицу, и я тону в его взгляде, серьезном и напряженном, — сейчас я тоже тебя пугаю? — продолжает он нашу пошлую беседу.
— Да, — выдыхаю злобно, — да! Пугаешь! Нельзя держать человека против его воли! Насильно! Нельзя!
— Человека — нельзя, — серьезно соглашается он, а затем ухмыляется радостно, — женщину — можно.
Эти слова настолько заводят меня, что даже сил для борьбы придают. Женщина — не человек для него, да? Ах он… Шакал!
Прикусываю губу от злости, дергаюсь всем телом, пытаясь вырваться, хоть как-то выползти из-под его тяжеленного тела.
Когда же это не удается, просто отворачиваюсь и шепчу:
— Ты — проклятое животное. Делай, что хочешь.
И перестаю сопротивляться.
Зверь смотрит на меня сосредоточенно, но не делает больше попыток поцеловать или еще как-либо заставить.
А затем и вовсе отпускает и встает с коленей, на которых он стоял перед кушеткой.
— Я — не животное, сладкая, — говорит он спокойно, поправляя белую официальную рубашку, — я просто человек, который чтит традиции предков. И тебе бы тоже этому научиться. И нет, я не считаю женщин людьми второго сорта, что бы ты не подумала на этот счет. Но вы — нежные и доверчивые. Вас надо оберегать и наставлять на путь истинный. Учить. Этим я и займусь, пожалуй. Сейчас тебе принесут одежду, переоденься. Прогуляемся. Впрочем, — тут он оглядывает меня жадно и весело, — можешь не одеваться. И тогда, когда я вернусь, мы продолжим наши развлечения.
С этими словами он выходит из комнаты, я вскакиваю, быстро натягиваю через голову варварски смятое платье, застегиваюсь.
А через пять минут в комнату входит прислуга и приносит несколько огромных пакетов с эмблемами дорогих бутиков, названия которых известны в Европе.
Сижу, не пытаясь заглядывать в них, обдумываю слова Зверя. Его незамутненность и странное поведение злят и раздражают.
Особенно раздражает то, что он, кажется, совершенно уверен в том, что прав! Как так может быть?
Он же… Он же вполне… европеизированный? Правильное слово? Да, наверно… Он работает, сегодня выглядит, как серьезный руководитель, офисный работник…
И разговаривает нормально. Грамотно… Без рычания.
Сейчас он, несмотря на то, что опять распустил руки и облизывал меня… Ой… Не вспоминать, не вспоминать! Думать! Думать! Так вот, несмотря на это все… Он говорил, как цивилизованный человек.
Не как дикий Зверь, только-только спустившийся с гор, как при… получается, второй нашей встрече? Да. Если за первую считать ту, в клубе.
Во вторую нашу встречу он мне показался абсолютным дикарем.
И то, что он сделал со мной, а еще его слова про традиции и прочее, были из Средневековья.
Я знала, что у меня на родине такие люди есть, но никогда не думала, что попаду к одному из них в лапы. И в то же время… Он говорил вполне разумно. Цивилизованно, я бы сказала.
Если б я услышала раньше, что он может так говорить, то непременно попыталась бы… Хоть какие-то аргументы…
Наверно, даже хорошо, что Азат сразу показал свою звериную натуру. По крайней мере, у меня не осталось иллюзий.
— Не переоделась? — дверь неожиданно раскрывается, и на пороге появляется Азат, — ну, не говори потом, что я тебя не предупреждал…
Он идет ко мне с явным намерением продолжить начатое, на хищном жестком лице — предвкушающая усмешка…
А я, моментально придя в себя от размышлений, поспешно отпрыгиваю в сторону стены, сжимаю пальцы у горла в нелепом жесте защиты:
— Я… Не успела. Не успела! Пожалуйста! Я сейчас… Девушкам нужно побольше времени для…
Он останавливается, осматривает меня внимательно, и я в этот момент очень радуюсь, что натянула платье, догадалась.
— Ладно… — наконец, говорит он, — еще десять минут у тебя. Одевайся для прогулки, невеста…
Азат выходит, а я поспешно бросаюсь к пакетам, немилосердно ворошу их, доставая вещи. Много вещей. Одежда, красивая, явно очень дорогая. Оно и понятно, у таких брендов не бывает ничего дешевого…
Но есть еще одна особенность принесенных мне вещей.
Все они, несмотря на то, что явно европейской направленности, закрытые. То есть, скорее всего, созданы специально для стран, подобных моей, где сильны традиции и вера.
Я поспешно, каждую минуту оглядываясь на дверь, переодеваюсь, с огромной радостью снимая, наконец, проклятое платье, в котором была на сватовстве.
Усмехаюсь про себя, вспомнив угрозы Зверя порвать его и оставить меня без ничего до свадьбы.
Похоже, не все его слова можно принимать всерьез?
Похоже, его можно… Обхитрить?
На улице нас ожидает большой внедорожник, явно очень дорогой, судя по марке, модным дискам на колесах и еще каким-то непонятным штуковинам, делающим машину массивнее и хищнее по дизайну. Как это называется? Обвес?
Азат открывает дверь, подхватывает меня под локоть и сажает на пассажирское. Пристегивает сам, перегнувшись немного через меня, а на обратном пути, словно случайно мазнув губами по скуле.
От этого тут же мурашки по коже скачут, и дыхание перехватывает. Бесстыдник!
Вспыхиваю и отворачиваюсь.
Пока Азат обходит машину, чтобы, как я понимаю, самому сесть на место водителя, осматриваюсь и замечаю… Вертолет.
Вертолет! Он реально стоит на поляне, чуть в стороне от строений, и выглядит очень… Массивно. Я никогда не видела вертолеты так близко, а потому сейчас прилипаю к стеклу. Ужасно интересно.
— Интересно? — голос Азата заставляет вздрогнуть и отвернуться.
Он уже сидит на водительском и смотрит на меня насмешливо.
— Да, — вынуждена признаться, — он у тебя в собственности?
— Да, сюда удобней добираться по воздуху, — небрежно отвечает Азат, заводя мотор.
Машина мягко урчит, словно большой прирученный зверь, и трогается с места.
— А ты его тоже сам водишь? — интересуюсь я без особых целей. Просто интересно.
— Да, — кивает Азат, — если потребуется, смогу. Но вообще, у меня есть пилот. В дороге я больше люблю работать.
Мы едем по удобной и ровной дороге в сторону гор.
Я не спрашиваю, что мы там забыли, хотя ужасно интересно. Но делаю вид, что мне все равно.
Вместо этого, равнодушно смотрю перед собой, иногда косясь на сильные, крепкие пальцы, спокойно лежащие на коже руля.
У него нет колец на пальцах, совсем. Даже печаток, которые так любят мои земляки.
На запястье — умные часы последней марки, дорогие и стильные.
Опять же, нетипично для здешних мужчин.
Азат сейчас на удивление современно выглядит. И не признаешь в нем того Зверя, что силой тащил меня в кровать и говорил об уважении к традициям. И о том, что женщина — не человек.
— Нравлюсь? — вопрос застает врасплох, и я понимаю, что потеряла контроль, разглядывая его.
А Зверь контроль не теряет. И все-все замечает.
— Нет, с чего бы? — отвечаю с досадой в голосе, быстро отвернувшись к окну.
— Ну-ну… — усмехается Азат, — тебе бы лучше привыкнуть уже ко мне, сладкая, а то затянулись наши игры.
Молчу, хотя от его слов опять продирает дрожь. Я уже понимаю о чем он говорит, не совсем глупая.
И тут надо просто перетерпеть, чтоб не сумел прицепиться к словам. Он на это — большой мастер, как я уже успела понять.
Но все равно противоречу, удивляясь самой себе.
— Сам же говорил, до свадьбы…
— А мы женаты, сладкая, — смеется он, и я от неожиданности таращу на него глаза.
Что за глупости? Как это — женаты? Когда?
— Почему я, думаешь, сегодня задержался? Глянь в бардачке.
Я открываю бардачок и вынимаю… Два паспорта! Новых.
Открываю один, уже зная, что увижу.
Свое фото и фамилию. Не свою.
— Теперь ты Наракиева, — смеется Азат, — моя жена. Перед государством тоже.
— Но… — я складываю дрожащими руками документы обратно в бардачок, — как же… Мое согласие?
— Оно не требуется.
Я захлопываю бардачок, отворачиваюсь к окну, пытаясь успокоить сумасшедше бьющееся сердце.
То есть, он просто отдал документы и их… сделали?
Мне подобный поворот событий не приходил в голову! Что все может быть настолько просто. Что я здесь — настолько не человек…
Или у него слишком много власти?
— Чем занимается твоя семья, Азат? — спрашиваю тихо, не глядя на него.
Азат, похоже, ждал от меня совсем другой реакции, может, гнева, крика, плача, упреков… Но не моей холодности. И не моего интереса к его семье.
Что, Зверь, неужели я сумела тебя удивить?
— Наша семья, — поправляет он, после небольшой паузы, — наша, Наира. Ты теперь тоже к ней относишься… — потом, помолчав, отвечает на вопрос, — всем. Всем занимаемся.
— Бизнес? Нелегальный? — вопросы вырываются помимо воли. Хотя, что мне уже терять? Я же в семье, да?
Азат в ответ громко смеется:
— Да ты что, сладкая, какая нелегальщина? Нет, у нас все законно. Мы дружим с властями.
— Да, мне что-то говорили… Родство с президентом?
— Не без этого…
— Зачем тебе я? — меня все-таки мучает опять этот вопрос, и, хоть я себе и напоминаю заевшую говорящую игрушку, но все-таки задаю его, — зачем, Азат? Моя семья небогата, и власти у нас нет… Зачем тебе такое родство?
— Я же говорил, сладкая. Просто хочу. Я вполне способен самостоятельно брать то, что мне хочется.
— Но… Зачем замуж? Ты же сам говорил, что я… Не подхожу тебе?
— Я говорил другое. Я говорил, что ты воспитана неправильно, сладкая. И что рано стала встречаться с мужчинами… — тут он хмурится, окидывает меня внимательным взглядом, отвлекаясь от дороги, — хотя теперь я сомневаюсь в этом… Слишком ты… Неправильная.
Я молчу. Говорить о том, что он ошибается и что меня воспитывали очень даже правильно, а все произошедшее — дикое стечение обстоятельств, я не собираюсь. Незачем. Пусть думает, как ему хочется.
— Ладно, приехали, выходи, сладкая.
Он неожиданно тормозит, и я удивленно оглядываюсь, не делая попыток выйти из машины.
Мы на возвышении, куда легко доехала мощная машина, свернув с асфальта в бездорожье.
Азат выходит из машины, открывает дверь мне, помогает выпрыгнуть.
Придерживает за талию, прежде чем опустить на землю. Дышит неожиданно тяжело, смотрит в глаза. Отворачиваюсь, опускаю взгляд, не сопротивляясь. Уже выяснила, что с ним — это бесполезно, заводит только сильнее.
Молча смотрю в ямочку у шеи, ощущая нарастающее напряжение и ожидая, что его сейчас опять сорвет. И тогда… Наверно, тогда я стану его женой прямо тут, у машины… Мысли эти заставляют краснеть жарко и мучительно сильно.
А сердце замирает.
Сейчас поцелует…
А я?
Я не хочу…
Но кого это волнует? Особенно теперь, когда мы — муж и жена официально… У него и до того стопоров никаких не было, а уж теперь…
Но Азат, на удивление, сдерживается. Держит на весу, смотрит… А потом…
— Пойдем. Покажу тебе кое-что, — бормочет он, все-таки ставя меня на мягкую траву и беря за руку.
Выдыхаю тихонько. С облегчением? Да, конечно…
Мы движемся вверх по небольшому холму, у подножия которого остановились.
И, поднявшись вверх, я замираю от восторга!
Под нами — долина, окруженная горами со всех сторон. Глядя на нее сверху, даже и не верится, что сама она — тоже на возвышении.
Внизу течет спокойная река, которая, я знаю, обрывается водопадом.
Внизу — дом, из которого мы приехали. А вокруг нас — громады гор. И невероятная красота.
Кристально чистый воздух, какого не встретишь даже в Швейцарии, яркая зелень, склоны, усыпанные цветами.
Очень тихо и невероятно красиво.
— Вон там, — Азат показывает поверх уходящей за горизонт линии шоссе, — там границы принадлежащих нашей семье земель. Они заканчиваются у города. И часть города — тоже нам принадлежит, не муниципалитету.
— Так разве возможно? — ошарашенно бормочу, не представляя даже масштабы такой собственности.
— Все возможно, сладкая моя жена, — смеется Азат и прижимает к себе. У меня перехватывает дыхание, когда он обнимает сзади. Кладет подбородок на мою макушку, обхватывая, окружая собой настолько тесно, что создается ощущение капкана, клетки.
Только теперь я с полной определённостью понимаю, что не вырвусь. Никогда не вырвусь отсюда.
Азат привез меня, чтоб впечатлить владениями, своими возможностями… А мне ничего этого не надо насильно! Не надо! Мне только хуже от этого!
— Смотри, — показывает Азат на гору, находящуюся справа, — там есть пещера, мы с братьями в ней постоянно играли в пещеру Тома Сойера.
— Тома Сойера? — хмурюсь я, пытаясь припомнить, кто это.
— Поехали, покажу, — говорит Азат и тянет меня обратно к машине.
Я не сопротивляюсь. Не сказать, что сильно хочу побывать в пещере, но разве моего мнения спрашивают? К тому же… Пусть мы подольше пробудем вне дома.
Потому что…
Есть у меня ощущение, что, стоит нам вернуться в дом, и Азат… Вспомнит про то, что я теперь принадлежу ему по закону.
Лучше уж я с ним по пещере прогуляюсь, чем в его дом поеду.
Чем ближе подъезжаем к подножию горы, тем яснее становится, что я недооценила ее размеры. И размеры эти — колоссальны.
Как и размеры пещеры, впрочем.
Я была как-то со школьной экскурсией в Бло Юнгфрун и особенно пещер не боюсь. Никакой боязни замкнутых пространств и прочего.
Но там все было как-то… Меньше, что ли…
Здесь в огромной горе обнаруживается не менее огромный проем, немного пугающий. По крайней мере, заходить туда мне совершенно не хочется.
— Пошли, не бойся, — смеется Азат, неожиданно превращаясь из брутального и страшного Зверя в веселого подростка, смелого и шаловливого.
Он, наверно, был настоящим непоседой в детстве…
Эта мысль, совершенно нелепая и никак не подходящая этому мужчине и этой ситуации, поражает настолько своей неуместностью, что я не сопротивляюсь, позволяя увлечь себя в пещеру.
— Смотри, здесь несколько ходов, мы с братьями знаем их все, — говорит Азат, тянет меня за руку вглубь, — мы тут все излазили. Вон там — мой друг Карен расписался.
Он включает фонарик на телефоне, потому что мы отошли уже довольно далеко от входа, и высвечивает надпись, выцарапанную на скале:
«Здесь был Карен Ранишев»
Ну конечно, что еще могут написать мальчишки?
— Давно ты здесь не был? — спрашиваю и испуганно замолкаю, потому что мой голос неожиданно начинает отзываться эхом, звук дробится о высокие стены пещеры. Мне становится отчего-то не по себе настолько, что приходится нервно оглядываться на уже далекий вход, чтоб чуть-чуть обрести уверенность в себе.
— Лет десять, наверно, — задумчиво отвечает Азат, затем оглядывается и неожиданно подпрыгивает, легко становясь на какой-то, совершенно незаметный выступ в скале, и достает фонарь. Большой, судя по виду, очень мощный.
— Интересно, работает еще или нет? Батарейки наверняка сдохли, — задумчиво рассматривает он пыльный фонарь, а я… Рассматриваю его.
В неверном свете телефонного фонарика его лицо кажется… Странным. Неожиданно молодым и… И не могу даже сформулировать.
Нет, это все тот же Зверь, с его ленивой грацией хищника и абсолютной непрошибаемостью неандертальца. Но в то же время, сейчас я ясно вижу, насколько это все наносное. Словно Азат укутан несколькими слоями доспехов, которые скрывают нежную кожу.
И сейчас он чуть-чуть поднял забрало железного покрова.
Он не замечает моего пристального внимания, ощущается, что полностью поглощен встречей со своим детством, неожиданной и приятной.
Так я, бывало, увлекалась в Стокгольме, когда случайно попадала в маленькую кофейню неподалеку от дома и покупала канебулле — булочки с корицей, которые, как говорила наша учительница, обожал Карлсон… Один их аромат навевал невероятное томление, нежность вперемешку с легкой печалью. Нежность — потому что это мое детство, его вкус и запах. А печаль… Ну да, ровно потому же.
«А ведь я никогда больше не побываю там, — неожиданно приходит осознание ситуации, как будто мало мне напряжения и боли, — никогда не пройдусь по улицам, не спущусь в метро, не попробую канебулле…»
Боль накрывает настолько острой волной, что я невольно сглатываю подступившие слезы.
И смотрю на внимательно изучающего старинный фонарь Азата уже без флера понимания и сочувствия.
Не осталось ничего от того любопытного мальчика, играющего в пещеру неведомого мне Тома Сойера. И не осталось ничего от той маленькой девочки, обожающей булочки с корицей и верящей, что родители ее любят.
Мы теперь — те, кто мы есть.
Я — наивная дурочка, попавшая в западню.
А он…
Он — мой тюремщик. Мой палач.
Зверь.
— Ты чего, сладкая? — оказывается, зря я посчитала, что Азат сильно увлечен встречей со своим прошлым! Все он видит, все замечает!
И мое изменившееся лицо тоже заметил!
— Ничего… — вру я, отворачиваясь, — тут… Странно. Может, пойдем уже наружу?
— Да, пошли… — он щелкает фонарем… И тот неожиданно загорается!
— Ого! Ну надо же, работает! — белозубо улыбается Азат, начиная водить фонарем по стенам и сводам пещеры, — смотри! Как красиво!
Я послушно смотрю вверх, соглашаясь, что и в самом деле красиво. Очень красиво.
— У нас на всем пути следования до пещеры были такие заначки, — говорит Азат.
— До нее далеко?
— Нет, пошли!
Он забывает о том, что хотел уходить, и опять тащит меня за собой. И я не противлюсь. Минута слабости позади, и теперь я и сама не хочу назад.
Чем дольше мы тут пробудем, тем больше у меня будет времени.
До первой брачной ночи.
И, может, Зверь умается и перенесет ее на завтра? Или я… У меня будет повод заявить, что устала!
А что? Хороший выход! Засну в машине, пусть несет меня в комнату.
Я уже поняла, что спящую и обессиленную меня никто трогать не будет, а потому это прекрасный шанс протянуть время.
Конечно, так поступать — словно оттягивать смертную казнь… Бессмысленно. Но скажите это тем, кто ловит последние глотки воздуха перед гибелью.
Мы идем в глубь пещеры, фонарь, мощный и тяжеловесный, светит довольно ярко, и я успеваю любоваться стенами и сводом. Все вокруг в самом деле необычное и завораживающее. Пожалуй, я бы хотела порисовать эти переходы красок…
По пути Азат показывает, где еще есть заначки с фонарями, мелками, веревками и даже свечами, чтоб не тратить зря батарейки фонарей.
— Понимаешь, в книге мальчик, Том Сойер, тоже нашел пещеру в скале, потом он боролся с разбойниками, которые устроили в ней свой склад, а потом приспособил ее для своих нужд. И играл в ней в разбойников… Удивительно, как ты не читала? Хотя… Мои ровесники тоже не читали многие…
— А ты как прочел? — заинтересовываюсь я.
— А мне отец сунул, еще в первом классе. Я только читать научился, больше улицей интересовался, чем книгами, конечно же… А он принес ее, с картинками… Книга до сих пор в домашней библиотеке. Я тебе потом покажу.
Азат рассказывает, увлеченно и красочно, и я, помимо воли, заражаюсь его интересом. Это странно, словно коза, которую бросили льву на съедение, неожиданно начинает слушать львиный рык и оценивать его красоту…
И хотелось бы мне быть отстраненной, но… Почему-то не могу. Все понимаю, и что Азат безжалостен, и обязательно сделает со мной то, что планировал… И что пути домой мне нет. Из-за него, в том числе!
Но поневоле вслушиваюсь, представляя, как маленький черноволосый мальчик с увлечением рассматривает картинки в большой красочной книге. И читает, водя пальцем по строчкам и шевеля губами.
— Ну я рассказал Каренчику, а он и вспомнил про эту пещеру. Мы тогда каждое лето у нас тут проводили… Мы начали лазить…
— А как же родители? — удивляюсь я, — не запрещали разве? Это же опасно…
— Запрещали, конечно, — он поворачивается и опять весело блестит зубами, — но кто ж нас остановит?
Я невольно улыбаюсь в ответ, совершенно в этот момент не контролируя лицо, и Азат мгновенно замолкает. Я вижу, как глаза его, в неверном свете фонаря, наливаются уже знакомой тяжестью, и перестаю улыбаться.
— Красивая сейчас такая, Ная… — он делает шаг ко мне, тянет на себя, и через мгновение я оказываюсь в его объятиях. В полумраке, потому что фонарь светит сейчас строго вниз, еще больше оттеняя резкие черты лица Азата, — улыбнись еще, сладкая…
Я не выполняю его просьбу, смотрю испуганно и напряженно в темные глаза.
Коза увлеклась перекатами львиного рыка и оказалась слишком близко от хищника…
Пещера открывается внезапно.
Вот мы идем, идем, идем… А потом — раз! И просторное помещение!
— Погоди, тут свечи должны быть, — бормочет Азат, отпуская мою руку и последовательно обходя только ему видимые выступы по периметру стен.
Чиркает зажигалкой, и вскоре пещеру заливает теплый подрагивающий свет.
Я с любопытством оглядываюсь.
Удивительное помещение.
Внизу, под ногами, ковер, ужасно пыльный, но рисунок все еще читаем. Национальные мотивы. Несколько грубо сколоченных скамей по углам, на широком выступе в стене, напоминающем низкую лежанку — что-то вроде гимнастических матов. И в углу — сундук. Надо же! В самом деле, сундук! Старый, похожий на тот, что стоит сейчас в доме бабушки Ани…
Как дети умудрились это все сюда перетащить?
— Как вы это все сюда притащили? — вопрос срывается прежде, чем успеваю подумать.
Голос мой, негромкий, звучит немного испуганно. И не отражается от стен, как до этого, в большой пещере. Похоже, предметы, находящиеся здесь, глушат его…
— Ну… Это дело не одного года, — неопределенно отвечает Азат, опять по-мальчишечьи усмехаясь, — сначала доски перенесли, потом Каренчик с моим братом Адилем сколотили скамьи… Ковер и сундук — это из дома бабушки Каренчика, там давно никто не жил, мы взяли… Маты — из моего дома, там внизу отец сделал спортзал, ты не видела?
— Нет…
— Ну, ничего, побываешь еще. И как раз в те годы менялось оборудование, вот мы маты и утащили…
— А что вы здесь делали?
— Проходи, сладкая, садись, — Азат обмахивает один из стульев, поднимая пыль. Она крутится в воздухе, оседая на пол. — Мы здесь… Ну, много чего… Играли, воображая себя разбойниками, которые караулят проходящие караваны торговцев. Потом, наоборот, играли в охотников на разбойников. Болтали, постарше когда стали, в карты играли…
Я прохожу, послушно сажусь на стул. Он подозрительно скрипит, но выдерживает мой вес.
Азат садится напротив, на пыльный мат у стены, смотрит на меня.
Его лицо в неверном свете свечей кажется грубоватым бронзовым оттиском. Словно маска воина.
Черные глаза, рельефно очерченные скулы, черная борода, крупный нос… И вся фигура кажется, словно выточенной из той же скальной породы, что окружает нас.
Широченные плечи, массивные запястья, тяжелые кисти рук…
Он удивительно гармонично смотрится здесь. Словно, и в самом деле, разбойник, занимающийся кровавым промыслом и взявший меня в плен.
Собственно, реальность недалека от вымысла.
Он смотрит на меня, и в глазах его — чернота. Пугающая, мрачная, жуткая.
— Зачем ты привел меня сюда, Азат? — шепотом спрашиваю я, пытаясь разорвать это мрачное молчание, натянувшееся струной между нами.
— Имя мое назвала, — хрипит он, растягивая губы в хищной улыбке, — первый раз, да, сладкая? Повтори еще, мне понравилось…
Он не отвечает на вопрос, впрочем, как множество раз до этого, когда не хочет говорить правду.
Он мне не врет, ни разу не соврал. Он просто молчит, если считает, что мне чего-то не надо знать.
— Азат… — это я не подчиняюсь его приказу, а просто пытаюсь достучаться, — зачем я тебе? Правда? Я не понимаю…
— Все очень просто, сладкая… — он поднимается и перетекает ко мне настолько быстро и плавно, что я даже моргнуть не успеваю — и вот он, рядом! Дыхание перехватывает, губы пересыхают от близости.
Азат поднимает меня со стула, легко подхватывает на руки и садится вместе со мной обратно на мат, устраиваясь поудобней и устраивая меня сверху, у себя на коленях.
— Все очень просто… — он прижимается губами к пульсирующей жилке на шее, запуская по моему напряженному телу невольную дрожь. Не удовольствия, нет. Безумия. Я знаю, как он может сделать сладко и странно своими губами. И своими руками. И изо всех сил противлюсь этому, опасаясь опять, в очередной раз, потерять себя. Сойти с ума. — Я просто тебя захотел. Как увидел там, в клубе… Ты танцевала… Приличная девушка не должна так танцевать. В публичном месте. Такое — только для мужа. Но ты танцевала, а я смотрел… И смотрел, и смотрел… — он говорит и говорит, а сам все крепче держит, все сильнее целует, уже не сдерживая силу своих рук и губ.
Мне тяжело и страшно в его объятиях, я вся дрожу, уже жалея, что спросила. Но я же не думала! Я же не знала! Я думала, что мы поговорим, мне показалось, что в нем что-то есть человеческое…
Но сейчас, закаменев в его руках, я понимаю, что ошибалась. Ничего в нем нет человеческого… Он целует меня, от его губ по коже бегут мурашки, и в то же время оскорбляет, называя неприличной девушкой только лишь из-за танцев. У него словно два лица, две ипостаси. С одной стороны — современный, даже начитанный, грамотно и правильно рассуждающий, а с другой — очень-очень дремучий. Какая-то дикая смесь из древних традиций и понятий и европейского лоска. Словно зверь-перевертыш.
Сверху — вот он, лощеный бизнесмен, а стоит чуть копнуть вглубь — и дикарь, едва с гор спустившийся… Оборотень… Ужасный человек… Почему он так хорошо мне делает? Как так может быть вообще? Я же понимаю, что это — принуждение, кошмар, ужас…
Но его губы на удивление нежные и в то же время требовательные. Зверь явно успел изучить все мои слабые места, и бьет прицельно туда, обезоруживая самым древним в мире способом: обещанием удовольствия.
Мне стыдно и страшно, но тело дрожит, а кожа покрывается мурашками от его поцелуев и развратного шепота… Как так может быть? Наверно, я в самом деле падшая, грязная, раз так реагирую. Приличная девушка должна с ужасом отбиваться, а я не могу… Просто не могу…
— Ты была, как русалка, дивная пэри, с длинными волосами, глазами полуприкрытыми, губами, сознанными для поцелуев… Моих, только моих, сладкая… — Азат расстегивает ворот плотной рубашки, обнажая плечо, покрывает его жгучими поцелуями и все шепчет и шепчет, сводя с ума окончательно, — ни на кого не смотрела, танцевала… Я словно обезумел… Никого не видел больше, только тебя…
Я пытаюсь упереться в его плечи ладонями, но сил нет, он легко перебарывает мое смешное сопротивление, горячий, такой горячий, обжигает, голову заволакивает безумным маревом, и я знаю его, это марево, оно мне знакомо! Благодаря ему знакомо!
Это он виноват в том, что я такая развратная! Он!
Губы сухие, воздуха не хватает, сердце грохочет, в ушах тоже грохот…
И я не сразу понимаю, увлеченная происходящим со мной, что грохот в ушах — не от неистово бьющей по венам крови…
Азат замирает, прекращая меня целовать. Затем аккуратно ссаживает с колен на пыльный мат и встает.
Лицо его совершенно спокойно, даже, я бы сказала, расслаблено, но я вижу, как бешено бьется тугая жилка у виска. Он насторожен, и ему не нравится происходящее.
А, значит, грохот — это не мое взбудораженное воображение. И не моя реакция на его вольности.
— Азат… — я говорю почему-то шепотом, мгновенно и дико пугаясь, смотрю вверх, на каменные своды пещеры, внезапно очень остро ощущая свою незащищенность. Уязвимость. И невероятную толщу камня над головой. — Что это, Азат?
— Ничего, сладкая, — спокойно говорит он, — наверно, где-то снаружи камни посыпались… Ты сиди здесь, я пойду посмотрю, хорошо?
Азат поворачивается ко мне, улыбается, умиротворенно и успокаивающе, но меня не обмануть! Я вижу, как блестят озабоченно его глаза! Я вижу, как непроизвольно сжимаются кулаки!
Он… Он меня обманывает! Что-то случилось, точно что-то случилось! И сейчас… Он хочет уйти, оставить меня одну! Здесь! В этом каменном гробу!
Я вскакиваю и обхватываю руками ворот его рубашки:
— Нет! Нет! Я не останусь, Азат! Не останусь! С собой возьми! С собой!
Контролировать себя совсем не получается, хоть и есть на грани разума понимание, что, даже если и произошло что-то непоправимое, необходимо дать мужчине возможность действовать. Нельзя так цепляться, нельзя мешать!
Но не могу, просто не могу!
Из глаз льются слезы от ужаса, а пальцы, кажется, намертво впились в моего Зверя.
Он тут же подхватывает меня, обвивает своими сильными руками, хрипит на ушко успокаивающе:
— Ну что ты, сладкая? Ну что ты? Все хорошо будет… Я просто посмотрю и вернусь… Клянусь, что недалеко. Да мы и так недалеко от выхода… Просто надо посмотреть, мало ли, вдруг немного камешков нападало, а ты своими нежными ножками… Просто посмотрю…
— С тобой! С тобой пойду!
Я не верю ему, не соглашаюсь! Кажется, что, стоит ему уйти, исчезнуть из поля зрения, и я умру! Просто умру от ужаса прямо здесь, в этой проклятой пещере, проклятом гробу!
— Сладкая… Ная… — он отпускает меня, силой размыкает, казалось, намертво скрюченные пальцы, держит их в своих ладонях, смотрит в глаза, серьезно и уже без прежнего напускного спокойствия. — Мне надо одному, понимаешь? Я вернусь. Ты даже не заметишь, настолько быстро!
Его руки дарят тепло, его глаза дарят уверенность. Все будет хорошо? Конечно…
Смотрю в глаза Азата, ища там то, что придаст мне хоть немного уверенности. Ощущаю, как губы дрожат…
И прихожу в себя. Приступ паники отступает так же внезапно, как и накатывал.
Какая я глупая! Раскричалась здесь! Вцепилась! Стыдно и по-дурацки.
Азату сейчас и без того несладко. Он же не знает, что там произошло? Ему туда идти сейчас. Конечно, я только буду мешать, идиотка…
Ему надо одному.
Пусть идет.
Я убираю руки от его надежного тепла и сажусь на мат у стены, подбираю под себя ноги.
— Иди.
— Ная… Я сейчас, я скоро.
Оглядывает меня озабоченно, затем успокаивающе подмигивает, берет фонарик и выходит.
А я остаюсь. И сижу, уставясь пустым взглядом в проем, за которым скрылся мой Зверь. И не думается сейчас ни о чем.
Ни о том, почему вдруг он стал так необходим. Тут все понятно. Я испугалась, и сильно. И вцепилась машинально в единственного человека, который мог успокоить. Хоть как-то.
Ни о том, что случится, если… Если нас завалило камнями. Я много раз читала, что ощущают люди, попавшие под обвал, оказавшиеся отрезанными в пещерах от всего мира. И думала, насколько это должно быть ужасно. Вот так, медленно умирать от голода и жажды. Какая это отвратительная и мучительная смерть…
Но думалось про это всегда отстраненно, не применяя к себе.
Человек так устроен, что всегда думает о своей исключительности и о том, что с ним ничего не может случиться. С кем угодно, но только не с ним.
И потому, когда что-то все же случается, происходит временное выпадение из мира.
Не верится просто, что это на самом деле. Что это — с тобой.
Со мной недавно так было.
Когда я оказалась заперта своими родными людьми в комнате, а затем насильно отдана в дом и постель чужому, незнакомому мужчине. Я слышала о таких историях, но не думала, что это коснется меня.
Но коснулось.
И сейчас…
Сколько шансов, что это в самом деле, просто где-то сверху упавшие камни? Много. И ровно столько же шансов, что мы замурованы в пещере.
И сколько шансов, что Азат бросит меня здесь, попытавшись выйти один? Много.
И ровно столько же, что вернется.
«Я тебя захотел… — хриплый голос опять резанул по ушам, вызывая дрожь в теле, — ты — как русалка, танцующая пэри… Я тебя захотел…»
Меня это должно ужасать. Наверно.
Но не ужасает.
На фоне того, что сейчас произошло… Это все ерунда.
Он меня захотел… Настолько, что не стал обращать внимание на мою предположительную грязь.
Интересно, насколько сильно его хотение на самом деле? И хватит ли его запаса, что вернуться за мной?
Интересно, сколько я еще здесь просижу, прежде чем пойму, что за мной никто не вернется?
Интересно, когда мальчишки, веселые хулиганы, устраивали здесь себе тайное убежище, думали ли они, что здесь кому-то суждено умереть?
Дальше я додумать не успеваю, не успеваю скатиться в уже откровенный бред, потому что слышу тихие шаги, и через мгновение проем застилает сначала свет фонаря, а затем и массивная фигура Азата.
При виде него меня словно подбрасывает изнутри, потому что я вскакиваю и бегу навстречу. Обхватываю его за шею, стремясь прижаться, почувствовать его теплое, надежное тело, его руки, дарящие безопасность.
Все мои мысли улетучиваются, все мои опасения пропадают.
Он вернулся! Он вернулся за мной!
— Ну ты чего, сладкая, — усмешливо бормочет он, обхватывая меня за талию и уже привычным движением сажая на бедра, — я же говорил, что быстро… Даже соскучиться не успела… Или успела?
Я ничего не говорю. Пока что нет слов, комок в груди. Переход от спокойствия, как я теперь понимаю, мнимого, навязанного находящимся в стрессе организмом, к невероятному облегчению проходит со слезами.
Азат это чувствует, обнимает сильнее, садится вместе со мной опять на маты.
Ситуация повторяется, но теперь у нее другой градус! Другой накал! Я не стремлюсь встать, быть подальше от него, наоборот, пытаюсь прижаться еще сильнее, инстинктивно ища защиту у более сильного.
— Ну все. Я же говорил, ничего страшного… — бормочет он, поглаживая меня по спине.
Его слова дарят такое облегчение, что даже дышать становится свободней.
— Правда? Все хорошо? — поднимаю я к нему мокрое от слез лицо, — тогда пошли отсюда скорее! Ох, я так напугалась…
Я пытаюсь встать, но он не пускает. Держит, внимательно разглядывая мое лицо и вытирая слезы со щек.
— Не торопись, сладкая… Не торопись…
Я замираю после этих слов… И, уже по одному только напряженному дыханию Азата, понимаю, что что-то не так. Чего-то он мне не договаривает…
— Там… Ты только не волнуйся… — он мягко целует мне шею опять, теперь уже успокаивая, настраивая на нужный лад. И я, перепуганная и напряженная, позволяю ему это без вопросов. — Там немного камней нападало. Мы пока что тут посидим… А скоро нам помогут…
Сердце замирает от ужаса. И слезы по щекам опять текут. Сами.
Я не дурочка, хоть Азат и ведет себя со мной именно таким образом. Но… я понимаю все правильно.
Нас завалило здесь, в этом ужасном, проклятом каменном мешке. И выхода нет. Совсем.
— Но… — непослушные губы еле шевелятся, — но, может… Там немного совсем? Давай я тебе помогу, я сильная! — по ходу фразы начинаю распаляться. Нельзя, нельзя тут просто так сидеть и ждать! Надо что-то делать! — Ты не думай… — отталкиваюсь от широченных плеч, изворачиваюсь, чтоб посмотреть в глаза Азату, — я смогу! Правда! Давай попробуем!
Пытаюсь встать, но ничего не получается.
Азат даже не думает меня отпускать, как держал, так и держит. И теперь еще и гладит по спине и животу. Руки его, в другой ситуации причиняющие только неудобство и растерянное томление, сейчас ощущаются поддержкой. Самым нужным, самым важным на свете!
— Не стоит этого делать, сладкая, — рокочет он мне в шею, — мы не знаем, какая сейчас сейсмическая ситуация… Есть вариант, что, сдвинув один камень, спровоцируем еще больший обвал…
— Но нельзя же сидеть? Надо же что-то делать? — шепотом почему-то отвечаю я.
— Нам — ничего. Нас вытащат. Нас уже ищут, Ная. На машине GPS стоит, я внезапно пропал с радаров… Меня уже ищут, сто процентов… Машина у входа стоит… Найдут, ты даже испугаться не успеешь, сладкая…
Он тоже шепчет, утешает, наглаживает меня… И это невероятно приятно. А еще — действенно.
Конечно, нас найдут!
Сейчас не средние века все же, полно всяких машин, шустро разбирающих завалы… А Азат — не последний человек в этой стране…
Надо только подождать.
Я выдыхаю, и, уже не сопротивляясь больше, позволяю сильным рукам аккуратно устроить мою голову на широкой груди. Слушаю массивно и тяжело бьющееся сердце… И этот звук — единственное, что кажется надежным в этом мире.
— Дурак я, сладкая, — тихо вздыхает Азат, поглаживая меня по спине, — зачем потащил тебя сюда? Сам сто лет не был… И не подумал, что тут может измениться что-то. Не подумал, что тут может быть опасно… Дурак… Совсем ты меня дураком сделала, сладкая…
Я только вздыхаю, не возражая, хотя, на самом деле, есть что.
Например, что я никого не могу сделать дураком, человек только сам может им стать. Если захочет.
Азат… Значит, он захотел. Или просто лукавит. Или меня утешает. Или…
Да много всяких «или»… Разве они важны сейчас?
Кроме того, мое положение мне опять кажется опасным. Хотя и до этого не отличалось спокойствием.
Но теперь…
Азат, судя по виду его, спокоен и уверен, что нас вытащат. И гладит меня. На руках держит. А до этого целовал… И… И мне горячо от его ладоней.
И о чем я вообще думаю?
И пить хочется…
Как только начинаю думать об этом, осознаю, что пить хочется все сильнее, настолько, что в горле пересыхает.
Сглатываю.
Азат, до этого спокойно и как-то медитативно гладящий мою спину, замечает это.
— Пить хочешь?
— Да.
— Сейчас… Тут, немного дальше, есть подземный ручей, не должен пересохнуть… Я наберу воды.
Мысль, что он сейчас опять уйдет, ужасна, продирает дрожью по телу, но я не повторяю недавнюю глупую сцену.
И, сжавшись, спокойно встаю, позволяя Азату подняться.
— Храбрая девочка, — тихо говорит он, берет с сундука ковшик, затем подходит ко мне и, приподняв за подбородок, мягко целует.
И я опять позволяю, не сопротивляюсь. Поцелуй обжигает сладостью и одновременно горечью. Так странно. Так… Непонятно.
— Не бойся, я очень скоро, — оторвавшись от меня, Азат проводит большим пальцем по нижней губе, смотрит внимательно и, поколебавшись, выходит из пещеры.
А я смотрю ему вслед… И думаю не об опасности, которой мы тут подвергаемся, а о том, почему мне приятны его поцелуи. И что изменилось за каких-то полчаса…
Странный способ забыться, отключиться от ужасной реальности. Как психолог, хоть и будущий, я понимаю эти механизмы. Они довольно интересны.
Если, конечно, не испытываешь их на себе…
Азат возвращается и в самом деле быстро.
Приносит полный ковшик вкусной, ледяной воды.
— Вот, пей, но по чуть-чуть, она тут с ледника прямо.
Я пью, а Азат смотрит на меня и улыбается.
— Хорошо, что вода есть. Надо посмотреть, что там с дошиком, который мы сюда таскали с братьями.
— Дошик? — не понимаю я.
— Да… Это… Такая лапша быстрого приготовления… У вас нет, что ли?
— Эмм… Есть, наверно… — я припоминаю давно виденную рекламу, — просто мама никогда… И в маркете я не видела…
— Какая ты… Европейка, — белозубо улыбается Азат, — а мы с братьями покупали специально сюда. Сначала консервы тут были, да заготовки бабушкины… Но они столько не стоят, точно, да и не очень удобно. А дошик — заварил водой кипяченой — и все.
Я только киваю. Разумно. Вообще, судя по обстановке и по подготовке, мальчишки были очень продуманные.
Азат, между тем, начинает рыться в сундуке.
— О, пять пачек! — усмехается, — это на тот случай, если спасатели будут долго разбирать завал.
Я, до этого спокойно разглядывающая стены пещеры, при его словах снова думаю о нашем шатком положении и, зябко вздрогнув, присаживаюсь на пыльный мат.
Он уже, собственно, не такой пыльный. Мы его своей одеждой обтерли.
— Эй, — Азат, бросив яркие пачки с лапшой, подсаживается рядом, обхватывает за плечи, — ты чего? Вообще не думай! Нас вытащат!
— Да, конечно… — послушно соглашаюсь я, — конечно…
— Давай лучше приляг, — Азат снимает с себя куртку, сворачивает и кладет в изголовье мата, — уже темнеет, наверно. Чего волноваться впустую? А, когда за нами придут, я тебя разбужу…
Я ложусь на мат, голова кажется тяжелой и гулкой. Наверно, и правда, лучше полежать… Просто полежать, я, конечно, не усну…
Азат опять роется в сундуке, а я смотрю на его мощную спину, обтянутую простой белой футболкой. Ему идет. Кожа смуглая, футболка кажется белоснежной…
Красивый… Зачем ему все это?
В его слова про внезапно пробудившуюся страсть не верится.
Я — не из тех, кто может в мужчине чувства вызвать… По крайней мере, ничего подобного раньше не было.
И, когда в школе училась, и потом… Конечно, родители строго контролировали, да мне бы и самой никогда в голову не пришло… Это неправильно, это неловко…
Но взгляды-то я бы точно заметила. Если б они были.
Но не было.
Здесь точно что-то другое. Точно.
Азат достает из сундука сложенный плед, осматривает его, косится на меня и идет к выходу из пещеры.
Слышу, как он встряхивает пыльную ткань там, затем возвращается и укрывает меня. Неожиданно понимаю, что все это время непроизвольно дрожала. И только теперь, укрытая плотной материей, очень похожей на изделие домашнего труда, что-то вроде пэчворка, чуть-чуть расслабляюсь.
— Закрывай глаза, сладкая, — тихо говорит Азат, — а, когда проснешься, мы уже будем снаружи.
И такая уверенность в его голосе, что я и в самом деле закрываю глаза.
И, незаметно для себя, засыпаю…
— Слушай, а тебе какая музыка нравится? Ну, из ваших?
— Из наших?
— Да, европейских.
— Не знаю… — задумываюсь, а что мне в самом деле нравится? И не могу припомнить ничего, кроме совершенно классических вещей, который на слуху. — Я, честно говоря, не слушаю. Привыкла к тишине. Я даже наушники шумоподавляющие надевала, когда уроки делала, чтоб звуков лишних не слышать…
— Но ты красиво двигалась там, в клубе.
— А… Это случайность…
В разговоре возникает пауза, потому что я опять краснею, припоминая, как танцевала в клубе, забывая обо всем, кроме музыки. И его волчьего взгляда из темноты зала.
Азат, наверно, тоже вспоминает этот момент, потому что смотрит на меня похоже. Так же, как и тогда, жадно и жарко.
— Как ты думаешь, долго еще? — торопливо прерываю я эту чувственную пытку, перевожу разговор в другое, более волнующее русло. Вернее, оно должно быть более волнующим, но…
Но не хочу сейчас даже думать о происходящем между нами.
И вообще, такой странный выверт сознания…
Я бы должна испытывать постоянный страх, опасность, может, уныние… Но рядом с Азатом мое постоянное чувство — неловкость и странное томление в груди.
Ловлю себя на том, что постоянно смотрю на него, хотя, наверно, в этом как раз ничего особенного: нас тут двое, на кого мне еще смотреть?
Но я не просто смотрю.
Я словно… Любуюсь? У него темные глаза, такие темные, что в них даже огни свечей не отражаются. И кажется, что там глубина невозможная.
У него красивая борода, недлинная, ухоженная даже сейчас, спустя сутки нашего сидения тут. И губы у него… Ох…
Засматриваюсь и тут же одергиваю себя.
Глупая, такая ты глупая, Нэй! Не о том думаешь! Не о том!
— Скоро, сладкая, конечно, скоро, — успокаивает меня Азат, встает с пола, на который перетащил один из матов, до этого покрывавших импровизированную лежанку, обнимает меня.
И я уже не противлюсь. Давно не противлюсь. Его объятия — единственное, что сейчас есть у меня хорошего. Единственная моя опора, чтоб не скатиться в безумие отчаяния.
Мы тут уже сутки, если верить моим наручным часикам. Они механические, подарок отца на шестнадцатилетие, и вполне функционируют здесь, под землей. В отличие от умных часов Азата, которые перестали работать, потеряв связь с вышками интернета, как и его телефон.
За эти сутки, часть из которых я, слава Всевышнему, проспала, мы успели один раз перекусить яичной лапшой, прогуляться в парочку соседних пещер, связанных с нашей, вернуться обратно… И поговорить.
На совершенно отвлеченные темы, старательно не касаясь той, самой животрепещущей, самой волнующей.
Я периодически обдумывала нужные слова, которыми могла бы донести до своего мужа (как это странно звучит, как странно!), что не хочу с ним быть, что не готова, что так неправильно… И не находила нужных.
Все, что я могла сказать, уже так или иначе было сказано, а все, что он мог мне ответить, уже было отвечено.
Да и имело ли это все сейчас хоть какое-то значение? Мы рисковали отсюда никогда не выбраться. Умереть тут, под каменной толщей.
И, в свете этого, совершенно не важно было, кто мы друг другу, и какие раньше у нас были взаимоотношения и недопонимания.
Я прижимаюсь к теплому боку Азата, щурюсь на огонек единственной свечи, скудно освещающей пространство рядом с нами. Азат в первые же часы нашего пребывания здесь потушил и убрал все лишние свечи, и такие продуманные действия пробрали меня до костей. Я хотела спросить, неужели он думает, что нам придется их… экономить?
Хотела, но не стала, страшась услышать ответ.
Просто трусливо спряталась за уверенность, железобетонную твердость своего спутника, за его широкую спину. И надеялась, что все будет хорошо, что беда нас обойдет стороной.
Азат изо всех сил поддерживал во мне эти эмоции, не позволял скатиться в панику, и вообще, настолько разительно отличался от того Зверя, терзавшего меня в своем доме, делавшего все, что ему заблагорассудится, что мне иногда казалось, будто это два разных человека.
Тот Зверь был жестоким, жутким и самодовольным. Он не слышал никого и ничего. И не считал меня за человека, не видел во мне личность.
А Азат сейчас словно превратился в веселого отчаянного парня, не унывающего, умеющего находить выход из сложных ситуаций. И мне этот парень нравился.
А еще, в его взгляде, когда, задумавшись, он смотрел на меня, чудно переплетались обе личности… Темный, жадный взгляд Зверя и хитрая усмешка Азата…
И мне так нравилось это, так нравилось!
И, да, похоже, я схожу с ума…
Азат что-то мягко урчит мне в ухо, прижимая к себе, даря тепло и уверенность, а я…
Я нежусь в его словах. В его успокаивающем тоне. В его руках, горячих и опытных…
И, когда он мягко кладет меня на спину и наваливается сверху, глядя в глаза черным Звериным взглядом… Я не сопротивляюсь.
Я обману, если скажу, что никогда не задумывалась об отношениях с мужчиной. Конечно, задумывалась, я же живая. И, тем более, видя, как легко мои сверстницы, да та же Лаура, общаются с противоположным полом, невольно примеряешь какие-то роли на себя.
Но, честно говоря, до этих ужасных каникул, в голову ничего конкретного не приходило. Я не думала, каким он будет, мой муж. Не мечтала о нем.
Не представляла наших детей, нашу совместную жизнь.
Я вообще не представляла свою жизнь с мужчиной.
И уж тем более не представляла первую брачную ночь.
Сейчас, гладя в темные, обволакивающие глаза Азата, я думаю о том, что… Что, наверно, это все неправильно.
У меня все неправильно.
И жених, и свадьба… И мое отношение к этому. Неправильное, нетрадиционное. Не уважаю я традиции предков, не хочу смиряться с выбором и судьбой…
Не хочу, но приходится.
Азат ведет себя по-другому сейчас, не так напористо, не так грубо. Он словно… Словно пробует меня, потихоньку, мягко и аккуратно. И обескураживает этим.
Я не ощущаю себя замужем, вот нисколько. И до сих пор то, что меня лишили выбора, ужасает и злит.
Но сейчас, в этой темной пещере, он — единственный мой источник сил, света и энергии. Он — совсем другой. И смотрит на меня так, словно… испытывает то же самое.
Словно я для него тоже — источник сил, энергии и света.
Он тянется ко мне не только телом, но и, кажется, душой. И я не могу ему противостоять.
Мы одни сейчас во всем мире, мы — страшно далеки от нашей привычной жизни и не факт, что получится к ней вернуться… Не факт, что мы не умрем здесь, в этом темном склепе.
И потому все ограничения, все нелепые ситуации, моя злость и обида, его агрессия и непонимание… Все теряет смысл.
Остаемся только мы. Одни, совсем одни.
Неудивительно, что ищем поддержку друг в друге.
— Наи… — шепчет он, обдавая жарким дыханием мои губы, — красивая такая… Пустишь меня?
Я удивленно хлопаю ресницами, не понимая, о чем он. Куда его пускать?
Азат усмехается, считывая мою эмоцию и целует.
Сразу глубоко проникая языком в рот, словно… Словно вылизывает меня изнутри! Это так странно, это так… волнующе.
Все его прежние поцелуи меркнут перед этим: мягким, глубоким, настойчивым и в то же время аккуратным.
Он обхватывает меня за щеки, отстраняется, смотрит в мои потерянные глаза, а затем опять приникает к губам. Больше не спрашивает позволения. Просто берет.
Я только растерянно обнимаю его за шею, ощущая, как кожа начинает плавиться изнутри, как дрожь мурашками разбегается по телу. Это одновременно сладко и страшно.
Азат перестает терзать мои губы, что-то бормочет, спускается горячими губами ниже, к шее и находит какие-то такие местечки, от прикосновения к которым меня словно током бьет.
Я лишь сдавленно ахаю, когда он касается языком ямочки между ключицами, выгибаюсь невольно, сквозь туман в голове слышу треск ворота блузки, и, через мгновение — горячие губы на груди.
Он что-то такое делает со мной, отчего начинает трясти еще сильнее, неосознанно зарываюсь пальцами в густые черные волосы, то ли остановить хочу, то ли, наоборот, продлить все. Сделать так, чтоб не прекращал!
Это сладко, это так сладко, ох!
Не замечаю, как остаюсь без белья, как жадный рот исследует уже впадинку пупка, движется ниже, освобождая от оставшейся одежды. Воздух пещеры кажется раскаленным, мне жарко до невозможности, горячо так, что, кажется, расплавлюсь сейчас! И мощное тело Азата вообще не остужает! Как и его действия, как и его опытные горячие руки, как и его требовательные губы.
Я не могу раскрыть глаз, настолько остро все, настолько чувственно.
— Сладкая… Какая сладкая… — он опять возле уха моего губами водит, целует опять, что-то трогает внизу пальцами, и я вскрикиваю от неожиданности и стыдного удовольствия.
Я знаю, что он делает, он уже со мной это делал, доводя до пика ужаса, смешанного с наслаждением. Но тогда это все было через одежду… Хоть какая-то преграда… А теперь я ощущаю, что никаких преград нет.
Вообще нет ничего между нашими телами, нашей горячей кожей… И осознание этого заставляет обжигающую волну стыда пройти от кончиков пальцев до макушки. Я не могу открыть глаз! Не могу! Это как в детстве, желание спрятаться от всех невзгод под одеялом, святая уверенность, что ни один кошмар тебя не настигнет в этом случае!
И здесь что-то похожее. Пока я лежу с закрытыми глазами, все происходит словно не со мной.
Не меня так жадно и опытно трогает большой, сильный мужчина в полутьме пещеры, не меня он целует, сводя с ума удовольствием, не меня гладит там, где никто никогда… Ах…
Меня выгибает от наползающих волн наслаждения, что дарят его руки, и я погружаюсь в них, в его запах, шепот развратный, горячий такой, уже не понимаю, что делает со мной мой Зверь…
И пропускаю момент, когда его сладкие ласки начинают приносить боль.
Сильную, давящую.
А затем резкую!
Вскрикиваю, распахивая ресницы, и вижу над собой черные звериные глаза. На дне зрачков их клубится безумие… И радость.
— Вот как, сладкая? Я знал… — шепчет он и усмехается довольно, а затем коротко целует меня в растерянно раскрытые губы, — моя теперь, чувствуешь? Моя. И будешь только моя всегда.
Я не могу сказать ни слова, боль, тупая и сильная, не дает сосредоточиться, пальцы невольно цепляются за мощные голые плечи…
— Моя… — опять шепчет Зверь… А затем двигается.
И я вскрикиваю.
— Не плачь, сладкая, не плачь… — он собирает мои слезы губами, шепчет и шепчет что-то, я даже не понимаю, что, настолько в голове мутно. Не осознаю, что уже не пальцами, ногтями провожу по гладкой коже, Азат шипит и хрипло смеется. Как он может смеяться, когда мне так больно? Как он может…
Больше я ничего не могу запомнить.
Только качающийся огонек свечи, хриплое дыхание моего Зверя и свое выбивающееся из груди сердце.
Когда мне говорили, что женщина — корень всех бед мужчины, я только смеялся. Разве это возможно? Мужчина, если он уважает себя, всегда спокоен и не позволит ни одной женщине затронуть это внутреннее спокойствие.
Женщин можно хотеть, да. Почему нет? Для того они и созданы.
Женщин можно уважать. Конечно. Я уважаю женщин. Не всех. Пожалуй, только одну. Мою маму. Она — поистине достойна уважения. А всем остальным нужно его еще заслужить.
В моей жизни было много женщин. Наверно, даже слишком много. Я не считал нужным себя ограничивать, особенно до женитьбы. Да и после, на самом деле, тоже думал, что не буду. Думал, да. Раньше.
Конечно, у нас официально мужчина не может брать нескольких жен, но, в принципе, это не возбраняется. Все закрывают глаза. О чем говорить, если даже мой дядя, президент… ну да не будем об этом. Даже думать не стоит на такие темы.
В любом случае, я всегда знал, как себя вести и как относится к женщинам. Знал, что женюсь не по любви. Какая любовь, о чем вы?
Ну да, дед что-то мне говорил про Перозовых, про то, что сын его друга уехал в Европу, хорошо там живет, дочку растит. Невесту мне.
Я не особенно вникал. Ну, живет и живет. Ну, растит и растит… Когда это еще будет? У меня дел полно.
Потом умер отец, и дед как-то очень резко сдал. Моментально, не успели земле тело отца предать, как через сорок дней…
Меня это подкосило тогда. Я отца, кажется, так не любил и не уважал, как деда. И его потеря была дикой неожиданностью, бедой.
Но горевать было некогда, бизнес, построенный отцом, требовал внимания. Старший брат Адиль как раз был в Европе, приехал только на похороны отца, а потом — срочно назад.
Там как раз начиналось серьезное сотрудничество на государственном уровне, и мой брат должен был представлять нашу страну. И отцовский бизнес ему в этом мог только навредить.
И вот, в одночасье, я из бездельника с планами погулять, поездить по миру, развлечься, превратился в наследника, вынужденного защищать свое от зубов хищников. Ох, родственники засуетились! Сразу выяснилось, что отец кому-то что-то был должен, кто-то ему в каком-то лохматом году помогал, и теперь хорошо бы должок отдать.
Я сцепил зубы… И раздал. Всем все раздал. Да так, чтоб нажрались, а кое-кто и захлебнулся до смерти.
Буквально через полгода после полноценного вступления в наследство, на меня уже смотрели с опаской, как на непонятного хищного зверя, который неизвестно что сделает в следующую минуту: отойдет в сторону, оскалится, а то и зубами глотку перервет.
Не скажу, что это было просто. Но поддержка семьи в этот момент, поддержка брата, дяди, братьев двоюродных, друзей-побратимов, с которыми мы с детства вместе были, очень помогла. Вытащила из беды.
Надеюсь, и теперь поможет. Надеюсь, нас уже ищут.
Я лежу, закинув одну руку за голову. Вторую не могу. На ней жена моя спит. Слово какое странное. К ней не применимое. Жена. Моя жена. Моя.
Когда я говорил в узком кругу, что не понимаю, как может слететь крыша из-за женщины, усмехался в ответ на рассказы других мужчин, то совершенно был уверен, что со мной такого не произойдет.
Не тот характер, не тот склад ума.
Не умею очаровываться, все вижу кристально ясно, ярко. Как можно смотреть ясно и при этом очаровываться? Это же бред. Слабость. Правильно, я это все слабостью считал.
А понимающие, опытные мужчины, старшие, слушали мои дерзкие слова и многозначительно переглядывались. Дескать, все еще впереди у тебя, парень. Все еще будет.
А я смеялся, дурак.
И их считал недалекими.
Вот и поплатился.
Тогда, у ночном клубе, я не знал, что она — Перозова.
Просто увидел в разноцветной толпе невероятно красивую, нежную девушку. Она танцевала, мягко поводя бедрами, встряхивая длинными темными волосами, мантией закрывающими ее до ягодиц, и, когда свет стробоскопа попадал на ее лицо, я видел полузакрытые глаза, нежные пухлые губы, бледную, фарфоровую кожу. Я тогда, помнится, замер в своем кресле, спихнул с коленей какую-то девку, уже успевшую порядком надоесть своим развратным шепотом, и подался весь вперед, словно хищник в засаде следя за плавно двигающейся на танцполе девушкой.
Одета она была пошло и отвратительно. Какие-то блестящие джинсы, слишком обтягивающие круглую попку, какая-то блуза, слишком оголяющая плечи и немного показывающая мягкий подтянутый животик, когда девушка поднимала руки в танце.
Мне не нравилось, как она одета, я бы ни за что не позволил… Да что там! Я бы не позволил своей женщине даже показаться в таком месте! Неважно, в каком виде!
Здесь терлись девки особого толка, доступные и простые в общении.
И то, что такая сладкая девочка здесь, означало… Что она — одна из них. Из таких вот.
Понимание этого больно ударило в сердце, я даже оскалился невольно и схватился за кальянную трубку, чтоб немного успокоить бешено бьющееся сердце.
Глаз я с русалки сладкой не сводил и все думал, что делать? Позвать ее за столик? Если пойдет… Пойдет, конечно. Для того сюда и пришла!
И только я собрался передать через официанта приглашение, как она неожиданно посмотрела в мою сторону и замерла.
И я замер.
Она совершенно точно видела меня, совершенно определенно разглядела в темноте моей засады.
Я неотрывно смотрел на нее, даже не стремясь пригасить жажду во взгляде. Пусть видит. Сговорчивей будет. А уж когда узнает, кто я, из какой семьи…
Я уже собрался, не привлекая официанта, просто подозвать красотку жестом, но тут ее подхватила и уволокла за собой к бару другая девчонка, тоже темноволосая, и тоже вульгарно одетая.
Я разочарованно выдохнул, отставил кальян и встал, высматривая официанта.
Обычно они к вип-клиентам сразу подбегают, а тут что-то запропастился…
Казалось, отвернулся буквально на мгновение, а девушку из вида потерял…
Когда вновь нашел, то почувствовал, что все внутри стало каменным, холодным. Моя русалочка шла, пошатываясь, с двумя мужиками, в сторону кабинетов.
И от осознания того, что та, что мне до безумия понравилась, такая же, как и все остальные, накатила дикая ярость. Безумие какое-то.
Тренер, когда я так увлекался, меня вырубал сразу, потому что по-другому не остановить было.
Правда, за все время занятий кикбоксингом такое случалось всего пару раз. Но для большого спорта я все же оказался непригоден. Мало ли, когда планку могло рвануть?
Вот в тот раз и рвануло. Мощно.
Сразу в голове застучало: «Моя. Моя. Какого хрена? Какого хрена с ними? Я первый увидел! Я первый буду ее..!»
Я пошел следом, стараясь ступать как можно бесшумней и радуясь, что мои друзья успели рассосаться по делам, и никто меня не задержит. Повеселюсь, значит…
То, что я неправильно оценил ситуацию, стало понятно практически сразу. Потому что девчонок, а компанию русалочке составляла та самая малышка, что увела ее с танцпола, явно чем-то накачали. Шли они неуверенно, но не как пьяные, моторика была другая. И русалка пробовала даже сопротивляться.
У меня от одной мысли, что могло бы случиться с девочками, если б я не успел сейчас, в голове что-то щелкнуло.
И включилось то самое безумие, которое только тренер умел останавливать.
Но здесь тренера не было. И хорошо.
Переломанные придурки надолго запомнили, каково это — быть беспомощными и ничем не управляющими. А я, когда закончил с ними, вызвал Рашидика, он как раз на смене был у себя в отделении. И передал с рук на руки.
А сам все это время, пока с полицией общался, на руках русалочку держал. Маленькую такую, хрупкую. С нежными губами, вкус которых я все же позволил себе ощутить.
И ни от одной женщины меня так не торкало, как от нее, этой, пошло одетой, пошло пахнущей дешевыми духами, но такой вкусной, такой чувственной, сладкой девушки.
Сладкая девочка на моем плече тихо стонет во сне, морщит лоб. Ей явно что-то нехорошее снится. Надеюсь, не я. Хотя я и сорвался, конечно, словно с ума сошел, но все же… Старался быть нежным. Это для меня не особенно свойственно, я обычно не думаю об удовольствии женщины. Но с ней хотелось быть другим.
Даже до того, как узнал, что она Перозова.
И до того, как понял, что она — нетронутая.
Что она Перозова, та самая Наира Перозова, с которой я сговорен был практически с пеленок, я узнал, когда Рашидик привел в чувство вторую малолетку и выяснил, кто она и кто ее родственники.
И позвонил по нужным телефонам.
Конечно, делу можно было дать ход, потому что нельзя такое с рук спускать, неизвестно, сколько еще девчонок эти твари успели вот так оприходовать, но тут было несколько мешающих факторов.
Первый, и немаловажный: то, что тварей я все-таки сильно поломал. Ну, переборщил, говорю же. Тренера рядом не было, чтоб тормозить. Вот и пришел в себя только, когда их по стенам качественно размазал. Тонким слоем, да уж. Любителей легкой наживы увезли в реанимацию, а Рашидик прояснил про их родню. Не самые последние люди в городе. С отцом одного из них я даже встречался на каком-то приеме у мэра.
Вряд ли они меня запомнили, конечно… Не успели просто, тренер мою быстроту всегда отмечал. И умение работать ногами тоже.
Но, если дать делу ход… Вони будет много. У меня налицо превышение допустимых пределов, могут разораться…
Так что мы с Рашидиком посовещались и решили не борщить.
Твари наказаны, на больничных койках не меньше пары месяцев проведут. А потом еще и реабилитационный период долгий… Вполне хватит времени подумать о своем поведении и причинно-следственных связях.
Однако же, девчонок надо было разъяснять, кто они и откуда.
Моя сладкая добыча в себя не приходила, врач, вызванный мною, уверял, что ничего серьезного, просто надо поспать.
Я это воспринял правильно. Пусть выспится. Я ей все условия для этого предоставлю. В своей квартире.
А вот вторую, которая явно поменьше выпила отравы, удалось привести в чувство.
Девка плакала, причитала и не хотела называть себя, опасаясь брата Рустама.
Но Рашидик силой забрал у нее телефон и нашел телефон того самого Рустама.
Парень, судя по голосу, знатно охренел и даже не поверил, что его сестренки могут гулять по ночам. Но потом, видно, проверил их наличие в девичьих кроватках… И примчался.
И тут-то и выяснилось, что он — Байкулов, сын Айши, в девичестве Перозовой…
И я его даже видел несколько раз, правда, давно, еще когда дед и отец были живы.
Тесен мир! Тесен наш город!
— Плохо ты за сестрами следишь, — с досадой бросил я бледному Рустаму, поглядывая на спокойное, такое красивое лицо Наиры Перозовой, лежащей на заднем сиденье моей машины, — девушки из хороших семей, порядочные, честные девушки, по таким местам не ходят.
— Брат, клянусь, это первый и последний! — Рустам прижал ладонь к сердцу, — я поговорил с сестрой… Она плачет, клянется, что никогда не ходила никуда. Просто Наира… Она же из Европы, понимаешь? И там развлекалась. Она Алию вытащила. Привезла, вон, тряпки эти дешевые… У них там нравы свободней… мы же не можем отвечать за то, что было далеко? Брат, я пойму, если после этого ты… Ты не захочешь… Это позор, да.
Я молчал, косился на заднее сиденье машины, внутри поднималась дикая злоба и такая же дикая досада. В основном, потому что все планы мои увезти сладкую русалочку к себе рухнули.
Она оказалась не просто посторонней девкой без корней и влиятельных родственников. Она оказалась Перозова, из одной из самых уважаемых семей в нашем крае. Пусть и небогаты они были, но зато родословную вели чуть ли не от первопредков. И Перозова Наира, дочь Али Перозова, внучка Али Перозова, была прямой и самой чистой ветвью их рода. Взять такую в семью было почетно. А вот увозить в неизвестном направлении, чтоб потом играть с ней всю ночь, нельзя. Несмотря на ее не самое хорошее поведение и откровенно развратный внешний вид.
Если б Рустама не было тут, то я бы, возможно, подумал… Но сейчас…
Ох, как жаль!
А еще больше жаль, что семья Перозовых, похоже, искренне считала меня дураком, раз собиралась отдать мне в жены порченную девушку.
Это такое неуважение, такой обман, что меня буквально распирало от злобы.
Как они планировали скрыть это?
Неужели не понимали, что я буду предъявлять? Или рассчитывали, что я, увидев красоту невесты, забуду обо всем на свете?
И сама Наира тоже хороша! Зная, что ей скоро замуж выходить, болталась по злачным местам! Словно специально! Не хотела замуж? Глупость. Все хотят замуж. Это же женщины.
Тогда что? Настолько глупая? Беспечная?
Я опять покосился на машину.
Девушка, спокойно лежащая на заднем сиденье, не производила впечатления глупышки. Ее тонкое лицо с одухотворенными чертами казалось отмеченным печатью разума… Или мне, может, просто хотелось это видеть?
— Мы не успели тебе сообщить о ее приезде, брат, — продолжал Рустам, — она только вчера… Мы и сами не знали, какая она, поверь! Она в последний раз тут была десять лет назад, что мы про нее знали? Пригрели кобру на груди, мама будет переживать, бабушка… Чуть было она мою сестренку не утащила в грязь! Но Алия у меня не такая! Она чистая и покорная девушка, хорошая жена будет кому-нибудь… Слушай… — тут Рустам сделал паузу. Словно обдумывая что-то, только что пришедшее ему в голову, — я понимаю, что Наира… Что ты ее не захочешь после всего этого. Я бы сам не захотел, поверь! Так опозориться! Но ведь это не наша вина! Наша семья вообще ни при чем! Но, так как Наира не оправдала надежд, опозорилась, и все же она — Перозова, и договоренность между нашими дедами священна… Может, ты рассмотришь Алию? Она — чистая, воспитывалась правильно! Она будет хорошей женой, самой лучшей!
Я, честно говоря, чего-то такого ожидал, но все равно немного оторопел от прямоты.
То есть, мне предлагали заменить одну девочку, танцевавшую в клубе, другой девочкой, тоже танцевавшей в клубе? И предлагали поверить словам ее брата…
Меня и в самом деле принимали за идиота.
Даже как-то обидно.
— Ну как? — ждал ответа Рустам, — подумаешь? Давай, я Алию позову, посмотришь на нее…
Вот только мне сейчас смотрин не хватало для полноты картины.
Я усмехнулся и покачал головой.
— Нет, я не буду думать. Алия — не Перозова. А я чту предков.
— Она — Перозова по матери, — возразил Рустам, поджав губы, — в конце концов, если бы у дяди Али не родилась девочка, то именно Алия была бы твоей невестой.
— Я не думаю о том, что было бы «если». Сейчас есть дочь Али Перозова, и именно она — моя невеста. Тем более, что твоя сестра, кажется, уже просватана?
По изменившемуся лицу Рустама стало понятно, что моя осведомленность для него — большой неприятный сюрприз.
Ну да, легко думать, что ты умнее всех. И тяжело осознавать, что вокруг не одни дураки.
Рахмет Саюмов недавно хвалился мне, что берет женщину из рода Перозовых, Алию Байкулову.
Девчонке вот-вот восемнадцать стукнет, давно пора замуж.
Интересно, как себе представляет Рустам такие движения в мою сторону?
Саюмов — тоже не последний человек у нас в крае. Понятно, что Наракиевы интереснее в качестве будущей родни, но в целом, Рустам, несмотря на топорность действий, выбрал правильного мужа для своей родной сестры.
Иметь в родне Наракиевых и Саюмовых — это двойное бинго… Тем более непонятны сейчас его телодвижения.
В чем его выгода?
— Да, так и есть, — нехотя ответил Рустам, — но Рахмет… Ему, по большому счету, все равно, кого из Перозовых брать… И… Насколько невеста чистая…
Я опять посмотрел на спокойно спящую в моей машине Наиру. Чистое, свежее лицо, нежные губы, словно мед, до сих пор вкус их чувствовал… Глаза огромные, в них звезды сияли… Фигурка тонкая на танцполе, руки беззащитно подняты вверх… Не хочу другую! Ее хочу!
И, к тому же, было у меня ощущение, что Рустам не договаривал, дурил меня.
А я больше всего на свете не люблю, когда меня пытаются обдурить.
— Нет, брат, — усмехнулся я, — дед хотел, чтоб я на дочке Али женился, я на ней и женюсь. А, если она с опытом окажется, то отвечать вы будете, всей семьей. За то, что невесту мою не сберегли.
— Брат… — тут же всполошился Рустам, — но ведь я же объяснял тебе…
— Мне не интересны эти объяснения, — отрезал я, — я сам все проверю. И, кстати, подумай о том, что Саюмову может не понравиться, что его невеста разгуливает в таком виде по злачным местам… И зря ты думаешь, что его не волнует чистота будущей жены…
С этими словами я отошел в сторону машины, оставив Рустама наслаждаться осознанием провала своей политики.
Наклонился, аккуратно вытаскивая нежную девушку из машины. Она только сонно чмокнула пухлыми зацелованными губами, ресницы беззащитно дрогнули, брови нахмурились.
А я едва сдержался, чтоб опять ее не поцеловать…
Как, все же, жаль, что она — Перозова… Все было бы проще в разы.
Была бы она моя уже сегодня.
А так — ждать еще месяц…
Хотя…
Я отнес Наиру к машине ее брата, аккуратно расположил на заднем сиденье, сунул под голову мягкую подушку, затем улыбнулся испуганно таращащейся на меня темноволосой сестренке Рустама, подмигнул ей и развернулся к ее брату.
— Наверно, надо ускорить сватовство, — спокойно сказал я, — а то теперь доверия нет… Мало ли, куда еще мою невесту понесет на ночь глядя.
— Когда ты планируешь? — проглотил оскорбление Рустам. Ну да, он сейчас не в том положении, чтоб условия выставлять и обижаться.
— Послезавтра, пожалуй. И, кстати, вопрос с калымом будет пересмотрен… В связи с вновь вскрывшимися обстоятельствами.
Понаблюдал, как краски пропадают с лица Рустама, как он открывает рот, собираясь возразить, и перебил все на корню:
— И да, думаю, что Саюмов тоже может об этом задуматься… На твоем месте, я бы не упирался…
После чего развернулся и пошел к Рашидику, за время нашего разговора успевшему разгрести все то дерьмо, что мы тут наворотили и теперь спокойно ожидавшему меня у машины.
Мы давно не виделись, и сейчас планов было множество.
Остаток ночи мы провели с Рашидиком, мирно разговаривая и вспоминая старые добрые…
Утром я дал задание службе безопасности дополнительно выяснить все обстоятельства жизни моей невесты в Европе, вплоть до личных предпочтений в одежде и еде.
Задумался, прочему я раньше этим не озаботился?
Даже странно.
Женитьба гипотетически висела надо мной много лет, была чем-то нормально-неизбежным.
И никогда в голову не приходило подробнее узнать хоть что-то о своей будущей жене…
До этой ночи.
И вот теперь моя недальновидность больно ударила по мне.
Стоило много раз подумать, нужна ли мне такая жена? Гуляющая по ночным клубам, ведущая свободный образ жизни…
Я закрывал глаза, вспоминая ее, танцующую в лучах стробоскопа, ее длинные русалочьи волосы. Свободно колышущиеся по спине, лучистые глаза, как у пэри из древних сказок…
Она мне точно нужна.
Но вот в каком качестве?
Это вопрос…
Всем вопросам вопрос.
И в ближайшее время я его собирался решить…
Я усмехаюсь, мягко поглаживаю нежную щеку доверчиво прильнувшей ко мне жены…
То, что она оказалась невинной, на самом деле, практически не было сюрпризом.
Все-таки, я довольно много женщин повидал на своем веку и умею отличить опытную от неопытной.
И, еще в первый наш раз, когда трогал ее, целовал, против ее воли зажигая в ней желание, стало понятно, что этот сладкий плод Наира пробует впервые. Ну, или она настолько хорошая актриса, что ее не грех и в жены взять.
Не скажу, что доволен своим поведением с ней.
Все же, я пытался вычислить ее реакции, понять, насколько она будет послушной, насколько она готова подчиняться, прогибаться…
Мне бы не хотелось, чтоб она меня боялась. Мне хотелось, чтоб она меня желала, хотя бы в половину так, как я ее желаю.
Я был доволен ее реакцией.
За внешностью невинной малышки таилась настоящая горная львица, страстная, яркая, острая на язык даже, стойко пытающаяся защитить себя…
Это никак не вязалось с образом распутной девушки, который мне нарисовал ее братец.
Опытная в любовных утехах женщина так себя не ведет. Она четко знает, где ее главное оружие, и умело использует его.
А Наира билась за себя, как львица. И не ее вина, что я победил. Я, все же, умелее в этих вопросах…
И забавно, что, мозгом понимая, что Рустам мне соврал зачем-то про свою двоюродную сестренку, я все же в глубине души опасался… Что он окажется прав.
Осознание, что моя, уже моя Наира была с кем-то, давило и выбешивало. Заставляло делать глупости, чтоб в очередной раз убедиться в своей неправоте…
Я разрывался на части, все думал и думал о ней…
И, наверно, в конце концов, не выдержал бы и проверил, не дожидаясь ее согласия…
Но тут случилось это.
Мы попали в ловушку, вдвоем. И появилось время узнать друг друга такими, какими мы были на самом деле… Появилось время для нас.
И я его использовал.
Наверно, сейчас нет на свете более счастливого человека, чем я.
Единственное, чего не хватает — это того, чтоб нас уже вытащили из этого каменного мешка поскорее!
А то моя жена пугается.
— Я уснула, ох…
Она шевелится неловко, пытаясь привстать, опирается о мою грудь. Я не дергаюсь, смотрю в сонные глаза, в которых постепенно появляется осмысленное выражение.
Наира оглядывается, затем переводит взгляд на свои ладони, лежащие на моей груди, быстро и остренько косится на меня и смущенно прикусывает губку. Наверняка, она еще и вспыхивает нежнейшим румянцем, моя невинная жена, но здесь полумрак, и я этого не вижу.
— Полежи еще, — шепчу ей тихо, — нам некуда торопиться…
— Но тебе, наверно, тяжело… И вообще…
— Вообще, тут твое самое место, жена. На моей груди, рядом с сердцем.
Наира удивленно распахивает ресницы и, кажется, еще сильнее краснеет.
Мне до того нравится ее поведение, до того радостно становится, что не ошибся я в ней, что в самом деле получил нежную, невинную, красивую женщину, только мою, навсегда мою, что я притягиваю ее к себе, заставляю опять упасть на грудь и нахожу губами мягкие дрожащие губки.
И целую, глубоко, жадно, не позволяя отстраниться.
А Наира пытается, да.
Смущенно стонет, упирается в меня ладонями, стараясь оттолкнуть.
Я перехватываю ее запястья одной рукой, прижимаю к себе сильнее, а второй рукой скольжу вниз, туда, где мне так хочется сейчас быть, полностью. Еще раз почувствовать, что она — совсем моя. Только моя.
Но, едва я, задрав платье, дотрагиваюсь до голой кожи, Наира вздрагивает сильнее, стонет отчаянно мне в губы и дико рвется из моих рук.
Освобождаю рот, чтоб могла объяснить свое поведение.
— Не надо, не надо, — лихорадочно шепчет она, и щеки ее становятся настолько красными, что я это вижу даже в неверном свете свечи. — Не надо, пожалуйста…
— Почему? — шепчу я, — тебе не понравилось? Больно было?
— Да, — помедлив, отвечает Наира, — очень-очень… И сейчас все… Ноет. И неприятно…
Я торможу, машинально поглаживая дорвавшейся рукой по округлой попке. Ужасно хочется продолжить. Ужасно.
Но да, моя жена права. Наверняка, ей было плохо и больно. И надо подождать. Конечно, я мог бы наплевать на ее боль и взять то, что по праву теперь раз и навсегда принадлежит мне, но… Но где гарантия, что тогда наш робкий мир, едва-едва установившийся, не разрушится?
Я уже достаточно поиграл с ней до этого, когда считал развратной женщиной, знающей толк в этом деле. И неплохо поиграл потом, когда уже понял, что она — не такая. Понял, но не проверил, а, значит, не поверил до конца.
Эти игры настроили ее против меня. И то, что ее семья так поступила с ней, тоже настроило.
Хотя в поведении ее родителей я вообще никакого криминала не усматриваю. Неужели, ее не предупреждали чуть ли не с рождения, что она предназначена Азату Наракиеву?
Не может такого быть.
Хотя… Припоминая ее поведение и ее удивленные глаза, когда я назвал свое имя… Глаза, в которых не было даже проблеска узнавания…
Если родители так поступили с ней, то, значит, все, что было после — не игра.
И она действительно не хотела связываться со мной.
Я-то думал, что у девчонки просто норовистый дурной характер, ну и, плюс ко всему, она — любительница погулять, потому и так негативно восприняла сватовство…
Но, если ее обманули…
Хотя, ведь она сама приехала! Никто силой не тащил через границу! И в доме у бабушки она находилась спокойно и по своей воле, иначе бы не смогла так легко уговорить сестру сходить погулять по злачным местам! Ее бы не выпустили! Следили бы за ней!
Нет. Нет, нет и еще раз нет.
Она сюда ехала с единственной целью — выйти замуж!
В таком случае, ее поведение вообще ни на что не похоже…
Пожалуй, мне стоит притормозить немного и, в самом деле, воспользоваться тем, что между нами мир, для выяснения полной картины.
А то пока что одни белые пятна.
А я еще как с ума схожу рядом с ней. Ни о чем думать не могу, в маньяка превращаюсь.
Вот и сейчас, она лежит на мне, близко-близко, нежная, красивая такая, и я не хочу ничего другого, только задрать на ней подол и посадить на себя. Медленно. Томно. Не торопясь. Смотреть, как расширяются ее глаза огромные, когда она меня чувствует… Как белые зубки закусывают красные, натертые моей щетиной губки… Как она запрокидывает голову и стонет. Как бьется жилка у основания шеи, там, где я целовал ее, несдержанно оставляя следы страсти.
Ах, шайтан! Лежать становится совершенно неудобно, картинка перед глазами настолько яркая, что руки едва сами не начинают действовать, желая воображаемое сделать реальным.
Сумасшедшая женщина! Сносит мне голову!
Я обязательно сделаю то, что так хочу. Обязательно с ней это сделаю.
И не раз.
Но сначала — все же поговорю.
Да?
— Ты есть хочешь?
Я ссаживаю Наиру с себя, встаю, поворачиваясь так, что скрыть то, насколько сильно мне хочется продолжить наше общение. В горизонтальном формате. Поправляю одежду.
Наира, кажется, этого не замечает, стыдливо опустив взгляд.
Тянет назад распахнутый мной, чуть ли не разорванный ворот платья, тонкие пальцы белеют на темной ткани…
Ловлю себя на том, что опять не могу взгляд оторвать, ругаюсь про себя. Кажется, наше невольное заточение делает меня одержимым. И так сложно себя сдерживать.
Нет, я, конечно, уверен, что нас вытащат, и скоро, но, похоже, тело решает, что надо как можно скорее получить необходимый допинг эндорфинов, серотонинов и прочих «инов», названия которых стерлись из памяти сразу после сдачи экзамена по биологии.
— Да, — тихо отвечает она, и я иду заниматься делом. Кормить мою нежную, красивую женщину.
Припоминаю высказывания кого-то из родни на этот счет. О том, что именно женщина должна заботиться от мужчине. И сейчас, если бы Наира была полностью нашей, местной, то сама бы попыталась за мной ухаживать. Я так думаю.
Но Ная — молоденькая, напуганная до ужаса девушка, которую я, тем более, неплохо так помял и сильно выбил из колеи еще и этим…
Да и нравится мне за ней ухаживать. Нравится что-то делать для нее. Новое для меня чувство, новая эмоция. Приятная.
Мне до этого было приятно ей покупать одежду, хотя подбором занимался, конечно же, не я. Поручил помощнику, а тот, насколько я знаю, задействовал свою сестру-кокетку… Но тем не менее, мне была приятна сама мысль, что я покупаю ей вещи. То, в чем она будет ходить… Мне хотелось, чтоб она была довольна. Я даже специально заострил на этом внимание помощника…
Вот ведь шайтан! И где они все, в конце концов? Мы здесь уже больше суток сидим! Это непозволительно долго!
Колет остро и жестоко мысль, что нас… Не ищут. Похоронили…
Колет — и тут же пропадает.
Нет, такого не может быть.
Я знаю Рашидика, он не угомонится, пока не найдет признаки того, что я погиб. Пока не найдет тела.
Так что нас точно ищут. Наверно, возникли непредвиденные обстоятельства…
Я грею на свече маленькую жестяную кружку с водой, потом завариваю быстрорастворимую лапшу.
Отношу пластиковый контейнер Наире.
— О… — она с удовольствием вдыхает пар, идущий от лапши, — как вкусно…
Начинает есть и спохватывается:
— А ты?
— Я не хочу пока, — отвечаю спокойно и отхожу в сторону нашего импровизированного стола.
Есть я хочу зверски, но лапшу надо экономить. Неизвестно, сколько нам придется здесь еще просидеть.
Наире надо, она — нежная и хрупкая.
А я — переживу уж точно.
— Ная, расскажи о своей семье, — прошу ее, после того, как она заканчивает есть.
Моя жена настороженно смотрит на меня, подбирается, как кошка. Глаза на бледном лице кажутся огромными.
— Что ты хочешь узнать? — помедлив, спрашивает она.
— Все, — нарочито лениво пожимаю плечами, — чем занимается твой отец, мать? На каком факультете ты училась? Почему?
— Слушай, Азат… — она начитает отвечать медленно и раздумчиво, — я не хочу опять возвращаться… Ты же не собираешься меня… Отпускать?
Она с ума сошла? После всего, что тут было у нас, она про «отпускать»?
Ярость топит сильно и неконтролируемо.
Как она вообще про это может говорить? Как она…
Да она же теперь — моя! Совершенно моя! Как можно этого не понимать? Их там, в Европе, что, совершенно ничему не учат?
Видно, мой взгляд выдает мое внутреннее состояние, потому что Наира пугается, бледнеет и отшатывается от меня, боязливо поджимая голые ноги под себя.
Я смотрю на мелькнувшие из-под подола круглые коленки, потом перевожу взгляд на тонкие пальцы, сжимающие ворот платья… Она тяжело сглатывает, и теперь все мое внимание на хрупком горле.
И выше — на пухлых, зацелованных губах.
Она сейчас настолько моя, что удивительно, как вообще ей в голову приходят настолько идиотские мысли.
— Послушай, — торопливо начинает шептать моя, моя! жена, — послушай… Я не то хотела… Понимаешь, я просто не могу вот так… Я же… Я учиться хотела… И работать… У себя, в Стокгольме…
— Ты — моя жена, — с расстановкой, сдерживаясь из последних сил, говорю я, и кто бы знал, насколько мне сейчас непросто! Насколько хочется просто опять опрокинуть ее на этот топчан и силой выбить, вылюбить из головы всю эту европейскую дурь! Глупая женщина просто не понимает ничего! А я ведь был с ней добр! Внимателен! Я ее… Ай, шайтан… Я ее…
Опускаю взгляд в каменный пол, сжимаю руки в кулаки. Неосознанно.
Призываю спокойствие к себе.
Угомонись, Азат, угомонись. Отец всегда корил тебя за излишнюю вспыльчивость, за то, что не мог себя контролировать, срывался, взрывался…
Мне пришлось экстренно повзрослеть после его гибели. Экстренно встать во главе компании, предпринять действия, чтоб отвадить от нее хищников. Я сумел это сделать, несмотря на молодость!
Патриархи меня приглашали с собой посидеть, поговорить! Меня! Парня, тогда всего лишь двадцати трех лет от роду! Это было невероятным проявлением уважения!
И что сейчас?
Все пустить под откос?
Уважение должно быть прежде всего к себе.
Это — женщина. Всего лишь женщина, моя жена. Та, которую я себе выбрал сознательно, несмотря на то, что сосватаны мы были с детства.
Но выбор-то был за мной.
И я его сделал.
Она просто не понимает ситуации. Она ошибается. Женщина может ошибиться. Долг мужчины — показать ей верное направление…
Внутри меня все бурлит, к пониманию, насколько она далека от реальной жизни, примешивается обида. Для нее настолько не ценно то, что было сейчас? Она готова сбежать от меня, оставить меня? Понимая, что ее после меня никто не примет, что ей навсегда будет закрыта дорога на родину, к родным? Что ей, по сути, только один путь — печальный путь разведенной, всеми презираемой женщины? Понятное дело, что в Европе у них все по-другому, но она здесь, у нас!
Как можно этого не понимать? И как можно не понимать, что, даже если она вернется в Европу, к родителям, они ее не примут?
Она настолько меня не хочет, настолько не хочет быть моей женой, что готова уйти просто в неизвестность?
Да что она о себе возомнила?
— Азат… Я понимаю… — несмело продолжает она отстаивать свое мнение. Ошибочное! Ошибочное мнение! — Но все сделано без моего желания… Я не хотела за тебя замуж, я говорила тебе… С самого начала говорила, но ты не слушал…
— А теперь, после всего… — я обвожу выразительным взглядом ее и наше ложе, на котором совсем недавно мы были так счастливы, я был так счастлив, — ты тоже не хочешь? Да?
Последнее слово выходит диким рыком, практически звериным. Эхо от него бьется о стены нашей темницы, дробится, сводя с ума и надолго оседая в голове.
«Да? — издевается эхо, — да? Да? Да?…»
— Нет… — тихо отвечает Наира, — теперь я думаю по-другому…
Сначала я даже не воспринимаю ее слова.
Настолько в груди ярость клокочет, все силы уходят, чтоб усмирить ее!
И лишь через минуту осознаю, что сказала мне моя жена.
Она думает по-другому. То есть, для нее то, что происходило между нами недавно, тоже свято. Оно тоже многого стоит.
Облегчение настолько ощутимо, что я не удерживаю выдох.
Подсаживаюсь к ней, тяну на себя за стиснутые на вороте платья руки.
— Иди сюда, — шепчу, привлекая ее к себе, покорную и мягкую. Мою.
Наира невероятно вкусно пахнет, настолько, что невольно сглатываю слюну. Обнимаю ее, глажу, вполне невинно, просто, чтоб успокоить. Напугал ее опять, зверь.
Совсем рядом с ней контроль теряю…
Глупости делаю.
— Просто я переживаю, — шепчет она, доверчиво прижимаясь ко мне, — что ты… Забудешь про меня. Тебе же меня, получается, навязали?
— Глупая, — мягко смеюсь, откидываясь на каменную стену, утягиваю Наиру себе на колени, — мне никто не может ничего навязать. Я все беру сам. Все, что мне надо, все, чего хочу. Всегда беру сам. Я тебя захотел. И взял. То, что мы оказались просватаны и благословлены предками — отлично, приятное дополнение. Но, если б его не было, я бы все равно тебя взял. Ты мне еще в клубе понравилась.
Наше спасение происходит как-то… спокойно. Обыденно.
Может, потому, что я не успеваю переключиться от нежных, таких горячих поцелуев своего мужа, к реальности? И все происходящее кажется сном?
Смутно припоминаются события спасательной операции.
Вот Азат замирает, прекращая меня целовать, а я, не разобравшись, жалобно стону и сама тянусь к нему за лаской. Развратница, ох, какая развратница! Он меня приучил к себе так быстро, так крепко! Даже осознавать это все тяжело!
Вот муж вскакивает с нашего импровизированного ложа, осматривает меня, лихорадочно сдирает с себя пиджак и укрывает, полностью пряча разорванный ворот платья.
Затем идет ко входу в пещеру, где уже видны лучи фонарей…
И только тогда, только в тот момент до меня доходит: нас спасли! Нас наши! Ох, в это даже не верится сначала! Прекрасно, превосходно просто!
Вскакиваю, торопливо запахиваю пиджак мужа, стыдливо поправляю юбку…
Придут же наверняка мужчины… Они увидят меня, поймут, чем мы тут… Ох, стыдно!
В этот момент приходит понимание, насколько много во мне женского, присущего моему народу. Я не бегу к спасателям, наплевав на свой внешний вид, как это сделала бы любая европейка… Нет, я сижу на топчане и, стыдливо кутаясь в пиджак, терпеливо жду, когда за мной вернется мой муж. И думаю о том, что у меня разорвано платье и волосы в беспорядке, и что все-все поймут… Только посмотрят — и поймут… Откуда во мне столько стыдливости?
Со стороны входа в пещеру слышны возгласы, смех, пространство расчерчивают лучи мощных фонарей.
Спасатели входят в наше временное пристанище, Азат идет первым. Он сходу укутывает меня каким-то покрывалом, прячет от чужих взглядов.
— Вы как себя чувствуете? — спрашивает один из мужчин, внимательно рассматривая меня.
— Спасибо, — шепчу я, опустив ресницы, — все хорошо…
— Вы в порядке? Пойдемте, вас осмотрит врач…
— Он пойдет со мной, — отрезает Азат, беря меня за руку и ведя в сторону выхода, — ее осмотрит наш семейный врач.
Мы идем в сопровождении спасателей к выходу, с трудом преодолеваем завал, где расчищен лаз, в половину моего роста. То есть, я иду, пригнувшись. А вот Азат — чуть ли не ползком.
Снаружи на нас буквально падает солнце.
Оно слепит настолько сильно, что слезятся и болят глаза.
Я стою, задохнувшись, ощущая, как кружится голова, как темнеет в глазах, и не могу понять, отчего. То ли от перепада давления, то ли от солнечного света, то ли от свежего воздуха.
А, может быть, от облегчения и радости. Что жива. Что могу дышать, смотреть, ощущать…
Ох, какое же это счастье, оказывается!
Вот, верно говорят, отними у человека необходимую малость, а затем верни… И не будет его счастливее на всем белом свете!
Оступаюсь, голова кружится сильнее, и земля уходит из-под ног.
В последний момент меня подхватывают сильные руки, такие уже знакомые, такие родные.
Азат смотрит в глаза, напряженно нахмурившись:
— Что с тобой, Ная? Тебе плохо? Рашидик! Рашидик, чтоб тебя! — рычит он, — врача скорее! Где все, вообще? Почему так долго?
Рядом слышится веселый голос молодого мужчины, что-то торопливо объясняющий про особенность скальной породы, которую нельзя было взрывать, только разбирать вручную, про какие-то сейсмические сдвиги, еще про что-то…
Я уже не слышу.
Мне легко, спокойно так. Безопасно. Из закрытых глаз льются слезы… И наваливается благословенная чернота.
Прихожу в себя уже в доме.
Надо мной два голоса, мужские. Один, знакомый, это мой муж, Азат.
— Почему она до сих пор не приходит в себя? — рычит он озабоченно. В голосе — тревога, которая щекочет сладко мой живот, ласкает сердце…
— Дай ей время, мальчик, — другой голос, старческий, спокоен и дружелюбен, — она много пережила, испугалась… Да и ты… Не был аккуратен…
— Это может иметь последствия? — рычит на тон ниже Азат.
— Все может иметь последствия… — философски отвечает старик, — будем надеяться на лучшее… Она — сильная, крепкая девушка… Но ей надо отдохнуть. И ты тоже должен дать ей отдых, мальчик мой…
Азат сдавленно что-то хрипит, я не понимаю даже, что именно, кажется, это горное наречие, которого не знаю.
— Я все понимаю, самые первые сладкие дни у тебя были омрачены… — продолжает старик, голос его звучит умиротворяюще, спокойно, — но подумай о своих будущих детях… Побереги жену, мальчик мой…
Мне стыдно, так стыдно, что щеки горят.
Стараюсь не выдать себя, не показать, что слышала это разговор.
Муж со стариком уходят, а я тихонько выдыхаю.
И открываю глаза.
В комнате приятный полумрак, очень комфортно. И это — совсем не моя комната.
Здесь темные тона, европейский стиль дизайна. Низкая кровать застелена темным бельем. Минимализм во всем. Мужской минимализм.
Я — в комнате Азата.
Торопливо провожу руками по телу и еще больше начинаю гореть.
На мне — только тонкая сорочка. И больше ничего!
Как это случилось? Как я умудрилась настолько долго и глубоко заснуть? Упасть в обморок? Не заметила же ничего, не ощутила! Ни переодевания, ни осмотра врача, а тот старик, судя по всему, был именно врачом!
И разговаривал с Азатом, убеждал его… Не трогать меня какое-то время…
То есть… То есть, он меня и там осматривал?
Ужас и стыд охватывают с новой силой, я сажусь на кровати, тут же со стоном давлю виски. Мутит, побаливает голова, сохнут губы…
Мне надо выбраться отсюда, надо в туалет…
Сползаю с кровати, осторожно оглядываясь на дверь, ищу туалетную комнату. Что-то мне подсказывает, что здесь она — отдельная.
И в самом деле, неприметная дверь ведет в санузел. Тоже в темных тонах, мраморная серая плита с прожилками, строгие линии сантехники.
Умываюсь, смотрю на себя в зеркало…
Вид очень нездоровый, не зря старик-доктор предупреждал Азата.
Бледная кожа, под глазами — круги, волосы тусклые.
Ужас какой… Надо в душ срочно…
Меня, наверно, обтирали влажной губкой, потому что ощущения несвежего тела нет, но желание помыться, встать под тугие струи воды — просто безумно.
И я ему поддаюсь.
Наверняка, Азат сейчас разговаривает с доктором, может, как и положено по традиции, угощает его, тем более, что, судя по разговору, этот старик — друг семьи…
Я успею быстро ополоснуться и хоть разок промыть волосы. И голове легче будет.
Я и в самом деле успеваю. С наслаждением моюсь, открывая рот, чтоб поймать губами капли воды, ощущаю, как тело радуется влаге, жизни самой… И в очередной раз накрывает осознанием: я могла там умереть.
Я в самом деле могла умереть в этой проклятой пещере!
Становится холодно, я торопливо выключаю воду, выхожу, заматываю волосы полотенцем, накидываю прямо на голое тело огромный темный халат. В нем я ощущаю себя куда более защищенной, чем в тонкой сорочке.
Выхожу, опять укладываюсь в кровать. Куда-либо идти в таком виде через весь дом… Нет уж.
Дождусь Азата, попрошу… Попрошу… Проводить…
Глаза опять закрываются, наверно, вода, смыв грязь и ужас пещеры, еще и успокоила расшатанные нервы.
Я решаю чуть-чуть прикорнуть, немного, как раз до прихода Азата, чтоб быть свежее… И незаметно для себя ныряю в глубокий целительный сон, словно на глубину бассейна прыгаю.
А на поверхность меня выносят нежные прикосновения к голой коже, тихий хриплый шепот… И тяжесть мужского тела.
Мне не хочется открывать глаза, потому что сладкое ощущение, будто плыву в невесомости, таю, нежусь в ласковых волнах, настолько ново, настолько необычно и правильно, что потерять это… Ох, больно и страшно…
— Русалочка, сладкая моя… — шепот убаюкивает и в то же время будоражит, ласкает и возбуждает. Я со стоном подаюсь навстречу, позволяя ладоням скользить по горячей коже, позволяя себе ощущать всю правильность своего положения.
В сильных, обжигающих и таких надежных руках…
Он что-то говорит опять на певучем наречии горных племен, наречии, которого я не знаю, не учили меня в родном доме… А зря. Наверно, очень красивые песни должны быть на таком языке…
Потому что те слова, что буквально выпевает мне хриплый тихий голос… Они завораживают своим звучанием, своей гортанной красотой и искренностью.
Почему-то я уверена, что сейчас он говорит искренне. Нельзя в такие моменты быть фальшивым… Это сразу чувствуется…
Тяжесть мужского тела кажется правильной, такой нужной сейчас. Покорно раскрываюсь, когда ощущаю горячие пальцы внизу, там, где так сильно их жажду.
Все происходит в полусне, я теку, плавлюсь, словно горная река, которая разливается по равнине и сплетается в объятиях с мощным утесом. Она не сможет его разрушить, не сможет прогнуть… Но сможет обойти, обнять со всех сторон, оплести собой, заключить в свои руки.
И я обнимаю, обхожу, заключаю…
И двигаюсь навстречу.
Немного больно, но так правильно, так нужно… И вот я уже тоже что-то шепчу, срываясь на шведский, который, все-таки, мне родной, и я привыкла думать на нем.
Шепчу ласковые слова, раскрываю губы, впуская своего каменного господина везде, где ему хочется меня взять. Покоряюсь, не сдаваясь.
Мы сливаемся в единое существо, и ощущается это божественно сладко и правильно.
И, когда движения, волны, накатывающие на меня, становятся невыносимыми, я прошу на родном для меня языке:
— Пожалуйста… Пожалуйста…
— Красиво поешь, русалка, — отвечает мне утес, так крепко и надежно держащий меня, — непонятно, но красиво…
И тогда я, так и не открывая глаз, утыкаюсь ему в мощную шею сухими губами, уже без слов упрашивая сделать хоть что-то с томлением, охватывающим всю кожу, заставляющим дрожать все внутри, неконтролируемо и жарко.
И он понимает, конечно, понимает!
И ускоряется, вынося меня, наконец, за пределы сознания.
Я ничего не понимаю, все в тумане и бреду, и только его сильные руки удерживают от падения. Спасают.
Проваливаюсь в беспамятство, оглушенная произошедшим и убаюканная темными, сладкими словами… Я их не понимаю.
Да и не надо, наверно.
Зачем смысл, когда есть интонация?
Утро радует солнечными лучами, мягко щекочущими веки.
Я раскрываю глаза и какое-то время смотрю на зелень за окном.
Дышать почему-то тяжело, поворачиваюсь неловко и понимаю, что меня захватили в плен огромные руки моего мужа.
Он спит, сладко сопя в подушку и обнимая меня, словно ребенок мягкую игрушку.
Тихонько выдыхаю, неловко пытаюсь шевелиться…
Азат переворачивается на спину, по-хозяйски подгребая меня на себя.
— Проснулась, сладкая, — бурчит он сонно, — спи еще, рано совсем… Тебе отдыхать больше надо…
— Но я… — мне неловко говорить про естественные надобности, стыдно, потому опять пытаюсь выскользнуть, но Азат не пускает.
Полностью перетаскивает на себя, чуть ли не верхом сажает, заставляя обхватить его ногами.
Замираю, ощущая под собой твердое тело мужа. Везде твердое! Ой, как стыдно, ой…
— Если не хочешь спать, давай поиграем… — предлагает он и показывает пример, на какую игру рассчитывает, крепче прижимая меня за бедра к себе и мягко покачивая, словно на батуте…
Мне так стыдно, что щеки, кажется, сейчас жечь начнет!
— Нет… Нет… — шепчу растерянно, — я… Мне надо…
Он замирает, смотрит на меня испытующе, потом вздыхает разочарованно и убирает руки.
— Иди, сладкая, я подожду…
Быстро, пока Азат не передумал, перепрыгиваю через него и, запахнув толстый халат, в котором, оказывается, так и спала, бегу в ванную.
Сделав основные дела, смотрю на себя в зеркало и поражаюсь. Волосы, которые должны были спутаться в жуткий веник, потому что уснула, не просушив голову, лежат красивой волной, блестят даже! И глаза блестят. И… Ой… Краснею опять, торопливо запахиваю ворот халата. Темные пятна от поцелуев мужа уже посинели, и надо их прятать… Так стыдно… Он вообще не сдерживался. А мне все нравилось, развратнице!
Как мне выйти теперь?
А если он опять… захочет?
Могу ли я отказать теперь, после всего, что случилось?
Хочу ли я отказать?
Что изменилось между нами, кроме очевидного?
Вспоминаю наш разговор в пещере, тот, определяющий. Когда я спросила, отпустит ли он меня, когда попыталась достучаться, объяснить, что я не хочу так, что не вижу такого будущего для себя!
И, словно наяву, вижу перед собой его закаменевшее лицо.
Это так страшно!
Только что мы смеялись, разговаривали про его прошлое, про детские проказы, друзей и прочее, и Азат казался невероятно… Надежным, родным таким. С ним не было страшно в жуткой пещере, и я постоянно твердо верила, что мы спасемся.
Он не давал унывать, утешал, ухаживал, вообще показал себя с совершенно другой стороны!
Не таинственным незнакомцем с развратным взглядом, как в первый раз в клубе, не диким, безумным Зверем, не слышащим доводов разума и моих просьб, как после сватовства… Не пресыщенным хозяином жизни, как затем, здесь в доме.
Он проявил себя в жуткой пограничной ситуации совсем другим человеком! И именно этот человек мне понравился до безумия. Именно этому человеку я позволила все то… что позволила. Сама. И не жалею, нет!
Но, в тот момент, когда я заговорила о своих страхах, этот надежный веселый мужчина испарился, оставив вместо себя опять дикого Зверя, жутко глядящего на меня и рычащего только лишь: «Ты — моя жена!».
С этим Зверем невозможно было разговаривать, его нельзя было ни в чем убедить…
И я сказала то, что он хотел услышать.
А вот теперь… Как мне быть теперь?
Он берет меня, по праву мужа, он нежен, заботлив… Он такие слова говорит…
И, наверняка, в глазах всех своих одногодок, воспитанных правильно, я выгляжу невероятно неблагодарной и лживой тварью.
Может, мне надо смириться? Может, надо принять уже свою судьбу?
Я смотрю на себя в зеркало…
И не нахожу правильного решения.
Нет его.
Нужно, наверно, подождать. Нужно понять, как он себя будет вести в обычной обстановке. Как мы с ним будем жить не в состоянии войны. Удавалось же нам как-то договориться там, в пещере?
Может, и сейчас получится?
— Нет, сегодня занят. Да. Салам, дорогой.
Саюмов нажимает отбой, смотрит в окно холодным взглядом, а затем, не оборачиваясь, бросает помощнику:
— С ним больше не соединять.
Помощник кивает и выходит.
А Саюмов разворачивается ко мне, усмехается:
— Рустам Байкулов — настойчивый парень.
Не комментирую. Смысла нет говорить о крысе. Обсуждать крысиные повадки. Она от этого лучше не станет, в благородного зверя не превратится.
— Ладно, давай вернемся к нашим делам, — Саюмов берет в руки бумаги, бегло пролистывает, — мои юристы все проверили, собственно, все вправки внесены, твои тоже заверили… К делу?
Киваю.
Открытие нового направления, в котором мы с Саюмовым выступаем в качестве партнеров, официально можно считать подтвержденным.
Европа… Это хороший рынок, хороший кусок.
У Саюмова есть все нужные связи, у меня — новые технологии.
До недавних пор Рустам Байкулов, будущий родственник Саюмова, рассматривался в качестве управляющего на это направление, но сейчас все это в прошлом.
Как, собственно, и женитьба Рахмета Саюмова на Алии Байкуловой.
Я не стал скрывать от будущего партнера историю с его будущей невестой. Естественно, в самом начале проверив все, что мне рассказала Наира.
Это оказалось несложно, в самом деле. Девушек видели многие в тот вечер, начиная от водителя такси, который запомнил неуверенность и испуганные вопросы моей жены и развязное поведение ее сестры, и заканчивая людьми на танцполе и барменом в том кабаке, где девчонок опоили. По многочисленным свидетельствам, Алия Байкулова была там частой гостьей, причем, вела себя развязно, общалась со многими мужчинами… А вот Наю там никогда до того вечера не видели… Уже одно это можно было бы принять за свидетельство правдивости моей жены. Если б мне пришло в голову в ней сомневаться.
Но я не сомневался. И не сомневаюсь.
Просто Саюмов — не я. И ему нужны доказательства.
Я их предоставил.
После этого, естественно, речи о женитьбе не шло.
Рустаму Байкулову пока еще не сообщили об отмене, сначала необходимо решить более насущные вопросы… Такие, как сотрудничество двух самых крупных компаний не только в стране, но и за ее пределами.
Потом, когда утрясутся все моменты, когда будет объявлено в прессе, начнется рекламная кампания… Можно будет уже и остальные точки над i расставить…
Все же, так как Байкулова планировали вводить в бизнес и в будущем выделять ему долю, как родственнику и управляющему, то знал он достаточно много для того, чтоб, при обиде, слить информацию конкурентам.
Это не то, чтоб могло навредить, нашему тандему мало что могло навредить, но предусмотрительность не бывает лишней…
— Отметим? — предлагает Саюмов после того, как мы ставим подписи в договоре сотрудничества.
Я киваю. Не согласиться будет невежливо. И неправильно.
— Но я не могу задерживаться, надо домой.
Саюмов понимающе усмехается:
— Да, медовый месяц… Сладкое время…
Я смотрю на него, тщательно следя за тем, чтоб на лице не расплывалась улыбка, киваю сдержанно:
— Да, согласен.
— У тебя красивая жена, — спокойно замечает Саюмов, философски наблюдая, как помощник обновляет напитки, — и характер хороший? Несмотря на то, что воспитывалась не в традициях…
— Она воспитывалась в традициях, — отмечаю я, — у меня нет сомнений и нет никаких вопросов…
— Да, к тому же, не всегда правильное воспитание гарантирует… Чистоту.
Я знаю, кого он имеет в виду, и осторожно замечаю:
— Но, может, стоило проверить… Вполне вероятно, что она…
— Это уже не важно, — сухо отвечает Саюмов, — ты не хуже меня знаешь, что девушка может быть невинной физически и очень развращенной… Морально. Не все места проверишь на девственность… В любом случае, мать моих детей такой быть не должна. А, учитывая, что она и сама не хочет…
Я не говорю больше ничего.
Во-первых, потому что полностью согласен по всем пунктам, а во-вторых… Не со всем согласен.
Потому что, стоит вспомнить свои эмоции, когда думал, что Наира — совсем не невинна… Сказать, что все равно мне было… очень сильно соврать. Но я понимаю уже сейчас, по истечении времени, что вполне мог бы смириться… Не забыл бы, но смирился. Просто потому, что эмоции мои, когда в первый раз ее увидел, там, под разноцветными огнями ночного клуба, никак не стираются из памяти. И никакого отношения к тому, насколько девушка невинна, не имеют. Она мне понравилась именно такой: с закрытыми глазами медленно извивающейся под музыку, с распущенными до самых ягодиц волосами и чувственным изгибом пухлых губ… Она мне показалась самым красивым созданием на всем свете.
И до сих пор кажется.
До сих пор.
— Тебе повезло, Азат, — замечает Саюмов с горечью, и я понимаю, что все же невольно выдал свои эмоции, — надеюсь, что она того стоит.
— Стоит, — киваю я, и затем перевожу разговор в рабочее русло, — мы закончили?
— Да… Вечером жду у себя.
— Договорились.
Я прощаюсь и выхожу из кабинета.
Телефон звонит, вижу номер Рустама Байкулова, усмехаюсь и отклоняю вызов.
С человеком, способным обмануть, способным торговать несуществующей невинностью сестры… С таким человеком дел не ведут.
Репутация в нашем мире — единственное, что не продается. И одна из немногих вещей, утратив которые, невозможно возвратить никакими усилиями.
Байкулов хорошо все спланировал, но вот исполнители подкачали… Особенно родная сестренка. Теперь ни одно уважающее себя семейство с Байкуловыми дел иметь не захочет. По крайней мере, семейство моего уровня.
Неизвестно, куда Рустам собирается сбывать свою опозоренную сестру, да и не интересно мне это.
Главное, что я в этой ситуации — безусловно в выигрыше.
У меня — развитие бизнеса с прицелом на Европу, партнер — один из самых уважаемых людей нашей страны, и жена — нежная невинная красавица, которая ждет меня дома. И улыбается мне.
И которая родит мне сына — наследника.
Это ли не удача?
— Детка, покушай еще, ты такая худая!
Залина подталкивает мне блюдо с ачмой, порезанной на аппетитные куски. Я покорно беру себе в тарелку еще. Есть уже не хочу, но моя свекровь так сильно радуется тому, что я помирилась с ее сыном, что мы разговариваем, спим в одной кровати, смотрим друг на друга без неприязни… И я не могу ей перечить.
Мы сидим в женской половине, ужинаем, Азат уехал примерно час назад, у него какие-то дела по бизнесу.
Я пыталась выспросить, когда вернется, и что там за дела, но он только отшутился, сказав, что не стоит забивать себе этим голову.
Я замолчала, хотя, если честно, кольнуло… Все же, так сложно будет привыкнуть к тому, что для мужчины на первом месте — его бизнес… Понимаю, что это — неправильно, и что женщина должна поддерживать… И создавать дома уют, чтоб было приятно возвращаться… Но не могу оставить мысли о несправедливости.
Получается, я смирилась?
Получается, я потеряла себя, свою жизнь? Да? Все же потеряла…
И, хоть все оказалось не так ужасно, как думалось изначально, но…
Я замужем уже два месяца.
Эти дни тянутся одновременно долго и так быстро летят! Сегодня лишь оглянулась и удивилась, осознав сроки.
Уже два месяца, как нас вызволили из жуткой пещеры, к которой я ближе, чем на километр не подойду ни в жизнь больше.
Два месяца, как мы с Азатом живем вместе. Как муж и жена.
Спим в одной кровати, обнимаемся… Дарим друг другу себя.
Он меня так целует, так ласкает, что про все на свете забываю! И только утром, сладко потягиваясь после бессонной ночи, думаю, что это совсем неплохо — быть замужем. За таким мужчиной.
И что тот, кто изначально показался мне диким Зверем, на самом деле оказался нежным, страстным и заботливым мужем.
У меня нет недостатка в эмоциях от него, я в них купаюсь, наслаждаюсь. И до сих пор удивляюсь — неужели все случилось правильно? Может, не надо было мне настолько сильно противиться?