Олесунн[1]

Среда, 16 июля 2003 года

В первый раз тело его поразило меня. Словно оживший серый гранит и в то же время — мягкая наждачная бумага. Шершавое и гладкое. Тяжелое и легкое. Сперва я поразилась, насколько он теплый, а ведь полагала, что окажется насквозь ледяным. Или мне до этой самой минуты не хотелось верить, что он живой. Лишь намного позже я уяснила: он отдает не собственное тепло, а чужое — то, что впитал сам.

Он свернулся у меня на руках — метр длиной, и все равно пока кроха. Приподняв голову, уперся мне в руку и обратил на меня взгляд. Возможно, пытался понять, что я за существо. Добыча я или враг. Раздвоенный язычок чуть подрагивал, тело медленно двинулось вверх по груди, к горлу. Там он замер, завис в воздухе, уставившись в меня каменно-мертвыми глазами. Я заглянула ему прямо в узенький зрачок — немигающий, неизменный. Взаимопонимание между нами невозможно, и тем не менее он как будто старался установить со мной связь.

В нем присутствовало нечто невесомое. Способность удерживать в воздухе такую крупную часть тела — при всей видимой легкости. Казалось, пожелай он — и, отвергнув все земное, переместится в невесомость. Даже мысль о том, что живое существо настолько владеет собственным телом, не укладывалась у меня в голове. Она будто толкала меня в пропасть. Я вытянула руку, и он свесился с нее, как с ветки, всматриваясь мне в лицо.

— Ты ему понравилась, — сказала женщина, по-американски выговаривая «р» и «л». Она проводила меня обратно на прохладный чердак, где в клетках вдоль стен сидела всяческая живность. В голосе моей собеседницы звучала искренняя радость. — Он, похоже, тебе тоже нравится?

Нравится? Нет, это слово недостаточно емкое. Нравится — это про клевую куртку. А тут дело совсем другое.

— Можно подержать?

— А мне когда подержать можно будет?

Из-за моей спины высунулись Ингвар и Эгиль. Я про них едва не забыла. Ингвар, бородатый брюнет с длинными, как у меня, волосами, был на пару лет старше блондинистого Эгиля в белой рубахе, однако выглядели эти двое как подростки-близнецы. Они вполне могли бы сказать «нравится». Им змея нравилась, как нравится определенная музыка, или сорт пива, или что там еще. А вот сама-то я что испытывала? Материнское тепло, влюбленность? Внутреннюю связь, несмотря на принадлежность к разным биологическим видам? Посмотрев в маленькие глаза, такие непохожие на мои собственные, я решила, будто вижу в них доверие — или понимание.

Эта идея родилась у нас относительно недавно. Тогда, в пять утра, в самой крутой цокольной квартире Олесунна, где круглосуточно плавился в лавовой лампе красный парафин, висела густая пелена сигаретного дыма. В гостиной, где всего пару часов ранее было не протолкнуться, нас осталось всего несколько человек. Мы тоже почти выдохлись, но не совсем. Буйная радость давно стихла, в комнате сладковато пахло табаком; Ингвар, развалившись в кресле, наигрывал на гитаре всякие старые рок-хиты. Даже Эгиль, весь вечер ставивший на полную громкость «5 °Cент» и «АутКаст», спустил подвернутые рукава рубахи и уселся на пол, обняв какую-то девушку — похоже, свою однокурсницу с факультета бизнес-аналитики.

Сама я выкурила хороший косяк, который мне забил Ингвар, меня пробрало, и я ушла в себя. Лежала на диване и разглядывала потолок — тот, казалось, поднимается и опускается, словно умеет дышать. Я собиралась лежать вот так, пока не усну, слившись в едином ритме с потолком, когда откуда ни возьмись рядом возник какой-то чувак. Он куда-то выходил, но потом вернулся — это был знакомый Ингвара или Эгиля; кто именно, мне было плевать. Впоследствии лицо его тоже забылось; я запомнила лишь, как он сидел на полу возле моего дивана и все пытался разговорить меня, однако в тот момент меня занимал только потолок. Сделав несколько не увенчавшихся успехом попыток, парень встал и пересел еще к кому-то.

Я уснула — или наконец мы с потолком объединились, — но потом очнулась. Из сна меня вырвал крик Ингвара. Девушка, с которой Эгиль до этого сидел в обнимку, теперь лежала у него за спиной, прикрыв рукой глаза. Сам Эгиль не сводил взгляда с телевизора. На экране показывали джунгли: какой-то мужчина, стоя по пояс в грязи, вытаскивал что-то из воды. Это оказалась змея с блестящей коричнево-черной кожей. Толщиной змея была с аллигатора, но намного длиннее. Мужчина все тянул ее, а змея никак не заканчивалась. Нет, все-таки кожа у нее была коричневая, черная и желтая. «Великий питон! — выкрикнул мужчина, а змеиное тело становилось все толще и плотнее. — Огромная змея! Вот, это у него голова!» Тут питон разинул пасть и разъяренно кинулся на мужчину. Тот отшатнулся и со сдавленным криком отступил. Змея последовала за ним.

Я сглотнула. Эгиль нервно хохотнул и выругался, но будто где-то далеко: сердце у меня колотилось так, что заглушало почти всё. Стены в гостиной дрожали от ударов моего сердца. Щеки горели, ладони вспотели. Прежде я еще никогда не ощущала так близко свое собственное тело. Никогда — так отчетливо. Мягкие движения змеи, спрятанная под гладкой кожей сила околдовывали меня. Я была не в силах отвести взгляд от экрана, где мужчина достал из-за кустов фотоаппарат и принялся фотографировать огромную змею. «Всего пару кадров». Австралийский акцент, быстрые движения. Мы со змеей почти одновременно вытянули шею и распахнули глубокую пасть с маленькими зубами, почти не отделимыми друг от дружки. Мягкую глотку и зависший в воздухе язык. А потом мы с ним бросились вперед. Гостиная наполнилась криками ужаса и восторга, а мы с питоном вонзили зубы в толстую волосатую руку.

— Я думал, что умру, — сказал австралиец, — думал, он добрался до меня. — Он сидел на раскладном стульчике, а за спиной у него виднелась палатка. — Это ему раз плюнуть. Хорошо, что он нижней челюстью зацепился мне за штаны — иначе кранты.

На экране снова появилось видео, где змея кусает мужчину, а потом еще раз, но в ускоренном темпе. Мягкая розовая пасть опять и опять мелькала передо мной, сперва быстро, потом медленно, и я видела, как бледно-розовый язык уперся в ткань и как змея наконец обмякла. Я представила, каково это — дотронуться до ее языка. Закрыла рот. И сглотнула.

— Я знаю, где добыть такого, — заговорил вдруг этот незнакомый, непонятно откуда взявшийся чувак. — Ну, ясное дело, не такого здоровенного, как этот, но маленьких кое-где продают. Детенышей.

Сейчас, вспоминая все это, я стараюсь припомнить, как он выглядел, но перед глазами встает лишь голова — ни глаз, ни носа, ни рта. Однако я помню, что на несколько секунд в гостиной повисла тишина. Эгиль повернулся и широко улыбнулся мне. Я попыталась улыбнуться в ответ, но чересчур разволновалась и боялась, что он заметит, как сбивается у меня дыхание, как горят щеки и как я сглатываю. Я медленно кивнула. Эгиль обернулся к Ингвару — губы у того растянулись в похожей улыбке. Тот тоже кивнул. Вот так мы всё и решили. Заведем змею.

Присутствующие вновь пробудились к жизни, в комнате зазвучали голоса и смех. Этот незнакомый парень вытащил серебристый цифровой фотоаппарат и сфотографировал нас. Я, Ингвар, Эгиль, девушка и парень — все мы перед экраном, на котором застыло изображение шестиметрового питона.

Наш новый член семьи был тигровым питоном всего-то метр длиной. По-прежнему ребенок. Однако это существо совершенно меня околдовало. У меня было такое чувство, будто я зависла над пропастью, и от этого мне удивительно хорошо. Прежде чем передать его в чужие руки, я поднесла питона к лицу и прошептала:

— Я заберу тебя домой.

Наверное, мне почудилось, однако питон кивнул.

Кристиансунн

Пятница, 18 августа 2017 года

— Мама, можно мне журнал?

Ибен держала в руках блестящий журнал с комиксами. Фигура на обложке представляла собой соблазнительную девушку-зомби с блестящими, картинно надутыми губами. Обычно по магазинам с Ибен я отправляю Тура. Самой мне нравится делать покупки в одиночку. Однако сегодня мы с Ибен проводим день вдвоем — это была моя идея. В понедельник ей в школу, и мне захотелось самой купить нашей семикласснице новую одежду и всякую всячину для школы. Захотелось остаться с ней наедине, чтобы мы опять сблизились. В последнее время отношения у нас не ахти — чем она взрослее, тем дальше от меня.

Мы уже почти три часа бродили по торговому центру «Стуркайя». Ибен выбрала себе наряд: обтягивающие брюки и кружевную блузку с пуговицей на шее, розовые туфли и того же цвета худи, которые она тут же и надела. Мы вертелись перед зеркалами, фотографировались и шутили — даже нашли желтый свитер ее размера, похожий на мой кашемировый свитер, и отправили снимок Туру. Она так похожа на меня в ее возрасте! Порой мне даже не по себе оттого, что мы с ней так похожи, но сегодня я обрадовалась. После магазинов мы уселись в кафе и взяли по мороженому. Я задавала ей неопасные вопросы, а она отвечала. Мы поболтали о лошадях. Одна подружка Ибен занимается верховой ездой, и Ибен тоже хочется. Я пообещала поговорить с Туром, вот только Ибен тотчас же заулыбалась так, будто я ей уже разрешила.

Ибен — красотка: светлые кудри падают на глаза, носик узкий и губы тоже. Уродливая героиня комикса — ее полная противоположность. Ибен скорчила умильную рожицу, явно пытаясь очаровать меня. На Тура это действует — тот вообще очень часто повинуется зову сердца, — однако по отношению ко мне такая тактика обречена. Я чувствую себя обманутой. Одиннадцать лет я заботилась о ней, следила, чтобы она не поранилась, не упала с дивана, не подавилась, не проглотила кубик «Лего». Утешала ее, когда она плакала, когда болела. Но Ибен на все это плевать. Ей главное, чтобы подарки дарили и всё разрешали.

Я взяла журнал у нее из рук. На несколько секунд Ибен задержала на мне взгляд; и в ее темных глазах по-прежнему горело: «Дай, дай, дай». Я пролистала пару страниц. Девушки-зомби с огромными накрашенными глазами занимаются своими повседневными делами, ходят в школу, красятся. Тот, кто нарисовал эти картинки, знает, как извлечь выгоду из любви девчонок ко всему блестящему.

— И чему это тебя научит?

Ибен опустила взгляд. Ковырнула пол новой туфелькой.

— Ибен. Чему это тебя научит?

— Не знаю, — прошептала она.

— Мне кажется, тут вообще ничего путного нет. Оно тебе вообще зачем?

По-прежнему глядя в пол, она дернула вместо ответа плечом.

— У них шея толще бедер, — продолжала я.

Я сунула журнал ей в руки, встала у нее за спиной и открыла первую страницу.

— Смотри. Никакой истории. Текста почти нет, только картинки. Весь журнал — уродливые картинки накрашенных девушек. Тебе это зачем, Ибен?

Она покачала головой. Попробовала вырваться, но я ее удержала. И перелистнула страницу.

— Смотри, — я опять перевернула страницу, — видишь? Десять страниц, и все еще никакого рассказа. Журнал ни о чем.

Я и сама слышала, что говорю чересчур строго, но нельзя же позволять дочери опускаться до такой безвкусицы. В следующий раз она и сама задумается. Ибен снова попробовала вывернуться, однако я сдавила ее локтями. Не сводя глаз с новых туфель, она разжала пальцы, так что теперь журнал держала только я, и ее руку — тоже. Ибен ойкнула и дернула рукой. Я перегнула палку.

— Прости, я не хотела. Просто мне не хочется, чтобы ты читала всякую дрянь, от которой только тупеешь. Найди что-нибудь получше — и я тебе это куплю.

Ибен выхватила у меня из рук журнал и, вжав голову в плечи, бросилась к полке. И тут у меня зазвонил телефон. Я порылась в сумке и вытащила сперва мобильник Ибен — у нее карманы неглубокие, поэтому она отдала телефон мне. Порывшись еще, отыскала и свой собственный. Звонил один из бухгалтеров. Наверное, хочет назначить встречу, чтобы нанять еще секретарей. В июне «Наше здоровье» выиграло тендер, и в журнале «Время зовет» напечатали нашу фотографию, где мы с марципановым тортом и бутылкой шампанского. Мы планировали все лето — и теперь готовы были приступить к работе. Однако сегодня моя дочь важнее работы, я обещала. Поэтому на звонок отвечать не стала.

Возле полки с журналами Ибен не оказалось. Я взяла другой журнал с комиксами, на вид поприличнее, и сборник кроссвордов. Еще раз посмотрела напоследок на девушек-зомби. Поговорю с ней сегодня вечером.

Возле кассы Ибен не было. И около полок с конфетами. И перед магазином. Я переложила покупки на ленту, потянулась за телефоном, чтобы позвонить ей, но вспомнила, что ее мобильник у меня. Таким маленьким девочкам сумочки не полагаются, но, видно, придется ей все же купить. Расплатившись, я спросила было кассира, не видел ли он одиннадцатилетнюю девочку, однако с таким же успехом могла бы спросить и сам кассовый аппарат. Покупки я разложила по пакетам, а тележку выкатила на улицу, где остановилась между двумя магазинами и огляделась. Ибен нигде не было, и я зашагала к парковке, с силой толкая перед собой тележку и чувствуя, как терпение меня покидает. Я стиснула зубы и двинулась к машине.

Возле паркомата Ибен я не обнаружила, и рядом с машиной тоже. Я озиралась по сторонам, но увидела лишь несколько машин, и ни единой девочки. Пора мне забегать по парковке, позвать охранников и попросить их дать в громкоговоритель объявление. И испугаться, что кто-нибудь ее увел. Ей только этого и надо. Нет, ничего у нее не получится, я в такие игры не играю. Я принялась складывать продукты в багажник, с нарастающей злостью швыряя пакеты — похоже, несколько яиц разбилось, хорошо бы они вытекли прямо на журналы Ибен! Пустую тележку я оттолкнула так, что она со звоном ударилась о стену и перевернулась. Когда я уселась в машину, колесики у тележки по-прежнему крутились. Мое пальто за четыре тысячи крон зажало дверцей, я дернула его, и ткань затрещала.

Я завела машину. Бегает Ибен быстро, поэтому минут через десять уже будет дома. А я за ней бегать не стану. Ну вот, еще немного, и на дорогу сверну… А захочу — так и вообще уеду отсюда. И прощай, семейная жизнь.

Олесунн

Суббота, 23 августа 2003 года

Натянув на голову капюшон, он, ссутулившись, шагал вперед. Этот свитер я узнала издалека — в серо-зеленую полоску, застиранный и поношенный. Мы подошли совсем близко, и я разглядела, как от дождевых капель на свитере расплываются пятнышки. Потом он поднял голову, я заглянула ему прямо в голубые глаза, и он улыбнулся — правда, лицо у него такое прыщавое, что тут никакая улыбка не поможет. Верхняя губа у него, как обычно, оттопырилась из-за снюса[2], и если его не знать, можно предположить, что у него всегда такое лицо. Ему, наверное, уже исполнилось двадцать восемь.

Патрик помахал мне рукой, и меня накрыла тошнота. Я отвернулась, опустила голову и юркнула в первый подвернувшийся магазин, ювелирный. И, едва оказавшись внутри, пожалела. Отступить не получится — здесь меня ждал тупик. Я подошла к стеллажу с украшениями, когда над дверью за моей спиной звякнул колокольчик: Патрик вошел в магазин следом за мной.

Первые воспоминания были радостными. Вот мы смеемся, он кружит меня по комнате, и мы оба падаем на пол. Вот он отрезает ломтики ветчины и сыра, подносит их к лицу и корчит мне рожи. Мои дошкольные воспоминания, когда та, кто назвала себя моей матерью, еще не стала пропадать по несколько месяцев неизвестно где. Воспоминания эти словно были завернуты в вату, а может, это моя голова превращалась от них в вату…

На смену радостным воспоминаниям пришли картинки из нашей повседневной жизни. О том, как Патрик не в силах был проснуться вовремя. Темноту в нашей комнате без окон прорезало жужжанье радио и безжизненный голос диктора. Радио жужжало до тех пор, пока Патрик не выдергивал шнур из розетки. Встав, я принималась трясти Патрика за плечо, а он отмахивался от меня. После я делала бутерброд, выпивала стакан шоколадного молока и шла в школу. Вечером, когда я возвращалась, Патрик лежал на диване, или гулял где-нибудь, или поджаривал для нас на кухне тосты с сыром. Дни превращались в один бесконечный день, а то, что мы делали или чего не делали, составляло нашу жизнь. Сопение Патрика, когда он щекотал меня, вечно работающий телевизор, а на разделочном столе — стаканы из-под молока и миски с присохшими ко дну остатками каши. Оставшиеся после Патрика ошметки зубной пасты на раковине, которые я размазывала пальцем. Нас все реже было трое и все чаще — двое.

Самые жуткие воспоминания пришли последними. Я замерла перед стеллажом с золотыми украшениями, и Патрик приблизился ко мне настолько, что я ощутила его запах. Воспоминания эти совершенно невыносимые, и мне хотелось лишь, чтобы он ушел и они отступили. Я смотрела на украшения, хотя они все равно были мне не по карману. Сама я ношу одно-единственное украшение — позолоченный ключик на цепочке. Я видела, как его отражение поблескивает в стекле стеллажа, и видела, как Патрик поднял руку и дотронулся до моего ключика.

— Что, Сара, тебе тоже повесили ключ на шею и отправили гулять?

Меня точно током ударило. Я стряхнула его руку.

— Ну ты чего, Сара, — удивился он.

Я задержала на миг дыхание, стараясь унять тошноту.

— Меня зовут Лив, — сказала я, — а вас я не знаю.

Кристиансунн

Пятница, 18 августа 2017 года

Часы на мониторе показывали почти двенадцать. Я каждые четыре минуты смотрел на них, время от времени поглядывая в окно, где к причалу возвращался городской катер. Ветер швырял в стекло мелкие дождевые капельки. Когда я сюда приехал, вид на море приводил меня в восторг. Сейчас, глядя в окно, я думаю лишь, что Кристиансунн такой же унылый, как Олесунн, но вид из окна у меня лучше.

Я давно уже закончил протокол допроса девушки, сообщившей, что ее изнасиловали во сне, и теперь выверял формулировки. Разумеется, можно было бы пойти со всеми остальными на обед, а потом угоститься тортом, который испек наш датчанин, чтобы загладить очередной свой косяк. В бытность мою новичком мне такие торты нравились. И когда я явился на собеседование как соискатель этой должности в Кристиансунне, то притворился, будто мне они по-прежнему нравятся, но на самом деле я сказал так лишь ради того, чтобы вырваться из Олесунна. Когда ты больше не работаешь «в поле», а просиживаешь штаны в кабинете, такие «извиняльные» торты воспринимаются совсем иначе. Ты больше не печешь их, а только ешь, слушаешь рассказы и анализируешь, но сам никогда не участвуешь в событиях. Некоторые старики, давно перешедшие на офисную работу, тоже приносят такие торты, но это совсем уж глупость.

Я не пошел туда не потому, что больше не выхожу на оперативную работу. После случившегося я вообще людей с трудом переношу. Когда полицейские вместе лакомятся тортом, то непременно задают друг дружке вопросы. Копаются в твоем прошлом, пытаются вынюхать, что происходит у тебя в голове. А я не собираюсь никому ничего рассказывать, ни слова о том, в чем они все равно не смыслят. Они думают, что подобрать ночью на улице «торчка» — это круто. И сокрушаются, если не удалось подкатить к какой-нибудь телочке. С такими невозможно говорить о том, каково это — потерять все, что для тебя хоть что-то значит, причем до того, как сам это осознал. Каково это — когда тебе пятьдесят пять, и с каждым годом ты отдаляешься от твоего ребенка все сильнее. Я опоздал. Все дальше в прошлое уходили воспоминания о людях, которых я не ценил, пока те были рядом, а в будущем меня ждет разве что смерть. Коллегам о таком не расскажешь — тогда я сразу заработаю репутацию мрачного зануды, угрюмо жующего торт. Нет, таким я из-за них не стану.

Единственное, что было в Олесунне и чего недостает мне тут, — это коллеги, знающие, где проходит моя внутренняя граница, которую нельзя нарушать. Когда я уезжал оттуда, то и не предполагал, что буду скучать. Сверре знает меня так давно, что пожелай я — и мы запросто восстановили бы былую дружбу; однако он меня и не теребит особо. Такого понимания со стороны других мне до сих пор не хватает.

В животе заурчало, но я решил дождаться, когда народ в столовой разойдется. Чтобы убить время, заново включил видеозапись допроса девушки. Рассказывала она, наклонив голову и сложив руки на коленях. Из-за волос лица ее было не видно.

— Я его знала еще со школы. Он никогда прежде ко мне не лез, между нами ничего не было. В тот вечер, когда устроил тусу у себя дома, он ко мне вроде как полез, но не особо…

Дальше послышалось покашливание и мой собственный голос:

— Вы говорите, он к вам полез, — что именно он сделал?

Тишина.

— Он пытался говорить со мной про всякое… Интимное. И попытался меня поцеловать. Я не далась. Сказала, что не хочу, и тогда он отстал. Потом все вроде было в порядке. Он из тех парней, кого не боишься. Когда я заснула рядом с ним, то вообще ничего не боялась… — Девушка заплакала.

Я припомнил, как пододвинул к ней коробку салфеток.

— Расскажите, что было потом.

— Я уснула, а когда проснулась, он уже за меня взялся. Точнее, начал, когда я спала…

Опять вмешался мой голос:

— Понимаю, это сложно, но постарайтесь, по возможности, быть поточнее. Вы говорите, он за вас взялся. Что вы под этим подразумеваете?

Помню, какие чувства охватывали меня, когда я только начал работать и видел, как плачут такие девушки. Помню, как ненавидел насильника или насильников. Порой ради таких девушек я готов был на большее, чем ради моей собственной дочери. Считал, что они нуждаются во мне, ведь им столько пришлось пережить. Сейчас же сочувствие глохнет на полпути. У меня нет на него сил — я боюсь, что иначе просто спячу.

Я остановил видеозапись, оборвав девушку на полуслове. Взглянул на опущенную девичью голову. Вспомнил, как Малышка бежала по дороге к дому, где мы жили, когда были семьей. Как же она радовалась, увидев меня! Сердце тяжело заколотилось, я отогнал воспоминания и свернул видео.

Полицейские возвращались назад, в кабинеты и в дежурный отдел, а я шел в противоположном направлении. Вскоре коллег у меня поубавится. Через несколько недель дежурный отдел переводят в Олесунн. Из Кристиансунна все уезжают. Только я один и приехал.

На лестнице я нагнулся завязать шнурки. Прислушался к гулу голосов, похожему на пчелиное жужжание. Меня тут хватит ненадолго, но и выбора никакого нет. Я выпрямился и решил пробежать оставшиеся ступеньки быстрее, хотя на меня никто не смотрел. Помимо восковых кукол, одетых в полицейскую форму старого образца. Глупо, что я все еще называю ее Малышкой, да только ведь она для меня такой навсегда и останется — моей Малышкой…

Из столовой вышла Бирта с бутылкой минералки. Лицо у нее такое веснушчатое, что смахивает на карту, а через обтянутое форменной рубахой плечо перекинута рыжая косичка. Когда я подошел ближе, Бирта подняла руку в приветствии. Они тут вообще то и дело приветствуют друг дружку. Это утомляет. Уже совсем возле двери я услышал громкий, режущий ухо смех за моей спиной. Обернулся и увидел датчанина: напялив старую униформу и парик, тот притворился восковой куклой, а теперь едва не лопался от смеха. Бирта опустилась на ступеньки и вытирала выступившие от смеха слезы. Идиотизм, да, но я поймал себя на мысли, что всего несколько секунд назад и сам прошел мимо датчанина, однако тот не двинулся с места, видимо, решив напугать кого-нибудь другого.

В гостиной по-прежнему сидели небольшие группки полицейских, тех, кто любит засиживаться за обедом подольше. Еда меня особо не привлекала, и все же я взял куриный салат, захватил газету и уселся за столик возле окна. На первой странице «Тиденс крав» сегодня Магне Хусе[3], помогающий Кристиансунну остаться в классе «А». Я долистал до интервью с ним. Вообще-то мне плевать, какое у Кристиансунна будущее в футболе, но хоть не про экономику и не про больницы. Впрочем, я ошибся. Даже у Хусе имеется мнение об общей больнице, на строительство которой уйдет четыреста пятьдесят миллионов крон. Неделю назад Кристиансунн проиграл апелляцию по делу о больнице. Ее построят в Молде.

Набравшись терпения, я подцепил вилкой кусок курицы и уже открыл было рот, как краем глаза заметил, что ко мне кто-то направляется.

— Так вот он где!

На Осмунде был коричневато-серый джемпер, смехотворно гармонирующий с седыми волосами. Мне не хочется, чтобы нас видели вместе, но до Осмунда это все никак не дойдет. А ведь когда он рядом, серебряные нити у меня в волосах тоже делаются заметнее. Придется мне теперь выслушивать разговоры о том, как он ходил по школам и проводил беседы среди подростков.

— Как дела, Осмунд?

Он вздохнул и поставил поднос на стол.

— Чем дольше я тут работаю, тем больше убеждаюсь, что грядущее поколение безнадежно.

— По крайней мере, ты с половыми преступлениями не работаешь. Пьяная драка или кража со взломом — это по мне. А вот хуже половых преступлений ничего нет.

Хуже всего в Осмунде то, что на самом деле мы с ним неплохо ладим. И это меня угнетает.

— Говорят, Руе, что такие дела тебе хорошо даются. Мы тут пока торт ели, я перекинулся парой слов с народом. Они сказали, что ты прямо-таки мастер допросов.

Неудивительно, что они разговаривали обо мне, однако Осмунд явно чего-то недоговаривает. Там дальше должно быть «но».

Осмунд принялся рассказывать о каком-то тринадцатилетнем подростке, которому он пытается помочь. Нить разговора я быстро потерял — сидел, разглядывал салат и раздумывал, не съесть ли еще чуть-чуть. Подцепил вилкой чуть-чуть бледной курятины в соусе, цветом напоминающем горчичный.

— Руе! — окликнула меня Бирта, остановившись на пороге. На этот раз ее веснушчатое лицо было серьезным. — Собрание. Срочно, в переговорной.

Она словно постарела лет на десять. Судя по ней, дело серьезное. Как раз то, что мне сейчас и надо. Чтобы что-нибудь случилось. К тому же я все равно не голоден. Я встал и, взяв в обе руки салат и газету, подошел к контейнеру для мусора и выбросил туда и то и другое, да так, что пластиковая тарелка треснула.

Мы резво побежали по лестнице на четвертый этаж и остановились перед дверью в переговорную. Бирта махнула рукой, пропуская меня вперед. Я обернулся и увидел Осмунда — он стоял на лестнице и смотрел на нас. Когда я ухватился за ручку двери, мне вдруг стало дурно.

В полутемной переговорной было полно народу, и все они молча смотрели на меня. А потом вдруг раздался грохот, и в воздух полетело цветное конфетти. На стене загорелись буквы: «Руе — пятьдесят пять!» — и все присутствующие хором затянули поздравительную песенку. Они пели, кивали, раскачивались и приплясывали. Как же я сразу не догадался? Эти твари решили ударить побольнее…

Олесунн

Четверг, 28 августа 2003 года

— Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет!

Машина на экране съехала с дороги и, врезавшись в стену, перевернулась. Эгиль выругался и швырнул пульт прямо в подставку статуэтки с ангелом, стоявшей посреди комнаты Ингвара.

— Ты чего это? — ухмыльнулся Ингвар. Отбросил длинные темные волосы и элегантно довел свой автомобиль до финишной черты. — Какой ты у нас горячий…

— Ничего, если Эгиль расколотит этот «Икс-бокс», его папа нам новый купит, — сказала я. — Так что давай, Эгиль, не стесняйся.

— Заткнись! — огрызнулся он.

Мы дразнились и переругивались, но по-доброму. Эти ребята мне поэтому и нравились — с ними можно было ругаться и браниться, и это считалось совершенно нормальным. Таким тоном ругают только тех, кого любят, и мы знали, что никого не обидим, не перегнем палку, не рассоримся, не поцапаемся, зато обстановка разрядится.

Эгиль плюхнулся рядом со мной на диван и поправил бежевую футболку «Лакост», разумеется, облегающую — не зря же он часами пропадал в тренажерке. Эгиль был до отвращения хорошо сложен, в нем все было правильно — ширина плеч, подбородок, скулы, нос, лоб и слегка сросшиеся брови. Многие девчонки убеждают себя, будто им именно такой парень и нужен, потому что, по их мнению, этого хотят и все остальные вокруг. Девушки, словно сошедшие с картинки, полагают, что им тоже нужна картинка. А Эгиль пользовался этим на полную катушку. И только я знала, что внутри он и впрямь хороший.

Я подняла руку, с которой свесился Неро. Его чешуйчатое тело потянулось к батарее под окном. Эгиль забрал у меня змею, а я уселась на пол рядом с Ингваром и взяла пульт. Ингвар запустил игру заново, и машины приготовились к гонке — мой белый «Ягуар», черный «Ламборгини» Ингвара и еще две прикольные тачки. Комнату заполнил рев четырех двигателей. Несколько девушек в коротких серых юбках встали рядом и приготовились дать команду на старт. Наконец мы рванули с места. Гоняя по темным улицам, я так увлеклась, что и сама наклонялась то в одну сторону, то в другую. Вот я резко повернула, бампер задел ограждение, и я лишилась дополнительных очков. Вскоре Ингвар вырвался вперед. Изящно скользя по асфальту, он заехал на вершину холма и хладнокровно спикировал вниз, прямо к следующему повороту. Я отвлеклась, наблюдая за ним, врезалась прямо в «Опель» с красными полосками на крыльях, и обе машины вышли из-под контроля. Эгиль рассмеялся — громко и, по обыкновению, ехидно, похоже, забыв, что всего несколько минут назад и сам был на моем месте. Я снова привела автомобиль в движение, объехала «Опель» и двинулась к повороту, в который отлично вписалась, — вот только тотчас же поняла, что заехала не туда. Я снова плелась в хвосте. Вздохнув, я съехала на обочину и припарковалась.

— Все с тобой ясно, Ингвар. Ты весь день лишь этим и занимаешься, только болтаешь, что музыку пишешь, — сказала я.

Ингвар показал мне средний палец, а на экране загорелось «Игра окончена».

— Завидуете, — ответил он, — потому что я круче вас.

— Тратить жизнь на всякую херню — в этом ты явно круче нас, ага, — не растерялся Эгиль.

Ингвар молча поехал дальше. Я пересела на кровать к Эгилю, а Ингвар продолжал набирать очки.

— Ты же в субботу с нами? — спросил Эгиль.

Он попытался уложить Неро на руку, как кошку, но питон, похоже, не понимал, зачем ему это. Он сполз на кровать, свернулся в клубок и положил сверху голову. От природы спокойный, Неро редко двигался и, бывало, по несколько часов лежал в одном положении. Берег силы для следующей охоты.

— Я на мели, — ответила я, — на бухло не хватит.

Эгиль фыркнул.

— Да ты ж все равно за мой счет пьешь.

— Мне и не хочется.

Эгиль смотрел на меня.

— Я бы лучше в выходные позанималась, — продолжила я, — честно. Лягу пораньше и все воскресенье просижу за книжкой. Уж приятнее, чем похмельем маяться и себя ненавидеть.

Брови у Эгиля поползли вверх.

— Ты ж все равно диплом медсестры получишь. Одной вечеринкой больше — одной меньше… Давай, пошли, будет круто, не как в прошлый раз.

Эгиль, судя по всему, больше, чем я, помнил о той ночи с субботы на воскресенье. Не надо было мне рассказывать им о Патрике, но после той встречи с ним я никак не могла избавиться от воспоминаний.

— Ты, как выпьешь, сразу повеселеешь, — уговаривал Эгиль.

В прошлую субботу, когда вернулась домой и стала готовиться к вечеринке, я тоже так думала. Больше всего на свете мне хотелось спрятаться под одеяло и трястись от страха. Однако вместо этого я решила от души повеселиться; убеждала себя, что стоит мне выпить, как я развеселюсь. Ничего не вышло. Что именно я рассказала, не помню, но совершенно точно наговорила лишнего. Я и не знала, что Ингвар знаком с Патриком.

Эгиль огорченно смотрел на меня, ожидая ответа, и явно не собирался мириться с отказом. Я вздохнула.

— Ладно, шучу. Ясное дело, я с вами.

Указательным пальцем я провела по узким светлым полоскам на голове у Неро, прямо над затылком. Если смотреть на его голову сверху, то узор напоминает стрелу: широкая белая полоса снизу заканчивается темным острием, указывающим на морду и рот. В последние месяцы я постоянно разглядывала его голову и эту удивительную стрелку.

— Какой же красавец, — сказала я, — просто невероятно.

— А как же, — Эгиль усмехнулся. — Только смотри, не захвали меня.

— Ты посмотри на это тело.

За неделю до этого питон сменил кожу. Я стала свидетелем линьки, начиная с того момента, как его кожа и черные глаза приобрели сероватый налет, и заканчивая тем, как он принялся тереться о ножки кровати, сбрасывая хрустящую серо-белую оболочку. Оказавшаяся под ней молодая кожа ярко блестела. В прежние времена люди считали змей бессмертными. Они видели, как те раз за разом заново рождаются из собственной кожи. Его старая кожа теперь висела на люстре у меня в комнате. Мне хотелось сохранить каждый его образ — всех тех змей, в обличье которых он побывал.

— А может, выпустим питона во время тусы? — подмигнул Эгиль.

Я посмотрела на него.

— Ну ладно, давай когда после тусы догоняться будем…

Я покачала головой.

— Мы же полицейских не пригласим. Только свой народ будет, крутой и проверенный. Если питон напугается, посадим его обратно. Да все отлично пройдет!

— Пока он не укусит кого-нибудь из девчонок и та не позвонит мамаше.

— Я прослежу. Предупрежу всех, чтобы не пугали его.

— Эгиль, тема закрыта.

— Это не только твой питон. Ингвар, что скажешь?

Ингвар уже давно выключил «Икс-бокс» и выбирал, какую музыку поставить. «Электрик уизард» — их Dopethrone, его любимый альбом. Он зашевелил губами, повторяя слова вступления к первой композиции: «When you get into one of these groups, there’s only a couple of ways to get out. One is death, the other is mental institutions»[4]. Колонки выдали гитарный проигрыш, а Ингвар плюхнулся рядом со мной на кровать. На нем была старая футболка с изображением какой-то группы, но такая застиранная, что картинка совсем стерлась. А в руке Ингвар держал книгу.

— Знаешь, что мне сегодня в голову пришло? — Он взмахнул книгой.

— «Алиса в Стране чудес»? — удивилась я. — За детские книжки взялся, да, Ингвар? Я думала, ты только русских классиков читаешь…

— Это тоже классика, — ответил Ингвар. — Как вы думаете, кем бы вы были в «Алисе в Стране чудес»?

Эгиль расхохотался.

— Кем бы ты был, Ингвар, и ежу понятно. Тем обдолбанным червяком, который сидит на грибе.

Ингвар отмахнулся:

— Он все время обдолбанный, а я — раз в неделю, не чаще.

— По нашим меркам, это довольно часто, — сказал Эгиль. — И вообще, откуда нам знать, чем ты занимаешься, пока мы учимся?

— Это все вранье; к тому же мои таблетки — это лекарство, — возразил Ингвар.

Он страдал эпилепсией. Приступы у него случались нечасто, однако Игнвар всегда был начеку и выпивал редко. Мы договорились, что если он, оставшись дома в одиночестве, позвонит кому-то из нас, но будет молчать, значит, у него приступ и надо со всех ног броситься к нему. Однако пока приступы случались только в нашем присутствии.

Эгиль ухмыльнулся.

— А трава-то как же, Ингвар? Ее способность излечивать эпилепсию не доказана. Если ты торчок, то и оправдываться нечего.

— С Эгилем тоже все просто, — встряла я, — он — чокнутый Шляпник. Твоя жизнь — это вечный бессмысленный праздник.

— Да ты охренела, — возмутился Эгиль. — Ты, как напьешься, намного чокнутее. А Лив тогда кто? Как думаешь, Ингвар? Чеширский Кот?

— Могла бы быть и Котом, — Ингвар поднял указательный палец, — или Алисой, такое я тоже допускаю. Но у меня и получше кандидатура есть. Лив — Королева Червей.

— Потому что я вами рулю?

— И это тоже. И еще ты королева тусычей. Но еще королева червей — главный персонаж во всей книжке. Она привносит в сюжет опасность. Без нее и истории не было бы.

— Чего-то я не понимаю. Это я, что ли, опасная?

— Я тоже не вкуриваю, Ингвар.

— Ну вы сами подумайте. Кто потащил нас тогда в феврале купаться в море? Кто полез в темноте на Сахарную голову, да еще и спьяну? Кто подбил всех пролезть через кусты в сад к каким-то богачам и спереть вот это? — Ингвар показал на статую ангела.

Таких пухлых ангелочков ставят повсюду. Но этот позеленел от старости, да и чайки его порядком загадили, поэтому миленьким его не назовешь. Я окрестила его Вельзевулом.

— Помню, на втором этаже загорелся свет, — сказал Эгиль, — и ты как рванешь! Как бешеная, да еще и ангела поперла.

— Вот именно, — поддакнул Ингвар, — если б не Лив, нам и вспомнить нечего было бы. Жизнь превратилась бы в вечную нелепую игру с часами и чашками.

Я покачала головой.

— Для укурка, Ингвар, ты слишком умный.

— Да никакой я не укурок!

— Из нас троих Лив единственная закончит свои дни в тюрьме, — сказал Эгиль, — готов поспорить.

— Поживешь — и увидишь, как ошибся, — рассмеялась я.

— Тогда договорились, — нашелся Эгиль, — считай, что Ингвар тебя уговорил. Неро будет тусить с нами.

— Я согласен с Лив, — сказал Ингвар, — питон кого-нибудь укусит или попытается удушить. Я против.

Телефон у меня зазвонил. Номер на дисплее высветился незнакомый.

— Алло? — Голос ее хрипел — видимо, из-за курения.

— Так это ты… — Я встала, вышла в коридор, украшенный вышивками, которыми владелец квартиры обзавелся в далекой юности, и направилась в ванную. Мне почудился сильный запах духов.

— Сара? Это ты? — Она показалась мне взволнованной.

Я опустила стульчак и, представив стареющее женское лицо, сняла брюки и уселась на унитаз.

— Лив. — Натужилась и пустила струю.

В трубке замолчали, а я крепко прижала телефон к уху и окинула взглядом батарею покрытых пылью бутылочек с мылом и духами, бритвенные станки и другие средства для наведения мужской красоты, а еще рассыпанный стиральный порошок, резинки для волос, остриженные ногти и теннисный носок. Мои умывальные принадлежности я хранила у себя в комнате, и приносила в ванную, только когда собиралась принять душ.

— Это мама.

Судя по звуку, она затянулась сигаретой. Я вытерлась и спустила воду. Унитаз наполовину заполнился водой, которая тут же ушла, проглотив и туалетную бумагу. Я вымыла горячей водой руки.

— Алло? — проговорила женщина в трубке. — Патрик сказал, что на выходных видел тебя в городе… — Голос у нее сорвался.

Я вытерла руки. Представила, каково было бы, будь у меня на пальцах змеиная кожа. Ведь моя, человеческая, такая тонкая и уязвимая…

— Сара, мне ужасно жаль.

Ее вранье просочилось мне внутрь, точно своего рода растворитель. Из зеркала смотрело мое бледное в резком свете лампы отражение. Я дернула золотую цепочку на шее, вытащила из-под джемпера позолоченный ключик и погладила зазубренный край. Чтобы прервать поток слов в телефоне, кашлянула.

— Вы ошиблись номером, — сказала я, — это Лив. Не Сара.

— Как у тебя дела, солнышко?

— Вы, кажется, не поняли, — я заговорила громче, — я вас не знаю.

Стиснула в кулаке ключик, силясь отогнать подальше ее запах и голос.

— Может, снова начнем общаться?

Я дала отбой. Последние слова повисли в воздухе. Оставив телефон на раковине, я вернулась в комнату. Эгиль с Ингваром вопросительно посмотрели на меня.

— В последнее время то и дело номером ошибаются, — сказала я.

Приподняла Неро и вгляделась в глубокие щели на морде, позволяющие ему видеть инфракрасное излучение. Он «видит» наше тепло. Интересно, как оно выглядит?

Неро приоткрыл пасть и зашипел. Эгиль с Ингваром отшатнулись, а вот я не испугалась. Ничего он мне не сделает. Однако я прислушалась. Попыталась разобрать его речь. Может, хоть слово пойму? Если продраться через все эти «сссс» и «ххх», забыть про алфавит, то, возможно, я пойму его? Губ у него нет; как тогда звучало бы его «м»? Каким получится «т», вышедшее из-под его раздвоенного языка, и «г», если учесть, что голосовых связок у него тоже не имеется? Его слова будут не похожи на человеческие, значит, он говорит на своем языке.

Кажется, мне снилось сегодня что-то подобное… Будто я, объятая пламенем, лежу в кровати и слышу собственный шепот. Или это было его шипенье? Вот только я забыла, что он говорил.

— Надо бы покормить его живыми мышами, — предложила я. — Это более естественно, верно ведь?

Кристиансунн

Пятница, 18 августа 2017 года

На лобовое стекло налипли дохлые мошки. Я включила «дворники», и мошек размазало по стеклу, так что от них остались лишь буроватые полосы. Я давила на газ, оставляя позади дорогу, запирая себя в вечном движении. На приборной доске лежала стопка счетов, ведь я — ходячее и вечное противоборство с самой собой. Дома приучаю всех к порядку, а сама собственным правилам не следую. Я помыла лобовое стекло. И прибавила газу. Можно доехать до самого Тронхейма, заночевать там, а завтра отправиться дальше. Когда Тур спохватится и объявит меня в розыск, я уже буду далеко.

Телефон — мой или Ибен — снова зазвонил. Тур то и дело названивает. Представляет небось, что женушка свалила к любовнику, и боится, что я испорчу ему картинку: все решат, будто политик Тур Линд и его жена с обложки разбегаются.

Телефон умолк. Я катила по бегущей по зеленым полям дороге. Фьорд прятался за домами и деревьями, но постоянно оставался рядом. Его холодные волны следят за мной, выжидая удобного момента, чтобы совершить нападение. Как же я устала от фьордов и гор! Будь вокруг джунгли и саванны, я и от них, наверное, устала бы. О мире мне известно не особо много, но здесь мое сердце в плену, это я точно знаю. Знаю, что мало смотреть на горизонт и видеть там море. Мне хочется исчезнуть.

Заехав на паром, я прикрыла глаза. Телефон снова зажужжал, на этот раз другой телефон. Этот жужжит приглушенно, словно завернут во что-то плотное. Почему он названивает, если ему все равно не отвечают? Я откусила багет, который купила на заправке. На вкус как и все остальное, разогретое в вакуумной упаковке. Я подумала, что всё на свете — тлен, положила багет на пассажирское сиденье и уставилась в закрытую дверь парома, дожидаясь, когда та откроется. И откроет передо мной иной мир.

Чем дальше я ехала по Южному Трёнделагу, тем сильнее менялась природа. Фьордов стало меньше, а леса — больше. Слева выросла гладкая скала — горы тут явно взрывали, освобождая дорогу для людей. В сумке снова зажужжал телефон. Я прибавила скорость, ощущая, как на поворотах автомобиль напрягает свои железные мышцы.

Каково это — взять и бросить все? Нет, невозможно. Это значит не только бросить компанию, на создание которой ушли годы, не только дом, мужа, вообще всю мою жизнь. Ведь придется потребовать, чтобы Ибен жила со мной, — значит, я стану матерью-одиночкой? Во многих отношениях она скорей его ребенок, а не мой, и забрать ее у меня не получится. Значит, это я от них отдалюсь. Я для них обуза, я тяну их вниз. Без меня им будет лучше.

Впереди блеснул еще один фьорд; я свернула в автобусный «карман» и вдавила тормоз в пол. Заглушила двигатель, положила руки на колени. Некоторые женщины бросают детей. Таких женщин никто не понимает. Мол, как они могли? Мне тоже этого хочется — взять и исчезнуть, будто пылинка в воздухе, — однако я чувствую, что это невозможно. При мысли о том, как я исчезну и никогда больше не увижу моего ребенка, мне сделалось больно. Я представила, как Ибен, уткнувшись в книгу, заправляет за ухо прядь волос, и меня захлестнуло тепло. Все же она моя дочь.

Я вышла из машины, заперла ее, хотя рядом не было ни души, перешла дорогу и зашагала вниз, к фьорду. Тишину здесь нарушало лишь редкое карканье ворон. Я наклонилась и сунула в воду руку. Пальцы тотчас же заледенели. Я огляделась. Мимо промчалась машина. Я сбросила туфли, задрала юбку, стянула колготки и оставила их на земле, похожей на панцирь какого-то моллюска. Вошла в воду. Ступни и лодыжки сковал холод. Так далеко на севере я уже много лет не купалась. А вот Тур и Ибен непременно спешат купаться, едва солнце выглянет и ветер потеплеет настолько, чтобы Тур не слишком задубел в плавках. Я и забыла, как это приятно, когда холодная вода покалывает ступни. Подтянула наверх юбку и зашла дальше, следя, чтобы не намочить трусы. И замерла, глядя на неподвижную воду.

Вот бы избавиться от времени, от привязки к месту, от всей этой бессмысленной физики… Не дом держит меня в плену. Не город и не семья — меня держит тело. Если я исчезну в этой темной воде, сколько времени пройдет, прежде чем меня найдут? Нет, храбрости у меня не хватит, я не всерьез. Что-то останавливает меня, какая-то сила противодействует мне…

Я развернулась и пошла обратно, однако шагала слишком быстро, поэтому и трусы, и юбка намокли, а холод от них расползался по коже. Наверняка заработаю себе воспаление мочевыводящих путей. Выйдя на берег, я уселась на траву и посмотрела на фьорд. По недавно выстиранной юбке расползались пятна от мокрой земли; впрочем, какая разница?

В голове у меня всплыло старое воспоминание, и теперь оно воздушным пузырьком покачивалось на поверхности, не желая лопаться. Так мне не убежать. Ничего не выйдет. То, от чего я убегаю, все равно останется со мной.

Я встала и, держа в руках туфли и колготки, двинулась к машине. Ноги непривычно ступали по асфальту, камушки впивались в подошву. Отряхнув их, я уселась за руль, отыскала в сумке телефон, но сперва дождалась, когда тот смолкнет, потому что он опять звонил. Я несправедлива к Туру. Ведь знаю же, что я для него намного больше, чем просто смазливая женушка. Прослушивать бесчисленные сообщения на автоответчике не хотелось, и я просто выключила телефоны — и свой, и Ибен. А потом поехала домой.

Остановившись перед домом, я некоторое время сидела в машине и разглядывала дом. Шаблонный, обыкновенный. Занавески на окнах я выбирала с тем расчетом, чтобы они не бросались в глаза. Туи в живой изгороди острижены так, как обычно стригут туи. Ворота недавно покрасили, садовая мебель новая и чистая. Никто из прохожих не заметит ни следа упадка и запустения. Это внутри мы гнием и зарастаем пылью.

Когда чувства берут надо мной верх, я нахожу спасение в одной фантазии, которая часто помогает мне уснуть. Я представляю, как убираю из дома мебель, одежду, игрушки и другие вещи — те, что за все эти годы успели заполнить дом. Представляю, как все это загружается в грузовик и как он уезжает. Затем я наливаю воду, беру швабру, тряпку и моющие средства. Начинаю с комнаты Ибен, из дальнего угла до двери, а оттуда перехожу в нашу с Туром спальню. Не жалея времени и сил, драю ванную на втором этаже, в которой мы чаще всего моемся. Закончив со вторым этажом, привожу в порядок лестницу, дальше прохожусь по гостиной, кухне, ванной и туалету на первом этаже, а еще по просторной кладовке, где у нас хранится всякое барахло. Под конец отмываю коридор, наводя в нем такую чистоту, какая была там, когда мы только въехали. Сверкающая люстра, белые половички на каждой ступеньке. Добравшись до крыльца, я встаю перед закрытой дверью, на которой не осталось ни следа нашего пребывания в доме. Ни единой бактерии, ни волосинки. Ритуал этот долгий, и я способна растягивать его до бесконечности. Он приносит мне покой.

Я медленно открыла дверцу машины и продолжала сидеть, глядя перед собой и будто дожидаясь чего-то. Наверное, как что-нибудь упадет с неба и изменит мою жизнь. В салон попадали капли дождя, но я и так уже вымокла.

Выйдя наконец из машины, я встала на цыпочки и заглянула в окно гостиной. Похоже, телевизор выключен. Сейчас уже так поздно, что Ибен, похоже, легла спать, а Тур только рад не слушать бормотанье телевизора. Будь его воля, он включал бы телевизор только во время выпусков новостей.

— Все ради тебя, доченька, — говорит он, когда она сидит перед телевизором, и гладит ее по светлым волосам.

Тур всегда был ей хорошим отцом. Разумным, но терпеливым. Это терпение — будто теплый карман, в котором сидит его маленькая семья.

Вообще-то странно, что он мне сегодня столько раз звонил. Прежде, когда я отправлялась проветриться, Тур такое не вытворял. Даже в тот раз, когда я переночевала в кемпинге, а домой вернулась лишь наутро. Опыт подсказывал ему, что я вернусь. И все, что от него требуется, — это включить свое обычное терпеливое «я» и ждать.

На входной двери висит табличка, которую Ибен смастерила в школе. Три улыбающиеся рожицы — двое взрослых и одна детская — и наши имена, выведенные по-детски квадратными буквами. Возле рожиц — большое дерево. Его Ибен наверняка помогла нарисовать учительница. «Семья Линд». Я погладила табличку. Мне очень хотелось бы понять тех матерей, которые говорят, что ради своего ребенка готовы на всё. Я и сама нередко это повторяю, вот только не сказать, чтобы искренне. Маленькие пузырьки любви никуда не делись: гордость за то, что ей многое удается, тревога, когда Ибен болеет… А вот более глубокой связи нет. Готова ли я ради нее броситься под поезд или выйти на медведя? Не уверена.

Похоже, Ибен сама убрала свою обувь — надо же, впервые! Возможно, она все же прислушалась к моим словам, все-таки девочка уже взрослая. Я улыбнулась и открыла шкаф, но обуви так не обнаружила. Куртки на крючке не было, на стуле она не валялась, и на подставке для обуви, куда Ибен клала куртку, когда была маленькой, ее тоже не было. Неужто она так разозлилась, что прошла в свою комнату не раздеваясь? Тур сидел на кухне. Когда я вошла, он поднял голову и посмотрел на меня. Телефон лежал рядом с ним на разделочном столе. Перед Туром стояла пустая чашка из-под кофе. Вид у него был встревоженный. Кожа будто посерела, на лбу залегли глубокие морщины. Я посмотрела в его голубые глаза и на глубокие залысины, которые самому ему не нравятся, хотя они, пожалуй, его красят. На Туре были чуть великоватые ему очки, которые он надевает, когда не находит своих любимых очков. Внутри у меня вдруг потеплело. Славный у меня муж; как мне вообще в голову пришло его бросить?

— Вы где были? — Тур поднялся.

Я взглянула на чистый разделочный стол. Вспомнила про оставленную в машине еду. Посмотрела на стул, где обычно сидит Ибен. На подоконник, куда она по вечерам кладет телефон, пока тот заряжается. Вот только сейчас ее телефон у меня.

— Вы? — Голос у меня превратился в писк, и сказать больше ничего не получалось.

На лице у Тура мелькнула тревога. Я развернулась и бросилась в коридор, а оттуда, перескакивая через ступеньку, — к комнате Ибен, где на двери висела табличка: «Прежди чем вайти, стучись!» Ибен повесила ее, когда ей было шесть. Не обращая внимания на табличку, я ворвалась внутрь и уже набрала в легкие побольше воздуха, чтобы закричать, отругать ее. Застеленная кровать оказалась пуста, и стул возле письменного стола — тоже. Я побежала обратно, вниз, и перед дверью гостиной замерла, чувствуя, как разливается по телу адреналин. Хотя Ибен ведь только того и надо — напугать меня; наверняка сидит в гостиной и смеется надо мной… Я ухватилась за ручку и рывком распахнула дверь.

Гостиная была залита приглушенным вечерним светом. Я окинула взглядом диван, большой обеденный стол и пустой стул в углу, развернулась и кинулась в ванную, однако и там никого не оказалось. Вспомнив, что забыла заглянуть в ванную на втором этаже, я снова побежала наверх проверить.

— Что происходит? — послышался снизу голос Тура.

Я впечатывала каблуки в пол так, что стены дрожали. Проверив в нашей с Туром спальне и возвращаясь вниз, едва не свалилась с лестницы, а потом распахнула дверь в большую захламленную комнату и бездумно уставилась внутрь. Затем вернулась на кухню.

— Ибен что, вышла куда-то? — Я силилась говорить беззаботно, но голос меня не слушался.

Тур смотрел на меня — мышцы у него на шее напряглись, глаза вытаращены. Да ведь он сердится. А если Тур сердится, значит, дело серьезное.

— Ты что, не знаешь, где Ибен?

Осознание пришло ко мне одновременно с его словами. Часы на микроволновке показывали 22:23. Торговый центр закрылся несколько часов назад. Где моя дочь, я не знала.

Олесунн

Пятница, 29 августа 2003 года

Мы обступили мою кровать. Словно у алтаря собрались. Эгиль с Ингваром встали с двух сторон, но ближе к изголовью. На кровати мы расстелили большую белую простыню, края которой Ингвар и Эгиль чуть приподняли. По простыне бегала маленькая бело-бурая мышка. Перебирая лапками, она скользила по ткани. Склонившись вперед, Эгиль цокал языком.

Я держала в руках Неро. Подняв голову, он быстро высовывал язычок. Я по-турецки уселась на подушку и, положив питона к себе на колени, опустила простыню. Неро высунул язык — почуял добычу. Чешуйчатое тело сдвинулось с места, гладко заскользило сперва к моим голым ступням, а оттуда — к простыне.

Сегодня ночью меня разбудил какой-то звук, похожий на шепот ветра. Едва слышный, но все равно навязчивый, словно зуд. В такую светлую ночь непонятно, два сейчас часа или шесть. Я посмотрела на телефон. Пять минут пятого. Звук, хоть и слабый, никуда не делся. Этот звук был полон запахов, полон сновидений. Я свесила голову с кровати и заглянула прямо в неподвижные глаза Неро. Он, свернувшись, лежал на ковре. На миг мне почудилось, будто звук стих, но тут же зазвучал снова. Такой тихий, он словно всю жизнь рядом был, а может, его никогда не существовало… Звук издавала змея. Я легла на пол, закрыла глаза и прислушалась. Мне казалось, будто в воздухе между нами появилось нечто ощутимое. Связь. А после я услышала первое слово. Голос был древним, он как будто звучал из-под слоя пыли. Когда я услышала его, то подумала, что он давно уже пытается сказать мне это. Нечто очевидное, хотя умещалось в одно-единственное слово. «Славная». Меня бросило в жар. Я подобралась поближе к нему и прошептала:

— Ты тоже славный, Неро.

Снова послышалось шипение, а затем еще одно слово:

«Лив».

Я и не думала, что в мире найдется живое существо, способное сделать меня счастливой. Я была уверена — мне вечно придется носить в себе это одиночество. Ночью, лежа на полу рядом с Неро, после того как он прошептал мне свои первые слова, я ощущала, как по венам растекается счастье, как оно наполняет каждый палец, затапливает сердце. Неро словно отыскал путь ко мне внутрь. Следующее слово, которое я услышала, было пожеланием. «Охота». Его уже давно не кормили, а дохлые мыши, к которым мы привязывали веревочку, радости ему не приносили. Ему недоставало охоты. Такова его сущность.

Утром я проснулась на полу одна. Попыталась встать — и тут же ударилась головой о кровать. На секунду испугалась, что Неро покинул меня, отыскал дорогу к двери и сбежал. Но потом я обнаружила, что он свисает со стоящего на подоконнике цветка. В лучах утреннего солнца кожа его поблескивала. Я в очередной раз пришла в восхищение от способности его тела принимать такое положение. Он одновременно отдыхал и сохранял напряжение, для того чтобы не утратить равновесие. Я легла на кровать. Попыталась свернуться в клубок, насколько позволял позвоночник, потом вытянулась и перекатилась с боку на бок, прижав руки к телу. Другому человеку со стороны могло показаться, будто у меня приступ какого-то заболевания. Неро же смотрел на меня и прекрасно понимал, зачем я это делаю. Что я ищу точки соприкосновения между нами, стараюсь сблизиться с ним.

И вот мышь бегала по белому пространству простыни. Ее маленькие лапки скользили и царапались. Она силилась взобраться наверх с разных сторон, но каждый раз сползала вниз. Может, забывала о своих неудачах, а может, не сдавалась, потому что не видела других возможностей. Вскоре на простыне не осталось мест, куда она не попробовала бы забраться. Белое пространство медленно заполняла змея. Неро приближался. В мире мыши он был тенью, которой прежде вроде как не существовало, но которая при этом всегда маячила где-то на мышином небе.

В следующую секунду бело-бурое животное стало добычей. Мышь забилась, стараясь вырваться, потом замерла и опять принялась вырываться. Из ее крохотного рта послышался отчаянный писк. Неро крепко сжимал мышь, пока та не прекратила биться. Белая простыня окрасилась кровью. Внутри у меня защекотало — в груди, в животе и ниже. Эгиль выпустил из легких воздух — долго, со свистом. А питон осторожно стискивал дохлую мышь в кольце своего тела.

— Полный зашквар, — прошептал Эгиль.

Больше никто из нас ничего не говорил. Неро продолжал сжимать все сильнее и сильнее. Ему, похоже, это давалось без труда. Тело его напряглось, но казалось спокойным. А затем его морда начала меняться. Рот, словно заулыбавшись, раздался в ширину. Огромная пасть раскрылась, кожа в уголках рта растянулась, точно мягкая ткань. Неро обхватил ртом добычу. Из змеиного рта торчала белая шерсть. Коричнево-бежевая голова питона сделалась плоской и широкой, и по мере того, как он глотал, улыбка ширилась. Во рту виднелись лишь пара розовых лапок и хвост, но вскоре и они исчезли внутри. Эгиль с Ингваром отпустили простыню и, не сказав ни слова, отступили.

На змеином теле, длинном и блестящем, появилось едва заметное уплотнение. Я вытянула руку и бережно погладила его. Интересно, каково оно, оказаться там, внутри… Наверное, тепло. А еще, возможно, мокро и тесно, как в матке.

Это знание просто пришло ко мне однажды: мой маленький мир спрятан в тонкую белую скорлупу, которую я могу расколоть. Надо упереться головой в белую оболочку, но сперва осторожно, чтобы проверить этот липкий материал на прочность. Потом — сильнее, пока скорлупа не поддастся. Из проделанного отверстия потянуло холодом. Позже я узнаю, что эта новая субстанция — воздух. Разумеется, к тому моменту я уже выпил всю околоплодную жидкость, и ощущение прохладного воздуха в легких принесло мне облегчение: я и не знал, как сильно нуждаюсь в этом новом веществе.

Я огляделся, рассматривая этот неведомый уровень мира, открывшийся передо мной. Уровень, в котором границей служил огромный блестящий живот змеи, обвившийся вокруг своих бесчисленных яиц. Мать. Еще не вылупившиеся дети. Я медленно пополз к свету, по яйцам, в которых жили мои будущие братья и сестры. Слишком много впечатлений. Тепло батареи. Далекий привкус жизни в воздухе. Всевозможные громкие, режущие звуки из какого-то не известного мне места. Звуки, которые становились громче и стихали, согревающая яйца вибрация материнского тела.

Свет и мрак несколько раз поменялись местами, и за это время у меня появилось с десяток братьев и сестер — они выползали из яиц, когда хотели поиграть, и возвращались обратно, в скорлупу, чтобы поспать. Мы сплетались друг с другом, сцеплялись телами и тянули в противоположные стороны, сворачивались в клубки и засовывали под них головы, а потом высовывали их. Мы привыкали к силе в мышцах, к легкости, с которой могли прятаться и невероятно быстро снова заявлять о своем присутствии. Нам было все равно, где заканчивается одно тело и начинается другое. Оставаясь собой, мы в то же время были и всеми остальными.

Мать кое-что скрывала от нас. Она прятала то, что находилось за кольцом ее тела. Сперва это нас не волновало. Мы полагали, будто ее тело и есть граница вселенной. Для нас дни представляли собой одну-единственную волну движения, тепла и вкуса. Однако мы знали, что должны еще о чем-то узнать. Что существует причина, по которой мы испытываем силу собственных мышц. Нам было известно, что этой силе найдется применение.

Я хорошо помню, как впервые поднял голову и не увидел материнской спины. Значит, ее тело — не окончание, а начало. Пространство вокруг нас было открытым, путь свободен. Я проголодался, а в воздухе висел едва заметный запах еды. Крошечных существ, прячущихся где-то неподалеку. Теперь все зависело от нас. Нам предстояло растечься по земле потоком свободных змей, готовых променять горький привкус околоплодных вод на вкус мяса.

Я пополз прочь от пустых скорлупок к сухой земле, бесшумно прощупывая мелкими зубами почву. Животные были где-то рядом, однако запахи оставались далекими и невнятными.

Я приготовился совершить бросок, пронестись по земле, подогреваемый охотником у меня внутри. Тем, кто командовал мной без малейшего вторжения с моей стороны. Но я лишь выяснил, что у воздуха тоже существуют границы. Куда бы я ни пополз, со всех сторон встречал невидимое сопротивление. Я прощупывал языком воздух, но изоляция не обладала вкусом. Сбитый с толку, я замер там, где начиналась изоляция, и попытался осознать. На этот раз я знал, что с другой стороны что-то есть. Я отчетливо видел это, слышал и чуял. Оно даже двигалось. Существо, причем такое огромное, что даже материнская спина в сравнении с ним казалась маленькой. Сильнее всего поражал его рост — это существо горой возвышалось надо мною. Вот оно приблизилось, подняло длинные конечности и постучало по преграде. Тук-тук-тук. И вибрация перекинулась на мое тело…

Олесунн

Суббота, 30 августа 2003 года

Все вокруг кружилось. Комната описывала круги, так что я не отличала потолок от стен, собственные руки — от чужих, обхвативших меня. Непрерывным потоком кожи и расцветок, желтого и белого, люди проносились мимо. Я видела волосы и одежду, слышала чей-то смех. Я смеялась в ответ, но кому я отвечала, не знаю. Я явно перебрала. Старалась не сводить глаз с одной точки. Смотрела на черный кожаный диван и такое же кресло. На пыльные картины на стенах, наверняка купленные по дешевке на блошином рынке. На комод в углу, ярко-красный комод Ингвара, которым никогда не пользовались. На музыкальный центр Эгиля, из колонок которого вылетали наложенные на ритм слова — Эгиль всегда первым ставил музыку. Музыкальный вкус Ингвара — тоска и психоделика — нравился мне больше, он больше соответствовал моему мироощущению. Веселая музыка Эгиля, весь этот грохот, жажда наполнить жизнь праздником и весельем, нагоняли на меня тревогу. Если б я знала, что, когда его шумных друзей рядом нет, он совсем другой, то и терпеть его не стала бы. Такие сложились между нами отношения. Мы брали и давали.

У кружившего около меня человека были зыбкие, словно песок, черты. Мне хотелось остановиться, высвободить руки из его объятий, но он притягивал меня к себе. Движения его замедлялись. Он провел рукой по моим волосам. Голова кружилась, и, чтобы не упасть, я уцепилась за него. Он обхватил меня за плечи и, притянув к себе, принялся раскачивать из стороны в сторону, не попадая в такт бормотанию из колонок. Движения в комнате словно шли в разлад со звуками, запаздывали. Я решила, что на силу тяготения полагаться не стоит. То, чему полагалось быть сверху, иногда оказывалось слева, и мне казалось, будто мои голова, живот и ноги действуют независимо от меня. Пазл не складывался, хотя я безуспешно пыталась втиснуть его кусочки друг в дружку.

Я уткнулась в его свитер. На груди у него была выпуклость, за которую я и схватилась. Музыка отдавалась мне в пальцы. Немного раньше Эгиль предложил мне воды и попробовал меня усадить, но я подняла его на смех и вылила воду ему на голову. Вспомнив, как он взбесился, я хихикнула.

— Ты чего смеешься? — спросил мужик.

Я посмотрела на серебряную цепочку у него на шее и на его подбородок, такой круглый.

— Да просто подумала, какая отстойная музыка. — Я с силой вдавила палец в выпуклость на груди и снова хихикнула, на этот раз громче.

Мужик крепко ухватил меня за подбородок, стиснул его, приподнял мне голову и, прижав свои губы к моим, нагло всунул мне в рот горький язык. Желудок у меня свело, в горле булькнуло.

Воздуха не хватало, я вырвалась из объятий мужика и двинулась к двери, проталкиваясь между танцующими. Внезапно в памяти всплыл тот бокал с банановым ликером, который ранее тем же вечером кто-то втиснул мне в руки, и гнилостный вкус жидкости. Опершись на стул, я силилась сдержать рвоту, но тщетно. Распахнула дверь на террасу и перегнулась через перила. Коричнево-желтая рвота хлынула вниз, прямо в цветочную клумбу, забрызгивая зеленые листья и розовые лепестки. Мы обещали домовладелице приводить палисадник в порядок, но давно забросили это дело, поэтому домовладелица сама стригла траву и полола клумбы. Ну что ж, по крайней мере, я хоть цветы удобрила…

Я прошла по газону, по-прежнему ощущая во рту привкус рвоты. Сорвав с дерева листик, принялась жевать его в надежде избавиться от этого привкуса. Листва приятно холодила мне лицо; я привалилась к стволу, закрыла глаза и попробовала вернуться в мир, где нет такой ужасной качки. По крайней мере, без музыки, людей вокруг и шума стало намного лучше.

— Сигарету?

Мужик, с которым я танцевала, стоял возле стены дома, держа в руках пачку. Он щелкнул зажигалкой, и пламя выхватило из темноты его лицо. Детское лицо на долговязом туловище. И почти налысо бритый. Оставшиеся волоски были совсем светлыми, почти неотличимыми по цвету от кожи. Из-за черного худи тело, и так худощавое, выглядело совсем щуплым, а сам он смахивал на Эминема. В ухе у него блестел бриллиантик.

— А то, — сказала я.

Он подошел ко мне и, протянув пачку, встал рядом со мной и приобнял меня за плечи. От запаха его одеколона мне стало дурно. Лицо его приблизилось к моему — он явно хотел, чтобы я прикурила свою сигарету о его; в школе мы называли такое «трахнуться сигаретами». Меня снова накрыла волна тошноты. Отведя в сторону руку с сигаретой, я наклонилась вперед. Пока из меня извергался фонтан блевотины, мужик держал мои волосы. Желудок напружинился — он опустел, но организм не желал сдаваться. Мужик прижался ко мне сзади. К моему неудовольствию, его рука поползла по моему животу вниз. Я вытерла с губ вязкую желтую каплю, втянула дым еле тлеющей сигареты, раскурила ее и отошла к крыльцу.

Пока я курила, мужик по-прежнему стоял на лужайке и смотрел на меня темными, чуть ли не черными глазами. Лицо у него было узким, почти лишенным растительности. И тем не менее, думала я, он на много лет старше меня — иногда это просто знаешь, непонятно почему. Я затушила окурок о ступеньку. Мужик выжидал. Если я сейчас развернусь и уйду, он увяжется следом. «Покажи мне твою комнату, ну почему нет, покажи…» Нет, улизнуть надо по возможности незаметно.

— Обычно я выигрываю, — проговорила я. От сигареты стало полегче, хотя до конца я так и не протрезвела.

— В чем выигрываешь?

Я показала на него пальцем:

— В гляделки. Я терпеливая, каких еще поискать. Но тебя так просто не обыграешь.

Мужик подошел ко мне и положил руку мне на бедро.

— А мне нравится смотреть.

Он ухватил меня за задницу. Во мне снова всколыхнулась тошнота — я вспомнила дыхание Патрика. Переборов желание сбежать, приникла к нему.

— Ты охеренная, — прошептал он и пальцем провел мне по нижней губе.

Я улыбнулась и потянула его за собой к дому, поближе к двери на террасу, где из окна нас было не видно. Опустившись на траву, увлекла его за собой, хихикнула и прижала палец к губам.

— Ложись и закрой глаза.

Он послушался. Улегся на спину и зажмурился. Я стала расстегивать ему брюки, и губы у него растянулись в блаженной улыбке. Стащив с него брюки, я заодно сняла и ботинки с носками и аккуратно сложила все это возле клумбы с большими бледно-розовыми цветами. Под брюками у него оказались боксеры с выбитым на резинке логотипом; такие надевают, когда носят брюки на бедрах. Я встала, взяла лежащий у стены поливочный шланг и повернула красный вентиль. В мужика ударила струя ледяной воды, и он завопил. Я бросила шланг и, хохоча, убежала в дом, слушая за спиной громкую брань.

Захлопнув дверь террасы, я быстро щелкнула замком, протолкалась вперед и увидела Эгиля. Он танцевал с какой-то девушкой. Длинными красными ногтями она водила по его лицу. Сиськи у нее были силиконовые — в этом я не сомневалась. Телочками, которых Эгиль где-то цеплял, я не уставала восхищаться. Их словно делали в инкубаторе тупых куриц.

Я расталкивала смеющиеся, болтающие и трущиеся друг о дружку тела, отворачиваясь от фальшивых улыбок, слушая писклявые голоса, выхватывая взглядом чьи-то пальцы, которые сжимали бокал. Задев какую-то парочку, я добралась наконец до комнаты Ингвара и открыла дверь. В уши мне ударила музыка. Из колонок ревел вокалист «Бонгзилла». Подняв в знак приветствия руку, Ингвар передал сидящему рядом косяк. В комнате, куда набилась куча народа, висела пелена дыма; гости сидели на кровати и ковре и без умолку болтали. Я уселась на пол, затесавшись в компанию подростков.

Когда очередь дошла до меня, я не торопясь сделала несколько глубоких затяжек. Грудь наполнилась дымом, и я прикрыла глаза. Вскоре опьянение ушло, а радости прибавилось. Голоса вокруг зазвучали тише, комната отдалилась, речь сделалась неразборчивой. В ушах словно появилась приятная пустота, которая росла и ширилась. Я затянулась еще раз, напоследок, и открыла глаза, чтобы передать косяк дальше. И увидела на пороге того мужика с закосом под Эминема, которому вздумалось меня потискать там, в саду. Спереди на худи у него расплывалось здоровенное мокрое пятно. За его спиной маячили двое качков. Вся эта троица напоминала пародию на фильм Тарантино. Недоделанный Эминем уставился на меня. Я думала, что он отведет взгляд, но зря — он не спускал с меня глаз. Тощий и хилый, на фоне качков он смотрелся совсем комично; я захихикала, и меня так разобрало, что я никак не могла успокоиться. Смех рвался наружу, на глаза навернулись слезы, и вот я уже повалилась навзничь и громко безудержно захохотала.

Когда я снова посмотрела на дверь, мужик исчез. Однако в комнате стало тише. Хихикая, я привалилась к кровати, и кто-то постучал меня по плечу. Я подняла руку и легонько дернула Ингвара за бороду.

— Забористая хрень. — Вытерла слезы.

Ингвар строго нахмурился.

— Это еще что такое? — Он показал на дверь.

— Да просто какой-то покоцанный утырок.

Ингвар вздохнул.

— Этот покоцанный утырок — мой пушер.

Я выпрямилась.

— Так это и есть Дэвид Лорентсен? А ты говорил, он на всех шороху нагоняет…

— Он здорово взбесился.

Я пожала плечами.

— Я что, должна с ним трахаться только потому, что он тебе траву толкает?

Ингвар вздохнул и снова уселся на кровать. В колонках заиграли «Уидитер» — их я любила слушать по вечерам, когда мы с Ингваром и Эгилем оставались дома вместе. Сейчас же музыка казалась чересчур громкой и тяжелой. Она сливалась с голосами гостей, превращаясь во всепоглощающий хаос. Я подумала, что, скорее всего, такой же шум стоит в аду.

— Лив, слушай! — Откуда ни возьмись, рядом появился Эгиль.

Я подвинулась, чтобы он сел рядом, но Эгиль лишь наклонился ко мне и взглянул на двух девушек, которые, похоже, дожидались его.

— Я тут вот что подумал… Эти две красотки ужасно хотят посмотреть на Неро. Не хочешь его вынести на чуть-чуть?

— Эгиль, хватит.

— Совсем ненадолго… Или пускай они зайдут к тебе, и ты им его покажешь?

Я дернула Эгиля на себя; он потерял равновесие и плюхнулся рядом.

— На хрена ты им вообще рассказал? Без Неро тебе что, не обломится?

— Он, между прочим, не твоя собственность. Это наш общий питон.

— Даже не мечтай.

Эгиль наклонился к моему уху.

— Дай ключ, — прошептал он.

Я отодвинулась, вскочила и вышла. Возле двери в мою комнату вытащила из-под джемпера цепочку с позолоченным ключом и бережно провела по нему пальцем. Я сама заплатила за позолоту, когда сюда въехала. Мой первый ключ от моей собственной комнаты, куда без моего разрешения никто не войдет. Естественно, в детстве у меня имелся ключ от так называемого родительского дома, но моя комната там никогда не запиралась; к тому же кроме меня в ней жил Патрик. В этом ключе было что-то священное. Мой тайный талисман.

Я оглянулась, удостоверившись, что Эгиля за моей спиной нет, и вставила ключ в замочную скважину. Облегченно вздохнув, подошла к специально сконструированному террариуму возле окна, где на подогреваемой подстилке лежал Неро. Когда мы купили его, та американка посоветовала нам держать Неро в запертой комнате. В террариуме были раздвижные дверки, но питон все равно смог бы выбраться, а если он улизнет из дома, то шуму наделает немало. Комнаты Ингвара и Эгиля не запирались, поэтому Неро мы определили ко мне. Я открыла крышку, бережно взяла гладкое тело змеи и приподняла ее. В воздухе затрепетал раздвоенный язычок. Потянувшись, питон оглядел окрестности с незнакомой прежде высоты.

— Привет, — прошептала я, — соскучился?

Я взяла его с собой под одеяло и сунула под футболку. Маленькие чешуйки щекотали живот. Я погладила его сухую кожу. Когда он только появился у нас, Эгиль думал, будто змеи такие же скользкие, как улитки, или липкие, как червяки. Возможно, тогда мои пальцы тоже ожидали чего-то подобного, но я ошиблась. Скорее казалось, будто его тело уклеено крошечными ногтевыми пластинками. Я все гладила и гладила эти бугорки у него на спине и не могла остановиться.

Если б я сейчас оставалась той, какой была, когда только переехала сюда, возможно, я не стала бы отшивать этого мужика. Возможно, привела бы его к себе в комнату, просто чтобы не засыпать в одиночестве. Иногда я так и поступала. Это ничего не меняло и доставляло лишь беспокойство. К тому же в промежности потом жгло, а в кровати было тесно и не развернуться. Неро же, наоборот, приносил успокоение. Я вслушивалась в тишину, стараясь уловить его голос, услышать слова, которые он прошептал в ту ночь, однако он молчал. Неужели я все придумала?

— Поговори со мной, — прошептала я, чувствуя, как по щеке ползет слеза. И сама удивилась. Плакать я не привыкла.

Кристиансунн

Пятница, 18 августа 2017 года

— Потанцуем? — Ронья улыбнулась и протянула мне свою маленькую ручку. От алкоголя на щеках у нее расцвели алые розы. Темно-русые волосы, обычно забранные в хвост, свободно падали на плечи. Ее зовут Ронья Сульшинн[5]. Такая фамилия — словно обещание, и никому не под силу сдержать это обещание так, как на это способна Ронья. Когда говорят «открытый и дружелюбный» — это про нее. И взрослая жизнь еще не стряхнула с нее былую наивность. У нее всё еще впереди.

— Спасибо, очень приятно, но я не танцую.

Они притащили меня в битком набитый бар. Тут полным-полно народу; спьяну все покачиваются, разговаривают излишне громко, бесцеремонно плюхаются на стул рядом и ни с того ни с сего заговаривают с тобой. Говорят, это самое популярное место в городе, и все благодаря караоке. Пьяные вопли тех, кто потерял всякий разум и кому попался в руки микрофон. Прикольно — вот что они думают. А когда не знаешь слова, еще прикольнее.

Ронья склонилась над столом, взглянула на всех остальных, занятых разговором, и, быстро действуя большими пальцами, набрала что-то на своем телефоне. А потом показала экран мне. «Хотела тебе сказать, что ты правильно разозлился. С какой стати они расспрашивают тебя обо всем этом?»

В ресторан я опоздал. Другие пошли туда сразу с работы, а мне разрешили забежать домой, чтобы надеть свежую рубашку. Поэтому место за столом мне досталось самое поганое, с краю, у стенки, где я словно оказался под перекрестным допросом со стороны полицейских, с которыми после переезда вообще нигде не пересекался. Они принялись спрашивать, правда ли все то, что случилось с моей дочерью. Изображали всякие чувства. А ведь сами-то они считают себя добрыми — и это хуже всего. Они думают, что если выковыряют у меня из воспоминаний Малышку и лишний раз напомнят о ней, то мне сделается легче. Они не понимают, что она — это не тема для праздной беседы; она — моя дочь из плоти и крови. В итоге я прямым текстом попросил их заткнуться. Посмотрел на Ронью, кивнул и в знак благодарности улыбнулся. Однажды Малышка назвала меня брюзгой. Едва ли случайно: когда мы с Ингрид были женаты, та нередко называла меня так же. Но в те времена я брюзжал иначе. Наверное, я был раздражительным. Упертым — это однозначно. Время от времени отдалялся от семьи, потому что работа занимала чересчур значительную часть моей жизни. А вот сейчас — сейчас я и правда брюзга. Брюзга во мне стал для меня новым другом, защитником. Я его ненавижу, но мне он нужен. Так оно сложилось.

Я посмотрел на сообщение от Роньи, стер написанное ею и, неуклюже перебирая пальцами, написал: «Злиться вообще правильно. Не только на всяких мразей, на допросе или при аресте, а вообще».

Ронья взяла телефон и прочитала мое сообщение. Потом кивнула, выпрямилась и пошла к танцполу. Она выглядела такой беззаботной, такой свободной… Сам же я, по крайней мере, радовался, что из-за громкой музыки вести доверительные беседы никто не полезет.

Большинство уже топчется на танцполе, рядом с Роньей. Сама она вскоре положила руки на плечи датчанину, а он ухватил ее за талию. Может, он ей и нужен? Какой-то чересчур правильный. Ей с ним будет скучно. Эти молодые девушки, они долго бывают словно неприкаянные. Постоянно ищут чего-то, и такие открытые… Прежде чем Ронья научится держать чувства при себе, ее еще не раз ранят.

— Взять тебе чего-нибудь? — спросил Шахид. — Я угощаю.

Взгляд у него мутный, да и нагнулся он чересчур близко. Мне часто приходило в голову, что Шахид — один из самых практичных моих знакомых. Очки у него функциональные, обувь удобная, а на работу он ездит на велосипеде, закинув за плечи серо-оранжевый рюкзак с бутылкой воды в боковом кармане. Тут тебе и спорт, и транспорт. Сейчас этот мой суперпрактичный начальник махнул карточкой «Виза» в направлении бара. Пьяные чуют трезвость издалека и изо всех сил стараются искоренить четкую дикцию и самоуважение. Я показал на полупустой бокал и ответил, что у меня еще осталось.

— У тебя всё в порядке, Руе? Тебе у нас в отделении нравится? — Ему приходилось перекрикивать упрямую женщину лет сорока, уверенную, что с самыми высокими нотами она тоже справится. То есть если у меня не всё в порядке — а тут он прав, — то появилась отличная возможность проорать об этом своему начальнику. Сперва я решил было вовсе не отвечать — или уточнить, завел ли он этот разговор, потому что так прописано в правилах.

— Все хорошо, но я, наверное, скоро пойду домой.

Он положил руку мне на плечо. По-пьяному доверительно.

— Побудь еще немного, Руе. Ты же сегодня виновник торжества.

«Виновник торжества» ни о каком торжестве не просил, однако никто из них об этом и не подумал. Самому Шахиду тоже чуть за пятьдесят, и когда ему стукнул полтинник, он наверняка пригласил на праздник всех норвежцев пакистанского происхождения.

— Побудь еще чуть-чуть, — повторил он. — Когда ты с нами, это хорошо. Мы же нечасто проводим время вместе. Общаться полезно. Ты и сам это знаешь, ведь опыт у тебя немалый; ты знаешь, как важно общаться с сослуживцами — тогда и работать с ними проще. Нам просто необходимо беседовать друг с другом. Делиться впечатлениями о том, что нам приходится переживать. Но сегодня мы просто веселимся. Твое здоровье.

Мы чокнулись. Шахид повернулся к тем, кто сидел с другой стороны от него. Я уставился на стакан с пивом и попытался сосчитать до десяти. Хотелось сказать ему, что не надо мне рассказывать о пользе беседы. Естественно, это штука полезная. Когда болтаешь о работе, о том, что с тобой успело случиться. Когда ты устал, но не особо, — просто тебе нужно выпустить пар. Но мне беседой не поможешь.

Заиграла спокойная мелодия. Ронья с датчанином приникли друг к дружке, и она положила голову ему на грудь. Ронья маленькая и хрупкая, он высокий и крупный и как будто окутал ее своим телом. Ее руки утонули в его руках, его плечи нависали над ее плечами. Эти двое рядом смотрелись почти красиво, вот только казалось, будто Ронья искала уменьшенную его версию, а нашла вот такую. Вообще он вежливый, и в вещах у него порядок. Это хорошо. Не знаю, почему меня вообще заботит, с кем ей вздумается встречаться. Просто она приятная собеседница, и я желаю ей счастья.

Столешница завибрировала. Эта вибрация исходила из кармана Шахида, но сам Шахид, как ни в чем не бывало, болтал со своим соседом и не замечал, что звонит телефон. Пришлось мне постучать его по плечу, чтобы привлечь его внимание. Выходя из-за стола, Шахид не стал просить меня пропустить его, а вылез с другой стороны, хотя для этого ему пришлось поднять троих. Теперь моим соседом по столу был Осмунд. Он надел новую рубашку и вязаный пуловер.

— Ну, как дела у нашего именинника?

Сегодня вечером меня столько раз спросили, как дела, — я уже и со счету сбился. А дела не очень. Я сбежал в другой город лишь для того, чтобы уяснить: ничего не меняется. И все это совершенно безнадежно, совсем как в той песне, где мужик решил сбежать от гнома. Каждому ясно, что этот проклятый гном увяжется следом. Я поднял бокал и, чтобы хоть что-то сказать, спросил Осмунда, готов ли он к плановому посещению школы.

С Осмундом легко разговаривать по одной простой причине: для него ничто не имеет особого значения. Ни работа, ни погода, ни усталость. Осмунд ждет пенсии. Ему остался всего год, а потом он наконец усядется в кресло на террасе и будет наблюдать за птицами в саду. Старикан с юной душой, мечтающий о домашнем затворничестве. Его интерес к птицам я разделяю, но их вид усиливает мою скорбь. Я смотрю на птиц, потому что они напоминают мне об утрате. Я вижу, как они вьют гнезда и приносят птенцам корм, и представляю себе тот день, когда кто-нибудь явится сюда с пилой и спилит дерево. Расскажи я об этом Осмунду, он не понял бы. Поэтому мы обычно рассказываем друг дружке про птиц на кормушке. Я — про тех, что были в моей прошлой жизни, а он — про тех, что прилетают к нему сейчас.

Музыка стихла. Кашлянув, женский голос проговорил в микрофон, что сегодня среди нас именинник. Я посмотрел на сцену. Там стояла Бирта и еще четверо полицейских.

— Руе Ульсвику исполняется пятьдесят пять, поэтому мы исполним для него Happy Birthday.

Осмунд потянул меня за руку и подтолкнул наверх, но я вставать не стал. Впрочем, все и так догадались, у кого день рождения. Все присутствующие посмотрели на меня и запели, а официантка вынесла большой торт. Горящие свечи в темном помещении смотрелись особенно ярко.

Я стиснул под столом кулаки. Надо бы улыбнуться, поблагодарить и задуть свечи, но как же мне со всем этим справиться? Если б в этом проклятом мире имелся хоть какой-то смысл, мне давно следовало бы умереть, а не стареть вот так, год за годом. Я встал. Растянул губы в неестественной улыбке. Принялся кивать, кланяться и махать, а остальные со всех сторон щелкали меня на телефоны. Я дунул. Чтобы дыхания хватило и на последние свечки, мне пришлось вдохнуть еще раз.

Вскоре половина присутствующих столпились вокруг моего столика и начали поздравлять меня с днем рождения. Какой-то женщине лет шестидесяти непременно вдумалось угостить меня стаканчиком. Она сильно набралась и не замечала, что в вырез блузки у нее видно половину бюстгальтера. Я поблагодарил и вежливо отказался. А вот следующего, кто ко мне полез, послал куда подальше. Живот скрутило, грудь сдавило, щеки горели. Я принялся проталкиваться через толпу к выходу. Быстрей отсюда, на свежий воздух. Ни секунды больше не стану тут сидеть.

— Руе!

С балкона, где стояли курильщики, свесился Шахид. Он прижимал к груди телефон — видно, просек, что я решил свалить. Знаком попросил меня подойти. На секунду я едва не послушался его, но мое терпение иссякло. Мне пора домой. Я протиснулся мимо обжимающейся парочки и зашагал по ступенькам вниз. На тротуаре перед баром остановился и глубоко вдохнул. Воздух обжег мне легкие.

— Руе!

Шахид бросился следом за мной. В трубку он сказал, что перезвонит позже.

— Кое-что случилось.

Он был бледен и держал мобильник двумя пальцами, словно какой-то раскаленный предмет. Огляделся, посмотрел на охранника и группку девушек неподалеку.

— Пропала девочка. Одиннадцать лет. Девять часов назад.

Я кашлянул.

— Они сейчас об этом сообщили?

Он кивнул.

— Речь идет о ребенке; раньше она не пропадала, поэтому расследование начнем прямо сейчас. Будем надеяться, что ее найдут уже сегодня ночью, но мало ли… Сам все знаешь. Время дорого, если дело серьезное. Вдруг ее до завтрашнего утра не найдут, а у нас сегодня все следователи целую ночь в баре просидели… Нам надо по домам. И хорошенько выспаться.

Я тоже кивнул. Тяжесть в груди исчезла.

Я кашлянул.

— Я могу поработать сейчас.

Шахид удивленно уставился на меня.

— Тебе бы протрезветь сначала, Руе.

Я посмотрел себе на руки. Сознаваться мне не хотелось.

— Я весь вечер пил безалкогольное пиво, — наконец проговорил я.

Олесунн

Пятница, 9 января 2004 года

В темной комнате сидела темнокожая девушка. Ее длинные черные волосы падали на лицо. Она сидела на плетеном кресле, поставленном посреди лужи. Послышалось шипение, какое бывает, когда телесигнал потерян. Главная героиня фильма подошла к темнокожей девушке и протянула руку. Дальше события развивались стремительно: девушка ухватила руку женщины, комната закружилась, и раздался крик. Женщина проснулась. Она лежала в собственной кровати, но на руке у нее была кровавая отметина от чьих-то пальцев.

Положив голову на плечо Эгилю, я жадно кидала в рот попкорн. Неро лежал на диване у нас за спиной. Время от времени он касался хвостом моего затылка. За стеклом падал снег вперемешку с дождем. Перед Рождеством мы развесили на террасе фонарики, но праздновали так бурно, что они грозили вот-вот отвалиться. Эгиль на Рождество ездил к родителям и вернулся с острой потребностью хорошенько повеселиться. Ощущение было такое, будто между Рождеством и Новым годом у нас весь город побывал.

— Нам можно в кино сниматься. Типа «Звонка», — сказал Эгиль. — А тебе, Лив, роль Самары в самый раз была бы.

— Тсссс! — одернул его Ингвар.

Он сидел в кресле, закинув ноги на старый ящик из-под газировки. Челка падала ему на глаза.

— Самару и Ингвар запросто сыграл бы! — Я расхохоталась. — Можно вообще по очереди играть.

Ингвар бросил зернышко попкорна, оно пролетело через всю комнату и угодило мне в лицо. Я бросила его обратно, но промахнулась, и попкорн упал на пол. Тогда за меня вступился Эгиль: он запустил руку в миску с попкорном и швырнул в Ингвара целую пригоршню. Я испустила радостный вопль и захлопала в ладоши.

— Уймитесь, мелюзга, — сказал Ингвар, — тут некоторые, между прочим, кино смотрят.

— Ты же видел японскую версию, — подловила его я, — и знаешь, что будет дальше.

— Я смотрю кино не для того, чтобы узнать, что будет дальше, — парировал Ингвар.

Раздался звонок в дверь, и входная дверь открылась. В прихожей послышались голоса.

— Мы тут шмотье бросим! — крикнул один из музыкантов из группы Ингвара. Тот проорал в ответ нечто нечленораздельное.

На экране главная героиня отыскала дом, где выросла девочка, и поняла, что в детстве та была обделена вниманием. Эгиль вытянул накачанную руку, на которой отдыхал Неро, и произнес:

— Вот что я вам скажу. Он скоро вырастет и будет длиной с диван; но пока он не вымахал, надо обязательно его показать кому-нибудь. Говорите, что хотите. Однажды вы свалите, и я это проверну.

— Забудь, Эгиль, — отмахнулась я. — Когда я перееду, то и Неро с собой заберу.

— Это не твоя змея, не тебе и решать, — сказал Эгиль. — И за змею, и за террариум заплатил я.

— Ты хочешь сказать, твой папа заплатил.

— Заткнись.

— Ну хватит, завязывайте, — буркнул с кресла Ингвар.

— Ты чего это? — спросила я. — Критические дни?

Ингвар вскочил и стряхнул с себя остатки попкорна.

— Ну всё, достали. С вами даже кино не посмотришь.

Он скрылся в коридоре. Я перевела взгляд на экран, но нить уже была потеряла.

— Мне это не нравится, — сказал Эгиль, — вечно ты отца моего приплетаешь… Вообще-то это хреново.

— Знаю, — признала я, — прости.

— Я на Рождество вообще представлял, как пристрелю его, — Эгиль сложил пальцы в форме пистолета. — Он насквозь психопат, реально. У него и чувств никаких нету, только жадность и злость. По-моему, такие, как он, не заслужили власти над другими.

— Такие, как он, как раз эту власть и получают, — сказала я.

Он кивнул.

— Мне бы с ним расквитаться. Воздать по заслугам. Однажды он у меня дождется. Деньги — вот его больная мозоль. Надо дом ему сжечь или сейф ограбить.

В лавовом светильнике возле телевизора плавал большой желто-зеленый пузырь.

— Чего это с Ингваром такое? — спросила я. — Через слово огрызается.

Эгиль сунул в рот попкорн и принялся тщательно его разжевывать.

— Что-то случилось, да? — не отставала я.

Он вздохнул.

— Да я на него слегка наехал… Ничего особо серьезного.

Я поставила кино на паузу и повернулась к Эгилю. Неро высунул в мою сторону язычок.

— Давай выкладывай, — сказала я.

Эгиль опустил взгляд.

— Думаю, тебя это не обрадует.

— Колись.

Эгиль поднес змею к лицу и внимательно посмотрел на покрытое чешуйками тело.

— Он тут с Патриком пару раз встречался. В городе. Я видел, как они болтают.

Я зажмурилась и постаралась стереть воспоминания. Исходящий от Патрика запах пива и грязи. Патрик редко мылся, кожа у него была плохая, а волосы — жирные. Девчонки при нем это и обсуждали. По вечерам он иногда выдавливал перед зеркалом прыщи.

— Ингвар говорит, это сложно, — продолжал Эгиль, — Патрик ведь безо всякой задней мысли к нему подходит, они старые друзья. Но Ингвар пообещал с ним больше не общаться.

Старые друзья… Ну что ж, бывает. Знакомые у каждого имеются. Если хочешь убежать, недостаточно просто перебраться на другой берег фьорда.

— По-моему, Ингвару стоило бы ему морду набить, — сказал Эгиль. — На самом деле, нам бы нанять кого-нибудь, чтобы его по стенке размазали. Например, этого Дэвида, приятеля Ингвара…

— Нет, не пойдет, — возразила я, — Патрик, как ни крути, мой брат.

Эгиль покачал головой.

— И чего ты за него переживаешь? Он этого не заслужил.

— Он что, приходил сюда?

В эту секунду из комнаты Ингвара раздался оглушительный скрежет, словно музыканты решили сыграть на циркулярной пиле. Похоже, Неро эти звуки растревожили. Я сняла его у Эгиля с плеча и сказала:

— Охренеть. Пойду заниматься.

Кристиансунн

Пятница, 18 августа 2017 года

От Августа пахло лосьоном после бритья и виски. Он обхватил меня руками, так что я почти утонула в его объятиях, и наклонился ко мне, совсем близко; я даже поры у него на коже разглядела. А сквозь гладкую кожу на подбородке пробивались светлые волоски. В баре затянули Happy Birthday. Мы стояли на лестнице, чуть в стороне от всех остальных, однако кто-нибудь из коллег мог в любой момент сюда сунуться. Я взглянула в сторону бара, но никого из знакомых не заметила. Август здорово напился. Прежде я его таким еще не видела. Глаза заволокло, губы растянуты в глупой улыбке. От удивления я хихикнула. Обнимать его за шею, ощущать на своем лице его дыхание — это как-то непривычно. И недальновидно, вообще ни с какой стороны. Мы же коллеги. Впрочем, все это словно понарошку. Пахнет от него приятно, а один поцелуй ничего не изменит. Чтобы дотянуться до его губ, мне пришлось встать на цыпочки.

Губы у него узкие и чуть мягче, чем я ожидала; язык движется осторожно, как маленькая остророгая улитка. Наконец наши губы с тихим чмоканьем разомкнулись. Я снова хихикнула, покачала, сама себе удивляясь, головой и боднула Августа лбом в грудь. Он горячо задышал мне в волосы и пробормотал:

— Наверное, пока хватит.

— Это точно, — засмеялась я, — пока хватит.

Кто-то протиснулся мимо нас к выходу. Я подняла голову и увидела широкую спину Руе. За ним бежал начальник. Август отшатнулся. Я закрыла лицо руками. Щеки у меня пылали.

— Думаешь, они нас заметили?

Я отошла в сторону и поправила волосы. Бог весть, как я теперь выгляжу, после того как Август запускал пальцы мне в волосы.

— Пойдем обратно, к остальным, пока никто больше не вышел.

Я зашагала в бар, уговаривая себя не трогать волосы. Макияж, наверное, тоже размазался, может, и тушь потекла… впрочем, этого все равно никто не заметит. Я подняла голову и перехватила взгляд Бирты. Она посмотрела на меня, потом на Августа, брови ее поползли вверх, и она заулыбалась. Наивно с моей стороны было полагать, что мы всех обхитрим.

Я встала в очередь к бару. Говорить ни с кем не хотелось. Выпью стакан воды и пойду домой. Бирта подошла ко мне и потянула за руку.

— Обожаю эту песню, — воскликнула она, — пошли тоже потанцуем.

Я покачала головой, но Бирта и слушать не желала — и потащила меня на танцпол.

— Давай выше нос, принцесса, — она пальцем подняла мне голову.

Мы стали танцевать. Мне полегчало — все лучше, чем стоять возле бара, сгорая от стыда. Может, именно поэтому Бирта и увела меня оттуда. Я отбросила назад волосы, посмотрела на потолок и окунулась в музыку. От переливающегося, свисающего с потолка шара на наших лицах плясали серебряные блики. Мы подпевали «Спайс гёрлз» с их Wannabe и смеялись.

Кто-то ухватил меня за локоть и развернул. На миг мне почудилось, что это Август, однако сзади стоял Шахид. И, судя по всему, нервничал.

— Веселье окончено, — сказал он. — Всем по домам, и чтобы к завтрашнему дню были как стеклышко.

Олесунн

Вторник, 3 февраля 2004 года

Ее сервант был воротами в мир выпечки. Один за другим она достала оттуда анисовый рогалик, венское пирожное, гвоздичную сдобу и плотный кусок масла под стеклянной крышкой. Миндальные печенья, похоже, пролежали там с Рождества. Женщина разлила по цветастым фарфоровым чашкам кофе. Коричневый козий сыр прилипал к нёбу, я откусывала большие куски печенья и булочек и запивала их молоком.

— Беспорядок там ужасный, — сказала она, — для пожилой женщины дел невпроворот. Мой сын… — дала мне фотографию мужчины средних лет, — он так старается помочь! В последний раз, когда он приезжал ко мне, то просто отвез половину всей живности к ветеринару. Это ужасный шаг, но куда деваться, когда сам не в состоянии о них позаботиться? Как же славно, что среди молодежи тоже попадаются такие, как ты, те, кто любит животных, — и она похлопала меня своей дряхлой, обмякшей рукой по плечу.

Двигаясь, старушка сгибала руки в локтях, горбилась и при этом выпячивала грудь. Она напоминала какую-то диковинную птицу. У меня никогда не было бабушки — по крайней мере, я своих бабушек не знала. Да и вообще была не в курсе, живы ли они и как отнесутся ко мне, если мы с ними познакомимся. Поэтому похожи ли бабушкины руки на руки этой женщины, я не знала. Кожа свисала с них тяжелыми складками, сморщенная и, словно небо звездами, усыпанная старческими пятнами.

Она проводила меня в подвал, а там приподняла лежавшее на скамейке одеяло. Под одеялом, в коробке, лежала окотившаяся кошка с двумя новорожденными котятами. От света котята запищали и принялись ползать по коробке. Женщина взяла одного из них на руки — черепахового котенка, испуганно замяукавшего оттого, что его схватили. Шерсть у него была мягкой, словно жидкой. Лежа у меня на ладони, словно в ложке, котенок беспомощно перебирал лапками, тихо мяукал и царапал мне кожу. Я спокойно прижала его к груди.

— Ну, привет, — сказала я. — Отнесу тебя домой.

Всю дорогу до дома я преодолела пешком, боясь сесть в автобус из страха, что кто-нибудь меня узнает. Смотрела на прохожих, высматривала среди них знакомых, чтобы спрятаться, если они меня заметят. Я шагала, выпрямившись, подавляла в себе желание ссутулиться, побежать, спрятаться. Еще я старалась не шагать по лужам, однако вода все равно просачивалась в ботинки, и даже брючины намокли.

Дорога была скучной, зато не вызывала у меня страха. В руке у меня покачивалась клетка. Каждый раз, когда она наклонялась, котенок скользил по полу и тихо пищал. Было всего двенадцать дня, и улицы оставались по-прежнему пустыми. В этом районе народа днем вообще мало — главное, не попасть сюда в тот момент, когда у местных школьников большая перемена. А Эгиль с Ингваром вернутся лишь через несколько часов.

Неро перестал довольствоваться мышами и крысами. Он принимал и глотал их, но его голод они больше не утоляли. Ночами он не давал мне уснуть. Его древний голос проникал мне в уши, а сам он, улучив момент, кидался на меня, показывая, что его недокармливают. «Лив, славная», — этого я больше не слышала. «Охота, охота, охота», — твердил Неро. Он еще ни разу не укусил меня, но был на грани этого.

Я перешла дорогу и зашагала прямо по проезжей части, по тающему льду, черному от выхлопных газов. Идти осталось недолго, однако мои собственные нервы мне не верили. Из клетки доносился писк. Что я скажу, если встречу кого-нибудь? Чтобы вранью поверили, надо сказать полуправду, вот только какую именно? Я присматриваю за котенком по просьбе одной знакомой старушки, которую положили в больницу… Его отдал мне на время старый друг семьи… Нет, слишком сложно. Ручка клетки обжигала пальцы, писк отдавался в висках. Еще несколько метров по дороге. И не сметь заглядывать в машину, притормозившую, чтобы пропустить меня. Сейчас совершенно обычный день, ничего особенного, я просто носила котенка к ветеринару, это котенок моей подруги. А сама она готовится к экзаменам… И что же это за подруга такая?

И вот я наконец пришла. Резкий поворот — и опять писк. Спокойно, спокойно. Еще одно препятствие, последнее и самое опасное. Надо пройти мимо окон первого этажа и придумать что-нибудь, если я попадусь на глаза домовладелице и все это ей не понравится. Из окна она никогда не выглядывает, ни днем, ни вечером, вечно за занавесками прячется, но кто знает… Может, именно сегодня, когда я буду проходить мимо, ей приспичит посмотреть в окно? Держа клетку так, словно это чемоданчик, я спокойно прошла по двору и подняла голову. И в окне кухни увидела ее. Узкое лицо в облаке седых волос. Домовладелица была чем-то занята, однако, как раз когда я посмотрела на нее, она тоже взглянула в окно. Я машинально подняла свободную руку, чтобы помахать, но домовладелица отвернулась и снова занялась своим делом.

Шагая вниз по лестнице, я силилась унять дрожь. Спокойно, спокойно. Мне дали котенка всего на несколько дней, и, разумеется, я собиралась спросить разрешения, если пойму, что хочу оставить его насовсем. Трясущейся рукой я открыла дверь. Из клетки доносился писк. Если котенок у меня всего на несколько дней, то почему я ничего не сказала Эгилю и Ингвару? С другой стороны, кому вообще все это интересно?

Взгляд мой упал на подставку для обуви, хотя я знала, что Эгиль на занятиях, а Ингвар репетирует с группой. Из коридора посмотрела в окно, на палисадник и штакетник вокруг, на редкие, проезжающие мимо машины. Я по-прежнему могла вернуться к старухе, отдавшей мне котенка, и сказать, что у меня вдруг началась аллергия или что я передумала. Может, мне было бы полегче, расскажи я обо всем Эгилю с Ингваром. Когда в курсе несколько человек, кажется, будто это вышедшая за рамки разумного игра. Мы бы подбадривали друг дружку. И тем не менее спросить их у меня не хватило смелости. Или мне не хотелось. Я решила пережить это в одиночку, движимая желанием, драйвом, стремлением накормить змею.

Позолоченным ключиком я отперла дверь в комнату, поставила клетку на пол и пошла достать Неро из террариума. Когда он хотел, я нередко оставляла его в комнате, однако в террариуме было теплее. Хотя Неро терпеть не мог, когда его туда кладут, хотя я часто слышала, как он изрыгает проклятия, я знала, что ему нужно тепло. Неро рвался на свободу, но не понимал, что это значит, — в этом я не сомневалась.

Неро позволил приподнять себя и уложить на грязно-бежевый ковер. Питон довольно быстро вырос, и теперь обходиться с ним стало сложнее, но, почуяв еду, он делался покладистым. Вот и сейчас уже распознал присутствие нового, крошечного существа. Прильнув к клетке, он несколько раз высунул язычок.

Я открыла клетку и, сунув внутрь руку, ухватила маленькое тельце. Котенок пищал и махал лапками. Его тонкая шерсть встала дыбом, будто наэлектризованная. Он кричал оттого, что его поднимают, гладят по спине, сажают на пол, оттого, что его принесли в комнату, полную движений, оттого, что он существует. Возможно, такое существо не пугает разве что тепло материнского тела, вот только теперь матери рядом не было.

Внутри у меня точно сработал сигнал тревоги. В ушах зашумело, в крови закипел адреналин, и мне пришлось напомнить самой себе, что судьба животного давно решена. Эти котята никому не нужны, а остальных уже усыпили. Лучше б отнесли в лес, на корм лисам. В норвежских домах и так засилье кошек, чьи хозяева уклеивают двери ближайших магазинов объявлениями о котятах, но без толку. «Лучше уж отдать его голодному хищнику, — думала я, — чем заполнять свалки рядом с ветклиниками свидетельствами человеческой неспособности позаботиться о собственных питомцах. А так, по крайней мере, хоть пользу принесет».

Неро стремительно приближался к покачивающейся на слабых лапках добыче. Наверное, котенок заметил поблизости движение, скользящую плоть, а потом увидел и змеиную голову. И закричал. Это был не кошачий писк, а крик ужаса. Так мог бы кричать человек. Но Неро вонзил зубы в щуплую шею, и крик тут же стих. Осталось лишь движение, змеиное тело, все плотнее смыкающееся вокруг добычи.

Я вдруг подумала, что змеи хотя бы честны. Они не пытаются замаскировать свои поступки рассуждениями о нравственности. Человек же сперва разглагольствует о добре и зле, а в следующую секунду нарушает свои же заповеди. Человек — представитель биологического вида, который возводит вокруг своего так называемого зла стены из дерева и камня. Называет свою добычу стейком и делает вид, будто этот стейк никогда и не жил. К чему эти игры? Если женщина убьет своего мужа, ее проклинают и называют ее поступок неестественным. Почему никто при этом не вспоминает о паучихе, съедающей партнера сразу после того, как он ее оплодотворит? Почему бы не признать, что это — тоже часть нас? Это тоже природа.

Взгляд Неро на секунду остановился на мне. Питон словно поблагодарил меня. А потом он принялся заглатывать добычу. Меня затошнило. В груди, животе и промежности пульсировала кровь. Я сняла брюки с трусами, сунула руку между ног, с силой потерла раз десять-двадцать — и кончила.

Кристиансунн

Пятница, 18 августа 2017

Я сидела за столом в гостиной. Силы меня покинули. На стене плясали синие отблески мигалок на улице. Предупреждение всем соседям о том, что что-то случилось. Нет, ничего подобного. Не стану в это верить. Она просто поехала к кому-нибудь в гости. В худшем случае, села на автобус и усвистела куда-то. Ничего страшного не произошло, я в это не верю. Пара часов — и ее найдут. Она наверняка попросит помочь кого-то из взрослых или сама домой вернется. Подобное происходит на каждом шагу: дети сбегают и возвращаются.

Меня на всякий случай попросили следить за телефоном. На столе, на подставке под тарелку, лежали оба мобильника — мой и Ибен. Не сводя глаз с бликов на стене, я набрала в легкие воздух и медленно выдохнула. Мне бы лучше пойти поспать. Завтра суббота. У Ибен гандбольный матч, а я обещала по такому случаю испечь пирог для их спортивного кафе. Пакеты с продуктами по-прежнему стояли на кухне, яйца, скорее всего, разбились, молоко скисло — значит, надо будет завтра с утра бежать в магазин. Когда Ибен вернется, она мне поможет. Только б не слишком далеко уехала и успела добраться до дома уже сегодня ночью… При мысли о том, что она замерзнет и испугается, мне сделалось не по себе. И вдруг среди взрослых она выберет не того, кого следует?

— Мариам Стейнерсен Линд?

На пороге — мужчина. Он уже разулся и стоял в носках, джинсах и белой рубашке. Высокий и широкоплечий. Волосы темные с проседью, густые брови, крючковатый нос. В руке он сжимал потертую кожаную папку с кнопкой. Гибрид водопроводчика и старомодного классного руководителя.

— Старший инспектор Руе Ульсвик. — Подойдя ближе, он показал удостоверение личности и пожал мне руку.

— Как-как? Рогер?

— Руе. Р. У. Е. По-древнескандинавски это означает «честь».

Он из Олесунна. Его диалект заплясал у меня в ушах. А имя свое полицейский произнес, выпятив мощную грудь. Он выпустил мою руку, открыл папку и достал диктофон.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов, Мариам. Надеюсь, вы не против?

Я отвела взгляд. Вопросы — последнее, что мне сейчас нужно. Мне хотелось закрыть глаза и притвориться, будто этого дня никогда не было. А завтра все будет как обычно.

— Я уже разговаривала с… забыла, как его зовут.

Он кивнул.

— Знаю. Это хорошо, но со мной вам тоже надо поговорить. Вы не против?

Тон его мне не понравился. Какой-то этот полицейский чересчур любезный, словно вознамерился очаровать меня. Но на самом деле милым он мне вообще не казался.

— А еще, Мариам, можно вас кое о чем попросить? Я приехал сюда второпях и не захватил письменные принадлежности. У вас, случайно, ручки с бумагой не найдется?

Может, он из тех, кто полагает, что когда тебя называют по имени — это приятно? Словно я сама собственное имя не знаю…

— А диктофона вам недостаточно?

Он наградил меня улыбкой, истолковать которую у меня не получилось.

— Достаточно, но старые привычки, сами понимаете… Я люблю записывать все на бумаге — это дает мне уверенность, что ничего важного не пропадет. Не составит вам труда?..

Я встала и пошла на кухню. Кажется, где-то там валялась бумага, но я так редко ею пользуюсь… Порывшись в поваренных книгах, я открыла ящик с шумовками, столовыми приборами и венчиками для взбивания. И наконец отыскала блокнот, в котором записала рецепт булочек и набросала список покупок. Единственной ручкой оказалась бирюзовая гелевая, похоже, принадлежащая Ибен. Я посмотрела на ручку, на переливающийся цвет. Девочка моя маленькая, ей нравятся пастельные тона… Почему я не купила ей этот комикс?

Когда я вернулась в гостиную, полицейский держал в руках нашу семейную фотографию, стоявшую на полке. Он вернул фотографию на место и кивнул на нее.

— Замечательная у вас семья, Мариам.

Моя дочь пропала. Почему он говорит об изувеченной семье так, будто она здорова? Я посмотрела на снимок. В середине — Ибен, мы с Туром с двух сторон от нее; в лицо ей светит солнце. Это она от меня прячется, специально. Когда вернется, непременно узнает, сколько из-за нее поднялось шума. Я отведу ее в полицию, и пускай они в красках распишут, как искали ее. А Тур пускай рассказывает, как ходил по улицам и звал ее, как он боялся. Предыдущий полицейский спросил, нет ли у меня номера телефона кого-нибудь из подружек Ибен. Точно я не знала, зато дала ему список всего класса. Лучше пускай Тура спросят.

Мы уселись друг напротив друга за столом, где я последний час сидела, положив перед собой телефоны и время от времени поглядывая на журнал Ибен, который она снова и снова перечитывала за ужином. Это настолько вошло у нее в привычку, что я перестала убирать старые журналы, и теперь Ибен сама меняла их на новые.

— Ну что ж, — Руе сделал пометку на бумаге, — мне отчасти пересказали все ваши показания, однако у меня возникли дополнительные вопросы. Вы говорите, что Ибен убежала от вас в магазине, после того как вы с ней поссорились?

В горле пересохло. Я кивнула.

— Расскажите, почему именно она убежала.

— Ибен захотелось один комикс, а я отказалась его покупать. Мы поссорились, и она убежала. Я думала, что она ждет меня возле магазина или просто скоро вернется, но она исчезла.

Он тоже кивнул.

— Вы говорили с охранниками или еще кем-нибудь в магазине?

Нет, из-за собственных чувств на других людей я не смотрела.

— У меня была полная тележка продуктов, таскаться с ней было неудобно. К тому же я решила, что Ибен ждет меня возле машины.

Он записал еще что-то.

— Когда вы не обнаружили ее около машины, почему не вернулись и не спросили охранников, видели ли они ее?

— Я думала, она побежала домой. Там же недалеко.

Руе поднял голову.

— А дома был кто-то из взрослых?

— Тур был на работе.

— У нее есть ключ от дома?

Я покачала головой. Раньше у нее был ключ, но Ибен его потеряла, а призналась лишь несколько недель спустя. Нам пришлось менять замок.

Полицейский постучал ручкой по блокноту.

— Я не вполне понимаю. Почему же вы думали, что она побежит домой?

Я уставилась в столешницу. Я должна была поступить как настоящая мать. Таким полагается землю рыть ради того, чтобы отыскать своего ребенка. Рыдать и звонить в полицию спустя всего полчаса после того, как она в последний раз видела дочурку, потому что она так боится, ну просто ужас. Но во мне победила Мариам — она пришла в ярость и сбежала. Полицейскому этого все равно не объяснишь, да и не надо. Ибен просто спряталась.

Руе кашлянул.

— Значит, вы думали, что Ибен побежала домой. Вы сели в машину, однако домой не поехали?

— Я поехала проветриться. В сторону Тронхейма. Я уже рассказывала.

Он кивнул.

— Вы рассердились, почувствовав, что одиннадцатилетняя девочка обошлась с вами несправедливо, и уехали подальше, чтобы побыть в одиночестве?

В его трактовке мое поведение выглядело по-детски. И снова это выражение, загадочное, которое я не могу истолковать… Он записал еще что-то — наверное, что на вопрос я не ответила.

— Сколько времени вас не было?

— Как уже сказала, я вернулась домой в десять — половине одиннадцатого.

— Значит, вы отсутствовали от семи до восьми часов. Вы часто так уезжаете, на несколько часов?

Я откашлялась.

— Нет, нечасто.

Полицейский буравил меня взглядом. Почему он так злится?

— Почему вы уехали, Мариам? Почему не стали искать дочь?

Я сама не заметила, как вжала голову в плечи. С усилием выпрямившись, вздохнула.

— Не знаю.

— Знаете, Мариам, я допускаю, что вы говорите неправду.

Голова снова вжалась в плечи.

— Зачем мне врать?

Он кашлянул и принялся ритмично постукивать ручкой по блокноту.

— На этот вопрос только вы и можете ответить. Возможно, на самом деле вы пытались ее искать. И откуда мне знать, что вы и впрямь были в машине одна и что ваша дочь не сидела рядом с вами? Откуда мне знать, Мариам?

Он повторял мое имя в каждой фразе. Как будто колол меня им, бросал мне в лицо.

— Она там не сидела, — возразила я, голос мой дрожал, — ее не было в машине.

— И мне в голову пришло еще кое-что, — продолжал Руе. — Возможно, она лежала в багажнике. Она лежала в багажнике, Мариам?

— Нет! — Я хлопнула ладонью по столу. — Я ей ничего не сделала!

Лицо полицейского залило румянцем. Он открыл свою кожаную папку и вытащил что-то плоское в пакете. Журнал или брошюру. Комикс. Положил его на стол передо мной. Комикс был в полиэтиленовом пакете с замком «зиплок». Соблазнительные девушки-зомби с блестящей помадой.

— Этот комикс Ибен просила у вас, Мариам?

Хоть бы он прекратил твердить мое имя. Сил больше нет. Я уставилась на комикс.

— Где… Где вы его нашли?

— Он валялся возле детского сада. Это короткая дорога до вашего дома, верно?

У меня даже кивнуть не получалось. Затылок налился свинцом. Комикс нашли рядом с домом. Нет, это неправда. Не может быть. Полицейский перелистнул несколько страниц в блокноте и протянул его мне вместе с ручкой.

— Мне надо знать, куда вы ездили. Останавливались ли где-нибудь перекусить. И названия кафе, если вы куда-то заезжали. Вас не было семь-восемь часов; значит, вы что-то ели. Мне также нужно знать, во сколько вы сели на паром до Халсы. Если вы, как сами утверждаете, поехали в сторону Тронхейма, то вам пришлось и на паром заезжать. Это, конечно, если вы семь часов подряд не крутились где-нибудь на круговом движении.

Я посмотрела на блокнот, который Руе протягивал мне. Перевела взгляд на блестящие губы на обложке комикса. Выходит, Ибен взяла этот журнал и побежала сюда, но не добежала…

— Простите за резкость, — сказал полицейский, — разумеется, основная наша версия: Ибен убежала и сейчас находится у кого-то в гостях. И тем не менее, как вы понимаете, полиция должна проверить все версии.

Лицо у него по-прежнему алело. Он показывал пальцем на блокнот.

— Закусочные, заправки, может, кафе, да что угодно… Все те места, куда вы сегодня заезжали.

Я схватила ручку. Постаралась вспомнить, чем занималась. Делала вид, будто это совершенно обычное дело — и то, как я поступила, и то, что Ибен исчезла.

— Думаете, она села к кому-то в машину? — голос мой дрожал.

— Я ничего не думаю, — отрезал он.

— Тур еще ничего не понял, — сказала я, — у него не было времени над этим поразмыслить. Понять, что я собиралась… ну да, сбежать.

Полицейский кивнул. Он заглянул мне прямо в глаза, но тут же отвел взгляд — посмотрел на блокнот у меня в руках. Ждал, когда я начну записывать.

Олесунн

Понедельник, 15 марта 2004 года

Мне тогда было лет шесть, и я лежала в кровати. Патрик смотрел в гостиной телевизор. Оттуда доносились какие-то странные звуки. Он, похоже, смотрел кино. Сказал, что ночью мне из комнаты выходить нельзя, но мне ужасно приспичило в туалет. Я выпила перед сном стакан молока, а ведь Патрик предупреждал, что я об этом пожалею. Вот молоко и попросилось наружу. Мне представилось, что моча в унитазе тоже будет белой. Если открыть дверь тихо-тихо, то Патрик не заметит, а я прокрадусь мимо. Я уцепилась за ручку двери и медленно, чтобы не шуметь, надавила на нее. От усердия я даже язык прикусила. Патрика я не потревожу, только до туалета добегу — и обратно. Я приоткрыла дверь, и звуки сделались громче. Женское хихиканье. Я осторожно высунула голову. Патрик сидел на диване, спиной ко мне. Его волосы падали на плечи. Я посмотрела на экран, силясь понять, что же я вижу. Лица двух женщин где-то сбоку — это они хихикали. С растрепанными волосами, склонив головы и высунув языки. Одна из них сжимала в руке мужской писюн, а тот занимал пол-экрана, похожий на ящерицу, на толстого слизня. Женщины смеялись и смотрели прямо на нас, высовывая длинные языки. Что они такое делают?

— Сара, — Патрик расхохотался, — ты чего вскочила?

Я затрясла головой. Хотела отступить, отвернуться, но в этот момент писюн на экране вдруг увеличился, превратился в удава. Он был совсем рядом, в комнате.

Извиваясь, как червяк, он тянулся ко мне. В ушах гремел смех Патрика.

Я вскочила. Занавески развевались от ветра, плясали, похожие на просторный плащ. Я поднялась с кровати и пошла закрыть окно. Потом вернулась в кровать, где возле того места, где прежде лежала я, расположился Неро. Когда я опять улеглась, он потянулся, показывая мне коричневые, желтые и черные чешуйки. Времени прошло всего ничего, а он вырос вдвое по сравнению с тем, каким был, когда мы взяли его. Я провела рукой по блестящей коже. Змеи, в отличие от теплокровных животных, равнодушны к человеческим ласкам. Наши с Неро отношения были необыкновенными, так мне казалось, однако я чувствовала, что поглаживание его раздражает. Вот и сейчас он принялся извиваться, а потом сполз на пол и дополз до батареи под окном, где и свернулся.

Я встала, подошла к нему и опустилась на колени. Протянув руку, попыталась восстановить связь с ним, ухватилась за кольцо и дернула к себе, но питон воспротивился, поднял голову и зашипел. Как обычно, я услышала в шипении разъяренный приказ. Неро кинулся на меня, и я отпрянула.

Котенка он съел месяц назад. Без еды змеи способны продержаться намного дольше, и тем не менее я видела, что он опять проголодался. Я пыталась кормить его курятиной, но к мертвечине он больше не притрагивался. Вместо этого бросался мне на руку и выплевывал приказы. Движущей силой наших отношений была моя неспособность как следует накормить его. Он же не понимал, каких трудов это мне стоило в прошлый раз и каково мне было. Он не мог взять в толк, почему добыча не появляется по первому его требованию.

Дрожа, я накинула халат, пошла на кухню и, подняв с пола местную газету, открыла ее на странице «Отдам даром». Там было полно объявлений от владельцев животных.

— Кто у нас проснулся? — раздался с порога голос Ингвара.

На Ингваре была футболка с большими зелеными буквами, которые складывались в надпись Sleep, и изображением бредущего по пустыне темного каравана — мотива из альбома Dopesmoker. Я свернула газету и положила ее на стол.

— Ты-то чего не спишь? — спросила я.

Он пожал плечами.

— Я музыкант. — Открыл сервант, достал чашку и налил в нее воды из-под крана. — А вот тебя мы совсем не видим, вечно взаперти сидишь… — Мотнул головой в сторону моей комнаты.

— К занятиям готовлюсь.

— По ночам тоже?

Я посмотрела на свои босые ноги на полу. Из-под большого пальца выглядывал комочек пыли. Я потерла одну ногу о другую и стряхнула его.

— Небось бессонница, — сказал Ингвар.

— Кошмар приснился, — ответила я.

Он сел напротив меня и провел рукой по бороде.

— Ты с Эгилем давно разговаривала?

Я кивнула.

— Я же все время у себя сижу.

— Он провалил экзамены. И отец больше не дает ему денег.

— Я и не знала, что все так плохо, — сказала я.

— Все намного хуже. Его папашу не устраивает, что Эгиль живет с нами. Говорит, мы на него плохо влияем.

Я засмеялась.

— Не исключено, что он прав.

— Он грозится оставить Эгиля без наследства. И тот бесится… Ты же на его днюху придешь?

Я ковырнула ноготь на пальце.

— Ну да.

Ингвар опустил взгляд.

— Ты же знаешь, что… со мной можно поговорить, о чем хочешь. Если надо.

Я засмеялась.

— Да, Ингвар, ты — моя лучшая подружка.

— Я серьезно, — он посмотрел на меня, — правда.

Я зажмурилась, стараясь отогнать воспоминания. Мерные шлепки из комнаты, когда Патрик думал, будто я сплю. И то, как он приходил ко мне потом…

— Ты с ним больше не общаешься?

Ингвар покачал головой.

— И сюда он не придет. — Он снова покачал головой. — Нет. Обещаю.

Я посмотрела на Ингвара.

— Темноватая футболка.

— Для тебя, может, и темноватая. А мне нормально.

После Патрика оставались мокрые пятна со сладковатым запахом. Высыхая, они не исчезали, а чистое сменное белье у нас бывало не всегда. Вспоминая девочку по имени Сара Шейе, я всегда чувствую этот запах.

Я посмотрела на Ингвара, перевела взгляд на свои ноги. Ковырнула пол.

— Что я тогда наговорила? Я в тот вечер напилась и рассказала о Патрике. А что именно, не помню.

— Мне это все неохота повторять, — сказал он, — но за такое член оторвать мало.

— А ведь это еще не самое страшное, — прошептала я.

У меня не осталось сил говорить об этом. О том, как изменилась та маленькая девочка, какой я была когда-то. О том, какой прилипчивой она сделалась. Как хвостиком ходила за братом, требуя его внимания. Как пританцовывала вокруг него. Бывало, именно она первой забиралась к нему в кровать.

— Самое страшное — что я его любила, — сказала я Ингвару. — Поэтому и сбежала.

Ингвар обнял меня — бородатый, теплый, обхватил меня руками, и я, уткнувшись ему в плечо, всхлипнула.

— Это не любовь, — проговорил он, — любовь не такая.

— Для меня она такая.

Кристиансунн

Суббота, 19 августа 2017 года

По пути в отделение полиции я заглянула в магазин за парацетамолом, солеными крекерами и «энергетиком». Торговый центр у причала располагался там же, где и всегда, и ничто не напоминало о том, что происходило там вчера. Я расплатилась и, шагая к выходу, открыла пакетик крекеров. Сунув один в рот, села на велосипед и доехала до работы. Что бы вчера ни случилось, произошло это прямо под носом у полиции — возможно даже, как раз в тот момент, когда мы праздновали. Вероятно, я и протрезветь толком не успела, но ждать больше не хотела ни минуты.

Хорошо бы Август еще не пришел. Хорошо бы притвориться, хотя бы ненадолго, будто вчерашнего дня не было… Однако едва я вошла в отдел расследования преступлений, как услышала его голос. Мало того — он, похоже, выпалил: «Что за хрень!» Прежде я еще не видела его сердитым. Прислушалась. Бранились в кабинете Шахида. Дверь туда была закрыта — значит, ругались громко. Остальных слов я не расслышала, но Август практически кричал, а начальник отвечал ему так, словно успокаивал. Потом дверь распахнулась, и из кабинета выскочил Август. Чтобы не столкнуться с ним, я отскочила на несколько шагов и уронила на пол банку с «энергетиком». Он удивленно посмотрел на меня, но тотчас же отвернулся и зашагал по коридору к своему кабинету.

— Привет, Ронья, — услышала я голос начальника.

Я залилась краской и наклонилась поднять банку, пробормотав:

— Я просто мимо проходила…

— Да это же отлично, что ты так рано пришла, — сказал Шахид. — Ты — одна из первых. Слушай, через полчаса придет Тур Линд, отец пропавшей девочки. С ним надо снова побеседовать. И с его женой, но она придет попозже. Нам нужно, чтобы кто-нибудь вел протокол бесед. Как думаешь, справишься?

— Разумеется.

— Если дело затянется, у тебя появятся и другие обязанности, но сейчас это нужнее всего. Я и сам хочу поприсутствовать, однако сначала мне нужно кое-что уладить. Договорись с Августом, как будете работать.

Этого я не ожидала. Обычно я работаю в паре с Биртой. И обычно легко подстраиваюсь. Значит, и сейчас придется подстроиться… Я стиснула зубы и пошла в кабинет. У меня было полчаса на то, чтобы протрезветь, как следует проснуться, победить головную боль, отдышаться и избавиться от румянца. Ничего, все пройдет отлично.

Когда я заглянула в кабинет Августа, тот посмотрел на меня таким взглядом, который и не поймешь толком. Вроде как выжидающим и одновременно недоверчивым. Вчерашний поцелуй угольком горел на губах, хоть это и было странновато. Мне сделалось неловко, в глаза ему смотреть не хотелось, однако если не смотреть, получится еще глупее.

— Шахид попросил меня вести протокол беседы, — объяснила я.

Ему, похоже, полегчало. Выходит, он думал, я пришла обсуждать вчерашнее. Я случайно шаркнула ногой, и Август посмотрел на пол. Он проводит допросы, поэтому подобные признаки волнения сразу же подмечает. Чтобы выставить себя идиоткой, вот такой малости более чем достаточно.

— Ладно, — Август сделал вид, будто не замечает, как пылают у меня щеки, — вопросы задавать буду я, а ты тогда посиди понаблюдай. И записывай все, что получится. — Посмотрел на часы. — Он уже скоро придет.

Встав, датчанин дважды потер ладонями брюки, так что не я одна тут нервничаю. Показал на дверь, и я пошла впереди него в комнату, смежную с переговорной, а сам Август направился в переговорную проверить, всё ли в порядке. Мы сработаемся. Причин для тревоги нет. Примерно с час я буду видеть его на экране — только и всего. А всем остальным плевать. Я профессионал и умею разделять работу и личную жизнь.

Уже подойдя к своему рабочему месту, я решила, что надо бы сбегать в туалет, пока беседа еще не началась. Глупо будет что-нибудь упустить. Я метнулась к туалету, чувствуя себя девчонкой-подростком, явившейся на работу с похмелья. Едва я успела вернуться, как в переговорную вошел Август в сопровождении Тура Линда и стал оглашать тому его права.

Август отлично справлялся с ролью чуткого полицейского. Он спросил, не сложно ли Линду понимать его датский, предложил стакан воды и извинился за то, что помещение такое неудобное. Тур Линд, выпрямившись, сидел на стуле в тесной переговорной, положив руки на колени. Под застегнутым серым кардиганом и синей рубашкой намечался небольшой животик. Светлые с проседью волосы, глубокие залысины. Голубые глаза спрятаны за очками в серебряной оправе. Ему за пятьдесят, то есть он старше жены, но сохранился неплохо. В сущности, Линд мужчина привлекательный, с харизмой. Я записала, что он спокоен и собран, на первые вопросы отвечает четко и внятно. Как Линд уже сообщал вчера следователю, домой он вернулся в пять, полагая, что Мариам и Ибен уже дома. Однако их там не оказалось. Он звонил и жене, и дочери, но не дозвонился. Мариам вернулась примерно в половине одиннадцатого. Одна.

— Кто-нибудь может подтвердить, что вы были дома?

Линд ответил сразу же:

— Сосед напротив как раз траву косил. Вы с ним еще не говорили?

— Говорили, — Август кивнул. — Он сказал, что вы вернулись в пять. Но может ли кто-то подтвердить, что вы оставались дома и никуда не выходили?

— Разве что соседи через окно меня видели… Дома я был один.

Я посмотрела на пальцы Августа. Тонкие и неправдоподобно длинные, сцепленные в замок. Он и сам чересчур худой и длинный, словно герой мультфильма. Я притронулась к губам. Глупости, ну что за глупости…

— Вы включали компьютер? — спросил Август.

— Да, включал. Читал кое-что в интернете. Между звонками Мариам.

— Что вы читали?

— Местные новости просматривал. Заметки о дорожных авариях и прочее в том же духе. Искал объяснения, почему они не вернулись домой. Я и в больницу звонил, узнавал, не там ли они…

— Когда вы туда звонили?

— Кажется, часов в семь или восемь.

Я зафиксировала время и записала, что нужно проверить домашний интернет Линда и связаться с больницей. Отметила, что Тур Линд облокотился на стол, смотрит Августу прямо в глаза и не выказывает ни малейшего волнения. Что он задает много вопросов о том, как продвигается расследование и спрашивает, отыщем ли мы Ибен живой. Если ты виновен, такое самообладание сохранять непросто; однако он политик, это тоже надо учитывать. Он привык говорить правдоподобно и убедительно.

— Расскажите, как вы познакомились с женой, — попросил Август. — Это было здесь, в Кристиансунне?

— Да, здесь. Она работала официанткой в ресторане, куда я часто заходил. На самом деле, это она на меня первая глаз положила.

— Правда? Почему вы так говорите?

— Она моложе и красивее меня.

Он старше жены лет на двадцать; разница в возрасте не сказать чтобы особо редкая, но сам Линд ею явно озабочен. Может, его тревожит что-то в отношениях с женой? Может, он боится, что она охладела к нему?

— Вы женаты много лет — какие у вас отношения с женой?

— Нам сейчас нелегко, это очевидно. Кризис случается со всеми семейными парами, но меня любовь к ней не покидала ни на день.

— А она вас любит?

С ответом он не торопился.

— Да, надеюсь. Наверняка никогда не знаешь. Мариам иногда с самой собой тяжело. Бывают дни, когда у нее не получается продемонстрировать нам свою любовь, но я уверен, что она нас любит. Я и ей это говорю.

Я записала, что о своих отношениях с женой допрашиваемый говорит искренне и честно, а в скобках добавила, что он производит впечатление человека порядочного. Немного подумав, добавила, что он идеализирует собственную семью и даже плохое старается представить в хорошем свете.

— Ваша жена чем-то больна?

Линд покачал головой.

— Нет-нет, ни в коем случае. Но ей приходится непросто. И чтобы сразу расставить все по своим местам: Ибен не моя биологическая дочь. Сам я детей иметь не могу. Ибен — плод изнасилования.

В переговорной повисла тишина. Тур Линд сцепил руки и, положив их на стол, серьезно посмотрел на Августа. Я написала: «Изнасилование» и несколько раз подчеркнула это слово. Мариам ничего об этом не говорила. Все были уверены, что Ибен — дочь Тура.

— Мариам сильная, — сказал Линд, — она справится. Воспоминания об этом событии иногда мучают ее по несколько дней подряд, но нечасто. Мариам порой и с Ибен чересчур сурово обходится. Впрочем, я знаю, что когда она срывается на дочери, то сама переживает. Мариам в детстве пришлось трудно, а в таких случаях роль матери дается особенно непросто. Ведь никому не хочется повторять ошибки, которые допустили родители.

— Мариам заявляла в полицию об изнасиловании?

Тур с серьезным видом покачал головой.

— Она не знает, кто это был. На нее напали в темноте, и заявлять она не стала. Мы познакомились спустя много месяцев после этого, иначе я постарался бы уговорить ее сообщить в полицию.

— Значит, Ибен не ваша биологическая дочь… Расскажите, пожалуйста, о том, какие у вас с ней отношения.

— Она — моя дочь. Будь я ее биологическим отцом, я не любил бы ее больше, чем сейчас. И когда мы с вами закончим этот разговор, я сразу же отправлюсь на ее поиски.

Олесунн

Суббота, 20 марта 2004 года

Я лежала под теплым одеялом, прижавшись к его телу. От гремящей снаружи музыки ножки кровати и матрас дрожали. Сережки царапали мне шею, колготки давили на талию. Мы лежали в кровати. Неро наполовину заполз ко мне под платье, елозя своим сухим шероховатым телом по моему животу. Он немного сдвинулся в сторону шеи, щекоча мне кожу.

Вдруг кто-то принялся настырно колотить в дверь.

— Лив, ну что херня! — заорал Эгиль и начал дергать за ручку.

Я накрылась одеялом с головой, крепче прижалась к питону и заглянула в его безжизненные глаза, словно разрезанные надвое зрачком.

— Я никуда не пойду, — прошептала я, — лучше останусь с тобой.

Всего за два часа до этого я уже приготовилась к вечеринке. Нарядилась в специально по такому случаю купленное платье и, стоя перед зеркалом и облокотившись на диван, надела сережки. Эгиль расхаживал по дому в рубашке стоимостью в полмашины. Я не стала спрашивать, не в кредит ли он ее купил. «Эгилю 20 лет», — кричал со стены написанный большими буквами плакат. Эгиль перечислял имена всех, кого наприглашал, — мол, как же волшебно все будет! Все и впрямь было чудесно, почти как в самом начале, когда я только переехала сюда. Мы расставляли на подносе стаканчики с красным, желтым и зеленым желе, и предвкушение праздника передалось даже мне.

Сперва я настроилась на вечеринку, даже несмотря на то что могла наткнуться на Дэвида или еще какого-нибудь придурка, который начнет ко мне приставать. Пускай Эгиль, мой верный друг, от души повеселится. Однако еще до прихода гостей он взялся за старое, а к этому я готова не была.

— Других подарков мне от тебя не надо, Лив. Все уже даже не спрашивают, почему мы его прячем. Они думают, я вру им про питона.

— Я вообще не понимаю, зачем ты всем про него растрепал, — сказала я.

— Потому что я не придумываю себе всякие странные правила, — окрысился Эгиль.

— Тебе что, внимания не хватает? Ты поэтому хвастаешься? — поддела его я. — Ну да, твой папаша перерезал пуповину, и теперь тебя не уважают…

Разинув от удивления рот, Эгиль уставился на меня так, будто ушам своим не верил. А потом бросился на меня, стараясь завладеть ключиком. Цепочку он порвал, но я заехала локтем ему в живот, вырвалась и, развернувшись, быстро зашагала к себе. Укрыла себя и Неро одеялом и затаилась. В доме гремела вечеринка. Голоса отскакивали от стен и потолка, ноги топали по поцарапанному паркету и линолеуму, а Эгиль колотил в мою дверь. Ничего, к нам он все равно не вломится. Мы с головой накрылись одеялом и вдыхали дыхание друг друга.

— Ты никогда не думал, — прошептала я, — что жизнь — это стена, которую мы стараемся пробить, чтобы посмотреть, что там, с другой стороны?

В ответ Неро лизнул раздвоенным язычком воздух.

Американские индейцы считали змей связующим звеном между людьми и потусторонним миром. Они просили этих животных донести их молитвы до богов дождя. Когда наконец начинался дождь и змеи выползали из нор, индейцы видели в этом знак, что их молитвы услышаны.

— Ты — тот, кому лучше всего известно, что там, с другой стороны, — прошептала я.

Эгиль прекратил наконец долбиться в дверь; остался лишь грохот музыки. Теперь я точно все испортила. Этого он мне не простит. Однако от самой мысли о том, как я выйду туда, меня воротило. Неделя получилась долгая и тяжелая. Лекции давались мне без труда — намного мучительнее было общаться с другими девушками. Им свойственно все время спрашивать, что правильно и неправильно. И когда они не обсуждают, как полагается складывать простыни и отмерять нужную дозу лекарства, то болтают о парнях. Мне их проблемы чужды. Ко мне мужчины относятся иначе, не так, как к ним. С ними мужчины флиртуют и хотят общаться. А ко мне приближаются словно для того, чтобы победить врага.

С девочками мне с детства сложно. Тогда они, одетые в розовые пуховики, сидели в песочнице и расчесывали хвосты своим разноцветным игрушечным пони. Волосы у этих девочек изящной волной ниспадали на плечи. Девочки смотрели на серую куртку, доставшуюся мне от Патрика, стоптанные кроссовки, пепельные нестриженые и чаще всего немытые волосы. Смотрели, переглядывались и хихикали.

С мальчиками было проще. Достаточно вести себя не как девочка: лазать по деревьям, драться и все в таком духе. В основном мне это удавалось, пока кто-то из мальчиков не попытался столкнуть меня с обрыва. Я вырвалась и, отбежав на безопасное расстояние, схватила первый попавшийся под руку камень и кинула в обидчика. На самом деле я вовсе не собиралась причинять ему боль. Камень угодил мальчишке прямо в голову. Рана была пустяковая, но мать мальчика пришла в ярость. После этого никому из детей не разрешалось со мной играть. Только Патрику.

Я читала, что змеи не испытывают привязанности. Они не живут в стае. Когда охотятся вместе, они не помогают друг дружке, а соперничают. Не привязываются к другим и ни от кого не зависят. Как только детеныши вылупляются из гнезда, мать покидает их. Мне казалось, что я тоже смогу так жить, без семьи и друзей. А с остальными представителями моего биологического вида соприкасаться лишь тогда, когда они способны принести мне пользу. Я думала, что именно поэтому между нами и появилась эта связь — потому что мы оба такие независимые.

— Как бы мне хотелось сблизиться с тобой, Неро, — прошептала я.

В эту секунду в мое окно постучали, быстро и настойчиво. Я посмотрела туда и увидела чье-то лицо. Днем я всегда раздвигала занавески, чтобы Неро доставалось побольше солнечного света. В террариум я его теперь почти не сажала, позволяя свободно ползать по комнате. А сегодня забыла задернуть занавески. Я нехотя выпустила Неро и подошла к окну.

За окном стоял Дэвид, зажав в зубах сигарету. Темные волосы падали на лицо, глаза — словно черные дыры. На нем снова было худи, еще более мешковатое, чем в прошлый раз. Я приоткрыла окно. Он не сводил с меня глаз.

— Тебе чего? — спросила я.

Дэвид сделал затяжку и выпустил дым прямо мне в комнату, по-прежнему серьезно глядя на меня. Он смотрел на меня так, словно старался восстановить справедливость после того унижения, которому я подвергла его в прошлый раз. Будто решил показать, что он не из тех, кто сдается без боя.

— Сигарету?

В тот момент это слово было единственным способом заставить меня открыть окно. Я уселась на подоконник и потянулась было к пачке, но Дэвид быстро отдернул ее. Затем помахал рукой, чтобы я сдвинулась и освободила ему место. Я послушалась, он ухватился за подоконник и запрыгнул на него; его плечо уперлось в мое.

Дэвид прикурил мне сигарету, и я жадно затянулась, впуская дым в легкие. Курить меня научил Патрик. Это он показал, как правильно затягиваться, и смеялся, когда я закашливалась.

Дэвид ничего не говорил — просто молча сидел рядом со мной, разбавляя темноту голубовато-серыми облачками дыма. Он докурил раньше меня, затушил окурок о стену и выкинул его в палисадник. Обернувшись, заглянул в комнату и вздрогнул. А потом расхохотался.

— Это же Неро, — засмеялся он.

Поднапрягшись, перекинул ногу через подоконник и спрыгнул в комнату. Неро лежал в цветочном горшке возле окна. Дэвид бережно приподнял питона и поднес к лицу.

— Привет, Неро, — сказал он.

На секунду я удивилась — откуда Дэвид узнал имя питона? Но сразу же догадалась, что, разумеется, это Эгиль растрепал. Я быстро докурила сигарету и вернулась в комнату.

— Жарко тут, — сказал Дэвид, — градусов тридцать.

— Змеи любят тепло, — объяснила я. Сама я давно привыкла к тому, что в комнате жарко. Так же, как и к тому, что пол застелен газетами, чтобы Неро имел возможность свободно ползать здесь, в том числе и после того, как поест.

Неро высунул язычок и поднял голову, будто изучая незнакомого человека. В его блестящих глазах я заметила движение: Неро наблюдал. Затем он открыл рот и издал тихое шипение. Чувствовал угрозу. Дэвид же, напротив, похоже, отнесся к этому совершенно спокойно. Он положил питона себе на плечи, изобразил пару неуклюжих танцевальных па и остановился передо мной.

В какой-то степени мне даже полегчало. Губы Дэвида пахли пивом и табаком. Наши языки сплелись. Неро все еще висел у Дэвида на шее. Я ухватилась за белую футболку Дэвида и попыталась стащить ее. Он хотел было снять питона, но я не позволила — приподняла Неро, а после, когда Дэвид стянул футболку, снова положила питона на его обнаженные плечи.

Вообще-то секс я не любила. Занималась им, только если так хотелось еще кому-то, чтобы убить время. Мне было все равно, с кем это проделывать, будь то мужчины или женщины, — для меня это был лишь способ времяпрепровождения. Возможно, я испытывала радость, чувствуя своеобразное превосходство: я нравилась им больше, чем они мне. Дэвид позволил мне забраться сверху, а питон заполз ему на грудь. Я с силой надавливала на Дэвида, стараясь вжать его поглубже в матрас — хотела посмотреть, как он тонет, — а Дэвид нервно смеялся.

Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на ничтожной капле наслаждения где-то под ложечкой, но та оставалась лишь каплей. Я положила руку Дэвиду на шею и сдавила горло, воскресив в памяти ту первую ночь, когда я проснулась от голоса Неро, от связи между нами. Слова, которые мне удалось разобрать. «Славная. Лив». Все, что он потом рассказывал мне, хоть и без слов, впрочем, все равно лишних. Я знала, что ему хочется чего-то еще, чего-то большего. Хочется отблагодарить меня за живую добычу. Он надеялся, что его ждет еще много такой добычи и что я буду охотиться вместе с ним. Или мне все это приснилось? Разве не сам он говорил мне об этом каждую ночь?

Дэвид закашлялся. Затем схватил меня за руку и оттолкнул. И выбрался из-под меня. Я не сдержалась и рассмеялась.

Он снова закашлялся.

— Ты совсем на голову больная, Лив.

Кристиансунн

Воскресенье, 20 августа 2017 года

— Эй, Руе, — кто-то встряхнул меня за плечо, и я проснулся.

Занавески отдернули, и свет ослепил меня. Я повернул голову и увидел склонившуюся надо мной Ронью. На ее лице, по форме напоминающем сердечко, сияла дружелюбная улыбка, а каштановые волосы были стянуты в хвост. «Ищущая натура», — подумал я, и мне тотчас же стало стыдно за такую банальную мысль. Подумать только, ищущая натура…

— Совещание, — сказала она.

Похоже, я уснул ночью прямо в комнате для отдыха. Последним воспоминанием было, как я налил себе кофе и присел передохнуть минут на пять. В следующую секунду меня одолела сонливость, и я, видимо, прилег, решив, что закрою глаза всего на пару секунд — спать не буду, а просто отдохну. И не успел я это подумать, как уже наступило воскресное утро. Я сел. Оттого, что спал я, положив голову на подлокотник, у меня дико болела шея.

— Спасибо, что разбудила, Ронья. Я ведь и не подготовился к совещанию-то…

Я вылил в раковину остатки вчерашнего кофе и заново заправил кофеварку. Ронья ждала, привалившись к разделочному столу, а я принялся варить кофе.

— Ты тут с пятницы, что ли? — спросила она. Молодым девушкам вообще свойственно опекать пожилых коллег-мужчин. К своему отцу Ронья наверняка относится так же. Такие роли цикличны. В первые годы ты — тот, кто заботится, но после, постепенно, почти незаметно, заботиться начинают о тебе. Конечно, если твой ребенок до этого доживет.

— Вообще-то да. Это дело меня с головой затянуло.

Она кивнула.

— Вот и меня тоже. Мне кажется, что все происходит так медленно… Мне Ибен даже снилась сегодня ночью, и я несколько раз просыпалась, — Ронья улыбнулась.

Чувства свои она скрывать не пытается, но маскирует их улыбкой. Такой вот древний механизм самозащиты. Эта девушка тут единственная не вызывает у меня раздражения. Она не старается выглядеть другой, всегда остается собой. Я прекрасно знаю, почему все время наблюдаю за ней и надеюсь, что у нее все будет хорошо. Это потому, что она похожа на Малышку, разумеется, — вот только она мне не дочь, и от мира мне ее все равно не защитить.

— Сложно не брать работу на дом, когда работаешь над таким делом, — согласился я. — Будем надеяться, что вскоре мы что-нибудь узнаем.

Я отвернулся, стараясь не смотреть ей в глаза, взял с кофеварки кувшин и подставил под кран чашку, чтобы последние капли упали в нее. Ронья тоже достала из шкафчика разноцветную чашку.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы разобраться в этом деле, — сказала она.

Рвется в бой. Я тоже таким когда-то был, во мне тоже горела жажда работать. Но теперь мною движет не любовь к делу. Этот поезд ушел. Теперь моя движущая сила — ярость. Но говорить об этом Ронье нельзя. Вместо этого я легонько стукнул своей чашкой о ее.

Ронья посмотрела на свой телефон.

— Уже пять минут, — удивленно воскликнула она, развернулась и направилась к лестнице.

Я зашагал за ней по пятам, надеясь, что не напортачил с презентацией. Почти всю субботу я просидел, просматривая видеозаписи с камер наблюдения в торговом центре «Стуркайя», каждую секунду с каждой камеры, и выбирая те фрагменты, где мать с дочерью расходятся каждая в своем направлении, причем в разное время. Работа немудреная, но важная.

Ронья тихо приоткрыла дверь в конференц-зал. Перед экраном стоял Шахид. Когда мы вошли, он кивнул нам, и мы уселись возле окна. За Шахидом на экране появился список из пунктов, которые мы наметили себе на вчерашней утренней планерке, а еще — более-менее правдоподобные гипотезы того, что могло случиться с Ибен Линд. Шахид решил напомнить об этих версиях, чтобы мы учитывали их в дальнейшей работе: побег, несчастный случай, внезапная болезнь, самоубийство, похищение, убийство. Под словом «самоубийство» перечислены возможные причины, по которым дети лишают себя жизни. Происходит такое нечасто, но возможность подобного исключать нельзя. Под «похищением» и «убийством» также приведены возможные мотивы: выкуп, педофилия, месть, семейные конфликты, размолвки с друзьями. Друзей дети тоже редко убивают, однако бывает и такое.

— Хотя мы и надеемся, что поисковая операция пройдет успешно, — начал Шахид, — и все хотим отыскать ее живой, при расследовании придется допускать, что случилось самое скверное. Благодаря такому подходу нам проще найти ответы, и мы будем лучше подготовлены, если разгадка окажется не такой, как нам хотелось бы.

Стоять вот так, перед всеми, ему явно нравится. Это видно по тому, как он выпячивает грудь, по его властному, но назидательному тону. Хотя Шахид не высокий и не коренастый, авторитетом он обладает.

— Прежде чем планировать сегодняшнюю работу, я хотел бы, чтобы руководитель каждой рабочей группы кратко ввел всех в курс того, что его группа успела сделать со вчерашнего дня, — продолжал он. — Начнем с группы, проводившей беседы с ближайшими родственниками.

Датчанин встал, вышел вперед и, высоченный, остановился возле своего низенького начальника. Тот отошел и уселся на стул в первом ряду.

— Моя команда провела беседы с ближайшими родственниками Ибен Линд, — начал он, — то есть с матерью, отцом, бабушкой, дедушкой и теткой со стороны отца. По словам семьи Линд, бабушка и дедушка по материнской линии умерли, а с другими родственниками Мариам Линд уже много лет не общается. Ее допрашивали два раза, сначала в пятницу вечером, а затем — в субботу утром. — Он посмотрел на меня. По-прежнему злится за то, что во время беседы с Мариам Линд в пятницу я вышел из себя.

Пока Август пересказывал слова Мариам о случившемся в торговом центре в пятницу, я окинул взглядом всех остальных. Сколько же из них прочесывали улицы, парки и парковки, звонили в дома и квартиры? А я — я что делал? Сидел и пялился в монитор, пытаясь скрыть, как плохо я работаю. Все они знают, что для группы, обрабатывающей электронные данные, я не подхожу: у меня нет ни капли тех навыков, которыми обладают остальные члены группы. Меня просто сдвинули подальше. Сидящий передо мной коллега открыл на телефоне страницу журнала «Время зовет». На первой странице — фотография Мариам и Ибен. Они улыбаются, на них обеих почти одинаковые свитера. Это последний снимок Ибен перед исчезновением. Лица матери и дочери обрамляют светлые кудри. «Расследование идет полным ходом». Это вообще нормально — публиковать такой снимок, когда объявляешь в розыск собственную дочь? Здесь усматривался голый расчет — Мариам точно воспользовалась возможностью лишний раз напомнить о себе. Кто знает — может, это принесет прибыль ее компании… Люди вообще существа диковинные. «Это же та фирма, где у владелицы дочка исчезла, да? Ужасная трагедия!» Она цинична, с нее станется.

— Мы, в частности, спрашивали, не вела ли Ибен себя в последнее время странно, — говорил Август, — не было ли признаков, будто что-то ее мучает, признаков, которые позволили бы нам понять, что произошло. Взрослые утверждают, что ничего подобного не заметили. По словам одной из одноклассниц Ибен, летом та сказала, будто взрослым верить нельзя, даже знакомым. Когда одноклассница спросила, о чем она говорит, Ибен не ответила, но подружке показалось, будто та какая-то странная. Мы отметили, что она считает этот разговор необычным, однако, вполне возможно, никакой важности он не представляет.

Шахид нетерпеливо кивнул, утомленный долгим отчетом Августа.

— Спасибо. Каковы ваши дальнейшие планы?

— Тур и Мариам Линд рассказали, что отец Ибен — насильник, напавший на Мариам здесь, в Кристиансунне, в две тысячи пятом году, — ответил датчанин. — Мы допросим всех ранее осужденных за изнасилование и проверим их алиби. Особенно важно выяснить, находился ли кто-то из таких преступников на свободе в день, когда Мариам Линд изнасиловали, и есть ли у них алиби.

После датчанина пришла очередь Бирты. Она доложила о результатах допроса соседей. Стояла, выпрямив спину, а говорила так, словно вышла на сцену.

— Мы опросили людей в торговом центре и соседей Ибен, а также проанализировали показания, полученные по телефону. — Бирта откинула голову, и длинная рыжая коса заплясала у нее на плече. — В торговом центре у нас много свидетелей. Кроме того, мы опросили людей, утверждающих, будто они видели Ибен уже после того, как та исчезла. Самыми правдоподобными выглядят показания двоих человек, которые сказали, что видели девочку на улице Хагбарт-Бринкманнсвей. Один из свидетелей сообщил, что заметил, как девочка остановилась возле цветочного магазина «Мюра».

На экране появилась карта Кристиансунна с отмеченным на ней возможным маршрутом от торгового центра до дома.

— Полностью полагаться на эти показания нельзя, — продолжила Бирта, — свидетели с девочкой незнакомы и, возможно, решили, будто видели ее, уже посмотрев репортаж по телевизору. У нас также имеются показания свидетелей из Киркланде и Гомаланде, однако двое свидетелей, о которых я упомянула ранее, кажутся наиболее надежными. Они видели Ибен вскоре после исчезновения и недалеко от того места, где она исчезла, и их показания также подтверждаются другими наблюдениями. Это подкрепляет гипотезу о том, что с Ибен что-то случилось именно по пути домой из торгового центра. Никто из соседей тоже ее не видел, а если б она вернулась домой, ее наверняка кто-нибудь заметил бы. Двое соседей примерно в это же время находились в саду. Они подтверждают, что Тур пришел домой, но Ибен они не видели. Журнал с комиксами обнаружили неподалеку от дома, и это также подтверждает гипотезу о том, что Ибен пропала, когда возвращалась домой.

Шахид поблагодарил Бирту за отчет.

— По-моему, пора переходить к группе, отвечающей за электронные данные, — сказал он.

Я поднялся. Ноги словно превратились в желе, а сердце выпрыгивало из груди. С виду этого не скажешь, я умею держать себя в руках. Если голос меня и выдаст, то все решат, что я просто боюсь выступать перед публикой. Я сел за компьютер Шахида и вывел на экран видеозапись, на которой Ибен выбегает из супермаркета в торговом центре «Причал».

— Судя по видеозаписи из торгового центра, Ибен Линд покинула супермаркет в пятницу, в пятнадцать часов сорок семь минут, — сказал я. — Как видите, на ней синие джинсы, бледно-розовое худи и розовые кроссовки. В руке у нее журнал комиксов. Из супермаркета она выбегает через первую дверь, после чего поворачивает направо. Если девочка направлялась домой, то понятно, почему она выбрала этот путь. В шестнадцать часов две минуты мы видим, как из этого же магазина выходит Мариам Линд с тележкой, полной продуктов. Она оглядывается, ищет дочь, а после довольно быстро выходит в ту же дверь, через которую незадолго до этого выбежала Ибен. Однако поворачивает налево, к парковке. Возле машины ее вновь засекает камера наблюдения. По видео понятно, что Мариам сердится; она швыряет пакеты в машину, после чего в ярости отталкивает тележку, и та ударяется о стену. Затем Мариам садится в машину и уезжает. Ее автомобиль покинул территорию торгового центра в шестнадцать часов шестнадцать минут.

Шахид снова вывел на экран карту, и я показал, где именно Ибен выбежала из магазина, а потом — то место возле банка на улице Лангвейен, где она опять попала на камеру. После этого попросил Шахида включить большую карту, чтобы показать передвижения Мариам Линд и места, где она, вероятнее всего, побывала после того, как уехала из торгового центра. Согласно данным ее банковской карты, она заезжала в закусочную и на две автозаправки, а еще была на пароме в Халсу, где ее тоже засекла камера.

— На допросе она сказала, что поехала по направлению к Тронхейму. Действовала в порыве гнева, хотела бросить семью. По пути передумала и вернулась. Я полагаю, нам следует искать вот тут, — я показал на карту там, где находилась Мариам. — Как я уже говорил, нельзя исключать, что Ибен была в машине Мариам. Даже несмотря на то, что из «Причала» они ушли в разное время, следует допустить, что по дороге Мариам подобрала дочь, дальше они поехали вместе, и по дороге что-то произошло. Перед тем как ее дочь исчезла, они поссорились, а это важный момент.

Я посмотрел на Шахида. Тот натянул на себя мину хладнокровного начальника.

— Где именно ты предлагаешь искать, Руе? Территория обширная.

— Я полагаю, надо действовать так же, как в Кристиансунне. Обозначить заранее очевидные участки и искать в их пределах. Места, где она останавливалась по дороге, и те, где могла остановиться. Искать в лесу и в воде…

Я запнулся. Придумать веские аргументы не получалось. Шахид посмотрел мне в глаза и ободряюще улыбнулся.

— Передвижения матери действительно могут вывести нас к дочери, Руе. Но таких гипотез много. Видеокамеры за пределами города Ибен не засекали. Мы разговаривали с сотрудниками закусочной и заправок, куда заезжала Мариам; никто из них ребенка не запомнил. К тому же в прошлом Мариам Линд ничего криминального не совершала. Никто из свидетелей не заметил в ней ничего подозрительного. Даже если Мариам и убила собственную дочь, вполне вероятно, что труп она спрятала в Кристиансунне. Поиски с водолазами и вертолетами — задача непростая, а мы и так, скорее всего, вынуждены будем это проделать, причем регион поисков у нас отсюда и до Халсы. Я не говорю, что отвергаю твое предложение, просто эта операция не срочная. К тому же машину Мариам осматривали кинологи с собаками. — Тут он, похоже, намекал на мой допрос Мариам. Кашлянул. — В настоящий момент мы должны руководствоваться свидетельскими показаниями, а не проводить поиски так, как нам заблагорассудится. Тем не менее план, который ты предлагаешь, пригодится на следующей стадии расследования. Разумеется, все мы надеемся, что до этой стадии не дойдет.

Следующая стадия… Он намекает на то, что это дело может перерасти в расследование убийства.

— Если у тебя есть возможность, Руе, прикинь, где именно следует проводить поиски, — добавил Шахид. — Что с компьютером Тура Линда?

Я покраснел. Разумеется, мне следовало бы придумать более правдоподобное обоснование. Но я исходил из того, что подозрения вполне естественным образом падут на мать. Я откашлялся.

— Данные интернета подтверждают его слова. В пятницу с пяти вечера до половины одиннадцатого он читал онлайн-газеты и активно пользовался поисковыми системами. Мы также получили подтверждение, что в девятнадцать двадцать пять он позвонил в больницу и спросил, не поступали ли к ним Мариам и Ибен.

— А что с мобильником Ибен?

— Там мы ничего, представляющего интерес, не нашли. С него она звонит почти только родителям. На телефоне у нее также установлен «Фейсбук», и мы просмотрели ее переписку за последние недели, однако никаких подозрительных сообщений не обнаружили. Данные с планшета тоже несущественны.

— Хорошо, — Шахид кивнул, — тогда с этим закончили. Благодарю, Руе.

Я уставился в пол и отошел от экрана. К голове прилила кровь. Я слышал, как криминалист по просьбе начальника докладывает об отсутствии на мокром журнале комиксов каких бы то ни было отпечатков пальцев и говорит, что журнал отправили для дальнейшего анализа в Главное управление криминальной полиции. Все это расследование — вереница отсутствующих улик. Я больше не выдержу. Надо бежать отсюда.

Я вышел и прикрыл за собой дверь. Сколько же времени пройдет, прежде чем кто-нибудь заметит на этой видеозаписи из «Причала» меня? И существует ли выход? Сесть в самолет, улететь подальше, в другую страну, оставить весь этот ужас позади… Нет, не поможет. Они все равно меня найдут, куда бы я ни подался. Это лишь вопрос времени.

Я положил голову на живот. Здесь, на этом участке моей территории, теплее, чем на других. Ощущая потребность охладиться, я передвигался на другую сторону, но в основном лежал здесь. Я старался держаться поближе к невидимой преграде, пытался понять ее и прорваться наружу, но тщетно. Так текли мои дни. За окном вставало и закатывалось солнце. Я мог доползти до противоположной стороны и вернуться обратно. Мог смежить зрачки, так что становилось темно, немного поспать и снова открыть глаза. Я следил за тем, что происходило там, снаружи. Мои братья и сестры в своих стеклянных отсеках лежали так же тихо, как и я. Звери в клетках и за дверцами жевали, шуршали и возились. Я знал, как пахнут эти звери, — узнавать их запах я научился, когда меня доставали отсюда, из-за стекла. Здесь же, внутри, пахло лишь тем, что оставалось от меня самого.

Голод терзал тело, раздражая меня. Когда меня долго не кормили, я с особым вниманием наблюдал за животными там, снаружи. Животными с перьями, шерстью и кожей, животными, которые летают, бегают и прыгают, дергая хвостом. Я бы всех их съел. Мне казалось, будто я ощущаю вкус свежей крови, хотя я никогда ее не пробовал.

Я зевнул. Переложил голову чуть ближе к хвосту. Прикрыл зрачки и уснул. Все тот же сон, что и всегда. Мир, который я ни разу толком не видел, воспоминания, заложенные предыдущими поколениями. Я спал под кустом, где солнце не так пекло. По мне ползали насекомые, а в воздухе пахло кустами, деревьями и живыми существами. Где-то неподалеку была вода; я видел, как блестит под солнцем ее поверхность.

Боковым зрением я уловил какое-то движение. По камушкам, перебирая тонкими ногами, бежало маленькое лакомство. Я знал, что надо делать. В этом-то и заключается прелесть инстинкта — он всегда знает. Я бросился вперед, за добычей, по кочкам, под корнями, и нагнал ее, когда она уже собиралась взобраться на дерево. И в тот момент, когда я уже было вонзил зубы в эту крошечную тварь, когда я уже готов был задействовать всю мою силу, я проснулся. Так текли мои дни. Вечно этот сон — и пробуждение в отвратительной мертвой комнате…

Однажды возле преграды возникла Холодная женщина. Существо, нависающее над всеми нами и управляющее миром. Я называл ее Холодной женщиной, потому что она была холоднее всех остальных животных, которых я видел, и потому что она кормила меня холодной пищей. Холодная женщина была жестокой. Это она посадила меня сюда. Это она держала меня в плену и выпускала из этой лишенной запахов тюрьмы, только когда к ней приходили покупатели. Она изматывала меня своим жутким стуком по стеклу. До знакомства с ней я считал, что жизнь хорошая. Я думал, миру есть много что предложить такому охотнику, как я. А теперь мне казалось, будто я сам добыча. Добыча не голодного охотника, а человека с его потребностью держать других существ взаперти и глазеть на них.

Холодная женщина открыла крышку у меня над головой. Я лизнул воздух и почуял, что она принесла пищу. Пахла пища смертью и холодом, как обычно. Я уже давно ничего не ел. Тело умоляло о еде. Однако есть я не мог. Эта холодная пища — издевка. Я жаждал показать, что для таких, как я, это не еда, что я лучше ее в этом разбираюсь, но все тщетно. Ей достаточно было слегка встряхнуть кусок съестного, и это движение провоцировало во мне рефлекс. И это несмотря на отсутствие аппетита, на тоску по добыче, до которой мне никогда не добраться. С рефлексами я не боролся. Бросался и хватал мясо.

Оно утоляло голод, но удовлетворения не приносило. Я ел только потому, что тело требовало еды. С лампой дела обстояли так же. Она горела и давала тепло, от которого зависело мое выживание, однако радости не приносила. Оставалось лишь принимать действительность такой, какой она была. Смирение — вот единственная истина, усвоенная мною от матери, первая добродетель для таких существ, как мы. Ограничения существуют, ничего с ними не поделаешь. Бунтовать против них, сомневаться и размышлять — значит впустую тратить время. А смирение, напротив, ничего не стоит.

Шли дни. За окном всходило и садилось солнце. Я несколько раз заглядывал за окно. Видел сочные растения, видел, что там есть тепло. Все это угнетало меня — ведь свет, согревавший меня, был искусственным. Текли дни, а она все не приносила еду. Прошло еще немного времени, и голод стал причинять мне боль.

Моя лампа на несколько дней вышла из строя; теперь она не горела, а мигала в устрашающем темпе. Без тепла я, вялый и опустошенный, неподвижно лежал в углу, дожидаясь смерти. Я решил покончить со всем. Перестану пить из грязной плошки. И если мне еще дадут есть, к пище я не прикоснусь. Буду лежать тут, пока жизнь во мне не угаснет. Когда Холодная женщина это заметит, будет уже поздно. Я устал, ведь бунтарство требует сил. И я уснул.

Проснувшись, я увидел возле клетки целую стаю людей. Покупатели. Значит, они вытащат меня и будут шуметь. Я лизнул воздух, но стекло отделяло от меня запахи. Я напомнил себе, что смирение — это добродетель. Оно сократит страдания. Такова была моя жизнь — череда страданий, и я ждал, когда им придет конец. Когда Холодная женщина крепко схватила меня и вытащила из-за стекла, я не сопротивлялся. Лизнул воздух и познакомился с человеческой стаей. У людей столько чужих запахов — они пахнут цветами, мертвыми растениями и незнакомыми животными. Они собирают запахи других животных, словно для того, чтобы спрятать собственный запах. Но от меня этот запах не скроешь. Я лизнул воздух, пробуя на вкус кислоту, соль и горечь, источаемые их телами. Крошечные капли пота с их кожи. Слабый вкус желудочного сока, которым пахло их дыхание. Другие телесные соки.

Потом я оказался в руках человеческой самки. Я сразу понял, что это самка — люди любят демонстрировать свой пол. У нее были длинные темные волосы, они танцевали, они пахли кисловатыми растениями. Тепло от самки было сильнее, чем от остальных. Я высунул язык и ощутил ее телесный запах — тоже более едкий. Вожделение — вот что она чувствовала.

Она приподняла меня, поднесла к окну, и меня впервые за несколько месяцев коснулись солнечные лучи. Мое тело тотчас же наполнилось силой, ожило. Я наслаждался своим воскрешением, а она провела мне по спине своими обезьяньими пальцами и что-то прошептала на странном языке. Смысла звуков я не понимал, но слышал в них преданность. Я не любитель таких ласк, однако видел, как попугаи трутся друг о друга головами и чистят партнеру перья. А кошки вылизывают друг дружку, при этом двигаются они с видимым удовольствием. Самому мне удовольствие доставляют лишь вкусная пища и тепло. Ласки — для стайных животных, тех, кто не способен существовать как личность, в одиночку. Они принимают и отдают ласки как некий вид подчинения, чтобы впоследствии воспользоваться друг дружкой. Это понимание пришло ко мне сейчас, когда солнечные лучи снова пробудили мое тело к жизни. Оно пришло ко мне благодаря подчинению человеческой самки, и она способна была дать мне еще больше.

Олесунн

Суббота, 10 апреля 2004 года

Женский шампунь закончился. Пытаясь отыскать что-нибудь с нейтральным запахом, я перенюхала все принадлежащие Эгилю бутылочки с душистым мылом и средствами для волос, но без толку. Что ж, значит, сегодня вечером от меня будет пахнуть мужчиной. Возможно, тогда самые отвратительные отморозки ко мне не полезут. Горка пены на дне постепенно росла, а потом проваливалась в сток. Чем, интересно, сегодня занимаются остальные девушки из колледжа? Может, встречаются заранее и готовятся, пропускают по бокалу вина перед ужином… Такие студенческие мероприятия нравятся лишь тем, кто уже завел себе друзей, но это лучше, чем оставаться тут.

В дверь постучали.

— Эй! Есть тут кто? — Голос был женский.

— Я моюсь!

Я подставила лицо под струи воды. Вода затекала в уши и стекала по шее.

— Эй! Можно я пописать забегу? Здесь только я!

Я выключила воду, вздохнула, завернулась в полотенце, встала на крошечный островок пола между мокрыми полотенцами и грязной одеждой, и отперла дверь. В ванную влетела девушка с длинными выбеленными волосами и колечком в носу. На несколько лет старше, чем остальные подружки Эгиля, но в остальном ничего особенного.

— Давай быстрее, — сказала я.

— Спасибо огромное! Спасибо! — Девушка бросилась к двери в туалет. — Прости, я ни за что не стала бы тебя дергать, но совсем припекло, прямо сил нету. Вот я и подумала — мы же тут одни девушки, так что почему бы и нет…

Пока она сидела на унитазе, я вытерлась. Мне никогда не нравилось, когда смотрят на меня голую. Даже в одиночестве я стеснялась собственной наготы. В ней есть что-то жалкое, бесцветное, словно у одеяла без пододеяльника. Я ждала, что девушка скажет что-нибудь, посоветует эпиляцию или отпустит еще какой-нибудь комментарий о моем теле. Вместо этого она спустила воду в унитазе и подошла к раковине.

— Ничего, если я еще накрашусь? Если я уж все равно тут?

Я пожала плечами и, наклонившись вперед, вытерла полотенцем волосы. Девушка нашла на стиральной машинке косметичку и, достав из нее карандаш, принялась подводить глаза.

— Тебя вчера с нами не было, — сказала она.

Я тряхнула взлохмаченными волосами.

— Мне некогда было. У тебя нету расчески? А то моя в комнате осталась.

Она протянула мне белую расческу, а сама продолжила подводить глаза, отчего становилась все больше похожа на кошку.

— Эгиль говорит, ты вообще с ними больше не тусуешься.

— Да, — я с силой дергала спутанные колтуны.

— А говорят, что у тебя в комнате питон живет…

— Мало ли чего говорят… — Я дернула рукой, и на белой щетке остались несколько темных волосинок. Рядом со светлыми они смотрелись странновато. — А когда у тебя кольцо в носу, за него сопли не забиваются?

Девушка рассмеялась. Один передний зуб у нее немного выдавался вперед.

— Все время забиваются.

— Все равно оригинальнее, чем татуировка на копчике.

— Такая у меня тоже есть, — она задрала свитер на спине, — смотри. Обожаю клише — по-моему, это клево. У тебя ничего наподобие нету?

Я смотрела на девушку. Татуировка на копчике, колечко в носу, чуть кривые зубы… Она отличалась от других девушек, бывавших у нас в доме. Прикольная, непохожая на них.

— Я тоже хочу себе на заднице змею набить, — сказала я, — если уж Эгиль говорит всем, будто у меня в комнате питон.

Девушка прижала пальцы к губам.

— Ты смеешься? Так он что, все выдумал? — Громко расхохотавшись, она схватилась за грудь. — Вот это ты меня удивила, Лив. Тебя ведь так зовут, да? — Пожала мне руку. — А я Анита. У тебя какие планы на вечер?

— Я иду на ужин с сокурсниками из медицинского колледжа.

Она засмеялась.

— Вот крутяк-то.

Я покачала головой, а Анита наклонилась к зеркалу и стерла комочек туши.

— Я тоже с сокурсниками сегодня встречаюсь. Я учусь в Школе искусств. Наверное, в «Крошку Лёвенволда» пойдем, — и быстро нанесла на щеки румяна.

Иногда по пятницам я заходила в «Крошку Лёвенволда» выпить дешевого вина. Этот бар был не похож на «Лазейку», где мы с Инваром и Эгилем были завсегдатаями. «Крошка Лёвенволд» — место поприличнее, вроде как почище. Атмосфера, когда посетители уже хорошенько поддадут, там такая же — после полуночи в Олесунне везде все одинаково, — однако что-то все же иначе. Люди там другие.

— Ты что, искусством занимаешься? Рисуешь?

Она кивнула.

— В основном рисую, ага. И не только на физиономии. — Улыбнулась, перехватив в зеркале мой взгляд. — Тело — это тоже искусство, да, но чаще всего я рисую на холсте.

Анита смеялась над собой — и это поразило меня. Возможно, она и сама это заметила, потому что в ее смехе вдруг послышался какой-то надлом. Она посмотрела мне в глаза.

— Кстати… Может, я чересчур много себе позволяю, но у тебя необычные глаза. Ты была бы отличной моделью для художника.

Я окинула взглядом кучу полотенец на полу. Щеки у меня запылали.

— Ты прости, если я ляпнула чего лишнего, — сказала Анита.

Необычные глаза… О чем это она вообще? Это почему-то прозвучало даже бестактнее, чем если б она отпустила комментарий о моем теле.

— Нет, — выдавила я, — просто это странно.

— Ладно, не буду тебе больше надоедать, — сказала Анита, собрала косметичку и, перепрыгнув через грязное белье, открыла дверь. — Приходи в «Крошку Лёвенволда», если с медсестрами заскучаешь. — И скрылась в коридоре.

Я торопливо оделась, удивляясь охватившему меня жару, какой бывает при поднимающейся температуре.

С кухни доносился рассерженный голос Эгиля. Подойдя ближе, я увидела, как он расхаживает по тесной кухоньке, прижав к уху телефон. Из трубки ему отвечали — приглушенно, бесстрастно.

— Знаешь, кто ты такой? — спросил Эгиль. — Морской огурец! На других тебе вообще плевать. Ноль без палочки — вот ты кто.

Голос в трубке оставался бесстрастным, словно у строгого школьного директора.

— Тебя все терпеть не могут. Неудивительно, что мама тебя бросила.

Внезапно Эгиль развернулся и увидел меня. Взгляд у него был таким тяжелым, что я немедленно ретировалась в коридор. Сердце мое колотилось. Я заглянула в открытую дверь комнаты Ингвара.

— А вот и ты, — сказал тот с деланой веселостью.

Я вошла к нему в комнату. Штора была опущена, так что солнце просачивалось внутрь сквозь узенькие щели. Ингвар с раскрытой книгой в руках лежал на кровати. Я присела у него в ногах.

— А я тут как раз про тебя прочитал, — усмехнулся он.

С обложки на меня смотрел мужчина с длинным подбородком и носом, в венке из зеленых листьев. Данте Алигьери. «Божественная комедия».

Какой же ты гик, Ингвар…

— Вот, слушай, — и он принялся читать вслух.

В тексте рассказывалось о двух существах, мужчине и змее, которые превратились друг в друга. Стихотворение описывало все в мельчайших деталях, как ноги мужчины срослись, язык раздвоился; а со змеей произошло ровно противоположное — у нее появились волосы и уши. Тем временем кожа мужчины затвердела. В конце концов он, став змеей, уполз прочь, а змея, превратившаяся в мужчину, осталась.

— Вот и с тобой то же самое, — засмеялся Ингвар, — ты превращаешься в змею. И сейчас лежишь там, у себя в комнате, а к нам выходит Неро.

Я покачала головой и направилась к двери.

— Ты что, уходишь?

— Увидимся в следующей жизни, Ингвар, — сказала я.

И ушла.

Кристиансунн

Понедельник, 21 августа 2017 года

Сквозь шторы просачивался утренний свет. Предательский слабый свет, разоблачающий все, о чем у меня нет сил думать — что сегодня день, что мир существует и что я сама тоже в нем присутствую. Накрыться с головой одеялом — тщетная попытка обмануть саму себя. Голова знает, что день никуда не делся. Голова знает, что за окном по-прежнему конец лета и что сегодня первый школьный день. Голова не забыла ее дыхание, когда та была совсем маленькой — короткое, прерывистое, — ее голос, впервые назвавший меня мамой. Или то чувство, когда мы с ней стояли перед зеркалом и показывали друг на друга. Голова утверждает, будто помнит, каково это — целовать крохотные ножки, показывать на каждый пальчик и щекотать его. Маленькие губки, надутые во время сна, то, как сны заставляли ее хмурить лобик. Голова знает, что виновата в моих мучениях.

В дверь постучали, и в комнату вошел Тур. Вид у него озабоченный, а надел он сегодня одну из самых своих красивых рубашек — синюю с серебряными нитями. Верхняя пуговица расстегнута. Рубашка чудесно гармонирует с его глазами и сединой. Тур принес поднос с едой и стакан молока.

— Ты завтракала? — Он поставил поднос и стакан на тумбочку, и, когда я покачала головой, нахмурился. — Сегодня в поисковой операции вызвались принимать участие двести добровольцев. И все школьники из Алланенгена. Без Ибен учеба не начнется.

Говорил он, не глядя на меня. Смотрел отстраненно, куда-то в стену, на семейные фотографии. Просить меня присоединиться к поискам он не станет, а сама я ничего не скажу. После всего, что я сделала, ему нелегко находиться рядом со мной, в одной комнате, да еще и разговаривать. И тем не менее Тур, по обыкновению, терпелив и заботлив. Мне вечно кажется, будто своей заботой он подает мне пример того, каким должно быть мое отношение к нему. Пытается в какой-то степени научить меня чему-то, но не может. Я села, взяла стакан и из благодарности принялась мелкими глотками пить молоко, поглаживая ладонью цветастый пододеяльник. Потом Тур ушел.

Я зажмурилась, стараясь представить, будто меня нет. В ушах зазвенел девчачий смех. Я все время вспоминаю ее в минуты до исчезновения, ссутулившуюся, с дурацким журналом в руках. Журнал нашли. А ее все еще ищут. Словно одиннадцатилетняя девочка вообще может потеряться в городе или рощице площадью сто квадратных метров возле дома. Ибен рассудительная. Она прекрасно знает, где живет. Случись что — и она попросила бы взрослого помочь или пошла прямиком домой. Вот уже два дня прошло. Кто-то забрал ее. Остальные объяснения не имеют смысла. Если сегодня они ее найдут — где бы ни искали, — то найдут мертвой.

Память подсунула мне воспоминание об одном случае этой весной. Я только вернулась с работы и сидела в кресле, в гостиной. Ждала, когда придут Тур и Ибен. Впрочем, неправда. Не ждала. Я собиралась с силами. Готовилась к приходу моей семьи. По звуку открывшейся двери я поняла, что первой в дом вошла Ибен. Она двигалась со свойственной ей осторожностью, словно испуганный воробей. Шла в гостиную — наверняка телевизор хотела посмотреть, — но, увидев меня, остановилась на пороге.

Я заметила, что ее мучает чувство вины. В глаза мне она не смотрела. Меня захлестнула ярость, совершенно необъяснимая. Я почувствовала себя злой. Мое тело толкало меня на несправедливость.

— Как твоя контрольная по английскому, Ибен? — Я не сводила с нее глаз, ожидая ответ.

— Хорошо, — пробормотала она.

Я знала, что она лжет, и надавила сильнее.

— Ты же так долго готовилась, да? Помнишь, вчера ты сказала, что готовилась долго и поэтому можешь поиграть?

— Да. Я долго готовилась.

Все в ней кричало, что она лжет, и я начала издеваться над ней.

— Какая же ты умница! — воскликнула я. — Мне прямо не терпится послушать.

Но и этого мне было мало. Когда мы позже ужинали втроем, я сказала Туру:

— Ибен говорит, что сегодня замечательно написала контрольную по английскому.

Тур мой сарказм не раскусил, поэтому гордо улыбнулся и сказал:

— Молодец, Ибен! Вот видишь, не зря ты готовилась.

Я знала — это подогреет ее стыд. Что Тур так гордится ею. Но даже это меня не остановило. Позже тем же вечером, когда дочь ложилась спать, я зашла к ней и сказала:

— Я горжусь тобой, Ибен. Ты так хорошо учишься… А уж папа как гордится — того и гляди от гордости лопнет. — Я поцеловала ее в макушку и пожелала спокойной ночи.

От этих воспоминаний у меня сводит живот. Но тогда я этим не ограничилась. Утром, за завтраком, заговорила с ней по-английски. Спросила, будет ли она хлеб, масло и сыр. И продолжала выспрашивать, нарочно используя слова, которых она не знала. Ибен опустила голову и на все мои вопросы отвечала «yes».

Часто ли я обходилась с ней так? Ведь на самом деле не ей я хотела причинить боль. Я просто мучилась оттого, что у меня ребенок. Боялась того, какой она может вырасти. Я ненавидела тот мрак, из которого она появилась, хотя ее вины в этом нет. Возможно, она и впрямь сбежала.

Я открыла глаза. Выбросила из головы эти мысли и встала. Пол под ногами был ледяной — так мне и надо. Ноги тяжелые, все тело затекло. Дома, скорее всего, никого. Тур ушел на поиски. Искать Ибен. Чье окоченевшее тело, возможно, лежит где-то… Перед глазами то и дело всплывали картинки, видеть которые я не желала: ее посеревшая кожа, холодная и израненная, темные от крови волосы… Нет, нельзя об этом думать.

Шкаф был открыт, и я окинула взглядом всю мою прекрасную одежду, аккуратно развешанные в ряд вещи. Большинство из них синие, черные и серые. Покупая красивую одежду, я успокаиваюсь; ведь надев ее, могу показать миру, что я — женщина со своим стилем. Такая одежда и обувь побуждают меня расправить плечи, поднять голову. Когда я иду на переговоры, одежда придает мне уверенности. Одежда — это намного больше, чем просто вещи. Это контроль. По крайней мере, моя одежда. Я закрыла шкаф и посмотрела в зеркало на дверце. Босая, в поношенной пижаме, светлые волосы растрепаны, потому что я ворочалась всю ночь. Развернулась и вышла из комнаты.

Перед корявыми буковками на двери в комнату Ибен я приостановилась. «Прежди, чем вайти, стучись!» Она написала это много лет назад, но листок висел на прежнем месте — воспоминание и предупреждение. Криминалисты в белых костюмах, вооруженные маленькими кисточками и ватными палочками, уже много раз нарушили это правило. Я прижала ладонь к листку, толкнула дверь и заглянула в тесную комнату с желтыми стенами. Комод в цветочек. Плакаты с лошадьми на стенах. Розовое постельное белье.

Через несколько лет здесь все изменится. Станет как у всех подростков, а на стенах появятся фотографии парней. Мне всегда хотелось посмотреть, какой будет Ибен, когда вырастет.

Стол завален бумагой, принадлежностями для рисования и игрушками. Когда я прошу ее прибраться, она лишь убирает вещи с пола. Я взяла в руки несколько листков. И испугалась. Вдруг я наткнусь на рисунки с каким-нибудь взрослым сюжетом? Нет, такое полицейские забрали бы. А рисунки на столе безобидные. На них принцессы, лошади и собаки.

На стене висел еще один рисунок — его нарисовал художник в парке развлечений. Тот день мне хорошо запомнился. Мы с Ибен впервые катались на американских горках. Тур стрелял в тире и выиграл для дочки одного из самых больших плюшевых медведей. Наверное, это был один из самых счастливых дней в истории нашей семьи. А потом мы пошли в палатку, где нас всех нарисовали. Семья, восседающая на троне во дворце. Король, королева и маленькая принцесса на коленях у папы. Пышные костюмы с высокими плечами, узкие талии, красивые, чистые лица. Улыбка на улыбке и улыбкой погоняет. Счастливая семья.

Я забралась в ее постель, накрылась одеялом и вдохнула ее запах. На меня снова нахлынули воспоминания о крохе, новорожденной, двухмесячной, годовалой, у которой прорезался первый зуб, которая разъезжала по двору на трехколесном велосипедике, гладила соседскую кошку, бегала в надутых нарукавниках по пляжу, намазанная кремом от загара. Каталась на коньках, прыгала на батуте, впервые ела лимон, сидела на папиных плечах, когда тот пробирался сквозь толпу людей. Носилась в первый школьный день возле школы вместе с подружками, училась кататься на велосипеде, училась плавать. Доченька моя…

Я взяла телефон и принялась искать старые фотографии. Ибен едет на велосипеде с двумя дополнительными колесиками. Видео со школьного спектакля, где она танцует, смущенно глядя в пол. Я пересмотрела запись несколько раз. Нашла снимок, где ей два года и она вся перепачкалась кашей. Ибен тогда была очень веселой. То и дело кричала: «Эй! Эй! Эй!» И заливалась смехом. Полицейские забрали ее мобильник и планшет. Может быть, они найдут на «Фейсбуке» ее переписку с каким-нибудь незнакомым взрослым мужчиной…

Они сейчас ищут ее. От этой мысли у меня стынет кровь. Закрыв глаза, я пытаюсь представить себе черноту, непроницаемую черноту, пытаюсь исчезнуть в ней. Но голова все помнит. Кроха, копающая песок маленькими пухлыми ручонками. Шестилетняя девчушка с новым рюкзаком и в новых туфельках.

Я открыла глаза. И увидела все тот же пустой стул, на котором Ибен столько раз сидела, делая уроки. Она сидела, склонив голову, а светлая коса струилась по спине. Ее волосы были тонкие, почти невесомые. Я могу укрыться одеялом и пытаться забыть обо всем, но голова ищет Ибен. Голова знает, что где-то там, в мире, по-прежнему есть волосы моей дочери.

Поднявшись, я подошла к книжному шкафу, битком набитому книгами для маленьких девочек, и провела пальцами по обложкам в пастельных тонах. Отдельная полка отведена шкатулкам: ларчик с украшениями, старый портсигар, чашка с бусинками. Одну за другой я принялась открывать шкатулки. Посмотрела на золотые украшения, подаренные Ибен на крестины, на клипсы, которые она надевала на школьный карнавал. На самой большой шкатулке написано: «Мои секреты». Буквы сразу бросаются в глаза. В какой-то брошюре я, кажется, читала, что девочкам полагается иметь тайны, однако я, не в силах удержаться, открыла шкатулку. Сейчас не время для тайн.

В шкатулке лежали сотенная банкнота, пластмассовая игрушечная лошадка и золотая цепочка с какой-то висюлькой. Вытащив цепочку, я поднесла ее к свету. На цепочке висел ключ. Обычный ключ, какими открывают обычную комнату. Единственное, что отличает его от других ключей, это цвет: как и цепочка, он покрыт чем-то вроде позолоты.

Олесунн

Суббота, 10 апреля 2004 года

В «Крошке Лёвенволде» было уже тесно. Впрочем, там это не редкость. В маленькую клетушку на первом этаже едва помещается барная стойка, а для очереди места почти не остается. Я встала на цыпочки и принялась высматривать в толпе блондинку с колечком в носу. А потом протолкалась к винтовой лестнице, ведущей на второй этаж.

Мигающие огни плясали на черных стенах. Посетители за столиками разговаривали, пытаясь перекричать техно. Вечер только начался, поэтому никто еще не танцевал. Пока все ограничивалось громкими беседами. В ушах отдавались звуки, производимые охрипшими глотками, которые прятались за блестящими ожерельями и воротничками рубашек. А ведь я даже не знала, как одета моя новая знакомая. Да и вообще, с чего я решила, что она все же пришла сюда?

После ужина с сокурсниками я осталась одна возле ресторана — остальные разошлись. За ужином я перепила, чересчур громко болтала. Вся моя несуразность вылезла наружу. Другие прислушивались — они заинтересованно смеялись, но не по-доброму. Я вызывала у них такой же интерес, какой вызывает у детей паук с оторванными лапками.

Когда я, опустошенная, стояла возле ресторана, в голове вертелась единственная мысль — слова девушки, той, с колечком в носу и слегка неровными передними зубами, Аниты. Не о том, что у меня интересные глаза, хотя в тот вечер я и об этом не раз вспомнила. Но еще она сказала, чтобы я заходила в «Крошку». «Почему бы и нет?» — подумала я тогда. Конечно, правильнее было бы поехать домой и запереться в комнате. В конце концов, это просто фигура речи — заходи, мол, в «Крошку»; она вовсе не обязательно жаждет меня там увидеть. Анита наверняка пойдет туда со своими друзьями-художниками. Возможно, она окажется такой же, как все остальные, и в ее смехе будет звучать издевка, деланое дружелюбие…

Я стояла и разглядывала зал на втором этаже. Бесполезно. Девушек, похожих на Аниту, там не было. Когда кто-то поднялся по лестнице и задел меня; наконец я развернулась и стала спускаться. Последняя возможность — это задний дворик, клочок земли площадью как сам бар, вот только народу там не в пример больше, чем на втором этаже. Я протиснулась через пропахшую сигаретным дымом толпу и окунулась в прохладный воздух весенней ночи. Пытаясь отвлечься от гула голосов, высматривала светловолосую головку. На меня навалилась усталость. Опьянение отступило, оставив в подарок дрожь. Ладно, надо заканчивать с этой затеей.

Я снова протолкалась мимо бара и вышла на улицу с другой стороны. Дурацкая была идея… На секунду я замерла — прямо посреди улицы, где меня со всех сторон обступили дома в стиле модерн. Совсем так же я стояла и перед рестораном, будто окаменев, а потом поняла, что делать нечего — придется возвращаться домой. Я повернулась и приготовилась к долгой прогулке, но услышала, как какой-то мужчина зовет меня по имени. Он забавно, словно воя, растягивал «и»:

— Лииииив!

Я огляделась, однако ко мне никто не направлялся. Но тут меня снова позвали — долгое, воющее «Лииив», — и я поняла, что кричат сверху. Из окна над цветочным магазином высунулась голова мужчины. Дэвид — это он махал мне оттуда. Я перешла улицу и встала прямо под окном. Оттуда раздавались и другие звуки — рэп и выкрики. Дэвид вытянул руку с сигаретой, высунул язык и стряхнул пепел, будто целясь в меня.

— Ты что делаешь? — усмехнулась я.

— Жду, когда ты поднимешься. Ты как, идешь?

Я сбросила сапоги и поставила их у стены, где уже громоздилась целая куча обуви. Взяв бутылку пива, предложенную мне Дэвидом, пошла за ним туда, где играла музыка. Коридор дышал семидесятыми: ковер с желто-красным рисунком, обои в желто-коричневую полоску. Даже старая тумбочка для телефона, деревянная, светло-коричневая, с приделанным к ней стулом. Когда я увидела подушку с узором в виде завитков, на душе у меня сделалось неспокойно.

Мы вошли в гостиную, и я поняла, почему собравшиеся орали: на столе перед коричневым полосатым диваном лежал на животе мужчина; руки и ноги связаны за спиной скотчем. Мужчина повернул голову, и ему дали хлебнуть выпивки через соломинку. Потом еще кто-то поднес к губам связанного сигарету. Пол был усыпан обрывками скотча. Я взглянула на подошедшего к окну Дэвида.

— Этот чувак проиграл в покер, — объяснил он.

Заглянуть в эту квартиру было практически невозможно. Окна выходили на улицу, однако квартира располагалась слишком высоко, да и далековато от других домов, так что из соседних окон ничего не видно. Не знаю, почему я об этом подумала и почему мне сделалось не по себе. Впрочем, знаю. Гости и атмосфера тут — все это настораживало меня. Изможденные лица, усталые голоса. Никакая это не вечеринка, а наркопритон.

Дэвид уселся на пуфик и пододвинулся к моему креслу. Снова закурил и медленно выпустил дым к потолку. Пьяный или обдолбанный. А может, и то и другое. Он протянул мне пачку, и я взяла сигарету.

— Добро пожаловать в мое скромное жилище. Как тебе тут?

Я рассмеялась.

— По-стариковски у тебя тут всё…

Он огляделся, посмотрел на мебель и занавески. Новыми были только колонки да телевизор, а все остальное появилось на свет явно раньше меня. Дэвид чокнулся своей бутылкой о мою.

— Пора тебе рассказать что-нибудь о себе.

Я снова расхохоталась.

— Это что, например?

— Что-нибудь интересненькое. Про детские травмы. Или что-нибудь в этом же духе.

Я прокляла собственную доверчивость. Неужто Ингвар или Эгиль растрепали ему? Нет, они же не такие мерзавцы…

— Если я кому и расскажу что-нибудь интересненькое, то явно не тебе, Дэвид.

— Это еще почему?

— Уж больно ты скользкий.

Дэвид засмеялся и выставил указательный палец.

— Девочка моя, ты просто не понимаешь, как все устроено. Если кому и можно доверять, так это нам, скользким типам. Мы не треплемся направо и налево — ведь нам и самим есть что скрывать.

Он сидел чересчур близко. Видно, решил проверить, не перепадет ли ему снова, поэтому надо дать понять, чтобы даже не надеялся. С такими именно поэтому сложно — приходится всегда быть начеку. Впрочем, я гнала это чувство. Не стану же я осторожничать.

— Ладно, вот тебе интересненькое, — я повторила его жест, выставив указательный палец. — Я не твоя девочка.

Он улыбнулся и, подавшись вперед, провел рукой по почти налысо бритой голове. От его близости я вздрогнула — вспомнила нашу последнюю встречу. От таких воспоминаний мне всегда не по себе, и тело словно зудит. Дэвид прикрыл глаза и глубоко втянул носом воздух.

— От тебя приятно пахнет, — проговорил он.

— Это мужской шампунь, — сказала я. — Спрошу Эгиля — он тебе скажет, как называется.

Дэвид рассмеялся.

— А вот рот у тебя скверный, да?

— А что не скверное?

— Ну, пара местечек, думаю, найдется…

— Пойди трахни кого-нибудь. — Я встала и пошла к коридору, слушая, как хохочет у меня за спиной Дэвид.

В ванной я уселась на унитаз и медленно досчитала до ста, а потом поднялась, подошла к раковине и умылась холодной водой. Почему мне было так отстойно, я не знала. Впрочем, знала. Та девушка — я почему-то запала на нее. Но больше никогда ее не увижу.

Я задрала свитер и вытерлась им. И заметила, что чего-то не хватает. Взглянула в зеркало. Схватилась за шею, нащупывая гладкую цепочку, но пальцы лишь скользили по коже. Ключ. Он исчез. Я сняла его, когда принимала дома душ, и забыла в ванной. Я вспомнила, как на своей днюхе Эгиль отчаянно пытался добраться до моего золотого ключика. Если он его сегодня нашел, то наверняка воспользовался. Надо возвращаться, и побыстрее.

Кристиансунн

Понедельник, 21 августа 2017 года

По лобовому стеклу, сливаясь в ручейки, катились капли дождя, а «дворники», поскрипывая, разгоняли их. «Дворники» я поставила на второй режим — для такого небольшого дождя чересчур быстро, но первый режим слишком медленный. Дождь часто бывает таким, как сейчас. На крутых поворотах я вдавила педаль газа в пол. Лес превратился в невнятную зеленую стену. На каждом повороте валяющиеся на приборной доске счета подпрыгивали.

Возле очередного поворота я рискнула и обогнала старую колымагу, дала по газам и за секунду проскочила мимо. Сейчас, ближе к вечеру в понедельник, машин на дороге почти не было, разве что пара грузовиков или тракторов. Я миновала перекресток с круговым движением и, заехав на мост, опустила стекло, чувствуя, как на лицо падает прохладный летний дождь. Я должна двигаться вперед, должна ехать.

Лежать, тонуть в собственных мыслях — это невозможно. Я не в силах больше терпеть эту мешанину воспоминаний о том, каково это — стать матерью, увидеть первую улыбку, первый шаг, первый зуб. Лучше уж дорога, ее препятствия, повороты, дождь, падающий с разных сторон, стопка счетов, подпрыгивающая на приборной доске. Жаль, что нельзя ехать еще быстрее, что тут нет более крутых поворотов; жаль, что моя машина не способна прорваться сквозь время. С этой стороны моя дочь исчезла. Зато с другой, возможно, все иначе…

Когда твоя дочь пропала, ты не уезжаешь из города. Ты не пишешь мужу записку, в которой просишь ни о чем не рассказывать полицейским, просишь подождать и не сомневаться, — хотя на самом деле просто бросаешь все и валишь куда подальше. Именно так я и поступила. Телефон со всеми фотографиями дочери, с записью танцевального выступления я оставила на разделочном столе, рядом с запиской. Туру это не понравится. Возможно, он сразу же сообщит в полицию. Если они будут меня искать, то найдут. Что ж, пускай ищут. Движение — это единственное, чего мне не хватает; мчаться по серпантину, ощущать мощь автомобиля, сознавать, что каждую секунду я могу переборщить с газом, не вписаться в поворот, снова допустить ошибку…

Этого я и хочу. Хочу ошибаться до тех пор, пока ошибки не иссякнут. Пока не утрачу способность развязывать узлы, пока от каждой попытки развязать их они не начнут затягиваться еще туже. А до тех пор я буду разрубать их. Разрывать на куски. Поворот, еще один, новый мост, туннель, смахивающий на долгий поворот, который ведет прямо в ад. Овцы на пастбище — словно ватные облака, но вот и они исчезли. Я — движение. Маленькие гавани, лодочные сараи, ветхий дом на холме. Черный внутри, прямо как я.

Мне чуть полегчало, однако в голове по-прежнему туман. Я притормозила и последние несколько километров до паромного причала в Молде проехала уже медленнее. Остановилась среди других машин, дожидающихся парома. За стеклом машины передо мной лежал светло-желтый плюшевый мишка, а рядом сидел ребенок в детском кресле. За рулем — женщина. Согнув руку, она положила ее на опущенное стекло. Ветер трепал ее каштановые волосы. На пассажирском сиденье тоже кто-то был — скорее всего, отец семейства. Когда Ибен была маленькой, я ужасно злилась на нее. Семейного счастья, которое, как мне казалось, было у других, я не чувствовала. Я полагала, будто Ибен сломала мне жизнь. Хотя на самом деле я и сама прекрасно с этим справилась.

Нет, вряд ли Тур уже сообщил в полицию. Я ведь попросила его довериться мне — значит, так он и поступит. Будет ждать моего звонка. Возможно, даст мне время. Он добрый, всегда старается подстроиться под меня. Может, я хочу ошибаться? Хочу, чтобы в этот раз он не поверил мне, позвонил в полицию, и они остановили бы меня? За этим вопросом кроются и другие, и единого ответа не существует.

Машины начали заезжать на паром. Медленно — по асфальту, потом по железному трапу, а оттуда — в черную глотку парома. Служащий показал мне на свободное место. Когда паром отчалил, я вдруг поняла, что не была на противоположном берегу фьорда почти двенадцать лет. Из машины выходить я не стала. В полуобморочном состоянии я расплатилась, забыв забрать чек. Сидела, уставившись в металлическую стену, а паром уносил меня все дальше. Еще час езды, горный перевал, а дальше — пологий спуск, и я на месте.

Я свернула направо и притормозила, а когда выехала на улицу, в животе у меня стало горячо. За окном проплывали дома и дворы с качелями и сушилками для белья — очень похожие на те, что стоят возле моего собственного дома, хотя вид у них более сельский. Сады тут больше, да и до моря недалеко, поэтому вид живописнее. На подъеме стопка счетов сползла наконец на пол. И мне сделалось легче.

Я остановилась. Этот дом — единственный с некошеной травой. У стоящей возле него машины нет ни шин, ни лобового стекла. Во дворе валяется всякий хлам — лопата без ручки, грязная тряпка, в прошлом, вероятно, бывшая палаткой. Кожаную сумочку я оставила в машине вместе с другими свидетельствами моей красивой семейной жизни, которая уже затрещала по швам. Выйдя из машины, направилась к двери. Постучалась. Тот, кто стучится, пришел с иными целями, нежели тот, кто звонит в звонок. Так было двенадцать лет назад, и, скорее всего, так оно есть и сейчас.

Внутри залаяли собаки. Кэрол осадила их и зашаркала к двери — ее голос я услышала отчетливо. Она посмотрела в глазок, отперла три замка и высунула свою кудрявую голову. Волосы сильно отросли, а надо лбом слегка поседели. Она держала за ошейник большую веймарскую легавую — собака пыталась вырваться, и Кэрол прикрикнула на нее. Пес зарычал и оскалился. Увидев меня, Кэрол лучезарно улыбнулась.

— Мне надо его увидеть, — выпалила я.

Она рассмеялась — громко, скрипуче.

— Что ж ты даже не поздороваешься со старой подругой? Как была чокнутая — так и осталась… — «Р» Кэрол выговаривала по-американски.

Мы спустились по узенькой лестнице, мимо старых семейных фотографий. Собаки путались под ногами. Детские фотографии ее сына висят здесь уже много лет, и она не меняет их. Муж ее умер; сын, наверное, давным-давно вырос. Возле дальней двери Кэрол вытащила связку ключей, отперла дверь и, отогнав собак, пропустила меня вперед. Комната была заставлена клетками, из которых доносились пение, возня и шорох. Попугай в одной из клеток выкрикивал бранные слова.

— Ну-ну, Белла, уймись. — Кэрол подошла к клетке с попугаем. Услышав ее голос, попугай тотчас же умолк.

Она повернулась ко мне.

— Однажды я чуть его не продала. Мне давали хорошие деньги. Это было несколько лет назад. Но обойтись так с тобой я не могла. Я не сомневалась, что ты вернешься.

Кэрол подошла к двери между клетками. Вытащила из кармана мешковатых брюк еще одну связку ключей. Пальцы подрагивали, ключи звенели. Она отперла дверь и проговорила:

— Оставлю вас одних. Но потом мы с тобой пропустим по бокальчику вина.

Она кивнула на дверь и удалилась. Дрожащей рукой я взялась за дверную ручку. Перевела дыхание.

Он лежал на кровати. Тело его словно превратилось в дугу, начинающуюся у изголовья и заканчивающуюся в изножье. Верхняя часть туловища покоилась на тумбочке. Он заметил меня. И направился ко мне. Коричневая дуга пошла волнами; все его длинное тело, от головы до хвоста, извивалось. Он был похож на призму, выкрашенную в темно-коричневый, черный и желтый. Я присела на кровать рядом с ним. Подождала, пока он обовьет меня. Прильнет к моему теплу, обнимет меня, как в старые времена.

Олесунн

Суббота, 10 апреля 2004 года

Такси подъехало к дому, и я услышала громкую музыку — она доносилась из нашей квартиры. От такого шума даже наша тугоухая домовладелица проснется. В одном из окон первого этажа горел свет, а значит, она и впрямь проснулась. Впрочем, она уже давно оставила попытки нас усмирить.

— Подождите, — бросила я таксисту, — сбегаю за деньгами.

Не дожидаясь возражений, я выскочила из машины и бросилась в дом. В коридоре валялась чужая обувь, а возле туалета собралась целая очередь из гостей. Значит, попаду я туда еще не скоро. Если ключа там все равно нет, то и ждать тоже бессмысленно. В гостиной послышались крики и смех. Я сбросила сапоги и поспешила к себе в комнату. Толкнула дверь и почему-то испугалась, когда та открылась. Я вошла внутрь. Уходя, я положила Неро в террариум — в этом я не сомневалась. Сейчас террариум был пуст. Под одеялом Неро тоже не оказалось. И под кроватью. И под комодом. С карниза он не свешивался, в цветочном горшке не лежал, и на торшере я его тоже не обнаружила. В комнате его не было. Я посмотрела на замочную скважину, однако и ключа там не увидела. В ужасе я протиснулась мимо стоящих в коридоре в гостиную, туда, откуда раздавались смех и голоса. И радостный визг. Стараясь держать себя в руках, перешагнула через девушку, которой вздумалось поболтать по телефону, сидя прямо посреди коридора. Растолкала столпившихся на пороге гостиной. И остановилась. Народа в гостиную набилось видимо-невидимо. На диване расположилась компания девушек, разрумянившихся, с распущенными волосами и в коротких юбках. Это они визжали. Причем не переставая. Когда одна умолкала, вступала следующая.

На столе, в центре всеобщего внимания, спиной к собравшимся, стоял Эгиль. С его правой руки свисал Неро. Питон явно нервничал и, глядя на девушек, яростно шипел. Его ярость словно передалась мне и закипела в крови.

Эгиль покачнулся и без предупреждения отклонился назад, взмахнув рукой, как будто собирался швырнуть питона. Девушки снова завизжали. Удивительно, что никто не уронил стакан. Эгиль опять покачнулся. Он, похоже, здорово перебрал. В следующий раз наклонился к девушке, которая сидела в кресле. Та завопила и облилась пивом. Эгиль отступил, замер на миг и вздохнул. А потом согнулся и блеванул. Неро пролетел через всю комнату и угодил прямо в лицо какому-то парню. Тот замахал руками, и Неро упал на ковер. Бросившись вперед, я схватила питона, наградившего меня яростным шипением. Он кинулся на меня и едва не укусил в плечо — хорошо, что я успела перехватить его голову.

— Это что за мудачество, Эгиль?

По-прежнему с идиотской улыбкой он уставился на меня.

— Еще раз такое сотворишь, и я тебе яйца отобью, — пообещала я.

Неро шипел и пытался укусить меня в лицо, но я крепко держала его. Надо быстрее отнести питона в комнату.

— Дай ключ, Эгиль!

Эгиль посерьезнел и уселся на стол. Лишь сейчас я заметила на полу перевернутые пепельницы и размазанный по ковру пепел. Эгиль покраснел. Он покачнулся, но удержался на ногах.

— Не брал я твой ключ. Дверь была открыта.

— Врешь.

— Я не брал ключ, — пробормотал Эгиль и, наконец окончательно потеряв равновесие, взмахнул руками и шлепнулся на пол.

Я развернулась и вышла в коридор. Гости отшатнулись от меня. А потом я услышала чей-то голос. Я услышала его, несмотря на орущую музыку, несмотря на страх перед зубами Неро, несмотря на рассерженные слова, которые чудились мне в его шипении. Этот голос я узнала бы где угодно. Он доносился из комнаты Ингвара. Я направилась туда, отпугивая своим видом всех, кто попадался у меня на пути. Звук шел оттуда — обладатель голоса разговаривал с Ингваром. Я остановилась в дверях. Его ледяные голубые глаза впились в меня, а по моим венам словно двинулось вниз битое стекло. Потный лоб, лицо, усыпанное прыщами — он так и не избавился от привычки трогать их. На губах — застывшая улыбка, от которой меня всегда тошнило: уж очень много воспоминаний она пробуждала.

— Ты про эту девушку? — спросил Патрик.

Хотя его запах до меня не добрался, я все равно знала, как он пахнет. Посмотрела на Ингвара, но тот тут же опустил глаза.

— Я тебе верила, — прошептала я.

Кристиансунн

Понедельник, 21 августа 2017 года

С работы я вышел уже поздним вечером. Зажав под мышкой большую папку, я шагал по улице. До дома недалеко, а летние вечера сейчас светлые, однако внутри у меня пылало черное пламя. Я намеренно препятствую расследованию. Я и сам это знаю. Действую украдкой, втайне, словно вор.

К счастью, в подъезде я никого не встретил. Не люблю сталкиваться с соседями. Не люблю, когда они смотрят на меня и узнают, когда здороваются со мной. Когда я только переехал сюда — после переезда прошло всего несколько дней, — в дверь позвонили. Одна из соседок прознала о новом жильце и явилась познакомиться. Лет пятидесяти с небольшим, в легком платье с накладными карманами, слегка мешковатом. Когда я упомянул, что работаю в полиции, она рассказала о своем племяннике — он стал жертвой интернет-мошенников, а полицейские отказались возбуждать дело. Обычно, познакомившись со мной, многие потчуют меня подобными историями — надеются получить помощь от того, кто знаком с системой изнутри. Едва узнав, где я работаю, они меняют личину и превращаются в стервятников. Я пробормотал что-то про высокую загруженность, солгал, что только что сел ужинать и что мне некогда. Позже, встречая ее, я отворачивался и прибавлял шаг.

Когда-то у меня теплилась глупая надежда завести в Кристиансунне семью, начать все заново. Вот уж впрямь идиотская мечта… Проницательные женщины чуют, что тут что-то не так, — это если я их с ходу не отпугиваю.

В квартире было темно. Окна здесь почти вровень с землей, а мне не нравится, когда прохожие заглядывают внутрь, поэтому окна у меня вечно зашторены. Я снял куртку и повесил ее на крючок — куртка у меня всего одна, а под вешалкой стоит лишь одна пара обуви. Быть собой для меня становится все проще — и все тяжелее. Я влез в тапочки и попытался успокоить себя — я свободен, напряжение должно отступить, — однако тело давно забыло, что такое покой.

Я прошел в гостиную, где вся немудреная меблировка ограничивалась телевизором, журнальным столиком и старым диваном, который я купил за пару сотен крон на блошином рынке и который пах так, словно на нем кто-то отдал концы. Убрал грязные чашки и блюдца, взял на кухне тряпку и протер стол, а потом принес упаковку пищевой фольги и, разорвав ее на длинные ленты, уложил на столик. Вскоре вся столешница была покрыта фольгой. В холодильнике я захватил банку со светлым пивом.

На столе передо мной лежали два пластиковых пакета с замочком. В первом была бирюзового цвета ручка с блестящими чернилами и записная книжка. Во втором — кусок картона, вырезанный из обложки фотоальбома. Сам фотоальбом я уже проштудировал. Снимки отпечатков пальцев лежали в отдельной папке вместе с другими документами. Про этот мой проект никто из коллег не знает, да и не узнает. Мой интерес к Мариам Линд уже давно заставил меня нарушить все нормы рабочей этики.

Открыв кожаную папку, я достал оттуда пакетик с оборудованием, которое прихватил в лаборатории. На выходных криминалист никак не желал уходить домой, до позднего вечера топтался в лаборатории, поэтому мне пришлось ждать до сегодняшнего дня. Я взял оттуда набор для снятия отпечатков пальцев на месте преступления, состоящий из кроличьей кисточки и черно-белого порошка, магнитного порошка и фольги; вдобавок забрал еще лупу и мощный карманный фонарик. Я отхлебнул пива и натянул одноразовые перчатки. Разложил приспособления на столе. Ручку Мариам Линд держала, крепко зажав ее указательным и большим пальцами. С ручки и начнем.

Взяв кисточку, я пододвинул к себе коробочку с белым порошком. Склонился над столом, обмакнул кисть в коробочку и осторожно стряхнул излишки порошка. Белый порошок чуть поблескивал, словно светлый песок. Я поднес лупу к ручке и бережно провел по ней кисточкой. Повернул ручку и снова провел кистью. И проделывал то же самое, пока на пластмассе не проступили линии. Возле самого кончика ручки явно просматривался отпечаток пальца. Возможно, это мой собственный. Аккуратно действуя кистью, я добавил порошка. В ушах у меня звучал дрожащий голос Мариам Линд, объясняющий, куда она поехала после того, как Ибен исчезла. Даже у дьявола голос иногда дрожит. Я прекрасно знал, что именно обнаружу. Мне надо было лишь убедиться. Я водил кистью по отпечатку, наблюдая, как тот делается все отчетливее. Потом взял фольгу и отрезал кусочек нужного размера. Приложил липкую сторону к отпечатку, а после — к фольге, разложенной на столешнице.

Плодом моей работы был небольшой отпечаток. Похоже, что это средняя часть пальца. Чтобы установить личность, этого недостаточно, однако если на блокноте я отыщу еще, то, возможно, продвинусь вперед. Я отложил в сторону кисточку и отодвинул коробочку с белым порошком. Взял блокнот, баночку с черным порошком и вторую кисть. Когда я открыл баночку, порошок осел у меня на пальцах. Как и его белый собрат, он легче пепла и норовит вырваться наружу. Я обмакнул кисть в баночку и повторил все то, что уже проделывал, но на этот раз нанес порошок на бумагу. Эта бумага хорошего качества, а «пальчики» на ней остаются более отчетливые, чем на обычной оберточной. Отпечатков здесь немало, однако многие из них я же и оставил. Впрочем, я никуда не тороплюсь. Черный порошок проще всего разглядеть невооруженным глазом.

Я нашел фотографии отпечатков пальцев с фотоальбома. Направил на новые «пальчики» фонарик и принялся изучать их через лупу, сравнивая с уже имеющимися. Отхлебнул пива. Отпечатки здесь лишь частичные. Недостатков у этого метода немало. И все же последние сомнения теперь развеяны. Отпечатки одинаковые. Это она.

Когда я пришел в себя, то встал и вышел в коридор. Я думал об Ибен, маленькой красивой девочке со светлыми волосами — такой она выбежала из торгового центра. Я открыл дверь в спальню, и темную неуютную комнату залил свет. Шторы здесь всегда опущены; я едва помню, какой из этих окон открывается вид. Я давно уже тут не сплю — уж слишком тяжелая здесь темнота; а свет с улицы я боюсь впускать из страха, что кто-нибудь заглянет сюда и увидит фотографии на стене. Фотографий здесь сотни, некоторые сделаны в последние месяцы; ими заклеена вся стена, от пола до потолка. Снимки старые и новые — пьяные подростки на вечеринках, они танцуют и курят. Глаза у них красные от вспышки. Молодая брюнетка со змеей в руках смотрит в камеру. На новых снимках она старше — и уже блондинка с короткой стрижкой. В вырезке из журнала «Время зовет» на ней юбка-карандаш, а в ушах жемчужные серьги. Она улыбается. Она сама на себя не похожа. На других фотографиях она чаще всего смотрит в другую сторону. Снимки сделаны издалека, из кустов или из-за угла. На фотографиях она говорит по телефону или быстро направляется куда-то. Я фотографировал мобильником и распечатывал фотографии. Времена изменились. Моя комната — еще одно доказательство этого.

Одним июльским утром мне выдался случай поговорить с Ибен. Я уже вдоль и поперек исколесил район, где они живут, в надежде, что наткнусь на кого-нибудь из их семейства. И наконец увидел, как Ибен идет по улице одна. Я опустил стекло, спросил, не дочь ли она Мариам Линд, и представился другом ее матери. После той встречи я ее больше не видел. До последней пятницы, когда пошел в «Причал» купить рубашку для этого гребаного дня рождения.

Внутри у меня все сжалось, как всегда, когда я захожу сюда; я точно заглядываю в черную временну́ю дыру. Я открыл дверцу шкафа. Нож лежал на своем обычном месте, в ящике для галстуков. Галстуки я не ношу еще с девяностых, поэтому нож лежит здесь в одиночестве. Я вытащил нож и провел ногтем по лезвию. Наточен так, что острее не бывает.

Я вернул нож на место и закрыл шкаф. Уставился в зеркало на дверце, вытаращил глаза, чтобы не упустить ни единого нюанса в собственном безумии. Руе Яростный.

Затем открыл другой шкаф.

— Привет, Ибен, — сказал я.

Ибен не ответила. Она и пальцем не шевельнула. Просто молча смотрела мне в глаза.

Сперва я резво пополз по моему новому дому. Я быстро понял, что нахожусь где-то «внутри», и стал искать выход наружу. Прополз вдоль стен, заглянул под мебель и все пробовал на вкус воздух, стараясь отыскать в нем привкус дождя и листвы. Однако обнаружил лишь мертвое дерево и пыль, рукотворный человеческий материал. Помимо меня самого и Теплой женщины, единственным живым существом здесь было растение, но и оно томилось в заточении.

Не успел я осознать, что меня лишь переселили в тюрьму побольше, как Теплая женщина набросилась на меня. Она приподнимала меня, вертела в руках, придавала моему туловищу разные положения, а потом улеглась возле меня, так что мы с ней оказались одного роста. Лежа вот так, она казалась намного меньше. Я понял, что размер этих животных — своего рода маскировка. Они защищаются, создавая впечатление более крупных, чем на самом деле.

Ее обезьяньи пальцы были повсюду, она пыталась прижать меня к себе. Хотела, чтобы мы лежали рядом, как двое животных одного вида. Я пробовал укусить ее, но голые обезьяньи руки держали меня за голову. Даже шипение, похоже, не пугало это существо.

Постепенно она выпустила меня и переключилась на саму себя. Я впервые в жизни видел, как животное трогает собственные органы размножения. Я лежал, наблюдая, как она трогает себя, как изящно ее руки притрагиваются к телу. Пытался представить, каково это, когда у тебя такое тело. Оно способно выбирать, в каком положении находиться — вертикальном или горизонтальном, — сгибаться под любым углом, класть голову на руки, обхватывать ноги руками. А руками может делать все, что захочешь. Трогать себя. Признаюсь: тогда, в первый раз, меня это впечатлило. Но вскоре это прошло. Вскоре я возненавидел эту женщину так же сильно, как предыдущую.

Ночами она брала меня с собой под одеяло, прижимая так тесно, что я пробовал языком ее сладковато-соленый пот. Для наслаждения она трогала свои органы размножения, а такие действия я замечал только за ней. В такие моменты запахи ее усиливались, ее пот и вкус обволакивали меня. Лежа в темноте, я чувствовал, как сводит зубы. Чувствовал голод.

Я нужен ей. Похоже, с другими людьми она не уживается, и поэтому тянется ко мне, а не к ним. Если кто-то и способен дать мне то, чего мне не хватает, то это она. Она — моя единственная надежда. Поэтому я не уползал от нее — и поэтому по ночам стал тихо нашептывать просьбы.

Олесунн

Вторник, 8 июня 2004 года

Кролик сидел на кровати. Толстое, беспомощное создание тратило все силы на то, чтобы понять, безопасно ли помещение. Длинные уши подрагивали, стараясь уловить звуки. Нос ходил ходуном. В блестящих черных глазах читалось обвинение. Я наклонилась вперед и погладила его по голове. От прикосновения кролик съежился и задышал быстрее.

Сзади возник Неро. Он стремительно переполз через мою ногу, почуяв добычу. У кролика, толстого и грузного, не было шансов перед шустрой змеей. Неро с легкостью обвился вокруг животного, вцепился ему в загривок и прижал к кровати. А потом начал медленно заглатывать добычу.

Когда я кончила, меня накрыло наслаждение вперемешку с тошнотой. Тошнота выплескивалась из кишечника и наполняла рот кисловатым привкусом. Я с головой накрылась одеялом, чтобы не видеть происходящего, облегчить тошноту, усиливающуюся с каждой новой жертвой, которую я приносила Неро, и приглушить благодарное шипение питона. Но ничего не помогало.

Из-за окна доносился равномерный гул машин, а из ресторана на первом этаже в мою квартиру просачивался запах еды. Я поставила ноги на пол. Свободного пространства в этой тесной квартирке было совсем мало — все место занимали кровать и кухонный уголок, состоящий из разделочного стола с плитой и микроволновки. Одежда моя валялась на полу, возле двери громоздилась стопка книг. Эта квартира обошлась мне чересчур дорого, но жилье пришлось искать срочно, денег на залог за три месяца не хватало, так что лучше я все равно не нашла бы. На следующее утро после всего, что случилось, я собрала самые необходимые свои вещи и перебралась сюда. Теперь же оставаться здесь стало невыносимо, а пойти, кроме академии, было некуда. Сейчас, в субботу, мне решительно некуда деваться. С того самого вечера, как Ингвар меня предал, я не разговаривала ни с ним, ни с Эгилем. Других людей в моей жизни не имелось.

Неро еще не заглотил добычу до конца. На игру все это уже не смахивало. Если питон не получал то, чего хотел, то шипел всю ночь, не давая мне уснуть. Я выматывалась, и в конце концов усталость брала свое — я превращалась в безвольную марионетку и спешила в зоомагазин, чтобы накормить ненасытное животное. Вырос он уже до невероятных размеров. В интернете я прочла, что взрослым тигровым питонам и добыча требуется крупная — ягнята или поросята. Но где же я возьму ему ягненка?

Нет, оставаться тут невозможно; надо выбраться из этой коробки, прочь, и неважно, есть у меня куда идти, или нет. Я надела джинсы и худи. Пойду пройдусь, хоть куда-нибудь.

Ветер на улице срывал с головы капюшон худи. Спустившись к набережной, я посмотрела на черную воду, покачивающиеся на ней лодки, и вытащила мобильник. С десяток пропущенных звонков. Большинство от Ингвара и Эгиля, несколько — с незнакомого номера, а остальные — от той, кто называет себя моей матерью. Той, что способна попросить у меня прощения и одновременно с понимающим видом выслушивать объяснения собственного сына. Той, что своими звонками пробуждает в голове у меня все старые воспоминания. Меня от них всех воротит. Я решила было разжать пальцы и выбросить телефон в темную воду, однако передумала и убрала его обратно в карман.

Ветер снова сорвал с меня капюшон и растрепал волосы. Я натянула капюшон обратно и повернулась к ветру спиной. Дойдя до конца причала, посмотрела на перекресток, за которым начинался район Креммергорден. Можно зайти в торговый центр или библиотеку, но там везде люди. А по улице я уже и так слишком долго хожу. Олесунн не из тех городов, где принято много бродить по улицам. Если тебя вдруг угораздило шататься по городу, на тебя начнут обращать внимание, и ты станешь частью городского пейзажа. И тем не менее ничего другого мне не оставалось — иначе пришлось бы сидеть в комнате, наедине со своим собственным мраком. Поэтому я пошла дальше, направо. Подумала, что хорошо бы дойти до автовокзала, выбрать какой-нибудь автобус и уехать подальше. Начать все сначала где-то еще. Странно, но такой выход меня не привлекал. Я будто не верила, что такое вообще возможно. Это тело с его склонностью к самоедству все равно останется со мной, куда бы я ни поехала.

Вместо этого я прошла по мосту Хеллебруа, свернула на улицу Апотекергата и двинулась дальше, мимо старых домов и двух отелей, пока наконец снова не добрела до воды. По подземному переходу вышла на улицу, где стояли исторические деревянные дома, пережившие городской пожар. Дошагала до старого пирса и оставила его позади. Мне хотелось идти, пока дыхание не кончится. И тут я увидела плакат на стене. «Школа искусств Олесунна — выставка выпускных работ». Открытие через два дня.

Я замерла, глядя на фотографию на плакате. Темноволосая девушка со взглядом, в котором таился мрак. Она крепко меня зацепила.

Кристиансунн

Вторник, 22 августа 2017 года

— Ну хватит изводить себя, Ронья. Ты же не на свидание идешь, — засмеялась Бирта.

Она включила поворотник и свернула с шоссе направо. Бирта вообще часто надо мной смеется. При этом она смешно хрюкает носом. Я подняла козырек с зеркальцем. Щеки пылали. Я заколола последний выбившийся локон.

— Я и не извожу. Просто бесит, когда волосы все время выбиваются.

Бирта опять хрюкнула.

— Да тебе идет. Ты и сама знаешь.

У нее самой рыжие пряди просто падают на веснушчатое лицо, а ей хоть бы хны. Спина у Бирты, как всегда, прямая, локти отставлены в стороны, словно она хочет казаться крупнее, однако, думаю, это она не нарочно. Для нее это привычный, давно отработанный жест, неосознанное стремление самоутвердиться.

— Дам-ка я тебе заданьице, Ронья, — сказала Бирта. — Ты во время допросов сидишь тихо. Тактика это хорошая и правильная — один обычно болтает, а второй молча слушает и ведет протокол. Но тебе надо потренироваться. Поэтому сегодня ты испытаешь свои силы.

Тренировкок у меня уже было предостаточно. В Полицейской академии мы немало практиковались и перепробовали все возможные тактики допросов. Во время таких групповых тренировок мы задействовали актерские навыки и много смеялись. Допрос был для нас игрой. Настоящий допрос — дело другое; в нем нет правильных ответов, преподавателей и оценок, а на кон поставлена человеческая жизнь. Нет, я проводила и настоящие допросы. И тем не менее нередко выбираю позицию наблюдателя. Это происходит само собой.

— Знаю, — сказала я, — просто у тебя так хорошо получается… Ты всегда заранее знаешь, о чем надо спросить. Я слышу твой вопрос, и только тогда до меня доходит, что его и правда надо было задать. Вдруг мы из-за меня упустим что-нибудь важное?

Бирта взглянула в зеркало и свернула на парковку возле районной психиатрической лечебницы.

— Ронья, ты же читала учебники и знаешь, как правильно вести допрос. Вопросы должны быть ненаводящими. И надо постараться, чтобы допрашиваемый побольше говорил. Не перебивай его. С этим придется повозиться, но он попросил, чтобы мы разговаривали с ним в присутствии медработника, поэтому, если надо будет, нам помогут. Думаю, ты отлично справишься.

Бирта нашла свободное место и, легко заехав на него, повернула ключ зажигания.

— Давай сделаем так. Ты говоришь. Я молчу. Если мне покажется, что тебя занесло не туда — а это вряд ли, — я вмешаюсь. Ладно?

Как же мне нравится Бирта! Она, в отличие от некоторых мужчин, не использует такие выражения, как «умница-девочка» — как будто быть умницей плохо. И, в отличие от многих других, она ни словом не обмолвилась о том, что видела, как в пятницу мы с Августом танцевали. Об этом я заговорила с Биртой сама — в тот момент мне как раз не хватало кого-то, с кем можно об этом поговорить. И точно знать, что наш разговор не перескажут потом в столовой. Бирта клевая. В свободное время она играет в театре. Она и меня звала, вот только актриса из меня скверная. Бирта потрясающая. Когда я видела ее на сцене, мне казалось, будто передо мной вообще другой человек. Она умеет заставлять других смеяться и плакать.

В регистратуре я представилась и сказала, что нам надо поговорить с Робертом Киркебю.

— Мы договорились о встрече, — добавила я, чувствуя, что Бирта смотрит мне в затылок.

Через несколько минут к нам вышла коротко стриженная седоволосая женщина. Она крепко пожала нам руки и представилась медсестрой, которую Киркебю попросил присутствовать на беседе. Медсестра провела нас в переговорную, где стояли длинный стол со стульями. Светлая лампа на потолке заливала белую комнату прохладным светом. Медсестра осталась стоять, а мы с Биртой сели.

— Роберт попросил меня заранее сообщить вам о его диагнозе, — сказала она. — Он страдает параноидным психозом. У него бывают навязчивые идеи, связанные с заговором против него, и Роберт иногда невнятно выражает свои мысли, потому что путает реальность и фантазии. В последнее время он читает много статей о новой больнице в Йельтете и о том, как это скажется на больнице в Кристиансунне. У Роберта сложились определенные представления об этом деле, и даже когда разговариваешь с ним о чем-то еще, он переводит разговор на больницы. Важно помнить, что он не лжет. Он не видит вокруг каких-нибудь несуществующих людей, однако беседовать с ним бывает сложно. Порой он кажется агрессивным, но, насколько мы знаем, до физической агрессии ни разу не доходило.

Сердце у меня заколотилось. Я вспомнила экзамен в Полицейской академии, на котором мне пришлось допрашивать агрессивного мужика, всячески обзывавшего меня и грозившего убить. Я силилась вспомнить, каково это было, стараясь подготовиться.

— В тот день, когда исчезла Ибен, Роберт находился в Нурландет, — продолжала медсестра. — Он живет в том районе, а к нам на прием был записан на более позднее время. Он считается достаточно здоровым, чтобы жить дома, а у нас лечится в дневном стационаре. Мы знаем, что когда он не у нас, то часто гуляет по центру города.

Те, кто страдает от параноидных расстройств, не любят, когда с ними спорят. Об этом нам когда-то рассказывал один из преподавателей. Это был самый лучший преподаватель. Он обладал колоссальным опытом, а рассказывал с такой увлеченностью, что казалось, будто в аудиторию переехали все полицейские участки Норвегии.

— Ему известно, что допрос будет записываться? — спросила я.

Медсестра кивнула.

— Мы объяснили, что это необходимо для того, чтобы использовать его показания в ходе расследования. Он боится, что и сам станет подозреваемым, однако мы успокоили его, сказав, что его допрашивают как свидетеля. — Медсестра запустила пальцы в седые волосы.

— Спасибо, — поблагодарила я.

Когда медсестра ушла за Робертом Киркебю, я посмотрела на Бирту. Глаза ее смеялись, но мое волнение от нее не укрылось.

— Все пройдет отлично, Ронья. Ты же молодец.

Она подняла руку и растопырила пальцы, приглашая меня дать ей «пять». Мне стало неловко, однако отказываться я не стала. В эту секунду дверь открылась, и в переговорную вошел молодой мужчина, мой ровесник. Длинноволосый брюнет, похоже, испуганный, потому что голову он вжал в плечи, а глаза опустил. Медсестра села рядом с ним.

— Это Ронья Сульшинн и Бирта Ли, — сказала она. — Как я уже говорила, они зададут вам несколько вопросов. Вы не против?

Роберт Киркебю быстро посмотрел на меня и на Бирту, а потом снова уставился в столешницу и кивнул. Затем прошептал что-то, но никто из нас его слов не разобрал.

— Что вы сказали, Роберт? — переспросила медсестра.

Тот продолжал шептать. Несколько слов я уловила — мне почудилось, будто он сказал «Том Круз», а может, и нет. Судя по всему, Роберт очень переживал и боялся. Он вряд ли опасен, однако настроение у него, похоже, скачет.

Я кашлянула.

— Здравствуйте, Роберт. Меня зовут Ронья. Я хотела бы еще раз напомнить, что мы ведем запись нашего разговора. Мы допрашиваем вас как свидетеля по делу об исчезновении Ибен Линд. Вы могли бы рассказать нам все, что уже рассказывали по телефону?

С неожиданной проницательностью он взглянул на меня.

— Чего вы добьетесь? Чего добьетесь? Дочь Тура Линда — дело серьезное. Откуда вы знаете, что можно и чего нельзя? Это все мэрия придумала, они давно нож точат на кристиансуннскую больницу, да и на весь город тоже, и теперь пока «Скорая» доедет, мы все уже в могилах сгнием, это все мэрия виновата… — Голос его звучал громко и пронзительно. Роберт, казалось, готов был разрыдаться, а взгляд его наполнился яростью и болью.

Я глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь в голосе.

— Вы могли бы рассказать о дочери Тура Линда? Вы ее видели?

— Маленькая девочка, светловолосая. Во всех газетах было, по телевизору, все показывают снимки пропавшей девочки, но никому и дела нет до мужчины, с которым она разговаривала, его фотографий никто не показывает, нет ни одной. — Дыхание его сбивалось, голова совсем вжалась в узкие плечи. — Во всех газетах — маленькая девочка со светлыми волосами, а того крупного мужчины нигде нет, про него никто не пишет, журналисты дальше своего носа не видят, и до мэрии никому дела нет, а ведь те хотят взорвать стены вокруг нас. Они просто-напросто нам в лицо плюют, а вы отказываетесь это видеть, отворачиваетесь… А как же все те, кто погиб, как с ними быть? Том Круз — вот кому они платят, все денежки Тому Крузу утекают, он висит на скале, а вокруг нас разрушают дома, от больницы мы избавимся, зато Том Круз нам непременно нужен! — Он плюнул прямо на стол и ударил обоими кулаками, угодив в плевок. Диктофон подпрыгнул.

— Вы упомянули какого-то мужчину, — сказала я, — с которым разговаривала Ибен Линд. Вы видели, как они разговаривали?

Он стремительно повернул голову и уставился на меня.

— Я же сказал! Вы не слушаете. Этот мужчина говорил с ней, а после она исчезла. И всем плевать. Газетчики печатают фотографии милой девочки, а никому и дела нет. Вот и с больницей…

— Где вы видели этого мужчину? — Вообще-то свидетеля перебивать нежелательно, но, чтобы положить конец его конспирологическим выкладкам, мне пришлось влезть. Это сработало, и он умолк. Потом продолжил:

— Слушайте! Тур Линд замешан в этом, в деле с мэрией и больницей, он тоже приложил к этому руку, и вот теперь пришел черед его дочери, очаровательной девчушки. Все говорят про Тура Линда, Тура Линда и его дочь, а про мужчину с широким лицом и в серой рубашке забыли. И мужчина этот будет и дальше гулять на свободе и убивать девочек, наваливаться на них и убивать, он злой, злой… Нос у него — как крючок, как у ведьмы. На улице Стургата, возле «Причала». Серая рубашка, а в руках — пакет из «Кубуса». Лучше б я его прямо там и убил.

— Вы находились близко от них? — спросила я. — Слышали, что они говорят?

Роберт яростно затряс головой.

— Они говорили тихо, говорили тихо, они обсуждали, как нас всех истребить. Все мертвецы такие, говорить они не могут, но нас они слышат, я знаю, они тянут нас к себе. Девочка ушла одна, а мужчина разозлился, он чего-то хотел от нее, но она ушла.

Сердце у меня подпрыгнуло. Может, это и впрямь зацепка?

— Куда пошла Ибен?

— Вверх по дороге, она пошла к Лангвейен. Мужчина смотрел ей вслед. Планировал, наверное, как сделать так, чтобы Том Круз получил денежки, зря мы думаем, будто можем их изменить, они нас ненавидят, хотят разрушить наш город, тянут нас всех в землю, — он снова ударил кулаками о стол, — вы думаете, что это просто какой-нибудь псих совершил, конечно, так вы и думаете, думаете, власть имущие не виноваты, а ведь как раз они-то и виноваты. Он убил чудесную маленькую девочку, и вы его покрываете, вы его подельники… — Он закрыл лицо руками и принялся громко всхлипывать.

— Пожалуй, достаточно, — сказала медсестра, взяв Роберта Киркебю за руку, — да, Роберт? Закончим на этом?

Роберт кивнул и поднялся. Щеки у него блестели от слез, но дышал он ровнее, а взгляд прояснился.

— Я знаю, кто это, — тихо проговорил он. — Забыть вы меня не заставите, как бы ни пытались. Сперва вам придется меня убить.

Он послушно позволил вывести себя из помещения.

— Сама-то что скажешь? — спросила Бирта, усевшись за руль.

Не в силах унять дрожь, я вытащила из сумки коробочку с драже и сунула две штучки в рот. Жевала для того, чтобы хоть как-то двигаться.

— Не сказать, что было легко.

— Очень хорошо получилось. Для новичка ты невероятная молодчина. Честно.

Для новичка. Конечно, об этом она не могла не сказать.

— Он во всем винит нас.

Бирта завела машину и хрюкнула.

— Еще он сказал, что в это дело замешан Том Круз. А вот я почему-то уверена, что ему не до нас…

— Думаешь, то, что он сказал, может пригодиться? Описание мужчины, например?

— Трудно сказать. Для начала надо сообщить начальству, но вообще он… — Бирта присвистнула и покрутила пальцем у виска.

Зря это она. Роберт произвел на меня удручающее впечатление. Жить, все время мучаясь подозрениями, наверное, невыносимо. А бедняга бродит по городу и боится всех, от политиков до обычных прохожих…

— У нас есть приметы, — сказала я. — Возможно, этого мужчину видел еще кто-нибудь…

Бирта кивнула.

— Безусловно, надо сообщить об этом журналистам и попросить того мужчину связаться с нами, — сказала она, — но это пускай Шахид решает.

Она свернула на Гумаланде, где жил следующий свидетель из нашего списка — мужчина, утверждающий, будто видел Ибен в субботу утром. Как по мне, это крайне маловероятно.

— Кстати, по поводу больницы он, может, отчасти и прав, — сказала я. — Люди злятся на политиков, потому что те не отстояли больницу. Вдруг кто-нибудь так разозлился на Тура Линда, что решил отомстить?

Бирта снова пожала плечами.

— Линд когда-то давно получал письма с угрозами, правда, про Ибен в них ничего не было, но кто знает… Люди способны на любую дичь.

— Бедные родители, — сказала я. — В последние дни Мариам Линд вообще отказывается разговаривать с кем бы то ни было. Она, похоже, совсем убита — заперлась дома и даже на поиски собственной дочери не выходит… Что, интересно, в голове у человека, который вот так берет и похищает ребенка? С чего люди вообще решают, что им такое позволено?

На светофоре загорелся красный, Бирта остановилась и нахмурилась.

— Понимать, чем руководствуются люди, в мои обязанности не входит, — сказала она. — Моя задача — поймать мерзавца.

«Это неправильный подход, — подумала я. — Чтобы поймать мерзавца, надо понять, что заставило его поступить определенным образом. А как понять, кто и что, если не знаешь, какие чувства кроются за поступками?»

— Я все дрожу и дрожу, — я рассмеялась. — Ты бы провела этот допрос намного лучше меня.

— Ну хватит, — отмахнулась Бирта, — у тебя все шикарно получилось! Кстати, если чувствуешь, что тебе нужно набираться опыта, можешь посмотреть запись каких-нибудь допросов. По моему мнению, это бывает полезно. Вот, например, у Руе Ульсвика есть чему поучиться. Если хочешь, посмотри его допросы.

— Руе… Он, похоже, много чего знает. — Даже не знаю, зачем я это сказала.

— Ну да. Он вообще молодец. И ему не все равно. Знаешь, такой одинокий волк, каких часто показывают в кино, в детективах. Наверняка тайное расследование затеял. — Бирта подмигнула.

Я вздрогнула.

— А бесстрастная женщина-следователь, которая никогда не ошибается, среди нас и она есть?

— По крайней мере, я таких не знаю, — Бирта усмехнулась.

До меня вдруг дошло, что в таких сериалах еще есть юная особа, которая спит с пожилым коллегой. И тогда получается, что это я… Ну ладно, не с пожилым и не с начальником. К тому же я с коллегами и не сплю. Только разок слюной обменялись… Фу.

— А вчера с утра, помнишь, Руе чего нес? Слушать больно было. Вообще не понимаю, как полицейский с таким опытом…

— Тоже верно, Ронья, но даже лучшие ошибаются. Поступай как знаешь; мои допросы тоже можешь посмотреть, если уж ты решила, что я такая крутая… — Бирта свернула налево. — Пошли сегодня вечером пива выпьем? Отметим твой дебют.

Я уже несколько раз ходила куда-то с Биртой и ее друзьями. Все они полны сил и уверенности в себе. Показывают в баре «Гранд Отеля», как сыграли бы роль своей мечты, рассказывают друг дружке анекдоты и громко над ними смеются, а когда я говорю, что пора домой, распахивают рот и демонстративно зевают. На самом деле мне они нравятся. Просто для меня они слишком уж клевые, а может, я просто не вписываюсь в их компанию. В Полицейской академии всех нас кое-что объединяло: мы готовились стать полицейскими, и поэтому до всего остального нам вроде как и дела не было. Мы говорили на одном языке. И этого мне не хватало.

— Мне надо позаниматься спортом, — сказала я, — а после этого поспать подольше. Завтра буду работать, пока с ног не свалюсь.

Бирта рассмеялась и задом припарковалась между двумя машинами.

— Трудоголичка.

Олесунн

Четверг, 10 июня 2004 года

Я взяла со стола с напитками бокал шампанского и окинула взглядом старый фабричный цех с колоннами и белыми стенами. Спрятаться почти негде. Человек двадцать с каталогами в руках уже расхаживали по залу и рассматривали экспонаты. Видеоинсталляцию, где на стол падают обрывки карты. Скульптуру, построенную из паллетов, коллаж, составленный из школьных прописей и записных книжек. В противоположном конце зала я увидела собственное лицо. Прижимаясь к стене, прокралась поближе.

Она нарисовала только голову, с мокрыми, чуть растрепанными волосами. Мазки аккуратные, длинные, словно бережные. Не знаю, почему мне так показалось. Я просто решила, что тот, кто нарисовал эту картину, желает мне добра. Однако, приглядевшись, увидела, что не все в ней похоже на меня. С формой лица она промахнулась — губы чересчур крупные, а нос слишком узкий. Картина напоминала чуть смазанное воспоминание. И тем не менее, учитывая, что Анита смотрела на меня всего несколько минут, получилось неплохо.

Самое сильное впечатление производили глаза. У женщины на картине они были темными, словно глубокие колодцы или черные камни, как будто их процарапали чем-то острым. И в то же время они были полны жизни, заявляли о своем существовании. Их взгляд пугал меня. Жестокость делала его неправдоподобным, и все же взгляд этот я до боли хорошо изучила.

Я услышала, как кто-то позвал Аниту, обернулась и увидела, как она, улыбаясь, входит в зал в широком голубом платье до колена. Светлые волосы забраны в хвост, в ушах — крупные серьги-кольца. Она направо и налево обнималась с гостями, кто-то подарил ей букет — желтые, красные и белые цветы потрясающе смотрелись на фоне голубого платья. Аниту сопровождал парень, ровесник Ингвара, но с бородой покороче и более ухоженной. Судя по всему, с гостями он тоже был знаком.

Я уже раскаивалась, что пришла. Чувствовала себя странно, неуютно, угодившей в ловушку, откуда не выберешься незамеченной. Снова повернулась к картине. Девушка на холсте вдруг показалась мне совсем наивной, ребячливой и из-за этого неприятной. Грязной.

— Лив!

Анита бросилась мне на шею. Я утонула в ее светлых кудрях, а бумага, в которую был завернут букет, зашуршала у меня за спиной.

— Как я рада!

— Мне вообще-то пора, — пробормотала я и тотчас же пожалела, увидев, как она огорчилась. — Замечательная картина.

— Я тебя провожу, — сказала Анита. — Мама, подержишь? — Она отдала букет светловолосой женщине, удивительно похожей на нее саму, только старше.

На улице дул прохладный ветер. Мы уселись на крыльце.

— Я пыталась тебе дозвониться, — сказала Анита, — твой номер мне дал Эгиль. Он говорит, ты от них съехала, вроде как вы поссорились… Только не сказал почему.

— Долго объяснять. — Я посмотрела на свои руки.

— Я хотела рассказать тебе про эту картину еще до выставки, но так и не дозвонилась до тебя. Надеюсь, ты не против. Или, думаешь, зря я это сделала? Ведь мы с тобой считай что и незнакомы…

Я покачала головой.

— Мне нравится. Ты меня только раз и видела, а так хорошо получилось…

— Знаешь, я тогда прямо как с цепи сорвалась. Хотела попросить тебя попозировать, но не дозвонилась. Поэтому Эгиль одолжил мне твою фотографию.

Анита зажала подол платья между ногами, и мне показалось, что, пока мы не виделись, она чуть пополнела.

— Вот это наглость! — Я расхохоталась.

— Мне пора возвращаться, — сказала Анита, — но я ужасно рада, что ты пришла, честно. — Она заправила за ухо локон. — Слушай, на следующей неделе Бирк уходит в море. У него вахта четыре недели, а потом он четыре недели отдыхает.

— Бирк?

Она отмахнулась.

— Когда он уедет, я останусь одна. Не хочешь мне тогда для новой картины попозировать? Может, на этот раз еще лучше получится…

Я подумала о картине там, внутри, — темные, словно процарапанные глаза… Кажется, она добавила туда красной и белой краски? Как так вышло, что глаза смотрелись одновременно живыми и мертвыми?

— Если у меня хватит смелости, — сказала я.

Олесунн

Вторник, 22 августа 2017 года

Едва вода отступила, как я воткнула лопату и отправила порцию песка в желтое ведро. Волны обняли мои ноги. Сейчас не жарко, но и не холодно. Я похлопала по песку в ведре, утрамбовывая его, и перевернула ведро, так что получилась башенка на вершине четырех других песчаных башен. Стоя на коленях, Ибен усердно копала ров вокруг замка. На ней была белая панамка, голова опущена; девочка старательно копала песок, хотя волны то и дело разрушали плоды ее труда. Замерев, она сунула руку в выкопанную ямку и вытащила камушек.

— Мама, смотри!

Протянула камушек мне. Белый и гладкий.

— Красивый, — похвалила я, — положим его сверху.

Я вернула ей камень, Ибен взяла его и потянулась к замку. Ей четыре года. Она полна сил. А вот я устала, очень, очень устала, однако в то же время ужасно рада, что у меня есть Ибен…

Раздался пронзительный крик, и мир вокруг поменял цвет. Через пелену волн и светлых волос я смотрела на оклеенную цветастыми обоями стену. Я села в кровати, и меня захлестнула действительность. Ибен исчезла. Кто-то отнял ее у меня. За стеной Кэрон пыталась утихомирить орущего попугая.

— Заткнись! Дур-рацкий попугай! — кричал попугай голосом, вероятно, похожим на голос покойного мужа Кэрол.

Накануне вечером мы с Кэрол выпили вина, и теперь голова у меня тяжелая. Я обернулась и увидела, как потягивается Неро. Он сейчас толщиной с мою ногу, и такой длинный и тяжелый, что поднять его сразу и целиком я не могу. Хвост его свисает на пол, и его не видно. Я погладила его по спине, и меня потянуло к нему. Ни за что не поверила бы, что привяжусь к нему еще сильнее, чем прежде. Но теперь мы с ним так близки, что мне даже страшно. Я сунула руку ему под брюхо, чувствуя мощь его мышц, готовая взорваться от нежности.

В доме Кэрол множество комнат. В коридоре на каждом шагу двери, прямо как в общежитии. Здесь она держит разных животных, которых законно или незаконно привозят в страну. Змей, ящериц, бойцовых собак. Я заглянула в одну из комнат. Кэрол, как раз бросавшая в аквариум корм, помахала мне. Волосы ее были забраны в длинный хвост на макушке, а на руках — длинные черные перчатки. Я прошла в ванную. Душевой шланг убран в сторону, в полной воды ванне плавает с десяток морских черепах. Они высовывали головы, наблюдали за происходящим и вдыхали воздух.

Вчера Кэрол рассказала, как многие спрашивали, не ей ли достались пингвины, которых некоторое время назад выкрали из зоопарка в Олесунне. Рассказывая об этом, она, по обыкновению, громко смеялась. В шкафчике над раковиной я отыскала зубную пасту и посмотрела в зеркало. Всего за несколько дней я состарилась на десять лет.

По радио на кухне играла слащавая поп-музыка. Кэрол стояла возле ближайшей к выходу плиты и, покачиваясь в такт песне, подогревала в кастрюле молоко. Короткими пальцами с обгрызенными ногтями она время от времени дотрагивалась до лица. Кэрол по-прежнему не накрашена, и за одеждой тоже не следит; грудь под широким серым свитером обвисла. И тем не менее, несмотря на поседевшие волосы, выглядела она замечательно. В молодости она всегда носила яркие цвета и густо красилась. Кэрол Холлоуэй, норвежско-американская актриса, в восьмидесятых игравшая в фильмах среднего пошиба. Потом она сошлась с норвежцем, родила от него и переехала в Норвегию. Кэрол показывала мне сделанные в те времена фотографии: на руках младенец, на лице слой макияжа, а в голове мечты о карьере актрисы. Когда мечтам пришел конец и вместо них появилось новое занятие, исчезла и потребность красоваться. Похоже, она была готова спокойно встретить старость, и лишние килограммы ее не волновали.

— Отлично выглядишь, Кэрол.

Она фыркнула.

— Вот уж глупость-то.

Она налила кофе из кофейника в две чашки и добавила в одну из них горячего молока из кастрюльки. Меня всегда поражало, что Кэрол держит в кухне две плиты. Одна из них, та, что дальше, совсем старая и, похоже, не используется. Кэрол обожает старые вещи. Стены тут украшены древней кухонной утварью и расписным фарфором. Смахивает на маленький музей.

Я взяла чашку. С одной стороны на ней виднелась надпись «Мама» с нарисованными на буквах цветочками.

Музыка стихла, и послышалась знакомая мелодия, возвещавшая о начале новостей. Исчезновение Ибен — все еще их основная тема, и какой-то свидетель якобы видел, как перед самым исчезновением она разговаривала с неким мужчиной. Полиция просит этого мужчину связаться с ними.

От этой мысли внутри у меня похолодело. Мужчина. Ни слова о его внешности. Старый он или молодой. Высокий или низкий. Мужчина. А Ибен по-прежнему не нашли. Потом ведущий сменил тему. Мать Ибен никто не ищет.

Мариам Линд. Может, это потому, что они все равно не знают, где меня искать, а может, Тур решил ничего им не сообщать… А если так, то сколько времени пройдет, пока они сами это выяснят?

— Я должна забрать его, Кэрол.

А вот и слезы. Я не впервые плачу в этом доме, но каждый раз удивляюсь сама себе. Словно в доме Кэрол во мне открывается что-то намертво запечатанное.

Кэрол подошла ко мне и приобняла за плечи.

— Ну будет, будет…

Больше она ничего не сказала. Зато заговорила я. Фразы выплескивались небольшими порциями, словно преодолевая преграду. Я старалась облечь все впечатления последних дней в слова, дать им название. Размашистыми движениями Кэрол гладила меня ладонью по спине. Слезы мокрыми пятнами расплывались по ее свитеру. От Кэрол пахло сигаретами и еще чем-то сладковатым.

— Хуже всего, — проговорила я, — что я думала, будто не люблю ее. Думала, что это игра. Что я притворяюсь.

— Love is not a constant, dear[6], — сказала Кэрол, — и ты не всегда чувствуешь то же самое. Разве ты сама не понимаешь?

— I am a pendulum[7], — я кивнула. Я — маятник, который колеблется от любви к разрушению. Я строю и ломаю. Охраняю, защищаю — и это лишь для того, чтобы в следующую секунду все разрушить. Когда ты видишь меня, то видишь ту, какая я есть, — заботливую, полную любви жену и мать, которая любит собственного мужа и ребенка. Это не игра, та женщина — тоже я, в не меньшей степени, чем другая, готовая сровнять все с землей, радующаяся разрушению семьи. Та, кого ты видишь, глядя на меня, — противоположность той, какая я есть. Реальность — притворство. Противостояние, где каждая из сторон не исключает собственной противоположности.

— Могу я тебе помочь? — спросила Кэрол. — So tell me[8]. — Она выпустила колечко дыма.

— Я хочу забрать с собой Неро. Без него я этого не переживу.

— Я же сказала, что мне за него предлагали хорошие деньги. Они хотели сшить из его кожи куртку или что-то в этом роде. Хорошие деньги. Но я так с тобой ни за что не поступила бы.

— Я так благодарна тебе, Кэрол… Я, разумеется, заплачу за него. Только скажи сколько.

Кэрол взмахнула рукой с зажатой в ней сигаретой.

— Я дам тебе отличную цену, дорогая. Отличную. И если захочешь вернуться, не стесняйся.

Олесунн

Среда, 16 июня 2004 года

Я уже решила было, что не дождусь, когда она наконец появилась на пороге. Она улыбнулась, обнажив неровные передние зубы. Светлые волосы непричесаны, лицо без косметики. На ней был белый топ, заляпанный краской. Живот выступал, и то, как Анита дотрагивалась до него, не оставляло сомнений: она беременна.

— Как чудесно, что ты пришла, — сказала Анита. — Я как раз одну картину заканчиваю… Пойдем наверх?

Когда она повернулась, коротковатый топ пополз наверх, так что стало видно татуировку на спине. По винтовой лестнице я поднялась за Анитой на второй этаж, в комнату, оборудованную как мастерская художника. Возле единственного окна стоял мольберт. На столе валялись тюбики с краской и кисти. На стенах висели обрывки холста с самыми разными набросками: лесные пейзажи, животные, ее автопортреты или портреты других людей. Я подошла поближе к портрету мужчины с коротко стриженной черной бородой, черными волосами и черными бровями. Рукава рубашки были закатаны, а руками — сильными, накачанными и волосатыми — он упирался в бока. Этого мужчину я видела рядом с Анитой на выставке.

— Бирк терпеть не может позировать, — она рассмеялась, — а это тот редкий случай, когда я его все-таки уломала.

В глазах у него было что-то жестокое, словно он скрывал черты характера, о которых лучше не знать. Может, в картине пряталась тайна их отношений?

— Ты молодец, — сказала я.

Анита покачала головой.

— Он на этой картине вышел старше, чем есть на самом деле. И разозлился из-за этого. Сказал, что тут гибрид его самого и моего отца. — Она опять засмеялась, но с обидой.

Я повернулась к следующей картине. Это был автопортрет Аниты, полураздетой, с беззащитным взглядом.

— Красиво… — Я протянула руку и дотронулась до ее ключицы на картине. Щеки у меня запылали, и я отдернула руку. Анита тоже покраснела и отвернулась к картине, над которой работала. На ней женщина с прибитой к кресту рукой смотрела на море. Сзади темнело небо, затянутое грозовыми тучами; волосы женщины растрепались от ветра.

— Сильно, — сказала я.

Анита улыбнулась.

— Меня вдохновили истории рыбацких жен — как они дожидались мужей с моря, хоть и не знали, вернутся те или нет.

Она смешала две краски на палитре и провела кистью по шее женщины. В этой обстановке Анита выглядела старше — не только из-за наметившегося животика, а, скорее, такой ее делал дом. Старый дом, где стены, потолок и пол были покрыты темным лаком. Я задумалась: какая же Анита настоящая — молодая девушка, с которой я познакомилась у нас в ванной, или эта взрослая женщина за мольбертом? Впрочем, мне нравились они обе. Свет из окошка в потолке окутывал комнату загадочным сиянием. Пока Анита работала, я расхаживала по мастерской, разглядывала картины и столы с разложенными на них набросками, карандаши, тюбики с красками и всяческие коробочки.

— Это что? — Я взяла в руки какую-то штуковину из толстого стекла. Она представляла собой два блестящих шарика друг над дружкой, похожие на снеговика, оказавшиеся намного тяжелее, чем казалось с виду.

— Это курант, — объяснила Анита, — чтобы растирать пигменты для красок. Я им почти не пользуюсь, покупаю тюбики с готовыми масляными красками, но эта штука тяжелая, и бумага не разлетается.

Я поставила курант на место, уселась в кресло в углу и принялась разглядывать Аниту, которая превратилась в единое целое с картиной. Рядом с ней мне было хорошо, удивительно просто, и мне это нравилось. Если мы подружимся, то мне тоже хотелось стать такой, избавиться от излишней сложности. И в то же время было в этом нечто мучительное, неясное.

Анита рассмеялась и схватилась за живот.

— Ребенок пинается, — сказала она, — всего пару дней назад начала. А мне от этого щекотно.

— Это девочка?

— Мы назовем ее Аврора.

— Красиво, — похвалила я, — мне нравится.

Она посмотрела на живот и погладила его.

— Вы давно уже вместе? — спросила я, показав на портрет мужчины.

Анита показала на сложенные в углу коробки.

— Я в начале месяца сюда переехала.

— Когда мы с тобой только познакомились, я думала, вы с Эгилем мутите, — сказала я.

Она рассмеялась, но в ее смехе снова зазвучала обида. На шаг отступив назад, мазнула по шее женщины и быстро отдернула кисть.

— Вот так.

Мы смотрели на женщину на картине. Она была изображена вполоборота, поэтому ее чувств я не видела. Тучи у нее за спиной, возможно, раскрывали ее душевное состояние, однако однозначно тут не скажешь.

— Ну, теперь твоя очередь, — сказала Анита. — Разденешься?

Я покраснела.

— Ой, то есть мне голой позировать…

— Если ты не против.

Я отвернулась и стала раздеваться. Анита и прежде видела меня обнаженной, но сейчас все было иначе. Сейчас я и раздевалась как раз для того, чтобы она видела. Сложив одежду на пол, уселась в кресло.

— Ничего, если я вот тут сяду?

Анита кивнула. Я заметила, что она тоже покраснела. Взяла кисть и повернула мольберт так, чтобы видеть меня.

— Если замерзнешь, скажи.

Повисла тишина, которую нарушал лишь тихий шорох кистей Аниты. Какова, хотелось бы знать, дальнейшая судьба этой картины? Кто ее увидит? Я не привыкла выставлять свое тело на всеобщее обозрение, но спустя некоторое время смущение исчезло.

— Если честно, мне до сих пор интересно, — сказала я, — у вас с Эгилем правда был роман?

Она пожала плечами.

— В жизни еще и не то бывает.

— Это точно, — согласилась я, — но я не об этом спросила.

— Да, все это, наверное, странно выглядит. — Анита больше не улыбалась.

Еще несколько секунд она рисовала молча. Свет из окошка в потолке совсем выбелил ей волосы.

— Ну ладно, — сказала наконец Анита и показала на портрет Бирка, — у нас с ним так заведено. Его по нескольку недель не бывает, а я могу оставаться здесь и работать, сколько влезет… — Она посмотрела на меня, похоже, сравнивая с изображением на холсте. — Когда я поняла, что беременна, аборт делать уже было поздно. И мы с Бирком решили ради ребенка попробовать наладить отношения. Поэтому я сюда и переехала. — Она вздохнула. — Ты поступила бы иначе. Ты вообще, судя по всему, намного свободнее. А у меня вроде как и другого выхода не было. Когда ты мать-одиночка, с искусством можно попрощаться… — Голос у нее сорвался.

Словно повинуясь инстинкту, я встала и обняла Аниту. Ее волосы, подобно теплой воде, щекотали мне лицо. Я точно обнимала саму себя.

— Не плачь, — прошептала я и принялась слизывать с ее щеки соленые слезы. Анита хихикнула, а я погладила ее по влажноватым волосам, дотронулась кончиками пальцев до шеи.

Такой близости у меня еще не бывало. Получилось совсем не похоже на то, чем я занималась прежде, как правило, напившись. Сейчас все было более честно; мы краснели, хихикали и не прятались друг от дружки. Гладя ее, я дрожала; ее кожа с привкусом карамели обжигала меня.

Спрятавшись под одеяло, я целовала мягкое тело Аниты. Ее охватила дрожь, она тихо всхлипнула, и в ту же секунду мне почудилось, будто ее всхлипам вторит еще какой-то звук. Звук похожий, но исходящий еще откуда-то. И звук этот не стихал, он становился громче и настырнее. Я решила было, что с моим слухом неладно. И лишь позже, положив голову на подушку, поняла, откуда этот звук. В углу, за шкафом, стояла корзинка, в которой лежали крошечный черный пудель и несколько резвых щенков.

— Какие славные, да? — Анита засмеялась. Встала и, завернувшись в одеяло, подошла к корзинке. Взяв на руки одного щенка, принесла его мне. Щенок, которого положили мне на грудь, тотчас же пополз вверх по одеялу. Уши у него смахивали на маленькие кудрявые тряпочки, а окрас был черно-коричневый.

— Моя Дарлинг снюхалась с соседским Кингом Чарльзом, поэтому если у тебя есть знакомые, которым нужен щенок, скажи.

На миг у меня перехватило дыхание. Я смотрела на крошечное кудрявое создание, а сердце колотилось все быстрее. Я машинально открыла рот. Говорить ничего не собиралась, но губы и голосовые связки действовали против моей воли.

— На самом деле, — проговорила я и сглотнула, — у моей бабушки недавно умерла собака. И, по-моему, ей полезно будет завести новую.

Я уткнулась в собачью шерсть, пытаясь заглушить слова.

— Так это же чудесно! — обрадовалась Анита. — Пускай забирает моего любимца!

Олесунн

Вторник, 22 августа 2017 года

Я затолкала Неро в большой чемодан, который купила у Кэрол и в котором шилом проделала дырки, чтобы Неро не задохнулся. Питон зашипел. Его пасть больше моего лица, она бело-розовая, с двумя рядами мелких прозрачных зубов. Их почти не видно, но они есть. Если б не зубы, его рот напоминал бы розовый туннель, ведущий в рай. Какое глупое сравнение…

Я опустила крышку и застегнула молнию. После моего возвращения он со мной не разговаривал. Может, на этот раз все сложится иначе и наша дружба будет взаимной…

Я завела машину и поехала в центр. День был светлый, на дорогах никого. Я прибавила скорости, провожая взглядом проносящиеся за окном дома. На подъезде к городу, между невысокими горами, меня всерьез охватила ностальгия. Сколько же раз я ездила по этим дорогам, через этот туннель, между Суннмёрского музея, где покачиваются на фьорде лодки, через следующий туннель, пока наконец впереди не появлялись первые приметы Олесунна… Тело наполнилось легкостью, будто я спешила навстречу чему-то увлекательному. Мне захотелось послушать музыку; я включила радио, но передавали новости. Рассказывали об исчезновении и о поисковых операциях в Кристиансунне. Я выключила радио, не в силах вспоминать о том, что Ибен исчезла.

Несколько раз объехала центр. У ратуши отреставрировали фасад, на месте «Макдоналдса» открыли «Эйч энд Эм», но, в сущности, все осталось прежним — дом, улицы… Я вроде как перенеслась в прошлое. Глядя в зеркало заднего вида, я ожидала увидеть в нем двенадцатилетнюю девочку, а когда озиралась, мне казалось, будто рядом в машине сидят двое моих приятелей. Я проехала мимо старого кинотеатра, по улице Лёвенволдвейен, свернула на перекрестке налево, и все думала, что на эти двенадцать лет время замерло, а желтый светофор мигал без остановки. На следующем перекрестке я повернула направо и проехала мимо старого автовокзала, где мы столько вечеров провели на жестких деревянных скамейках, покуривая и глядя на асфальт и фьорд, асфальт и фьорд — все, из чего состоит Олесунн.

На смену ностальгии постепенно пришла былая скука, мучившая меня, когда я жила тут. За мостом Хеллебруа, где вместо круговой развязки теперь светофор, я свернула налево, к Стейнвогену, проехала до Скарбёвика, мимо маленьких лодочек и старой школы, и, оставив позади таунхаусы и виллы, зарулила в знакомый район. Я прекрасно знала, где остановить машину.

Вытащила из кармана куртки позолоченный ключ, тот самый, который Ибен хранила в своей шкатулке с драгоценностями, и потерла его. Ключ от моей комнаты. А это немало. Как он попал к Ибен, я не понимала, однако этот ключ доказывает, что ее исчезновение как-то связано со мной. Это не просто ключ — это известие.

Во-первых, мне надо осмотреть мою старую комнату. Я и не предполагала, что вернусь сюда — это место вспоминалось разве что в кошмарах, — и тем не менее именно сюда мне пришлось приехать.

Я открыла заднюю дверцу, наклонилась над чемоданом и расстегнула молнию. Питон переполз через край и свернулся у меня на коленях, подняв голову к окну и глядя на дом.

— Узнаешь? — шепнула я.

Он не ответил, однако я не сомневалась, что Неро узнал. Он пробовал на вкус воздух. Язык у него тоже вырос. А потом тишину нарушил шепот — тихий, похожий на легкий бриз. Этого достаточно, чтобы я поняла: ничего не изменилось. Ему в моем обществе не нравится, не нравилось сидеть все эти годы взаперти, и сейчас от этого чемодана он тоже не в восторге. И плевать хотел на наш бывший дом.

Сглотнув, я прошептала:

— Я тебя опять ненадолго закрою, ладно? А попозже тебя ждет награда, обещаю.

С трудом затолкав питона обратно в чемодан, я снова заперла его.

Когда я вышла на улицу, легкий дождик намочил мне волосы. Я подумала, что, когда в день свадьбы на фату невесты падают капли дождя, это сулит счастье, а на моей свадьбе никакого дождя не было. В тот день на небе вообще ни облачка не показалось, летний день выдался на удивление солнечный, и при каждом движении я обливалась потом. Помню, как надела обтягивающее платье, и ткань прилипла к потной коже. Как смотрела в зеркало и думала, что это не я, что я похожа на белое животное, которое вот-вот убьют. Со временем роль Мариам стала мне даваться намного лучше. И это она теперь ощущает себя здесь чужой.

Судя по имени на почтовом ящике, домовладелица по-прежнему живет на первом этаже. Надо же, до сих пор в дом престарелых не съехала… Вот это боец! Я спустилась к двери в подвальчик. В окнах горел свет, в квартире играла какая-то тяжелая музыка. Подкравшись к приоткрытому кухонному окну, я заглянула внутрь. Над разделочным столом склонился мужчина в шортах и черной футболке. Борода у него короче, чем прежде, волосы длиннее и светлее, да и сам он похож на Иисуса. Заметил меня не сразу, но, увидев, вздрогнул и подошел к окну. Да, он и впрямь постарел. Я стояла у окна, смотрела на него и ждала. И он наконец узнал меня. Пробормотал:

— Лив. Охренеть…

Я рассмеялась и подумала, что мой голос действительно похож на голос Лив. Когда-то я и правда была такой — легкой, игривой. Но давно изменилась. В последние годы самым главным для меня было все делать правильно. Правильно воспитывать ребенка, готовить полезную для здоровья пищу, мыть окна, жить, как нормальные люди. Лив такая нормальность была чуждой.

Ингвар скрылся в коридоре и вскоре появился на пороге, в черной футболке с надписью «Слэйер» и джинсах. Он открыл дверь и впустил меня внутрь. Похоже, он решил, что я выгляжу по-жлобски, и тем не менее улыбнулся и обнял меня. По длинному коридору я прошла за ним в гостиную. Музыку Ингвар не выключил, но сделал потише. Скрутил себе самокрутку.

— Я думал, ты уже давно умерла, — сказал он.

Сунул самокрутку в рот и протянул мне пачку табака. «Крутилки, — подумала я, — мы ведь так их называли когда-то?»

— Я бросила.

Ингвар покачал головой, прикурил и, поднявшись, открыл дверь на террасу, впустив в квартиру воздух и солнечный свет. Я огляделась. Вместо ковролина здесь лежал линолеум. Телевизор был больше прежнего, появились колонки и новые шторы, а еще новый книжный шкаф. В углу по-прежнему ютился старый красный комод. По стенам Ингвар развесил плакаты, возле дивана стояла гитара.

— Ну, как жизнь у нашей девочки? — спросил он.

— Я изменилась.

— Это я вижу.

— У меня теперь муж и ребенок.

Брови его поползли вверх.

— Отлично, Лив! Хорошо, что хоть кто-то из нас вырвался.

— А Эгиль как? — спросила я.

— В тюрьме сидит. Пырнул спьяну ножом одного чувака.

Ингвар снял с языка табачную крошку и вытер палец о пепельницу. Самым правильным из нас всегда был Эгиль — по крайней мере, вначале, когда я только переехала сюда. Я посмотрела себе на руки. Чистые ногти, покрытые светло-розовым лаком, обручальное кольцо. С этой комнатой они совсем не сочетались.

— А ты как? — поинтересовалась я.

Ингвар пожал плечами.

— Да все так же.

— Все музыку сочиняешь?

— Ясное дело. Группа, правда, разбежалась… И у меня уже лет десять как постоянная работа. Грузовик вожу.

— Мне надо поговорить с тобой, Ингвар.

Он уставился в столешницу. Видно, решил, что я хочу поговорить про тот вечер. Это я тоже хотела обсудить, однако совсем по другой причине.

— Ты же не смотришь новости, да?

Ингвар пожал плечами.

— Да все равно в мире одно дерьмище происходит.

— Мне надо много чего тебе рассказать. Вот только не знаю, с чего начать…

Ингвар уселся в кресло и, закинув ноги на стол, стал сворачивать новую «крутилку».

— Давай выкладывай.

Олесунн

Среда, 6 октября 2004 года

Я сидела в читальном зале и читала про компрессионные переломы позвоночника — травмы, чаще всего возникающие у больных остеопорозом. На иллюстрации был изображен позвоночник с синими черточками — хрящами. Я провела пальцами по рисунку, выпрямилась и задумалась о том, насколько позвоночник важен для организма. Он представляет собой центр движения и внутренней взаимосвязи органов. Удивительно, но скелет змеи очень похож на человеческий. Помимо головы, кости змеи — это позвоночник и ребра, то есть почти то же самое, что и у человека выше талии. Лишенные конечностей, змеи приспособились обходиться позвоночником, использовать весь его потенциал. Я попыталась представить, каково это, утратить конечности, сохранив лишь позвоночник и мозг рептилии, и ползать.

Лежащий передо мной на столе телефон запищал, и несколько голов повернулись ко мне. Сообщение от Аниты. «Думаю о тебе!» Анита была уже на сносях. Всего несколько дней назад, за день до возвращения Бирка, мы лежали у нее в постели и трогали ее живот, чувствуя, как пинается Аврора. Поразительное ощущение — внутри человеческого тела живет еще один человек. Тогда, в ванной, когда мы с Анитой только познакомились, младенец у нее в животе был размером с улитку, его скелет ограничивался позвоночником, а сама Анита даже и не подозревала, что беременна. Сейчас у крохотной девочки там, внутри, появились уши и пальцы, и даже если она родится до срока, у нее есть все шансы выжить. Каждый раз, когда Анита предлагала мне потрогать ее живот, мне становилось неприятно — я боялась, что тот, кто сидит внутри, выберется и съест меня.

«Думаю о тебе!» А вот я о ней не думала. Когда Аниты не было рядом, меня заполняла пустота — и восхищение питоном. Теперь моя жизнь принадлежала Неро, словно сейчас, когда моя жена занята, питон превратился в моего любовника. Не знаю, почему я считала Аниту своей женой, однако знала, что с ней мне хорошо, потому что я не одна. Я клала голову ей на грудь и слушала, как бьется ее сердце. В то же время растущий живот пугал меня, как и нормальная жизнь, в которую все сильнее погружалась Анита, то, как она беспокоилась о ребенке и старалась питаться правильно. Она взрослела все сильнее.

То, что у нее есть Бирк, успокаивало меня. Значит, можно не бояться, что она захочет от меня чего-то большего. Можно не бояться, что она прознает о судьбе ее любимого щенка, которого, словно трясина, поглотил Неро. Анита то и дело спрашивала, как поживает щенок у моей бабушки, и мне приходилось врать снова и снова.

Я написала: «Я тоже о тебе думаю», отправила сообщение и перевела телефон в беззвучный режим.

Только я успела погрузиться в компрессионные переломы, как кто-то положил мне на плечо руку. Я вздрогнула, подняла голову и увидела загорелое лицо Эгиля. На нем была белая рубашка, а блестящие от геля волосы зачесаны назад.

— О господи, — прошептала я, съежившись.

Этот язвительный смех я не слышала уже несколько месяцев. Эгиль зашагал к двери и помахал, подзывая меня к себе. Я собрала вещи и вышла следом за ним. В коридоре спросила:

— Ты что тут делаешь?

Эгиль сунул руки в карманы чиносов и пожал плечами.

— По-другому до тебя не добраться. А я тут на днях Аниту встретил… Она прямо великанша стала! — Он хохотнул. — Вот я и решил, что не хрен тебе от меня прятаться!

Мы нашли в холле пару свободных кресел. Эгиль уселся и закинул ногу на ногу.

— Анита говорит, вы с ней мутите, — сказал он.

— И что дальше?

Эгиль уставился в потолок.

— Да мне плевать. Просто хотел, чтоб ты знала.

— И поэтому пришел?

Он вздохнул. Голоса студентов вокруг нас сливались в негромкий гул.

— Просто мне кажется, зря ты нас вот так бросила из-за всего этого.

Я склонилась к нему.

— Из-за всего этого? То есть из-за того, что ты украл у меня ключ, влез ко мне в комнату и напугал до смерти всех своих гостей?

— За гостей прошу прощения, — сказал Эгиль, — но ключ я не брал. Я же правду говорю — дверь и так была открыта.

Я с трудом сдерживалась, чтобы не швырнуть в него чем-нибудь или не вскочить и не уйти оттуда. Вцепилась в кресло.

— После того как ты свалила, Ингвар места себе не находит.

— А я тут при чем?

Эгиль покачал головой.

— Он же тебе зла не желал. Просто он слабак.

— Это уже немало.

— Ну ладно, мы-то с тобой все равно можем общаться?

— Посмотрим. — Я откинула голову на спинку кресла.

Оказывается, я скучала. По нашей жизни в той квартире. По общению.

— Как провел лето? — спросила я.

— Скучища дикая. И это еще слабо сказано. Следующее лето будет лучше. Тогда поеду по Штатам кататься. Голливуд, Лас-Вегас, Мемфис, Чикаго, Нью-Йорк…

Я засмеялась.

— Ты просто ходячее клише, я и забыла… Значит, папаша решил больше гайки не закручивать?

Его синие глаза впились в меня.

— Прости, — сказала я, — привычка.

— Ответ — нет, — проговорил он, — но это и неважно. У меня появилась идея получше.

Я расхохоталась.

— То есть ты даже план придумал?

Эгиль огляделся, встал и подошел к моему креслу.

— Я ограблю папашу, — прошептал он, — вот что я придумал.

— Серьезно?

Эгиль наградил меня широкой белоснежной улыбкой.

— Серьезнее я еще не бывал, — сказал он, — я об этом с детства мечтаю. Этот ушлепок еще раскается во всем, что наворотил. Давай со мной?

Я молча смотрела на него.

— Соглашайся! Ну давай же, бабла срубим охрененно! I was a poor nigga, now I’m a rich nigga[9]. Сечешь? Это же охренеть как круто!

— Ты, похоже, и правда охренел, Эгиль.

— Почему ты теперь такая зануда?

— Ты поэтому сюда приперся?

Он вздохнул.

— Вообще-то Ингвар тоже не прочь, но его я задействовать не хочу. Он теперь все время обдолбанный ходит. И еще бухать начал, а это хуже всего. Из-за эпилепсии его теперь и оставлять-то одного страшно, как он напьется. Дэвид говорит, с ним связываться глупо, и тут я согласен.

— Ты чего, теперь с Дэвидом Лорентсеном тусишь?

— А почему бы и нет?

— Значит, помощники для ограбления папаши у тебя уже есть, а ты просто хочешь утянуть за собой в тюрягу побольше народа?

— Утянуть к богатству, ты это хотела сказать?.. Ну что, ты со мной?

Я покачала головой.

— Меня задействовать тоже не выйдет.

Переползая через ее спящее тело, я вспоминал, как в детстве преодолевал преграду в виде материнской спины. Мне казалось, что на другой стороне меня ждет целый мир. Я переполз по ногам на живот. От крошечных капель пота ее кожа была соленой. Добыча без шерсти вкуснее всего. Языку ничто не мешает добраться до кожи, а тепло ощущается острее. Однако она в жертвы не годилась — чересчур крупная, а я по сравнению с ней маленький. Сколько бы ни пытался вытянуть свое бедное тело, я едва дотягивался ей до икр.

Во сне ее лицо помертвело. Лишь дыхание и тепло свидетельствовали о том, что она жива. Я подобрался к ее уху, тесно прижался и дотронулся языком до тонкой мочки уха, горькой от ушной серы. Отдернул язычок и, полежав неподвижно, открыл рот. И тихо зашептал.

Я нашептывал те несколько слов, которые выучил, слушая людей. Я шептал «еда» и «охота». И еще одно слово. «Добыча». Слова мне нравились, однако звук был тихий, и мое собственное ухо его не улавливало. Тем не менее я знал, что способен издавать звуки, потому что ее ухо подрагивало. Мышцы на лице слегка подергиваются. Дыхание сбивается. На коже появляются мурашки.

Днем я выжидал. Не выспавшись, она делалась нервной. А потом старалась держаться подальше от других людей, ближе ко мне. Запиралась в комнате и предавалась своим одиноким развлечениям. И открывала рот, словно собираясь шипеть, хотя ни недруга, ни друга рядом не было.

Спустя несколько дней начиналась следующая фаза. Женщина просыпалась по ночам и смотрела на меня. Она шипела что-то мне в ответ. И тогда я понимал, что осталось недолго. Вскоре я обовьюсь вокруг сочного зверька. Зверька либо слишком маленького, чтобы сбежать, либо прирученного людьми. Такую добычу поймать несложно, но когда их сдавливаешь, они пульсируют, да и на вкус мясо и кровь у них свежие.

Слово «инстинкт» я выучил от людей. Они обозначают им то, что делают другие животные, словно сознанием обладают лишь сами люди, а другие животные руководствуются инстинктами. И тем не менее мои поступки в отношении нее были осознанными, зато ею управляли инстинкты.

Олесунн

Суббота, 15 февраля 2005 года

Я уткнулась в мягкий живот Аниты, ставший после родов почти плоским. Она хихикнула и заерзала. Под лифчиком, который она не хотела снимать, набухли груди. Анита говорила, что они болят и наливаются. Когда я дотронулась до них, она отстранилась, встала и накинула халат. Подойдя к кроватке, взглянула на Аврору — та негромко всхлипнула.

Девочка плакала всю ночь. Ее крик до сих пор отдавался у меня в ушах. А вот Анита, похоже, привыкла. По крайней мере, она терпеливо сносила его — спокойно расхаживая, утешала и укачивала малышку. Наверное, матери такой и полагается быть, всецело поглощенной собственным ребенком. Сама я взяла черную пуделиху и пошла гулять с ней вокруг дома, благодарная за возможность побыть в тишине. Я бродила по снегу, и мне казалось, что пуделиха вынюхивает своих щенков, хотя, скорее всего, она уже давным-давно их забыла. С того дня, как я прошлым летом принесла Неро щенка, никакой живности он больше не видел. Тот мой поступок непростителен. И Анита никогда об этом не узнает.

Она расхаживала по комнате с полусонным младенцем. Головка девочки была покрыта темными волосиками. Малышка успокоилась, а вот ночью даже покраснела от крика и смахивала на маленькое орущее чудовище. Я вдруг поняла, что каким бы желанным ни был ребенок, ты вовсе не обязательно будешь его любить.

— Ты чувствуешь разницу? — спросила я.

Анита удивленно улыбнулась.

— В чем?

— В тебе самой. Ты изменилась после того, как стала матерью?

Она перевернула Аврору на живот и положила ее на матрас.

— Не знаю. Я об этом не думала, но вообще, наверное, изменилась. Не сразу после родов, а постепенно.

— И что именно поменялось?

— Теперь важна не я. Раньше на первом месте была я, и никто больше. А теперь главная — Аврора.

Девочка дергала руками и ногами, словно силилась понять, как же ей сдвинуться с места.

— Наверное, это приятно, — сказала я.

— Да, не скажу, что мне опять хочется все время думать про Аниту. — Она рассмеялась. — Я вроде как стала мудрее.

Я подумала о собственной матери — или о той, кто утверждал, будто она моя мать. Что же с ней-то не так? Как ей удалось избежать подобных изменений?

— Надо только решить, что делать с Бирком, — Анита помрачнела, — если у меня сил хватит.

— То есть ваш уговор с ним больше не действует?

Она пожала плечами.

— Раньше действовал. То есть это мне так казалось. А сейчас до меня дошло, как это называется. Проституция. И саморазрушение.

Я оглядела величественную спальню, обшитую лакированными панелями из темного дерева, с окнами в скошенной крыше. Анита говорила, что дерево старое и ухаживать за ним сложно, однако смотрится оно красиво. Такое обычно говорят взрослые. Дом перешел к Бирку по наследству; он принадлежал к третьему поколению тех, кто живет в этом доме, а его мать, страдающая синдромом Альцгеймера, давно переселилась в дом престарелых. Значит, это бордель? А я — очередной клиент, еще один действующий уговор?

— Ты тоже не все знаешь, — она скривилась, — но мне надо хоть кому-нибудь рассказать, иначе я просто не…

Аврора приподняла головку и хрюкнула. Анита машинально наклонилась и положила малышку чуть иначе, хотя той, похоже, и так было неплохо.

— Обещай, что не станешь меня обвинять?

— Да с чего мне тебя обвинять?

Убрав руки за спину, она расстегнула лифчик и, сняв его, положила на подушку. Груди у нее и впрямь набухли от молока, большие соски и тонкие вены особенно выделялись на бледной коже. Сильнее всего пострадала левая грудь — ее почти целиком покрывал зеленоватый синяк.

— Остальные уже сошли, — пояснила Анита, — но тут он постарался. Ты бы это в самом начале видела…

Я вытянула руку и дотронулась до синяка. От сердцебиения ее грудь подрагивала.

— Он ужасно ревнует, — сказала Анита, — и жутко меня обвиняет. Утверждает, будто Аврора, вполне вероятно, не его дочь, хотя достаточно на нее посмотреть, и все сразу становится ясно. Он меня и к картинам ревнует. Говорит, мне надо завязывать с искусством, и тогда я, мало того, что стану счастливее, так еще и буду лучшей матерью Авроре. Я, мол, витаю в облаках и недостаточно хорошо забочусь о ней. Он много раз угрожал сжечь все мои краски и кисти. Не понимает, что картины — это часть меня. В картинах меня больше, чем в этом теле. Мольберт — мое сердце, краски — легкие, я не преувеличиваю.

— Тогда уходи от него.

— Да. Надо его бросить.

Анита сглотнула и опустила голову, тряхнув светлыми волосами.

— Вот отстой, — сказала она, — отстой… Я впервые рассказала об этом вслух. Что же мне делать?

Я посмотрела на ее опущенную голову. Вспомнила, как взяла Неро и самое необходимое и за день переехала от Эгиля с Ингваром. Мне легко жечь за собой мосты. Но, возможно, для кого-то это сложнее. Даже если прожил с кем-то всего несколько месяцев…

— Я боюсь, — призналась Анита, — боюсь оставаться и боюсь уйти. Но больше всего боюсь того, что он способен натворить. Что-то говорит мне, что он только один раз меня избил, что больше он не посмеет, но я и слушать не желаю. Надо бежать. Туда, где он меня не найдет.

Анита закрыла лицо руками и принялась всхлипывать.

— Ну перестань… — Мне сделалось неловко. — У тебя же есть родные, у которых можно пересидеть какое-то время?

— В мамином доме до сих пор есть моя комната, но надолго ли меня туда пустят, не знаю. Я, кажется, не говорила, но Бирк — сын одного из лучших маминых друзей; мы с ним уже давно встречались, просто потом разбегались, а когда съехались, мама была счастлива. Она считает, что лучше его мне не найти.

— Когда ты расскажешь, что он с тобой сделал, она изменит свое мнение. — Сказав это, я почувствовала себя холодной и чужой. Кто я такая, чтобы рассуждать о матерях и дочерях?

Анита вытерла слезы и покачала головой.

— Я боюсь, — повторила она. — Не уверена, что у меня хватит смелости.

В эту секунду Аврора испустила пронзительный вопль. Анита поднесла ее к груди, сунула сосок ей в рот, и вскоре малышка уже с удовольствием зачавкала. А вот сама я пила хоть когда-нибудь материнское молоко? Даже представить сложно.

Олесунн

Вторник, 22 августа 2017 года

Я вставила старый золотой ключ в замок. Попыталась повернуть его, однако сказки, где главный герой открывает долго простоявшую запертой дверь, не получилось. Дверь и так была открыта. Запирала ее только я.

— Когда ты исчезла, Эгиль переселился к тебе в комнату, — сказал Ингвар. — Точнее, его посадили, потом он несколько лет жил с одной девушкой, а затем опять сел, так что в основном я живу тут один, но эта комната мне не нужна. Эгилю она теперь тоже не скоро понадобится, так что пользуйся, — он на миг умолк, — пока будешь искать дочь.

Воздух в комнате был спертый, к тому же тут появился новый, чужой запах, — и все же это моя комната. Хотя ковролин исчез, стены выкрасили в светло-серый, а кровать поменяли. Растения в горшке тоже больше не было, вместо него там стояли старенькая игровая приставка «Нинтендо» и картонная коробка. Главное — окно в сад и сливовое дерево за ним — все равно никуда не делось. На полу валялись полотенца, шорты и пара кроссовок «Найк». Для комнаты Эгиля здесь чего-то не хватало. Но тут я повернулась и увидела плакат на стене у двери. Блеск для губ, силикон и длинные загорелые ноги. Посмотрев на Ингвара, я показала ему ключ.

— Ты видел его после того, как тот исчез?

Ингвар уставился на ключ и нахмурился.

— Нет, как ты съехала, я его больше не видел.

— Это ключ от вот этой двери. Он лежал в шкатулке Ибен.

— Серьезно?

— Ты помнишь тот вечер, когда ключ пропал?

Он опустил глаза и ткнул порожек ногой в носке. Ингвар никогда не любил ссориться. Именно трусость не позволила ему отказать моему брату, когда тот напросился тогда к нам в гости.

— Кто-то, кто приходил к нам тогда, взял мой ключ и все эти годы хранил его. Кто бы это ни был, но из-за этого человека ключ оказался в шкатулке моей дочери. Это предупреждение мне. И оно серьезное.

— Как думаешь, кто это?

— Насколько я понимаю, в тот вечер только двое могли взять ключ — Эгиль или Патрик. У обоих была причина проникнуть ко мне в комнату. Эгилю нужна была змея. А Патрик — это Патрик. Ему наверняка не терпелось порыться в моих вещах… — Я представила, как Патрик обнюхивает мою одежду. — Вряд ли еще кому-то сюда понадобилось бы. Как по-твоему?

Ингвар озадаченно покачал головой.

— Если это Эгиль, он наверняка знает, кто подложил мне этот ключ. Значит, надо поговорить с Эгилем. А если это Патрик… — я сглотнула, — ну, значит, Патрик.

— Это не Патрик. Он вообще был в курсе, что это за ключ?

Я вспомнила тот день, когда столкнулась в городе с Патриком. Тогда он дотронулся до ключа и спросил: «Что, Сара, тебе тоже повесили ключ на шею и отправили гулять?»

— По крайней мере, он точно знал, что это мой ключ. Он видел, что я ношу его на цепочке. А тут уж несложно догадаться, что это ключ от двери в мою комнату.

— Ты этого боишься, — догадался Ингвар, — что это Патрик. Но ты вспомни — тут в тот вечер народа паслось видимо-невидимо. Кто угодно мог взять твой ключ.

Я покачала головой.

— Но кто угодно не сунул бы его в шкатулку моей дочери как раз тогда, когда Ибен исчезла. Это кто-то знакомый. И этот знакомый хочет мне что-то сказать.

Ингвар затряс головой так, что длинные волосы упали на лицо.

— Нет, вряд ли, — уперся он, — Патрик всегда был каким-то… убогим. Чтобы он поехал в Кристиансунн и похитил ребенка?..

Я смотрела на него, и меня тянуло наградить его оплеухой — это желание дремало во мне с того самого вечера, — однако вместо этого я впечатала кулак в стену.

— Ты его защищаешь, — сказала я, — вы с ним по-прежнему дружите.

— Нет-нет, ни в коем случае. Я часто вижу его в «Лазейке», но даже не разговариваю с ним.

— Ты и раньше это говорил.

Ингвар опустил глаза и стал похож на мальчишку.

— Но сейчас я говорю правду, — пробормотал он.

Мы немного постояли молча. Ингвар почесал бороду и оглянулся, словно продумывая пути отступления.

— А мои старые вещи вы не выкинули?

Ингвар кашлянул.

— Посмотри в кладовке — может, там что осталось? — Он кивнул на маленькую дверцу в стене.

Я открыла ее и зажгла свет. В кладовке по-прежнему хранились старые вещи домовладелицы. Чемоданчик из Америки, кованый держатель для бутылок, ящик, набитый всевозможным барахлом. На коробке с надписью «Книги» стоял черный мусорный мешок. Открыв его, я сунула внутрь руку и вытащила свитер, показавшийся мне знакомым. Поставила мешок на пол и перевернула. Из него посыпались книги, диски и всяческие туалетные принадлежности. Платье, которое я часто носила, и духи, которых даже не помню. Я никогда не возвращалась в прошлое — я всегда двигалась вперед. Оглядываться назад неправильно. Так ты просто себя не узнаешь.

Подойдя к окну, я посмотрела на траву и сливовое дерево — и на миг почувствовала себя Лив. Но лишь на миг. В следующую секунду я увидела, что к дереву привязана веревка, а на ней, ухватившись руками, раскачивается Ибен. Я зажмурилась, села на кровать и вздохнула.

— Ты как? — раздался откуда-то издалека голос Ингвара.

— Оставь меня в покое.

Он вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Я услышала, как удаляются по коридору его шаги. Затем легла на кровать и уставилась в белый потолок. Когда Ибен было шесть, однажды она нарисовала на обоях в комнате некое странное животное, гибрид динозавра и кошки. Увидев рисунок, я сперва приняла длинную шею животного за змею, и сердце едва не выскочило у меня из груди. За тот рисунок я дико разозлилась на Ибен. Заперла ее в комнате и не выпускала, пока она не стерла рисунок. Но сколько бы ни терла, все равно до конца не отмылось, а я только этого и хотела, чтобы она уяснила, что натворила. Как же жестоко я с ней обходилась…

На тумбочке возле кровати валялись порножурналы, презервативы и позеленевший бутерброд. Так вот откуда этот запах… Я опять села и, едва сдерживая тошноту, сдвинула бутерброд на журнал и вынесла в коридор. У Ингвара вновь гремела музыка, даже в ушах больно стало. Надо же, какая я сделалась чувствительная… Что это за группа, я не знала — за музыкой давно уже не следила.

Мусорное ведро на кухне оказалось полным, поэтому я вытащила мешок и выкинула туда бутерброд вместе с журналом. Журнал, похоже, был старый, возможно, Эгилю он дорог, но мне плевать. Завязав мешок, я понесла его на улицу. Я, наверное, отвратительная мать, вот только не исключено, что мне не суждено прибираться на съемной квартире, где могла бы жить моя дочь. Мог ли Патрик убить ее? И не лучше ли мне поехать сразу к нему? Спотыкаясь о чужую обувь, я вышла и направилась к мусорному баку, куда сунула мешок, едва прикрыв его крышкой.

Раз уж я все равно на улице, можно заодно и чемоданы из машины забрать. Мне почудилось, будто я слышу, как злится в своей темнице Неро. Подтащив багаж к ступенькам, я остановилась и первым внесла чемодан с Неро, такой тяжелый, что я едва не рухнула. Да, носить питона почти невозможно. В комнате я поставила чемодан у окна и пошла за другим.

Когда я открыла чемодан, Неро попытался укусить меня за руку. Я отшатнулась. Прошептала, что мне очень жаль. Оскорбленный питон скрылся под кроватью. Я оставила его там, а сама принялась искать в шкафу постельное белье. Шкаф был забит скомканными вещами — одеждой и полотенцами. Тут же валялись упаковки болеутоляющего и журналы, а еще непочатая бутылка пива. Наконец я отыскала простыню, пододеяльник и наволочку и начала заправлять кровать. Я давно оставила эту жизнь позади. С того вечера, как я покинула этот дом, все клетки моего тела успели обновиться. Часть меня скучала по мне прежней. А другая часть знала, что ни за что не вернется.

Закончив, я улеглась на пол и заглянула под кровать. Неро свернулся в клубок, а голову спрятал за тумбочкой. Я попыталась его вытащить, но он не сдвинулся с места и угрожающе зашипел. Из-за клубка его тела торчало что-то вроде фотографии. Я потянулась за ней, однако Неро бросился на меня, и я еле успела отдернуть руку.

Когда я вошла в гостиную, Ингвар с закрытыми глазами слушал музыку. Пальцы у него шевелились, будто он играл на гитаре. Усевшись рядом на диван, я толкнула его плечом и протянула фотографию, которую достала из-под кровати. Снимок был сделан тут, в гостиной. Я, Ингвар и Эгиль сидим на полу. Сзади видно нижний край телевизора и стаканы, покрасневшие в свете лавового светильника.

— Давно дело было, — сказал Ингвар. — Старые добрые деньки…

— Я нашла ее на полу под кроватью. А других нет. Не знаешь, где остальные мои фотографии?

Ингвар пожал плечами.

— Может, Эгиль их с собой в тюрьму забрал?

Прозвучало неправдоподобно.

— То есть у тебя фотографий нет?

Лицо у Ингвара словно превратилось в маску. Он закрыл глаза и откинул голову на спинку дивана.

— Нет, — проговорил он, — у меня нет.

Он врал. Но почему — я не понимала.

— Можно позвонить с твоего телефона? — попросила я.

Олесунн

Среда, 13 апреля 2005 года

Я заткнула пальцами уши. Сунула их поглубже, чтобы не слышать настойчивое шипение Неро. И закрыла глаза, чтобы не видеть его, хотя он лежал на кровати прямо передо мной. Всю ночь он сердито шипел, не давая мне уснуть. Я должна принести ему еду, что-нибудь, что он согласится съесть. К крысам питон больше не притрагивался, а на мертвечину смотрел с отвращением. На этой неделе он уже несколько раз попытался меня укусить. Один раз я даже брызнула в него «Листерином», чтобы отпугнуть. И меня не покидало чувство, что я предаю его. При мысли о еще одном котенке или щенке, как тот, которого я взяла у Аниты, меня воротило. И он понимал, что именно это означает. Я стала ценить других выше его.

Где-то рядом зажужжал телефон. Я вытащила его из-под кучи сваленной на стуле одежды. Квартира была тесной и захламленной, о чем я повторяла Аните, когда она умоляла показать, где я живу. Вот и сейчас звонила как раз она.

— Ты где? Можно я к тебе приеду?

Я взглянула на Неро. Тот разинул рот, продемонстрировав мне светло-розовую глотку. Ее вид напомнил мне о чем-то, но о чем, я так и не вспомнила.

— Я сейчас немного занята.

— Со мной совсем беда, — Анита шмыгнула носом. Говорила она хрипло. — Беда. Я наконец-то решилась. Ушла от Бирка.

Затаив дыхание, я молча глядела в розовую глотку Неро.

— Мама помогать не хочет, — всхлипывала Анита. — Я сижу в машине. Мама говорит, у нас с Бирком есть нечто ценное, а я все порчу. Она меня и слушать не желает. Обвиняет меня в том, что я ему вру и думаю только о себе. Говорит, что Авроре нужен отец… — Она хрипло зарыдала, и где-то рядом с ней подала голос Аврора. Судя по звукам, Анита взяла дочку на руки и принялась успокаивать.

— Я не знаю, что делать, — плакала она. — Можно мы поживем у тебя несколько дней, а потом я уеду куда-нибудь?

Я открыла рот, чтобы сказать, что тут тесно и беспорядок, все, что говорила обычно. Представила, каково тут станет, когда здесь поселятся Анита с Авророй, на этих нескольких квадратных метрах, где уже прячется змея. Нет, невозможно. Потом я представила, как Анита с младенцем в руках сидит в машине, а по ее щекам течет тушь вперемешку со слезами. Если ей некуда будет пойти, то придется вернуться к Бирку. А он — что он тогда с ней сделает?

— Дай мне час, — попросила я.

Я посадила Неро в сумку и отнесла его в свою старую квартиру, слушая его шипящие приказы. Я предала его. Разумеется, ему хотелось выбраться, он жаждал свободы, возможности охотиться и жить в согласии с природой. Ему ничто не мешало думать, что он волен поползти по траве и скрыться в лесу, хотя на самом деле, скорее всего, спустя пару дней просто застыл бы насмерть. Хотя воздух был весенний, по ночам вода замерзала.

Дверь была открыта; я вошла в коридор и сбросила обувь. В квартире висела тишина, даже музыки не слышно, а значит, Ингвара дома нет. А вот из гостиной доносился голос Эгиля. Тот похоже, говорил по телефону.

— Давно пора было, — сказал Эгиль, — сейчас я уверен в этом, как никогда.

В его голосе звенело воодушевление. Я заглянула в комнату и тихонько постучала по косяку.

— Мне пора, — сказал Эгиль, — попозже перезвоню. Мы это сделаем!

— Что именно? — спросила я, когда он положил трубку.

— Ограбим его. Уже в субботу. Всего три дня осталось! — Он похлопал телефоном по ладони. — У папаши важная встреча с каким-то заказчиком. Доступ к календарю он мне дал много лет назад, еще когда я с ними жил, — это чтобы мы с ним заранее договаривались о встречах… — Эгиль расхохотался. — Это уже о многом говорит, да? Ну да ладно. Я знаю, где он оставляет машину, так что останется только дождаться и напасть на него, — Эгиль притворился, будто бьет по телефону кулаком, — бам! Повалим его на землю, а пока он валяется, заберем у него ключи от дома. Где сейф, я знаю; код Дэвиду я сказал. Вот и всё. Присоединяйся.

Я покачала головой:

— В тюрьму неохота.

Он посмотрел на меня и хитро улыбнулся.

— Я тебе самое клевое не рассказал. В субботу первый матч на стадионе «Колор Лайн». В городе будет полно народу в болельщицкой одежде, поэтому нам надо лишь одеться как болельщики, и нас никто не заметит. Это будет идеальное преступление, совершенно точно.

— А кто ударит его?

Эгиль ухмыльнулся.

— Я! Причем с удовольствием.

— Если он тебя увидит, то поймет, кто именно его ограбил.

— Мы же наденем маски. А действовать будем очень быстро, он и разглядеть меня не успеет. — С неестественным возбуждением он снова ударил кулаком о ладонь.

— И у тебя хватит смелости? Собственному отцу по черепу засветить — здесь нервы нужны железные.

— Ты к чему это все? — Он нахмурился.

Я поставила сумку на пол и расстегнула молнию. Неро неподвижно лежал, высовывая язычок.

— Он твой, — сказала я.

Эгиль уставился на змею. Раздражение как рукой сняло.

— Ты серьезно?

— При одном условии. Ты никому не скажешь, что он жил у меня. Будешь говорить, что ты только что его купил.

Эгиль расхохотался.

— Так я ж уже всем растрепал…

— Придумай что-нибудь. Обсуди с Ингваром. У меня никогда не было никакой змеи. Ясно тебе?

Он кивнул.

— Если для тебя это так важно, то ладно.

— Главное, чтобы Анита ничего не узнала.

— Анита? Когда ты жила с нами, она постоянно тут зависала, а я тогда много про питона рассказывал.

— Аните я сказала, что ты врал. Она мне поверила. А вот сейчас ты купил себе питона.

Эгиль уселся на диван. Я наклонилась и погладила Неро по чешуйчатой голове, говоря про себя, что поступаю так ради него самого. Наши отношения — черная дыра, затягивающая меня внутрь. Пока положить этому конец, пока она меня совсем не поглотила.

— Дальше поступай, как считаешь нужным, — сказала я Эгилю.

Затем встала и направилась к выходу, желая побыстрее уйти из этого дома, оставить этот фрагмент жизни позади. И этот фрагмент вплоть до последней минуты был лишь фрагментом. Возможно, теперь жизнь наконец-то начнется по-настоящему.

— Хорошо прокатиться! — крикнула я с порога.

Олесунн

Вторник, 22 августа 2017 года

Я села в кровати, поджав под себя ноги и вслушиваясь в гудки в трубке. Сюда я приехала для того, чтобы поговорить с Эгилем. Он наверняка что-то знает. Либо он сам взял ключ, и тогда ему известно, какой путь тот проделал после этого, либо если это не Эгиль, то он в курсе, кто взял ключ. Он тогда со всеми был знаком — и с мажорами, и с отморозками.

— Муниципальная тюрьма Олесунна, — проговорил бесстрастный мужской голос в трубке.

— Я хотела бы поговорить с одним из ваших заключенных, Эгилем Брюнсетом. Это мой старый друг.

— О посещениях и телефонных звонках следует договариваться заранее.

— Насколько заранее? Я сейчас проездом в Олесунне и через несколько дней уеду.

— Это зависит от различных факторов. Давайте я уточню, а вы перезвоните мне через час.

Я оставила свои данные и попрощалась. Когда набирала номер Тура, пальцы у меня дрожали. Будь все как прежде — и Тур сейчас был бы занят на работе, а Ибен сидела бы на уроках. Однако глупо ожидать, что теперь все будет как прежде. Голос у Тура хриплый, словно со сна. А ведь он никогда не спит днем…

— Что-то случилось? — спросила я.

Ответил он не сразу.

— Ты всерьез интересуешься, не случилось ли чего? — Хрипота исчезла.

Я сглотнула.

— Я просто не знаю, что сказать.

— Скажи, что скоро вернешься домой.

Я представила, как он лежит на кровати, одетый, с покрасневшими глазами. Что-то в этой картинке было неправильно. Тур не такой. Он сильный. Все время, пока мы с ним знакомы, его уверенность в себе придавала ему сил. Тур умеет выстраивать рамки, созидать, укреплять и менять.

— Пока я не могу вернуться.

Он дал отбой. Я посмотрела, как Неро пытается уместить свое крупное тело под комодом. Посчитала про себя до ста. И снова позвонила Туру. Не отвечал он долго.

— Да, — услышала я наконец.

— Мне кажется, что Ибен в Олесунне.

— Если тебе что-то известно, сообщи в полицию. Ты не следователь. И ты играешь жизнью моего ребенка.

— Она не твой ребенок, Тур, — сказала я и тотчас же пожалела.

— Разумеется, мой. Я ночью глаз сомкнуть не могу, даже больничный взял. Мне сегодня предложили успокоительное, но успокоюсь я, только когда Ибен найдут.

— Я тоже, — сказала я, но поняла, что это не совсем правда. Я уже чуть-чуть успокоилась, приехав сюда. И Неро, который лежал на моем животе, тоже меня успокаивал. И — попытка вернуться назад, в те времена, когда трагедии еще не произошло.

— Я бы очень хотела вернуться домой. И как только сделаю все, что нужно, сразу же вернусь. Просто мне надо поговорить кое с кем, а эти люди, скорее всего, с полицией встречаться не захотят. Я поступаю правильно — я это знаю.

— Ничего ты не знаешь!

Я наблюдала за неподвижным туловищем Неро. Я все никак не привыкну, что он такой большой, — и все же он прежний. Я прикинула, как объяснить все Туру. Его мир совсем не похож на тот, в котором я сейчас нахожусь. Ему проще. Следуй правилам и выполняй обязательства — для Тура ничего иного не существует. Повсюду глаза, которые смотрят на него и оценивают каждый поступок. Такова жизнь политика, действующего в интересах общества. И если он ради меня скроет от полиции какие-то сведения, это, возможно, разрушит его карьеру. Однако именно об этом мне и придется его попросить, причем даже не объясняя ему ничего. Если я пущусь в объяснения, нашему браку конец.

— Я сегодня позвоню в полицию, — сказал Тур, — сообщу, что ты уехала и что у тебя есть сведения, которые, по твоему мнению, могут вывести на Ибен. И полиция найдет тебя.

— Пожалуйста, подожди еще один день. Поверь мне, я ни за что не стала бы тебя просить, не будь это так важно.

Тур молчал, а значит, моя выходка либо окончательно вывела его из равновесия, либо он просто раздумывал.

— Если спросят, скажи, что я поехала к родным, — сказала я. — Записку мою сожги. Скажи, что я не нарочно скрыла, что уезжаю, а думала, мол, это не очень важно. Нам сейчас тяжело — так и скажи. А если не спросят, ничего не говори. Подожди всего один день.

— Если Ибен жива, — ответил Тур, — то этот день, возможно, отделяет ее жизнь от смерти.

— Вот как раз поэтому мне и надо, чтобы ты подождал, — сказала я. — Полиция ничего не сделает. Я должна найти ее сама. — От этих слов у меня свело живот, согретый свернувшимся в клубок Неро.

— Ты что-то скрываешь от меня, Мариам? Это связано с биологическим отцом Ибен? Ты знаешь, кто он, да?

— Прости, — сказала я, — но кое-чего тебе лучше обо мне не знать. Один день, ладно?

Тур вздохнул.

— Я подумаю.

Когда он положил трубку, я легла на кровать и уставилась в белый потолок, который так часто разглядывала, живя здесь. Тур в отчаянии, это понятно, и если он прямо сейчас позвонит в полицию, я пойму. Жаль, что ему приходится справляться со всем этим в одиночку. И тем не менее сейчас я не могу вернуться. Мне нужно отыскать Ибен.

Олесунн

Четверг, 14 апреля 2005 года

Анита провела рукой по огромному синяку на бедре. Она осталась в футболке — сказала, что не хочет, чтобы я увидела, насколько все плохо. Аврора лежала на полу в коконе-колыбельке. Она проспала всю ночь — видимо, устала от всего, что ей пришлось пережить вчера.

— Мама не захотела даже взглянуть на нее, — сказала Анита, вытирая слезу. — Она всегда была очень упрямой, а уж теперь… Никогда ее не прощу.

Я обняла ее. Осторожно погладила по спине, сказала:

— Ты сильная. Я тобой горжусь.

От внезапно раздавшегося звука Анита вздрогнула; я отпустила ее, но она тут же прижалась ко мне снова. На столике у кровати завибрировал ее телефон. Она взяла его и прочитала сообщение.

— Это Бирк. Снова.

Она отшвырнула телефон с такой силой, что он пролетел через всю комнату и приземлился на кучу одежды в углу.

— Скажу честно, — начала Анита. — У меня нет денег, чтобы снять квартиру. И я понятия не имею, как их достать. Мама ничего мне не даст.

— А отец?

Она покачала головой.

— Он скажет, что не нужно было бросать Академию бизнеса ради художества. Мне нужна работа. Надо где-то добыть денег.

— Так живи здесь, — сказала я. — Пока не отыщешь ничего получше.

Вдруг раздался громкий стук. Со стороны окна. И еще один, и еще. Кто-то швырял в окно камни. Анита встала и подошла к окну.

— Нет! — закричала я, но было поздно.

Отпрянув от окна, она сказала:

— Он меня видел. Как он нашел меня?

— Наверное, по машине.

— Вот уж не думала, что он примется меня искать… А он еще безумнее, чем мне казалось.

— Он, наверное, кидал камешки во все окна, где горит свет.

— И что нам делать?

В дверь позвонили. Анита взвизгнула и, забравшись на кровать, натянула на себя одеяло.

— Будем надеяться, что его никто не впустит, — сказала я — и тут же пожалела о сказанном. Конечно, кто-нибудь его впустит.

Мы замерли в ожидании. Наконец на лестнице послышались быстрые шаги. Кто-то вцепился в дверную ручку, пытаясь открыть дверь. Раздалась отборная ругань, дверь задрожала от обрушившихся на нее ударов.

— Может, полицию вызовем? — прошептала я.

— Нет! Пожалуйста, не надо!

— Почему нет? Если не вызову я, это сделают соседи.

Анита подбежала к куче одежды в углу и откопала свой телефон.

— Я позвоню Эгилю.

Проснулась Аврора. Горький плач младенца шел в унисон с ритмичными ударами в дверь. Анита взяла дочку на руки и принялась баюкать, зажав телефон между плечом и щекой. Наконец трубку взяли, и она заговорила, пытаясь перекричать плач ребенка и рычание мужчины за дверью. Я задержала дыхание.

— Я не уйду, пока не поговорю с тобой, Анита, — кричал из-за двери Бирк. — Я буду сидеть на лестнице, пока ты не выйдешь.

Анита положила трубку. Я посмотрела на нее. Она, в одной футболке, прижимала к себе ребенка. Несмотря на ситуацию, Анита излучала спокойствие, готовность к бою.

— Какой-то Дэвид нам поможет, — сказала она. — Эгиль ему позвонит.

Уже через пять минут я услышала в коридоре голос Дэвида — видимо, тот бежал со всех ног. Раздались два коротких стука в дверь.

— Откройте! — сказал Дэвид.

Я подошла и повернула замок, Дэвид ввалился спиной вперед, таща за собой Бирка, заломив ему за спину руку. Прижал его к двери. Бирк застонал от боли. Дэвид подался вперед, еще сильнее вдавливая лицо Бирка в дверь.

— Ты больше никогда не тронешь Аниту, ясно?

Бирк закивал изо всех сил, насколько это было возможно с прижатой к двери головой.

— А сейчас ты поедешь домой и будешь паинькой, чтобы нам не пришлось больше встречаться. Я прослежу из окна, что ты уехал.

Он открыл дверь, вышвырнул Бирка на лестницу и захлопнул дверь.

Я успела наскоро одеться, а Анита успокаивала Аврору, так что на ней по-прежнему были лишь трусики и футболка. Она сидела на кровати и укачивала малышку, которая наконец перестала плакать. Казалось, Анита вообще не замечает, как Дэвид переводит взгляд с нее на меня и обратно. Потом он подошел к окну. Я пошла следом и увидела, как Бирк плетется к своей машине. Судя по виду, рука у него здорово болела.

Когда мы обернулись, Анита уже закуталась в одеяло.

— Спасибо, — сказала она. — За быстроту.

Дэвид кивнул.

— Как я понимаю, это его ребенок. — Перевел взгляд и уставился на меня своими черными глазами. — К тому же, — сказал он, улыбнувшись, — я оказываю подобные услуги за деньги. Думаю, вы это понимаете.

Анита побледнела.

— У вас ведь есть деньги, верно? — спросил Дэвид. — Иначе вы не заказывали бы «торпеду».

Он снова посмотрел на меня — в его взгляде сияла усмешка, — и я поняла, что он придумал все это только что. Может, хотел так меня обыграть? Дэвид буравил меня глазами — решил переглядеть меня. В гляделки я играю неплохо, но и он молодец.

— Сколько? — Голос у Аниты дрожал.

Давид посмотрел в потолок. Между его тонкими губами виднелся кончик языка.

— У меня есть одна мысль, — сказал он. — В ближайшую субботу будет одна работенка. Если кто-нибудь из вас ее выполнит, мы в расчете. Да, пожалуй, я еще и накину пару тысяч.

У меня перехватило дыхание. Дэвид вызывающе улыбался мне. Наступила моя очередь унижаться — вот что говорила его улыбка. Теперь мне придется поработать на него. Я прикусила губу. Отчаянно пыталась придумать другое решение, но в голову ничего не приходило.

— Я согласна, — на этот раз в голосе Аниты звучала уверенность. Она уже доказала, что готова действовать, и решила не отступать.

— Анита… — начала было я.

— Я согласна, — перебила она. — Отговаривать меня смысла нет.

В этот момент Аврора снова заплакала, и комната наполнилась ее криком. Дэвид коротко рассмеялся.

— А ты мне нравишься, Анита.

Кристиансунн

Вторник, 22 августа 2017 года

В ушах у меня наушники, они заглушают шум беговой дорожки. Я слушаю биение своего сердца, ощущаю вибрацию от соприкосновения ног с полотном дорожки, чувствую, как пот стекает по лицу и капает вниз. Нужно бежать не останавливаясь, еще, еще быстрее… Мышцы справятся, мышцы справятся…

Я хотела сосредоточиться на беге, освободить голову от мыслей о работе. Отключиться от водолазов, которые погружаются слишком медленно, а нужно их скинуть, забросить на самое дно. От неповоротливых вертолетов, которые должны бы проноситься по воздуху, как в кино. Земля горит у нас под ногами, нужно искать, а мне надо бежать, иначе я сойду с ума. Надо бежать, чтобы дать голове отдохнуть, — только так я принесу пользу.

Расследование похоже на этот бег — мы точно так же бежим, но никуда не продвигаемся. И как бы быстро мы ни бежали, все равно стоим на месте. Возможно, мы уже не найдем ее живой, эту светловолосую девочку, смеющуюся на фотографии в газете, где она рядом с мамой — две радостные девчонки в одинаковых свитерах. Если она жива, то наверняка сидит в заточении, связанная, с кляпом во рту, голодная. Но мне нельзя об этом думать. Мне нужно слушать стук сердца, жужжание дорожки, вдыхать запах пота и поддерживать интенсивность тренировки.

Я слежу за количеством километров, которые пробежала, за уровнем наклона дорожки, за скоростью. Дорожка показывает мой пульс; я знаю, на что способно мое тело, я могу еще поднажать. Прочь воспоминания о многочасовых переездах с Биртой с места на место, прочь пятничные пьяные воспоминания о крепких объятиях Августа на танцполе; о том, как я брела домой, чтобы проспаться. Потому что пропала девочка.

Не сбавляя скорости, я вытираю лоб полотенцем. Собираясь бегать, я всегда снимаю линзы, чтобы не видеть окружающих людей. Не хочу больше никакой информации, цветов, света, голосов; хочу чувствовать только собственное сердцебиение. Обычно бег помогает, но сегодня и он не может избавить меня от навязчивых мыслей. Перед глазами все время стоит картинка: маленькая девочка лежит на холодном полу и плачет, потому что мы не способны найти ее. Завтра мы продолжим опрашивать свидетелей, и я со свежими силами поговорю еще с парой человек. А вдруг я сделаю что-то не так и все испорчу? Мне нужно тренироваться. Ведь в пятницу я была пьяна, да еще и с коллегой замутила, поэтому никакой пользы не принесла.

Я спрыгиваю с дорожки, вытираю лицо. Так не пойдет. Бег мне совершенно не помог. Нужно что-то предпринять, хоть что-нибудь…

Олесунн

Вторник, 22 августа 2017 года

— Это Мариам Линд, — представилась я. — Меня просили перезвонить. По поводу Эгиля Брюнсета. Мне нужно навестить его в ближайшее время.

— Он говорит, что знает вас, — ответил полицейский. — Вы старые друзья?

Я закашлялась.

— Да. Друзья детства.

— Приводов у вас нет, — сказал он. — Обычно нужно долго ждать, чтобы разрешили свидание, но раз вы приехали в Олесунн всего на неделю, мы сделаем исключение. Можете прийти в ближайший четверг в половине одиннадцатого утра.

— А раньше нельзя? Может быть, можно поговорить с ним по телефону?

— Мы приняли решение, — отрезал он.

Я вошла в гостиную, и Ингвар посмотрел на меня. Он сидел на диване с электрогитарой в руках и зажатым во рту медиатором. Музыку Ингвар обожает. У него нет никаких амбиций, он не мечтает стать рок-звездой, вовсе нет. Он просто не может жить без музыки, как человек не может жить без сна или пищи. У меня ничего такого никогда не было. Да, конечно, я создала собственную компанию из ничего, вложила в нее больше времени, чем себе представляла. Я хотела этого — и добилась, но никакой страсти не испытывала. Я готова с легкостью все бросить и даже не оглянусь. Мысль о том, чтобы проверить, справляется ли мой заместитель с новым проектом, приходила мне в голову лишь ненадолго. Когда пропала Ибен, я просто закрыла эту коробочку в моем мозгу. Сколько таких коробочек я еще закрою?

— Я смогу навестить Эгиля только в четверг, — сказала я, плюхнувшись на диван рядом с Ингваром.

— Быстро, — удивился он. — Мне вообще не разрешили. Они считают, что у меня есть друзья в «его среде», — и изобразил пальцами кавычки.

— А это не так?

— Я с ними уже много лет не общался.

Я кивнула.

— Когда ты не на работе и не сидишь здесь, что ты делаешь? С кем тусишь?

Ингвар достал пачку табака.

— Я хожу в «Лазейку», встречаюсь там с друзьями.

— И среди них нет никого из прежней тусовки?

Он покачал головой и достал новую бумажку для сигареты.

— Нет, есть. Может быть.

Я вздохнула.

— И что будешь делать? — сказал Ингвар и прикурил, увернувшись от искры, едва не упавшей ему на брюки.

— Как я уже говорила, ключ могли взять лишь двое: Эгиль и Патрик. Встречи с Эгилем ждать слишком долго. Так что придется мне разыскать Патрика. Если это он… — Я замолчала.

— Не думаю, — сказал Ингвар. — Не могу себе даже представить.

Я посмотрела на телефон. Мои пальцы задрожали от одной мысли о том, как я полезу в интернет его искать. Что-то меня останавливало. Я передала телефон Ингвару.

— У тебя есть его номер? Или, может, ты подписан на него в каких-нибудь соцсетях? Можешь с ним связаться?

— Я ведь сказал, что я не…

— Можешь его найти?

Он начал нажимать кнопки на экране. Искал долго, а я ждала. Он постарел. На лбу залегли морщины, а на лице появились какие-то рытвины. Ингвар всегда был хиловат, а с годами это только усилилось.

Тут он издал какой-то звук. Вдох вместе с восклицанием. Похоже, неосознанно.

— Что? — спросила я, и он выпрямился.

— Ничего. Он пользуется некоторыми музыкальными порталами, в которых я зарегистрирован. Я отправил ему сообщение в личку.

— А номер телефона?

— Не нахожу. Возможно, он закрыл эти сведения или использует скрытый номер.

Я кивнула.

— Отправь сообщения во все профили, которые найдешь; скажи, что тебе нужно с ним поговорить. Не говори, о чем, просто напиши, что это важно.

Если Патрик что-то сделал с Ибен, он сразу же поймет, что эти сообщения от меня. Может, именно это ему и нужно, чтобы я вернулась? А иначе зачем ему оставлять мне сообщение в комнате Ибен? Понятное только мне?

Я подняла ключ и покачала его на цепочке. Проследила, как он раскачивается из стороны в сторону. Развела цепочку пальцами, чтобы получилось сердечко. Когда исчез ключ, я тоже исчезла из этой квартиры. Больше не чувствовала себя здесь в безопасности. Теперь я вернулась, хожу кругами, превратилась в змею, кусающую себя за хвост. Мне придется вспомнить все, от чего я убежала, всю мою жизнь.

— Если он не ответит, — сказала я, — завтра я сама к ней поеду.

О ком я говорю, до него дошло не сразу. Я никогда не произношу слова «мама».

Кристиансунн

Вторник, 22 августа 2017 года

Август очень удивился, встретив меня в коридоре отделения полиции.

— Ты здесь?

Я покачала головой:

— Вообще-то нет. Просто дела в офисе появились.

Он кивнул. Оглянулся на пустой коридор и прошел за мной несколько шагов до моего кабинета. Я вошла, а он остался в дверях. Сев на стул, я посмотрела на него, надеясь, что он решит не завязывать беседу. Август улыбнулся и кивнул на огромный пазл над моим столом, где был изображен мост Ракотцбрюке в Германии.

— Много деталек, — сказал он.

Мы с мамой потратили полгода, чтобы сложить этот пазл. Раскладывали его на скатерти и сворачивали ее, когда останавливались, чтобы потом продолжить. Это был наш с мамой совместный проект. Коллеги, которые видели этот пазл, всегда над ним потешались. Они считали, что вешать над столом картину из пазла глупо. Никто из них не понимал, что она для меня значит.

— Это Ракотцбрюке, — сказала я. — «Чертов мост». Сконструирован как оптическая иллюзия. Ты видишь, он выглядит как ровный каменный круг?

Август засмеялся.

— Да, круто. Словно вход в преисподнюю?

— Или выход из нее, — ответила я. — Откуда нам знать, на какой мы стороне?

— Вопрос перспективы, — сказал он. — Интересно, — кивнул на картину. — Напоминает Бесконечный мост в Орхусе. Тот, конечно, не иллюзия — настоящий ровный круг, по нему можно ходить вечность… — Август засмеялся. — И это тоже своего рода ад.

— Почему ты уехал из Дании? — спросила я.

— Потому что там я ходил по кругу, — он снова усмехнулся. — Никакой возможности для развития, ни в работе, ни в отношениях. Захотел попробовать что-то новое. К тому же здесь у меня семья. — Он слегка покачнулся. — Послушай… — Кадык на его худой, плохо выбритой шее заходил ходуном.

Я покачала головой.

— Не нужно. Брось.

Август засунул руки в карманы — очевидно, хотел что-то еще сказать, но не решался. Когда он так наклоняет голову, то кажется очень симпатичным — ну, таким, какими бывают мальчики в средней школе. Весь вопрос в перспективе, как в пазле.

Когда он ушел, я включила компьютер и открыла программу, где хранятся материалы по всем уголовным делам. Нашла нужное мне дело, отыскала файл с первыми допросами. Выбрала допрос Мариам Линд, который проводил Руе Ульсвик спустя всего несколько часов после исчезновения Ибен. Файл начался с покашливания и шелеста бумаг.

«Итак, — произнес Руе и на секунду умолк. — Мне сказали, что вы уже давали объяснения по этому делу, но я хотел бы задать вам несколько дополнительных вопросов…»

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

Анита натянула черные джинсы, черную футболку и оранжево-желтое худи с логотипом футбольной команды и молнией спереди. Убрала волосы в высокий пучок, надела капюшон на голову и повесила на шею шарф болельщика.

— Как я выгляжу?

Я засмеялась.

— Как футбольный фанат.

Анита разглядывала себя в зеркало в коридоре.

— Еще бы помаду, — сказала она. — Может, сережки какие-нибудь?

— Если тебе нужно привлечь к себе внимание…

Она вытащила кольцо из носа и положила его на кухонную скамью.

— Я ненадолго. Бутылочки с молоком в холодильнике, разогрей до температуры тела в микроволновке. Памперсы и салфетки в сумке. Если тебе вдруг понадобится уехать, возьми мою машину.

— Я никуда не поеду.

— Ну, вдруг… сама знаешь.

До сегодняшней ночи ей не приходило в голову, что ее могут поймать. Она прорыдала несколько часов. Я изо всех сил уговаривала ее отказаться, но без толку. Анита не сомневалась, что, если она откажется, последствия будут ужасными.

В дверь позвонили, из окна я увидела стоящего внизу Эгиля. Он помахал над головой шарфом. На одной руке у него висел пакет из супермаркета «Рема-1000». Анита обулась. На секунду замерла, как будто хотела что-то мне сказать, но потом покачала головой.

— До скорого! — сказала она. И ушла.

Аврора спокойно спала в колыбельке. Если мне повезет, она проспит до возвращения Аниты. Я никогда не оставалась с маленькими детьми и не имела ни малейшего представления, смогу ли помыть ее, если она обкакается, смогу ли поменять ей памперс. Я взглянула на тихо посапывающего маленького человечка. Такой маленький носик… Губки скривились во сне. Она так похожа на мать… Миниатюрная абсурдная копия, даже немного пугающая, но дело не только в этом. Она словно была похожа и на меня тоже. Она могла бы быть моим ребенком. Я никогда об этом не думала, у меня даже мысли такой не возникало. Но именно в тот момент мне пришло в голову, что однажды, возможно, я сама стану матерью. Почему бы и нет?

Снаружи послышались мужские голоса, распевающие фанатскую песню, — видимо, шли из паба на стадион. От мысли, чем рискует сейчас Анита, меня замутило. Пусть все пройдет так, как планировал Эгиль…

Внезапно раздался громкий визг. Аврора вся покраснела от крика. Я прижала ее к груди, так, как обычно это делала Анита, и стала укачивать маленькое существо. Она была теплой и тяжелой, в ее крике звучала тоска по матери. Я качала ее, стараясь изо всех сил, осторожно двигаясь, бережно охраняя то, что мне доверила Анита.

Открыла холодильник и достала маленькую бутылочку с грудным молоком Аниты. Поставила ее в микроволновку, включила, продолжая покачивать малышку, которая, казалось, обладала самым сильным голосом на свете. Достала бутылочку, но она оказалась слишком горячей, пальцы обожгло, и я уронила бутылку в раковину. Аврора кричала. Надо попробовать еще раз.

Теперь получилось лучше. Я прижала Аврору к бедру и капнула молоко на запястье, как это делала Анита. Села на кровать и попыталась прижать соску к губам ребенка. Аврора замотала головой, закричала и завозилась. Плач стал еще громче.

— Что такое, малышка? — сказала я, покачивая ее.

Возможно, ей не хватало материнского запаха, а может быть, соска не могла заменить теплые соски Аниты. Я попыталась еще раз, но Аврора протестовала. От ее воплей у меня разрывалась голова. Было больно и тяжело. Я пыталась втиснуть соску ей в рот, пыталась качать ее, но ничего не помогало. В конце концов я просто села и стала тихонько укачивать, баюкать маленького монстра. И тут зазвонил телефон.

На экране высветился номер Ингвара. Сначала я не хотела брать трубку, пусть себе звонит. Но потом передумала. Из-за плача Авроры во мне скопилась агрессия, и хотелось ее на кого-нибудь выплеснуть. Я дотянулась до телефона и нажала кнопку, готовая к борьбе.

— Что тебе надо? — закричала я, пытаясь перекричать плач младенца.

В трубке послышалась песня с любимого Ингваром альбома Dopethrone.

— Алло! Ты там?

Аврора безнадежно, отчаянно рыдала. В трубке звучала музыка, но Ингвар молчал.

Кристиансунн

Вторник, 22 августа 2017 года

— Август, Август!

Я вышла в коридор и позвала Августа. Я не слышала, чтобы он уходил, — была слишком занята прослушиванием допроса. Сейчас внутри меня все бурлило, и если Августа здесь нет, даже не знаю, что произойдет.

— Август!

В тот момент, когда я принялась мерить шагами коридор, на пороге появился датчанин. Опершись рукой о косяк, он удивленно улыбнулся.

— Что такое?

Он флиртовал, это моя вина. Если б я только могла забрать обратно тот поцелуй, просто вычеркнуть его…

— Можно тебе кое-что показать?

Он пошел за мной в кабинет. Сел совсем рядом со мной на стул, так, чтобы видеть экран компьютера. От него вкусно пахло хорошими духами, совсем как тогда, в пятницу. Я всегда замечаю такое. Запахи, все, чем поливают себя люди…

— Бирта посоветовала мне посмотреть и послушать допросы Руе, чтобы поучиться. Правильные вопросы, жесты, голос и все такое. Так что я просмотрела несколько допросов по разным делам.

Я кликнула на файл, в котором Руе допрашивает мужчину, арестованного по подозрению в серийных изнасилованиях.

— Это было ужасное дело, помнишь? Четыре девушки от двенадцати до четырнадцати лет. Я была в такой ярости, когда его схватили, что не знала, как справиться с собой. Посмотри, как ведет себя Руе. Он сидит, подавшись вперед, руки открыты, голос спокойный, он полностью сосредоточен, верно?

Август наклонился, взял наушники и несколько минут слушал запись допроса, после чего откинулся на спинку стула и снял наушники.

— И что?

Я прокрутила видео почти до самого конца.

— Вот это решающая часть допроса. Почти все время Руе дает подозреваемому говорить свободно, он задает правильные, открытые вопросы, а здесь начинает давить на него контраргументами. Все как в учебнике. Послушай эту часть. Как тебе кажется, он давит на допрашиваемого? Или держится нейтрально и позволяет ему высказаться?

Август еще раз надел наушники, сосредоточенно вслушался, а затем снял их.

— Второе. Очень хорошая работа.

Закрыв файл с этим допросом, я нашла следующий, который хотела показать Августу.

— А это допрос Мариам Линд, который Руе провел в пятницу. Здесь только звук. Можешь послушать?

— Я его уже слышал. Ужас. Он набросился на нее, а она была вынуждена защищаться.

Я кивнула.

— Послушай еще раз.

Август исполнил мою просьбу — внимательно слушал, а я от нетерпения ерзала на стуле. Мое дурацкое тело переполняли самые противоречивые чувства. Он вполне себе ничего, но не мужчина мечты. Однако по телу бежали мурашки. Если б он внезапно проявил инициативу, я, скорее всего, не нашла бы в себе сил отказать. Все так сложно…

Август снял наушники и выжидающе посмотрел на меня — явно не хотел говорить, пока я не объясню, зачем просила его прослушать запись еще раз. Так поступают настоящие следователи: выжидают, изучают, слушают и примечают все детали, а лишь затем делают выводы. Именно так можно избежать ошибки поспешности. Я перевела дух.

— На всех допросах, которые я посмотрела, Руе ведет себя как по учебнику. Он позволяет допрашиваемому говорить свободно, изредка задает открытые вопросы, несколько раз просит собеседника подумать и уточнить какие-то моменты происшедшего. Он использует те же формулировки, что и допрашиваемый, говорит «как вы недавно сказали» и так далее, помогает собеседнику вспомнить что-то специальными методами — например, спрашивает о чувствах и ощущениях, — чутко слушает все, что ему говорят, выжидает и указывает на противоречия только после того, как допрашиваемый умолкает. Он действует правильно и эффективно. А на последнем допросе, с Мариам Линд, Руе совсем другой. Задает слишком много вопросов один за другим, не дает ей времени объясниться. Перебивает и давит на нее. Тебе не кажется странным, что он напрямую спрашивает Мариам Линд, не лежит ли ее дочь Ибен в багажнике? Или что он косвенно обвиняет ее в том, что она плохая мать?

Август опустил голову и кивнул.

— Думаешь, это не просто так? Он не просто сорвался из-за того, что это дело такое сложное?

Я тоже кивнула.

— Ему и раньше приходилось сталкиваться со сложными делами, он допрашивал самых страшных преступников. И не позволял себе повысить голос или вести себя непрофессионально.

Август снова надел наушники и включил запись допроса, внимательно вслушиваясь в голос на записи, а дослушав, сложил руки на коленях, словно искал опору.

— Возможно, он решил, что на первом допросе все самое важное уже выяснили. Впрочем, это не повод вести себя так непрофессионально.

— Он считает, что Мариам что-то сделала со своей дочерью, — сказала я. — Видимо, поэтому так себя и ведет. Он уверен в ее виновности и не может оставаться бесстрастным. И все-таки это очень странно. Столько лет службы, столько опыта… Столько страшных дел, которыми он занимался, столько страданий… Наверняка Руе не впервые допрашивает того, в чьей виновности не сомневается. Он ведь знает, что право высказаться есть даже у тех, в чьей виновности мы не сомневаемся?

Август покачал головой.

— Я не понимаю, почему он так в этом уверен. На данный момент против Мариам Линд нет никаких улик.

Я посмотрела на экран, вспоминая, как дружелюбно вел себя Руе на первых двух допросах серийного насильника. А потом вспомнила его дрожащий от негодования голос на допросе матери Ибен Линд.

— И вот еще что, — я взяла в руки телефон. — В пятницу в баре я написала Руе сообщение и отправила ему. У меня до сих пор сохранился его ответ.

Я показываю Августу сообщение.

«Злиться вообще правильно. Не только на всяких мразей, на допросе или при аресте, а вообще».

— Как он мог написать это, а потом прийти в участок и в тот же вечер так зло, так отвратительно вести себя на допросе Мариам Линд?

Август нахмурился.

— Ты права.

— Так странно, — сказала я. — Мне кажется, к этому делу у него есть какой-то личный интерес.

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

— Руе, ты не занят?

Сверре просунул бородатую физиономию в дверной проем моего кабинета. Похоже, не было и дня, когда в Олесунне ничего не случалось. Я несколько часов опрашивал свидетелей по делу о краже со взломом в Кипервике, и теперь полагал, что настало время поработать с документами и выпить чашечку кофе, включив фоном футбольный матч. Самый первый матч на новеньком стадионе «Колор Лайн»! Но по выражению лица Сверре я понял, что матч мне сегодня не посмотреть. Опять что-то случилось.

— Разве не заметно, что я любуюсь видом? — Я махнул рукой в сторону серого бетонного монстра — магазина «Рема-1000». Если удавалось посмотреть выше, не обращая внимания на весь этот бетон, можно было разглядеть что-нибудь прекрасное — даже и горы, — но говорил я, конечно, с иронией.

— Произошло нападение, — сказал Сверре. — Ты нам нужен.

Я вскочил со стула и двинулся за Сверре по коридорам. Он вытащил карточку, открыл дверь и втянул меня за собой, после чего, пока я вытаскивал карточку для следующей двери, закрыл первую дверь.

— В переулке на холме нашли мужчину с травмами головы. Он поднялся самостоятельно, когда к нему подошел прохожий, был дезориентирован, не помнил, что случилось. Его отправили на «Скорой» в больницу. Личность пока не установили, бумажника у него нет. Свидетель видел двух убегающих людей в одежде болельщиков футбольного клуба «Олесунн» — синие худи и оранжевые шарфы.

Мы вошли в лифт.

— Так полгорода сегодня выглядит, — проворчал я и нажал на кнопку. — Надеюсь, они не пойдут на матч.

Сверре кивнул.

— У одного из них в руке был пакет из «Рема-1000». Будем надеяться, он его не потеряет.

Мы спустились в подвал, и я подошел к машине со стороны водителя. Когда завел ее, рация зашуршала. На другом конце кто-то кашлянул.

— Парковая улица. Мы задержали подозреваемого в нападении. При нем орудие нападения и пакет с украденными продуктами из «Рема-1000». Где второй, не знаем. По словам свидетеля, это может быть женщина.

Я схватил рацию.

— Ждите меня, я хочу поговорить с ним, пока вы его не увезли.

Рация опять зашипела.

— Удачи!

Когда мы уперлись в стену машин, двигавшихся на стадион, я включил сирену. Чтобы дать нам проехать, они заползали на тротуар и сворачивали на параллельные улочки. Многие пешеходы были в худи или во флисовых куртках с логотипами футбольного клуба «Олесунн», у некоторых на шее висел фанатский шарф. Совершенно безнадежно искать в этой толпе одного-единственного.

Поднимаясь по Лёвенволдгате, я выключил мигалку, но толку в этом было мало. Первая машина, хоть и стояла на месте, мигала всеми огнями, как будто случилось нечто ужасное, а не просто два подростка кого-то избили. На другой стороне улицы столпились зеваки. Мне было не видно, на что они смотрят, пока я не подошел совсем близко. Один из полицейских ругался почем зря на парня, которого держал за плечо. Тот, похоже взбудораженный, орал и трясся, пытался вырваться и в конце концов упал; полицейский схватил его и просто держал, не помогая подняться. Видимо, они уже долго тут торчали. Я вздохнул и вышел из машины.

— Привет, — я старался говорить как можно дружелюбнее. Полицейский повернулся ко мне, но я обращался не к нему, а к парню; поймал его взгляд и улыбнулся. — Мы ведь незнакомы. — Я крепко пожал его скованную наручниками и заведенную за спину руку. — Старший инспектор Руе Ульсвик. Я бы хотел переговорить с тобой в машине.

— Гори в аду! — выругался парень.

Полицейский тут же схватил его еще крепче, но я знаком показал ему, чтобы он не особо усердствовал.

— Может, и сгорю, но надеюсь, это случится еще не скоро. А ты?

Парень опустил глаза и начал по-детски ковырять землю носком белых кроссовок — кажется, модных, хотя я давно уже не следил за модой.

— Мы сейчас пройдем в машину, но сперва мне нужно кое-что сделать, — сказал я. — Мне нужно проверить твои карманы и удостовериться, что у тебя нет оружия. Так я буду уверен, что наш водитель не получит пулю в затылок.

Парень покачал головой:

— У меня ничего нет.

Я поднял руки вверх:

— Да, я тебе верю, но все равно должен проверить. Если я ошибаюсь и оружие у тебя все-таки есть, моя вера мне никак не поможет. Вот так. Я быстро.

Я похлопал по животу и груди парня в свитере болельщика, проверил его задние карманы и брюки. Провел по бокам, подхватил его под руку, словно мы с ним — пожилые супруги. Парень вывернулся.

— Вот так. Ты и сам знаешь, однако я тебе скажу: если будешь сотрудничать, то окажешься точно там же, где и в том случае, если будешь бузить, — но сильно облегчишь жизнь всем нам.

Второй полицейский подхватил парня с другой стороны, и мы проводили его к машине. Садясь в машину, я предупредил его, чтобы он не ударился головой. Парень спокойно дал нам перестегнуть наручники так, чтобы руки были спереди, и закрепить ремень безопасности. Потом я обошел машину и сел рядом с ним.

— Молодец! Теперь тебя отвезут в участок. Там тебя обыщут и зададут несколько вопросов. Предлагаю сотрудничать. Возможно, когда-нибудь ты поймешь, что сегодняшний арест — лучшее, что могло с тобой произойти. Надеюсь, так и будет.

Парень уставился куда-то перед собой.

— Мои коллеги расспросят тебя о всяких подробностях. Единственное, что мне сейчас от тебя нужно, — информация о твоем товарище. Поможешь мне?

Казалось, парень колеблется, взвешивает все за и против. Он знал, что не обязан ничего говорить. Единственное, на что я надеялся, — достучаться до него, чтобы ему захотелось изменить свою жизнь, сделать хоть что-то правильно. Он вдохнул. Медленно выдохнул. И сказал:

— Я ее не знаю. Впервые ее сегодня увидел. Она не сказала, как ее зовут.

Я кивнул:

— Хорошо. Вот это и расскажешь моим коллегам. Мне нужно знать, куда побежала эта женщина. Скажешь мне?

На вид парню было двадцать с небольшим. Интересно, где его родители, знают ли они, чем он занимается? Многие родители слишком мало внимания уделяют своим детям. Здесь мне нечего сказать, я и сам не лучший пример. И все-таки хорошо, что моя дочь никогда не попадала в такие компании, как этот парень.

— У нее ключи, — выдавил парень.

— Какие ключи?

Он сцепил руки.

— Мы договорились, что я приму удар на себя, если что-то пойдет не так. Я должен был украсть бумажник и телефон, а она — ключи, чтобы передать их тем, кто сидел в машине. Дальше они поедут в дом и вскроют сейф.

Я схватил его за руку. Еще раз крепко ее сжал.

— Ты знаешь адрес?

Он кивнул и написал адрес на листке блокнота, который я ему протянул.

— Ты все сделал правильно, — сказал я. — Спасибо за приятную беседу.

У него в глазах появился страх.

— Не бойся, — сказал я. — Все не так уж и страшно.

— Я дурак! — воскликнул он. — Я думал, я совсем другой человек, ну, хотел стать настоящим бандитом… Как там тот мужик?

— Он в больнице.

Я повернулся, чтобы уйти, но парень кашлянул.

— Спасибо, — пробурчал он.

Я повернулся и улыбнулся ему.

Захлопнув за собой дверь, я ринулся к ближайшему полицейскому.

— Это скрытое ограбление. Нам нужно срочно попасть в дом этого мужчины.

Полицейский закричал указания в рацию и бросился в свою машину. Сверре ждал меня в нашей.

— Похоже, что мужчина в больнице — это Халвор Брюнсет, владелец фирмы «Брюнсет шиппинг», — сказал он.

— Знаю. Нужно ехать.

Я дал ему адрес, и Сверре забил его в навигатор.

— Клоккерсюнде, — сказал он и показал мне спутниковую фотографию дома размером с три таунхауса.

Я схватил рацию.

— Машина два, следуйте за мной. Машина три, поезжайте в участок, а оттуда к нам.

Оба экипажа подтвердили, что задача принята. Я попросил Сверре зачитать адрес по рации и направился по улице Родстугате к выезду на шоссе. И снова нам пришлось продираться сквозь футбольных фанатов, спешащих на матч. Стадион «Колор Лайн» был забит до предела, а сквозь облака проглядывало солнце. Я пожелал игрокам удачи и пронесся мимо машин, которые сворачивали на обочину, пропуская нас. Если нам повезет, они ушли недалеко, но наверняка сказать невозможно.

Ехали мы недолго. Вскоре я свернул у Боргунна, проехал поворот к музею Суннмёре и двинулся дальше к Клоккерсунне. Подъезжая к месту, выключил сирену. Наконец мы выехали на большую пустующую парковку, половина которой была окружена огромным домом. Света в окнах не было. Сверре выпрыгнул из машины еще до того, как я успел заглушить мотор, а вторая машина остановилась возле нас. Мы бросились к входной лестнице. Сверре уже стоял там, прижав палец к дверному звонку.

— Заходим! — скомандовал я. — Вперед!

Сверре надел перчатки и взялся за дверную ручку. Дверь сразу же поддалась. Полицейские вошли внутрь и разошлись по всему дому, чтобы осмотреть его полностью. Мы со Сверре двинулись направо и обнаружили кухню размером с небольшую квартиру, гостиную, две ванные комнаты и четыре огромные спальни. Пока проверяли второй этаж, по рации поступило сообщение о том, что к нам движется третья машина. Это было кстати, ведь осмотреть такой дом в одиночку невозможно. Когда мы спускались вниз по лестнице, рация снова ожила.

— Кабинет на втором этаже, левое крыло, — сказал один из полицейских. — Сейф открыт. Он пуст.

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

Может, я чересчур укутала Аврору, или она проголодалась, или злилась из-за того, что я ее пристегнула. Ее вопли заполнили всю мою голову. Больно и тяжело. Проигнорировав знак «Уступи дорогу!» на круговом движении, я резко свернула и чуть не сбила пьяного футбольного болельщика, замешкавшегося на переходе. Аврора вопила, кажется, даже не переводя дыхание. Разве можно так долго вопить, не дыша?

— Заткнись! — закричала я. — Заткнись, я пытаюсь думать!

Мне показалось, что Аврора заорала еще громче. Я поехала дальше в сторону района Скарбёвика, где машин было меньше, и я могла бы прибавить скорость, чтобы на поворотах меня вдавило в сиденье. Промчалась мимо домов, дальше, дальше. То, что оставалось позади, не существовало для меня, как и то, что ждало впереди. Единственная реальность — вопящее существо на заднем сиденье, младенец, который даже дыхания не переводит, а еще мысль об Ингваре, у которого прямо сейчас эпилептический припадок, а он совсем один.

Я остановилась на парковке возле дома. Аврора была закреплена так основательно, что отстегнуть все эти ремни оказалось чуть ли не сложнее, чем застегнуть. Я перекинула рыдающего младенца через плечо и что было сил понеслась в дом. Перепрыгивая через каменные ступеньки, подумала, что могла бы успокоить девочку, но не сейчас — на это просто нет времени. Надо срочно выяснить, что происходит.

Входная дверь открыта. Воздух внутри спертый, стены дрожат от музыки, которой теперь вторит детский плач. Музыка все та же.

— Ингвар? Ингвар!

Музыка гремела слишком громко, Аврора отчаянно рыдала, и я не могла сосредоточиться. Качая девочку на руках — «тссс! тссс!» — бросилась в гостиную, откуда доносилась музыка, и выключила проигрыватель. Аврора икнула от страха, но потом снова принялась рыдать. Я положила ее на кресло и побежала в комнату Ингвара — дверь туда была распахнута.

Он лежал на кровати с закрытыми глазами, телефон зажат в руке. На тумбочке рядом с кроватью стоял стакан с чем-то вроде виски и пепельница с косяком, запах которого чувствовался даже от двери. Мне не было видно, дышит Ингвар или нет; он был совсем неподвижен. Я подбежала к нему, схватила его за руку, начала трясти, но он не отзывался — до того момента, пока я не наклонилась над ним и не зажала ладонью ему рот и нос, чтобы почувствовать, дышит ли он. Ингвар выпучил глаза, на его худощавом лице расплылась улыбка.

— Что за херня? — вырвалось у меня.

Инвар сел, рассмеялся и показал мне ладони.

— Подожди, не взрывайся…

— Что значит «не взрывайся»?

Я соскочила с кровати, куда присела было, словно встревоженная старшая сестричка.

— Это идея Эгиля. Я тебе звоню-звоню, а ты не берешь трубку. Эгиль сказал, что если ты будешь знать, что его нет дома, а я тебе в этот момент позвоню, если ты будешь знать, что он занят, шанс, что ты ответишь, увеличится. Ты подумаешь, что у меня приступ, и испугаешься. Он предложил, чтобы я позвонил тебе, при этом ничего не говоря, и тогда ты типа точно приедешь. И мы сможем поговорить.

— То есть я несусь сюда, потому что боюсь, что ты умираешь, — и это прикольно? — выдавила я.

— Извини, я…

— Нет, — отрезала я. — Извинения не принимаются. Ты совсем охренел.

— Я просто хотел…

Я хлопнула дверью, не дослушав.

— Молодец! — прокричала из-за закрытой двери. — Молодец! Теперь я знаю, что могу тебе доверять!

Я прислушалась, хотя и знала, что ответа не последует. Слабак! Теперь будет сидеть там до тех пор, пока я не уйду.

Я ударила ногой по сушилке для одежды, так что та перевернулась, а перекладины зазвенели. И замерла.

Слишком тихо. Я почти слышала, как в голове зашевелились мысли, как заколотилось сердце. Сделала несколько осторожных шагов к двери в гостиную. Может, Аврора наконец заснула? Меня захлестнуло облегчение, смешанное с ужасом. Я медленно преодолела оставшееся до гостиной расстояние. И замерла на пороге, пытаясь понять, что же именно я вижу.

Я спрятался под большим предметом мебели, на котором обычно сидят люди, уложил голову на живот и заснул. Из-за многих недель голода я совсем ослаб, надежды у меня не было; казалось, я утратил власть над Теплой женщиной. Люди мужского пола тоже ничего мне не давали. Поднимать и носить меня на себе они хотели, а вот кормить — нет. Так что мне оставалось лишь прятаться.

То, что меня разбудило, не было похоже на обычную вибрацию, которой так любили заполнять комнаты самцы человека. К ней я уже привык — ну или так устал, что сон победил. В этот раз меня разбудил запах. Из своего убежища я попробовал воздух на вкус, и мои вкусовые рецепторы словно загорелись. Сладкий запах, похожий на запах Теплой женщины, но еще чище, еще благороднее. Запах, который воплощал все мои мечты.

Я выполз наружу, лизнул воздух, и меня поразил этот прекрасный запах. Он шел от кресла. Снизу мне ничего не было видно, так что пришлось собраться с силами и заползти наверх на кресло, чтобы посмотреть на то, что на нем лежит. Маленький человек, совсем новый. Никогда раньше не видел такого беззащитного, но такого человеческого существа. От него исходил мягкий свет. Казалось, что оно чем-то возмущено. Мощная невидимая сила исходила из его маленького рта; от этого звука кресло вибрировало.

У меня зачесались зубы. На секунду я замер, чтобы полностью проникнуться счастьем от обладания такой фантастической добычей, — и бросился. Всадил зубы в маленькую шейку и почувствовал, как сладкая кровь потекла по моему горлу…

Кристиансунн

Среда, 23 августа 2017 года

Шесть часов утра, а я уже в участке. Никто из следователей еще не пришел. Я так устала, что едва в обморок не падала, однако действовала уверенно. На столе рядом с компьютером, двойным латте и пакетом с булочками из киоска лежал блокнот. Я занесла в него описание мужчины, который разговаривал с Ибен на причале в пятницу, как рассказал Роберт Киркебю.

И как я раньше не догадалась? Сегодня утром, мучась от бессонницы, я думала о том, как же жаль, что Роберт не может толком рассказать о том, что именно он видел. Как бы мне хотелось, чтобы у нас был еще один свидетель или хоть какие-то улики! Что-нибудь, чтобы подтвердить его показания, что-нибудь, чтобы он стал не просто каким-то мужчиной, который непонятно зачем бьет себя по голове. Я бы хотела этого и для самого Роберта; хотела бы, чтобы он хоть раз в жизни смог почувствовать себя важным. Человеком, от которого многое зависит. И тут вспомнила кое-что из того, что он сказал. Пакет из магазина «Кубус» в руках мужчины. В районе причала Стуркайа, где видели этого мужчину, других магазинов «Кубус» нет.

Руе Ульсвик уже просматривал записи с камер, но он был сосредоточен на том, что делали Ибен и Мариам Линд. И больше ни на что не обращал внимания. Крупный мужчина с широкими скулами и горбинкой на носу, в серой рубашке. Если я просмотрю все записи с камер возле магазина «Кубус», то смогу отыскать его.

Я пила кофе и ела булочку. Хорошо, когда тренируешься пять раз в неделю, — можешь при этом есть вкусные и вредные вещи. Я вовсе не такая «хорошая девочка», как всем кажется.

На записи видно, что в магазин входит много людей и столько же выходит из него. Пока среди них я не вижу никого, кто подходил бы под описание. Все либо молоды, либо женщины, либо одеты в свитера, куртки или рубашки не того цвета, либо в руках у них нет пакета.

От усталости у меня сводило поясницу. Очень утомительно смотреть на весь этот людской поток. Все-таки надо часок поспать… Я ведь пока еще не на работе, можно прилечь на диванчик в комнате отдыха, как сделал Руе, когда проспал здесь всю ночь. Руе… Что-то с ним не так. Всегда такой мрачный, когда с ним разговариваешь, кажется, что он злится на тебя. Вряд ли он был таким, когда пришел работать в полицию. Видимо, еще не отошел от… той трагедии. Конечно, как только он вышел к нам на работу, сразу же поползли слухи. И ведь он долго болел после того, что случилось. Неудивительно, можно ли вообще оправиться после такого?

Усталость победила меня, голова упала на грудь. Людской поток на экране превратилсяся в разноцветную кашу. Хорошо было бы закрыть глаза и исчезнуть! И пусть мне приснится, как мы с мамой собираем пазл, а я с головой поглощена им. Мамины пальцы легко скользят по деталям, отыскивая нужный фрагмент… Нет, спать нельзя. Нужно смотреть. Ведь я могу пропустить преступника. Я встряхнула головой, пытаясь освободиться от подступающего ко мне вязкого сна. Подалась вперед, нажала на паузу.

Картинка замерла. Мимо камеры проходил одинокий мужчина. Широкоплечий, в возрасте, волосы седые. Мощные скулы, нос с горбинкой, в правой руке — пакет из «Кубуса». Кофе остыл, но я все-таки допила его. Когда ставила кружку на стол, моя рука дрожала.

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

Я наклонилась над землей за кустами роз фру Хольм; в моей руке маленькая лопатка. Если хозяйка выглянет из окна, надеюсь, решит, что я наконец решила заняться садом. Я выкопала глубокую яму. Копала руками, так что теперь под ногтями у меня земля, а кожа стала влажной и коричневой.

Рядом со мной на траве лежала Аврора, младенец с нежной кожей и большими глазами, красиво укутанный в розовое одеяльце. Неро разозлился, когда я попыталась выхватить ее из его объятий. Он бросился на меня и укусил за руку, сильно ранив. И не отпускал девочку до тех пор, пока я не схватила лавовый светильник с журнального столика и не ударила его по спине.

Я отложила лопатку в сторону и снова принялась копать руками. Земля забивалась мне под ногти. Иногда я бросала взгляд на сверток, лежавший возле меня. Эта сцена вновь и вновь вставала у меня перед глазами. Я вошла и сразу же поняла, что уже поздно — он убил и уже начал заглатывать маленькую Аврору, и это моя вина. Я вытаскивала пригоршни земли; накопала уже целую гору, и тут до меня дошло, что на поверхности останется холмик. Ведь, закопав маленькое тельце, я не смогу заставить его исчезнуть — землю заменит тело; я отдам тело, а получу землю. Эта мысль не имела никакого смысла, но она засела во мне, и я заволновалась, испугалась. Земля ничего не заменит, землю нельзя положить в коляску или приложить к груди. Земля холодная и неровная. А вдруг они придут сюда с собаками, натренированными искать трупы, и отыщут ее? Труп… какое ужасное слово, ледяное, как камень…

Я успела унести ее до того, как Ингвар увидел, что случилось. Если мне удастся спрятать следы под землей, под травой, никто не узнает, где ее искать. И я сделаю вид, что я ни при чем. Подняла руку к лицу, попыталась утереть слезы грязной ладонью. Земля была одновременно враждебной и заботливой, как заклятый друг. Хоть бы и себя закопать в этом саду, так, чтобы меня никто никогда не нашел…

Хоронить тело младенца посреди белого дня. У меня не было выбора. Мне нужно сбежать. Нужно закопать тело, труп, смерть — и сбежать. Начать все заново. Я уже меняла свою жизнь. И сделаю это еще раз. Начну с чистого листа. Стану белой и чистой, такой, кто совершает только хорошие поступки. Разве я не смогу? Я надавила пальцами на края ямы и вытащила две пригоршни земли. Казалось, что это не кончится никогда. Яма все еще была слишком маленькой, и каждый раз, когда я вытаскивала землю, еще больше ее падало вниз. Наверное, это мое наказание — вечно копать. Земля стала тверже, в ней начали попадались комья и камни. Я постучала по стенкам ямы лопаткой и вытащила упавшую землю. Пальцы намокли и замерзли. Плечи болели, руки устали, но мне нужно было продолжать. Выкопать себя из боли.

В конце концов я смогла засунуть в яму целиком всю руку, искупать ее в земле. Теперь мне нужно справиться с мыслью о том, что нужно положить в эту яму маленького ребенка. И накрыть его сверху — пусть земля обнимет его и скроет все, что случилось сегодня, всё пламя и всех тараканов моей души. Слезы смешивались с грязью. У меня больше не было сил, но не было и выбора. Я схватила розовый сверток, который стал жестким и холодным, и больше не был похож на ребенка. Мои грязные руки оставили на розовом одеяльце пятна. Я наклонилась и начала медленно опускать сверток в яму.

— Лив?

Я подняла голову. В паре метров от меня стояла фигура в оранжево-синем свитере болельщика. Капюшон падал на лицо. Анита смотрела на лопату, на груду земли, на яму, на грязное одеяльце у меня в руках.

— Лив?..

С глухим стуком младенец упал в яму. Я бросилась вперед, руками и телом навалилась на самую большую кучу земли, и следом за младенцем полетела земля.

— Нет! — закричала Анита.

Подскочив, она схватила меня за руку, отбросила в сторону и голыми руками принялась раскапывать землю.

— Не надо, Анита! Не надо тебе ее такой видеть…

— Отвали!

В ней появилась сила, какой прежде я не замечала. Анита отшвырнула меня в сторону так, что я упала навзничь. Я не могла вздохнуть. В тот же миг я услышала громкий, полный боли вопль. Анита баюкала Аврору на руках, раскачиваясь взад и вперед, как будто в трансе.

— Тебе нельзя тут находиться! — закричала я. — Тебе нужно вернуться домой. Ты никогда здесь не была, ты вообще не знаешь меня! Оставь здесь Аврору. Она мертва. Оставь ее здесь, и свитер тоже закопай.

Анита продолжала баюкать младенца. Я подошла к ней, попыталась погладить ее по голове. Казалось, что она ничего не замечает. Я попыталась разомкнуть ее руки, но они словно приклеились к ребенку.

— Отпусти ее, Анита!

Анита повернулась ко мне. На ее лице застыла маска ярости.

— Отстань от моего ребенка! — прошипела она.

Затем встала и пошла, обнимая руками мертвое тельце. Это была наша последняя встреча.

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

Мы собрались в переговорной, чтобы быстренько обменяться имеющейся у нас информацией по делу. Моя смена уже давно закончилась, но ради такого я согласился остаться на ночь. Маленькая переговорная слишком тесная, столько полицейских туда просто не влезут, поэтому я постарался покороче.

— Начинай, Сверре, — попросил я. — Я наблюдал за допросом того парня. Можешь доложить?

Сверре кивнул.

— Он скрывает от нас информацию, это очевидно, но он очень упрямый. Утверждает, будто не знает имени девушки, вместе с которой совершил нападение. Однако он дал нам ее описание. Также сообщил нам имя заказчика, но похоже, оно не настоящее, так что либо заказчик назвал ему фальшивое имя, либо парень врет. Он не хочет называть имена других соучастников, видимо, опасаясь последствий. Сегодня вечером мы допросим его еще раз.

Я кивнул. Именно этого я и опасался.

— А что по его контактам?

— Он утверждает, что у него нет никаких сомнительных контактов, и говорит, что совершил нападение в первый и последний раз. Он был в состоянии алкогольного опьянения, когда мы его взяли. Кроме того, в его крови обнаружены следы гашиша и марихуаны. Он связан с тусовкой Дэвида Лорентсена, которого мы уже давно пытаемся взять за распространение.

Я уже давно следил за Лорентсеном. Сеть вокруг него была сложной, в ней имелось много звеньев, и самого его взять никак не удавалось.

— У Лорентсена железное алиби. Он был на футбольном матче, это подтверждают камеры наблюдения.

— Это вовсе не значит, что он здесь ни при чем, — сказал я. — Ведь Лорентсен сам грязную работу не делает.

Соседи ограбленного сообщили, что они видели каких-то людей возле дома в то время, когда было совершено нападение; многие из них были одеты в фанатские худи. Грабители испарились незадолго до прибытия полиции. Один из соседей видел, как они уехали на сером автомобиле, но не смог назвать марку. Задержать все серые машины с футбольными болельщиками означало бы задержать десятую часть населения Олесунна. Абсолютно безнадежно. Я закончил собрание, сообщив, что завтра мы подхватим эту ниточку.

— Технические следы могут иметь значение, — сказал я. — Мы получим фоторобот женщины, которая участвовала в нападении. Если мы ее найдем, возможно, она даст нам информацию о заказчике.

После совещания я вернулся в свой кабинет. Наступил вечер, но перед возвращением домой мне нужно было записать кое-что для отчета.

Я открыл ящик стола и достал мобильник. Более двадцати пропущенных вызовов. Первый — в три часа дня, последний — чуть более часа назад. На экране высветилось имя: Малышка. Я взглянул на фотографию на стене над письменным столом.

Она оставила сообщение. Я нажал кнопку, чтобы прослушать автоответчик.

— У вас одно сообщение.

Ее голос в трубке был слабым, она рыдала.

— Папа, перезвони мне срочно. Пожалуйста.

И на этом всё. Я сбросил сообщение и набрал ее номер.

— Вы позвонили на автоответчик…

Я сбросил и позвонил еще раз.

— Вы позвонили на автоответчик…

Я встал. Еще раз набрал ее номер, выходя из кабинета и спускаясь вниз по лестнице.

— Вы позвонили на автоответчик…

Перепрыгивая через две ступеньки, я бросился к выходу, к своей машине.

— Вы позвонили на автоответчик…

— Вы позвонили на автоответчик…

Когда крышка открылась, я увидел ее лицо. С него капало — соленые слезы из ее глаз. Так бывает, когда людям становится грустно, их чувства словно выжимают из тела соль и воду. Никогда не понимал почему. Мы находились в незнакомой комнате. Было темно, полоски света — совсем редкие. Я проверил воздух, пытаясь почувствовать угрозу, но ничего не обнаружил. Комната пахла так, как, на мой взгляд, пахли все человеческие жилища. На полу, куда меня выпустили, лежал мягкий ковер. По размеру комната была не больше жилища Теплой женщины, там стояли кровать и небольшой стол.

Затем я почувствовал новый запах. Я узнал его.

— Это была комната моего сына, — сказала Холодная женщина, — но теперь здесь будет жить Неро.

— Большое спасибо, что согласились забрать его, — сказала Теплая женщина. И исчезла. Запах и тепло испарились.

Холодная женщина принесла миску с водой и холодную тушку, которую она положила на ковер. Я отказался ее есть, так что она просто сгнила. И следующую тушку я есть не стал. Я голодал, ожидая чего-нибудь получше. Теплая женщина отняла у меня ту фантастическую добычу, и даже ударила меня, так что я был очень голоден. Никогда не чувствовал себя настолько близким к смерти.

И все же у меня не было выбора. Солнце вставало и садилось, вставало и садилось, времена года сменялись по вечному кругу, и я научился ненавидеть себя настолько, что съедал те холодные тушки, которые мне приносили. Во время еды я фантазировал о том прекрасном времени, когда вырасту достаточно большим, чтобы убить этих злых человеческих животных. Холодная и Теплая женщины станут первыми. Я постараюсь сделать так, чтобы они страдали.

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

Выехав на набережную Скарбёвика, я прибавил скорость. Я мчался к дому Малышки в Хессе. Конечно, я паниковал зря. Наверняка дело обстояло не так плохо, как я себе представил, когда услышал ее голос. Наверняка ее просто бросил этот жалкий парень. Но все же я не мог отделаться от мысли, что в этом случае она позвонила бы Ингрид, а не мне. Мы с Малышкой редко общались. Не разговаривали с того дня, через две недели после родов, когда я навестил ее. Это было давно.

Я позвонил еще раз. Прибавил скорость, услышав автоответчик. Она рассмеется или разозлится на меня, когда я появлюсь у нее в дверях лишь из-за коротенького сообщения. «То есть теперь ты явился, — скажет она, — когда решил, что мне нужна помощь полиции». И тем не менее в голове у меня снова и снова звучал ее голос. Похоже, она была расстроена и напугана, как маленький ребенок. Мне показалось, что, когда я не ответил на звонок, внутри ее что-то сломалось. Почему она мне позвонила? Может быть, она попала в беду, может быть, случилось нечто такое, отчего ей действительно понадобилась помощь папы-полицейского?

У нас осталось много хороших воспоминаний об этом месте, о Хессе, о том времени, когда мы с Ингрид были вместе, а Малышка — еще крошкой. Наши прогулки на гору Сюккертоппен по воскресеньям, купание у ее подножия, празднование Дня независимости в те времена, когда наша девочка играла на флейте в школьном оркестре. Ежегодный костер на Иванов день. У меня сохранилась фотография восьмилетней Малышки возле костра. В руке у нее палка с насаженной на нее сосиской. А на заднем плане на барже пылает огромный костер, со всех сторон окруженный водой и другими судами. Маленькая девочка улыбается и показывает пальчиком на пламя, которое облизывает верхушки деревянных палетт. Зрелище потрясающее.

На перекрестке с круговым движением я резко свернул и уперся в другую машину. У меня не было возможности включить сирену и мигалки, расшвырять с дороги всех остальных, но уже совсем скоро я увидел съезд к улице Сюккертоппвейен, где стоял ее дом. Повернул и сбросил скорость, почувствовав, как пульсирует кровь у меня в ушах. Разве я не убеждал себя только что, что ничего не случилось? Что она рассердится, когда я заявлюсь к ней? Выйдет с ребенком на руках и спросит: «Ну и чего ты хотел?» А я отвечу: «Ты мне позвонила, а потом не брала трубку, когда я перезванивал». На это она вздернет бровь и скажет: «Расслабься, папочка, я дозвонилась маме». Почему я так испугался?

Едва я успокоился, как увидел дом Малышки. Из-за дома — старого, деревянного, выкрашенного в красный, с большим садом чуть ниже по склону — поднималось серое облако дыма. Сначала я решил, что они разожгли гриль в саду, но не слишком ли много дыма? Похоже, у них там костер… К тому же горело явно не в саду. Подъехав поближе, я убедился, что дым шел из самого дома. Он охватывал всю заднюю часть крыши.

Сердце забилось стремительнее. Дрожа, я втиснул машину между другими автомобилями на обочине и скинул ремень безопасности. Пока вылезал наружу, снова набрал номер Малышки, и все успокаивал себя: «Расслабься, расслабься, это случайность…»

— Вы позвонили на автоответчик…

Никаких причин для беспокойства — наверняка что-то загорелось в саду; это только кажется, что дым идет из самого дома.

— Вы позвонили на автоответчик…

Широко шагая, я направился к источнику дыма. Последние несколько метров до двери я пробежал. Рывком распахнул дверь. Тяжелое горячее облако сбило меня с ног. Оно заполнило мои ноздри, глаза и рот, кромешной тьмой сгустившись вокруг меня. Внутри облака потрескивало пламя. Я рвался дальше, искать ее, но облако было слишком горячим, слишком плотным. Я звал Малышку, звал изо всех сил, но ответом мне было лишь неутихающее потрескивание огня.

Я позвонил пожарным, а сам обежал вокруг дома и попытался открыть дверь на террасу. Заперто. Из кухонного окна огонь прорывался к стене. Дрожащим голосом я диктовал адрес, а сам пытался запомнить, как выглядит дым. На пожаре очень важно сразу же сделать фотографии, это поможет расследованию. Фотоаппарата у меня с собой не было, так что приходилось полагаться на память. Ведь ее, вполне возможно, и дома-то нет. Может, она оставила телефон, а сама пошла с ребенком прогуляться, укачать его… Вой сирен приближался. Я еще раз обежал дом, чтобы увидеть пожар со всех сторон, — это могло помочь. Малышка скажет, что я вел себя как типичный полицейский, даже не зная, пострадала ли она при пожаре, внутри ли они… Я снова набрал ее номер.

— Вы позвонили на автоответчик…

Сирены стали еще ближе. Огромные пожарные машины едва поместились на узкой улочке за домом. Огонь уже переполз на крышу и выбивался из печной трубы. Дом выгорит дотла. Дым прочно засел у меня во рту и в носу.

— Вы позвонили на автоответчик…

Пожарные ринулись к дому, размотали шланги и развернули лестницы. Огонь, охвативший всю крышу и стены, красным языком лизал небо. Жар. Лицо горело, хотя я отошел и стоял в нескольких метрах от дома.

Полиция приехала следом. Места для машин в переулке не осталось, поэтому им пришлось припарковаться неподалеку. Начали стягиваться любопытные соседи. Полицейские явились очень быстро. Первым ко мне подошел Сверре.

— Ты здесь, Руе? Я думал, ты уехал домой…

Я снова набрал номер Малышки. Смотрел на огонь, в очередной раз выслушивая бесстрастное сообщение.

— Вы позвонили на автоответчик…

— Надеюсь, внутри никого нет, — сказал Сверре. — Похоже, там слишком жарко для наших пожарных.

Дом светился на фоне неба. От него исходил такой же жар, как и от самой Малышки. Он горел так, как обычно горела в ней жизненная сила, та, что делала ее такой прекрасной. Я много раз думал, что огонь ее души никому не под силу погасить. И опасался, что человеку этого огня не выдержать. Что он каким-то образом обожжет своего владельца. Но я и представить себе не мог, что внешний огонь, что жар…

Моя голова расплавилась, мысли улетели, как дым. Это сделал огонь. Огонь, змеем поднимающийся к небу, — раскаленный, злобный дракон. Не было на свете ничего чернее той дыры, которую прожег в моей голове тот пронзительный огонь.

— Анита, — сказал я. — Моя дочь. Это ее дом.

Олесунн

Среда, 23 августа 2017 года

Я просыпаюсь — мне что-то давит на грудь. Неро прижимает голову к моему уху и лежит совсем неподвижно. Я изучаю чешуйки у него на голове, отверстия в его щеках, через которые он впитывает тепло окружающей среды, вечно открытые остекленевшие глаза, по которым никогда нельзя сказать, спит он или бодрствует. Его камуфляжный окрас очень пригодился бы свободному тигровому питону для охоты на суше, между камней и листвы. Но на полинялом голубом постельном белье его прекрасно видно.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, он лежит рядом со мной. Вытягивает свое длинное тело, разбуженный светом из окна. Я протягиваю руку и осторожно глажу его по спине, чувствую под пальцами жесткие чешуйки. Он стал огромным, больше меня. Я осторожно касаюсь его головы, и он поворачивается, реагируя на движение, пробует языком воздух.

— Я знаю, куда мне нужно поехать, — шепчу я. — Я должна съездить к единственному человеку, который способен совершить нечто подобное. Мне так страшно…

Я пытаюсь вдохнуть, борюсь с тошнотой, которая поднимается во мне при мысли о том, что мне нужно сделать. Я всегда была уверена, что никогда этого не сделаю, если я и не сомневалась в чем-то, то именно в этом. Но выбора у меня больше нет.

На кухне Ингвар моет посуду. Из колонок гремит музыка. Я постукиваю по дверному косяку, и он оборачивается ко мне.

— Кофе в кофейнике.

Он кивает на голубой кофейник на столе. Я достаю из серванта чашку.

— Ты сегодня дома?

— Мне нужно кое-что развезти, но во второй половине дня буду дома. Дверь оставлю открытой, так что приходи и уходи, когда захочешь. — Он замолкает. — Если тебе нужна помощь с… чем-нибудь, то я вернусь и с удовольствием помогу тебе. Только скажи.

По спине пробегают мурашки. Я вспоминаю тот вечер, когда здесь был Патрик. И как Ингвар разговаривал с ним, будто ничего не случилось. Не говоря уж о том жутком дне, когда он позвонил мне и разыграл эпилептический припадок. Ингвару доверять нельзя. Я здесь по единственной причине: этот дом, эта квартира что-то значат.

— Мне не нужна помощь, — говорю я.

Усевшись в машину, я прикрываю глаза и вижу, как с неба вместо снега падает пепел. Может, сегодня случится конец света и ничего уже будет не нужно, и мне не придется ехать туда. В животе, в самой его глубине, все сжимается в комок, но я все-таки начинаю движение. Выезжаю на длинную дорогу, ведущую туда, к городу. Возможно, сегодня случится конец света. По улицам потечет кровь, на землю упадет метеорит… В скандинавской мифологии говорится, что во время конца света Змей Мидгарда, Ёрмундганд, выйдет из океана и проползет по всем землям и полям. Мне кажется, я вижу, как своим мощным телом он стирает с лица земли дома, фермы и учреждения. В конце света будет уже неважно, нашла я Ибен или нет и что именно с ней приключилось. Все мы будем страдать.

Выезжая на шоссе, я прибавляю скорость. В середине дня ехать по этим дорогам очень приятно. Проезжаю мимо футбольного стадиона; когда я отсюда уехала, его только открыли. Еду дальше к Муа, сворачиваю к Суле. С того вечера я его не видела. Чувствую, как от мысли о его ледяном взгляде все тело начинает дрожать от страха.

Я сворачиваю на обочину, перевожу дыхание. Сердце колотится о ребра. Закрываю глаза и представляю себе Змея Мидгарда, проползающего по этому шоссе, сбрасывающего с дороги все машины. У него еще есть время. Я отправляю запрос во вселенную, но, когда открываю глаза, передо мной по-прежнему шоссе, по которому знай себе мчатся по своим делам машины.

Дом стоит на пригорке, недалеко от причала, куда пристает маленький паром до Олесунна. Паркуясь, я чувствую тошноту и жалею, что не позавтракала. Выхожу из машины и смотрю на дом. Подхожу к входной двери. Таблички с именем Шейе возле звонка нет; видимо, теперь у них новая система домофонов. Я высчитываю нужный этаж. Держу кнопку достаточно долго, хотя тело разрывается от нежелания делать это.

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

Вечер за окном был окрашен в мерцающий синий — раз, два, три, вот и ночь. Где-то далеко бурчали голоса — какая-то передача по радио. Я сидел на табуретке в чужой гостиной; сосед предоставил ее в распоряжение полиции. Они привели меня сюда, когда поняли, что я родственник. На плечи мне накинули плед, словно пациенту в шоковом состоянии, но я его снял. На самом деле, мне было холодно. Телу было холодно, а лицо горело, будто огонь все еще сидел у меня в голове, в глазах, в мозгу.

Когда я в последний раз подходил к окну, чтобы посмотреть на дом, вместо него остался лишь черный пустой каркас, похожий на сгоревшего паука. Вода, которой пожарные продолжали его заливать, превращалась в серый плотный дым. Она мне позвонила. За полтора часа до того, как я примчался сюда, она мне позвонила. Какое же отчаяние билось в ее голосе! Может, это знак, что ее там не было? Ведь тогда она позвонила бы пожарным, а не мне? Может, она сейчас в отчаянии, но где-то не здесь? Может, то, из-за чего она впала в отчаяние, уже прошло; может, это какая-то ерунда, над которой мы вместе посмеемся, когда встретимся? Ее ведь там нет. Может, случилось то, о чем мы все время слышим, — люди, которые должны были быть на месте происшествия, но по какой-то случайности их там не оказалось? Сели не на тот автобус, замешкались по дороге, забыли что-то и очень вовремя вернулись… Такое же все время происходит, это совершенно обычная ситуация.

Конечно, все равно это трагедия. Дом сгорел, все вещи — тоже. Картины, которые Анита нарисовала за все эти годы и которые заполняли ее сгоревшую мастерскую. Все стены были увешаны рисунками и набросками — она ведь была такой талантливой… Недостаточно, чтобы зарабатывать этим на жизнь, это правда, но очень талантливой. А теперь все сгорело, совсем все. Трагедия… Но если она окажется живой, то нарисует новые.

Когда Анита бросила изучать маркетинг — а за обучение я отвалил немалые бабки — и решила стать художницей, я пришел в ярость. Она все еще не понимала, как глупо идти по жизни без постоянного источника дохода. Она хорошо рисовала, но это можно делать в свободное от прибыльной работы время. А Ингрид, конечно, ее поддержала. Последний раз, когда я ее видел, она с таким упоением рассказывала, какая талантливая у нас дочь, как замечательно, что у нее есть Бирк, в его лофте она сможет воплотить свою мечту о мастерской… Так что я стал тем самым несправедливым отцом, который пытается укротить огонь в душе своей дочери, который хочет превратить его из костра на Иванов день в спокойно тлеющий уголек.

Но моя дочь не поддавалась укрощению. Мне, наверное, следовало проявить чуткость, однако я так боялся, что она выбросит свою жизнь на ветер…

Дверь открылась. В комнату медленно вошел Сверре. Он не поднимал на меня взгляд.

— Как ты?

Сверре приблизился очень осторожно, словно его тяготила необходимость поговорить со мной. Он был похож на маленького мальчика. Это так бесит, ужасно бесит! Я ведь не стеклянный, не разобьюсь…

— Не спрашивай, как я, — услышал я рявкающий голос, совсем не мой. — Докладывай, что происходит.

Сверре кашлянул, присел на краешек дивана, сцепив руки на коленях. Было похоже, что он пришел сюда посочувствовать мне.

— Анита не берет трубку, — сказал я. — Только автоответчик. Может быть, она куда-то ушла, почувствовала себя лучше и ушла погулять… Ведь так?

Сверре поймал мой взгляд и внезапно успокоился. Подался ко мне, пытаясь заставить меня слушать его.

— Вы ведь не перестали искать только из-за того, что думаете, будто они внутри?

— Руе…

— Нет, — сказал я. — Не надо сидеть здесь и говорить мне «Руе». Вообще не трать на меня время; иди и найди моих дочь и внучку.

Я махнул рукой, хотел показать, как скверно, что не все силы брошены на их поиски.

— И не приходи, пока вы не найдете их.

— Руе, послушай, — Сверре взял меня за руку и посмотрел мне в глаза. — Мы нашли останки.

— Останки?

Лицо словно обожгло пламенем. Я хотел отстраниться, не хотел ничего слышать, но Сверре крепко держал меня.

— Мы нашли внутри обгоревшие останки взрослого человека. Предварительно это женщина. На руках у нее младенец.

Останки. Угольно-черный дом-паук, лежащий на спине. Мне приходилось видеть такие останки. Обгоревшие тела с выдающимися вперед зубами и пустыми глазницами, или просто скелеты в засыпанной пеплом комнате. Я прекрасно знал, как пахнет сгоревшая человеческая плоть. От этой мысли меня замутило.

— Вы ошибаетесь.

Сверре покачал головой:

— Нет, Руе. Мы не ошибаемся.

Олесунн

Среда, 23 августа 2017 года

Я поднимаюсь по лестнице, а она уже стоит в дверях. Длинные, покрытые ярко-красным лаком ногти, платье в синий цветочек. По коже на ногах видно, что она постарела. Неестественно темный загар, короткие мелированные волосы — ничего не помогает. В молодости она была натуральной блондинкой, как и я.

— Вы только посмотрите! — Она обнимает меня за плечи. — Я видела тебя в новостях. Ты выглядишь совсем взрослой… А ведь я думала, ты никогда не научишься краситься.

Я выворачиваюсь из ее объятий, как подросток.

— Что, маме уже и обнять тебя нельзя?

Даже здесь чувствуется запах ее духов из магазина беспошлинной торговли.

— Я ненадолго, — говорю.

Она заходит в квартиру, приглашая меня войти. В коридоре висит табличка, на которой курсивом выведено: «Дом там, где твое сердце». Что-то новенькое. Когда я здесь жила, все стены были голыми — ну, может, зеркало висело или какой-нибудь плакат… Текст — чистой воды ложь. В этом доме сердца нет.

— Мне нужно поговорить с Патриком, — говорю я.

Мать улыбается, и мне это не нравится.

— Я давно не видела Патрика, — говорит она. — Он переехал отсюда… около двух лет назад, кажется. Даже не захотел приехать на Рождество к своей старушке-матери…

— Хорошо его понимаю, — говорю я. — Где он живет?

Она поправляет длинными ногтями прядь волос.

— Кажется, у меня есть адрес.

Машет мне рукой, приглашая пройти дальше. Я снимаю обувь и прохожу в гостиную. Здесь сделан ремонт, вся обстановка кремового цвета. Мне знакомы лишь углы, острые зарубки в моей памяти. Я сажусь на диван, пока она роется в бумагах в ящике.

— Ты не навещала его с тех пор, как он уехал? — спрашиваю я.

— Я была там один раз, сразу же как он переехал. Он не хотел со мной общаться — сказал, что я сломала ему жизнь.

— У него есть друзья?

Мать приносит небольшую адресную книгу, кладет ее на журнальный столик передо мной.

— А я откуда знаю? — говорит она. — Вы оба отвернулись от своей матери. Так что мне пришлось смириться с тем, что вы можете справиться без моей помощи.

Я вздыхаю.

— Мы давным-давно справляемся без твоей помощи.

Нахожу имя Патрика в книге и вырываю страницу. Она хочет возразить, но передумывает. Достает свой телефон.

— Я ему позвоню, — говорит она. — Так будет проще.

Я жду, пока она держит телефон возле уха. Меня пронзает мысль о том, что о своих ногтях она заботится лучше, чем о детях.

Мать качает головой.

— Не отвечает. Хочешь, дам его номер?

Я записываю номер на страничку с адресом и встаю. Подхожу и открываю дверь в нашу с Патриком комнату. Я жду, что она будет выглядеть точно так же, как и тогда, когда я уехала, но комната переделана в кабинет — здесь стоят компьютер, белый гардероб и диван. В том углу, где стояла моя кровать, где я лежала и боялась, что Патрик проснется и захочет чего-то от меня, теперь сушилка с белым постельным бельем.

На стене над кроватью когда-то висел плакат. Зеленая змея, обвивающая ветку дерева. Голова змеи была повернута ко мне, так что мы практически смотрели друг другу в глаза. Этот плакат по вечерам составлял мне компанию. Я лежала на кровати и изучала его; мне казалось, что мы разговариваем. Когда Патрик чего-то хотел от меня по ночам, именно змея мне помогала. Я поглядывала на нее и видела, что она улыбается мне. Она говорила мне, что боль пройдет, как проходят плохие сны. Что она заботится обо мне. И если я захочу, мы сбежим вместе. Она — со своего плаката, а я — из своего тела. И поиграем.

На стене, где висел плакат со змеей, теперь фотография лилии. Она стерла все следы.

Один ли Патрик виноват? Он был одиноким подростком, его захлестывали гормоны, а той, что должна была научить нас быть людьми, рядом не было. И если Ибен забрал именно он, я даже не знаю, что сделаю. Тогда и этой тоже не жить.

Я закрыла за собой дверь и пошла в коридор.

— Где ты была в прошлую пятницу? — спросила я, обуваясь.

— Когда она пропала? Ты думаешь, я…

— Ответь на вопрос.

Она закатила глаза.

— Я получила работу на пароме Сулесунн, в кафе. И была там весь день. Я так расстроилась, когда узнала, что ты потеряла дочь… Надеюсь, они ее найдут, Сара.

— Меня зовут Мариам, — бормочу я, направляясь к двери.

— Да, да.

Она делает несколько нерешительных шагов ко мне, но останавливается. Понимает, что я не хочу, чтобы она приближалась. Не верю, что она не знала о происходящем в этом доме. Просто решила не обращать внимания.

— Ко мне приходил мужчина, — говорит она, когда я протискиваюсь мимо нее. — В конце весны. Я говорила об этом полиции. Пожилой, я его никогда раньше не видела. Он спрашивал о тебе, показывал мне фотографию. Разозлился, когда я не захотела отвечать. Я испугалась, поэтому захлопнула дверь у него перед носом.

Я останавливаюсь у двери.

— Пожилой?

— Широкие плечи, седые волосы, высокий.

Я благодарю ее за информацию. В этом доме я больше ни секунды не выдержу.

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

Я обнял Ингрид впервые за последние десять лет. Объятие было долгим; оно напомнило мне, что когда-то мы были женаты, были надежной гаванью друг для друга. От ее слез моя рубашка намокла. Я же пока плакать не мог — похоже, пожар высушил мои слезные каналы. Глаза горели, сухие, как пустыня.

Через секунду Ингрид колотила меня кулаками по груди.

— Она звонила тебе, — рыдала она. — Она звонила тебе, а ты не ответил!

И тут отказали ноги. Они подогнулись подо мной, и я начал падать, как тряпичная кукла. Стоявший за спиной у Ингрид Бирк подхватил меня под руку и потянул наверх.

— Отпусти меня к чертовой матери! — выдохнул я.

Вцепившись в подлокотник дивана, поднялся, сел. Мне пришлось взять себя руками за колени, чтобы поставить ноги на место. Лицо Ингрид было таким же бледным, как в тот день, когда пятилетняя Анита угодила в больницу, только черты его заострились еще больше. Ее муж, конечно, остался в машине — этот трус всегда держался на расстоянии, когда происходило что-то серьезное. Например, когда транспортная компания выносила мебель Ингрид из некогда нашего с ней общего дома. Не говоря уж о тех моментах, когда нам нужно было встретиться, чтобы обсудить что-то связанное с Анитой. Он оставался в машине, или сидел в соседней комнате, или вообще находился где-то в другом месте. Все его соображения по поводу Аниты мне передавали либо она сама, либо бывшая жена. Он никогда не поддерживал Ингрид, не обнимал ее. Был просто тенью. И ради этого парня она меня бросила… Видимо, в те времена дела наши были совсем плохи, намного хуже, чем я себе представлял.

— Мне нужно туда, — сказал Бирк, показав на коридор. — Они хотят со мной поговорить.

Он ушел. Ингрид закрыла лицо руками и громко зарыдала.

— Я не понимаю… Я просто не понимаю…

Чаще всего родственники — и жертв насилия, и самоубийц, и преступников — говорят именно эту фразу: «Я не понимаю». Это обычная реакция. Люди не могут соотнести трагедию с тем портретом члена их семьи, который есть у них в голове, — светлого, живого, здорового человека. До сегодняшнего дня я понимал все это лишь теоретически. Я ощутил что-то подобное, когда умерли мои родители, но все же не совсем то. Я вообще ничего не понимал. Я хорошо представлял себе, как именно выглядит труп женщины в только что сгоревшем доме. Но не мог включить в этот сценарий свою дочь. Не говоря уж об Авроре. Девочка сгорела вместе с матерью. Я не понимаю, как такое могло произойти…

— По телефону она говорила с таким отчаянием в голосе, — сказал я. — Как только я ее услышал, то сразу же понял: что-то случилось. Но ведь не сходится. Если бы произошел пожар, она позвонила бы пожарным, выбралась бы из дома…

— Зачем она позвонила тебе? — спросила Ингрид. — Почему не мне? Я не понимаю.

Я вздохнул, пытаясь отогнать мысли о том, каково это — вдыхать едкий плотный дым.

— Кто-то желал ей зла? — спросил я. — Ты знаешь? Кто-то мог желать ей зла?

Ингрид уставилась на меня.

— Ты хочешь сказать, что ее убили? — Она снова зарыдала. — Нет, Руе. У меня нет сил с тобой говорить. Ты, черт возьми…

Перед глазами у меня тут же возникла одна из наших последних семейных ссор. «Тебя интересуют только наркоманы и угонщики машин, а до меня и дочери тебе дела нет, — сказала тогда она. — Ты уделял бы нам гораздо больше внимания, если б нас убили, — тогда первым примчался бы на место преступления». После чего махнула рукой и сбила со стола вазу. Та прокатилась по паркету и остановилась возле двери. Водой залило всю комнату, и нам пришлось прервать ссору, чтобы вытереть пол.

— Ведь не ты займешься этим расследованием, — проговорила Ингрид. — Твои коллеги пока не задавали мне никаких вопросов.

— Они их зададут, — сказал я. — Может быть, это и не убийство, но вопросы зададут в любом случае. Понимаешь?

— Ты думаешь, ее убили?

Я покачал головой.

— Я ничего не думаю. Просто спрашиваю. Есть что-то, о чем мне нужно знать?

Ингрид вытерла рукавом свитера слезы.

— Анита приходила ко мне несколько дней назад с младенцем на руках. Она хотела бросить Бирка. Сказала, что влюбилась, что встретила другого мужчину. Обвиняла Бирка во всяких гнусностях. Я настоятельно попросила ее хорошо подумать. У них с Бирком были прекрасные отношения, он с нее пылинки сдувал.

Мне стало больно от того, что Малышка получила такой ответ от своей матери. Я пожелал бы ей счастливого пути. Бирк не стоил носка с ее ноги. Я ни на секунду не поверил, что, позволив ей стать матерью, которая сидит дома с ребенком и творит в мастерской в его доме, он хотел поддержать ее. Я видел его насквозь. Он жаждал, чтобы она материально зависела от него.

— Она сказала, как его зовут? — спросил я. — Ее нового парня.

Ингрид покачала головой. Я посмотрел в окно. Оттуда было видно море, где мы купались, когда она была маленькой.

— А Бирк знал о ее новом возлюбленном? — поинтересовался я.

Ингрид пристально посмотрела на меня. Прошло несколько секунд, прежде чем она осознала, о чем я ее спросил. Глаза ее округлились. Лицо, до этого грустное и потерянное, исказила ярость.

— Знаешь что, Руе… Ты перегибаешь палку.

Олесунн

Среда, 23 августа 2017 года

Я въезжаю на парковку возле белого панельного многоэтажного дома с зелеными балконами, похожего на здания в Восточной Европе. Впиваюсь пальцами в руль, настраиваясь на то, чтобы выйти из машины. Я надеялась, что он все еще живет здесь, — но при этом боялась нового прыжка в неизвестность. Прислоняюсь лбом к рулю и дышу, отгоняя нахлынувшие воспоминания. Именно поэтому я решила уехать от всего этого. Чтобы никогда больше его не видеть.

Видимо, мне нужен первый подъезд. Ноги тяжеленные, я едва передвигаю их, поднимаясь на второй этаж. Возле звонка никаких имен нет — видимо, отовсюду, куда я ни попадаю, люди пытаются скрыться. Меня пробивает дрожь. Я сглатываю и нажимаю кнопку звонка, он отзывается глубоким жужжанием. Я отнимаю палец. Хочу повернуться и сбежать вниз по лестнице, но силой воли приклеиваю стопы к полу. Может, это свидетельство моей материнской любви? Ведь я стою и не ухожу!

Внутри слышны шаги. То есть он дома, несмотря на то, что сейчас середина дня; будь у него работа, его не было бы. Я стараюсь мысленно подготовиться, но от любого воспоминания о его физиономии меня начинает мутить. Выпрямляюсь и поднимаю голову, хочу стать больше, чтобы он сразу же понял, что я больше не его младшая сестричка. Дверь открывается. На пороге женщина. Ей чуть за пятьдесят. Она выжидающе смотрит на меня и улыбается — видимо, принадлежит к тем, кто рад поболтать с продавцами всякого хлама и прочими случайными знакомцами.

— Я ищу Патрика Шейе.

В квартире слышны еще несколько голосов, а может, это телевизор. Женщина с удивлением смотрит на меня.

— К сожалению, я такого не знаю. Может быть, адрес неверный?

— Мне сказали, он живет здесь.

Она посмотрела в потолок, задумалась.

— Я сюда всего пять месяцев назад переехала. Может, он жил здесь до меня… С прежними жильцами я незнакома.

Она говорит со мной, как с заблудившейся маленькой девочкой. От этого мне, как ни странно, легчает.

— Как, вы сказали, его зовут?

От ее улыбки у меня возникает острое желание тут же к ней переехать. Я уже не раз обжигалась на этом чувстве. Качаю головой:

— Неважно, я его найду.

Олесунн

Пятница, 22 апреля 2005 года

Сверре, оставшись в куртке, прошел за мной в гостиную и присел в шезлонг. Я не стал варить кофе. Со дня пожара я жил только на хлебцах и холодных напитках. Все горячее — плита, кофеварка — вызывало во мне панику. «Время лечит», — сказал мой врач и прописал какое-то успокоительное, которое я и не думал принимать. Единственное, чего я хотел, — две недели больничного, чтобы встать на ноги. В буквальном смысле — добиться, чтобы ноги подо мной перестали дрожать как желе, чтобы голова не уплывала, и тут же вернуться. Помогала мысль о том, что Бирка арестовали как подозреваемого и сейчас тщательно проверяют. Ингрид была в ярости — она кричала, что это я натравил на него полицию, однако они прекрасно справились и без меня.

— Ты уверен, что готов к этому, Руе?

Сверре сидел, наклонившись вперед, ладони зажаты между коленями. Выглядел он неважно.

— Шеф сказал, что он не против, если ты понимаешь, что это значит. А ты понимаешь, что это значит, Руе?

Я настоял на этом — точно так же, как настоял на том, чтобы увидеть ее. Все они советовали мне не смотреть на Малышку, но я настоял. Теперь я сожалел об этом. Теперь мои воспоминания о ней были покрыты черной пеленой ее смерти. Но я должен был это сделать, я должен был знать. Нельзя ходить и делать вид, будто она не умерла.

— Я расскажу тебе все, даже то, что мы скрыли от прессы, если ты уверен, что тебе станет от этого лучше. Конечно, ты понимаешь, что это конфиденциальная информация и что ты не будешь заниматься этим делом.

Я кивнул.

Сверре вздохнул.

— Причина пожара — сковородка с оливковым маслом. На первый взгляд это может показаться простой забывчивостью — мы часто видим, как пьяная молодежь или старики засыпают, когда готовят еду. Конфорка, на которой стояла сковородка, была включена на максимум. Кто это сделал, Анита или кто-то другой, сказать сложно.

— А причина смерти?

— Аниту нашли на полу возле двери на кухню. При вскрытии в ее горле, трахее и легких обнаружена сажа, высокий уровень угарного газа в крови, а также немного цианида. Это свидетельствует о том, что она умерла от отравления продуктами горения при пожаре. В то же время мы установили, что Аниту ударили один или несколько раз тупым тяжелым предметом по затылку.

Я посмотрел на свои ладони. Они внезапно начали дрожать. Я положил их на колени, надеясь, что Сверре ничего не заметил.

— То есть ее ударили по голове чем-то тяжелым, — повторил я. — Тогда мы можем с уверенностью сказать, что пожар начался не по ее вине.

— Это типичная попытка скрыть преступление, но для расследования у нас очень мало следов.

— А Аврора?

Сверре вздохнул.

— С Авророй сложнее. Мы можем утверждать, что к моменту пожара она была уже мертва. У нее нет сажи в нижних дыхательных путях, в крови отсутствуют следы угарного газа. Но причина смерти пока непонятна. На ее теле остались следы серьезного сдавливания, сломаны несколько ребер. Кожа слишком повреждена, и точную причину такой травмы не установить, однако верхнюю часть ее тела что-то очень сильно сдавило. Причина смерти — удушение; по крайней мере, нет ничего, что указывало бы на другие варианты. Следов ударов, как у Аниты, у нее нет.

— Я не понимаю, — вырвалось у меня.

— Еще кое-что, — сказал Сверре. — Нам придется отпустить Бирка. У нас недостаточно улик, чтобы его задерживать.

Я встал и принялся расхаживать по комнате.

— То есть ты хочешь сказать, что Анита и Аврора мертвы, а он будет разгуливать на свободе, да еще и получит страховку за сгоревший дом?

— Ты же сам понимаешь, Руе. Дверь была открыта, и теоретически любой человек мог войти в дом. Был это поджог или нет, установить сложно — у погибших разные причины смерти и совершенно непохожие травмы. Основная версия — у нас два разных убийцы.

— Вы подтвердили алиби Бирка? Что он был в кафе, совершенно один, и случайно забыл мобильный дома? Что-то это не похоже на правду…

Сверре кивнул.

— Я с тобой полностью согласен, Руе, но это ничего не доказывает. В кафе было много народу. К тому же не забывай, что даже если кто-то и видел, как Бирк выходит из дома прямо перед пожаром, это совершенно не значит, что он убийца. Нужны улики. Половина дома сгорела, работать почти не с чем. Разумеется, мы продолжим расследование, но у нас нет веских доказательств.

— Значит, вы плохо искали!

Перед глазами заплясали черные кружки, в тот же миг ноги обмякли, и я повалился на пол. Сверре бросился ко мне и схватил меня за руку. Я отмахнулся от него. Лег на пол возле дивана, подтянулся на руках.

— Мы никогда не позволили бы тебе или Ингрид проходить через судебное разбирательство, на котором Бирка освободили бы, надеюсь, ты это понимаешь, — сказал Сверре. — Я думаю, ты также понимаешь, что у него нет особых мотивов. Ну, то есть для того, чтобы убить Аниту, есть, но зачем вредить собственной дочери? Только вот мне кажется, что тебе не стоит в это вмешиваться. Тебе есть с кем поговорить?

Олесунн

Среда, 23 августа 2017 года

Мне разрешили воспользоваться телефоном в обувном магазине в Моа. Я отошла немного в сторону, чтобы девушка на кассе не слышала, о чем я говорю. Я позвонила Патрику по номеру, который дала мне женщина, называющая себя моей матерью. Она много месяцев не общалась со своим сыном, не пыталась связаться с ним, просто время от времени набирала этот номер, хотя он и не отвечал. То есть оставалась такой же равнодушной, как и всегда. Ей было все равно, провалился ли он под землю, утонул или убит. Она и не узнала бы. Я дожидаюсь ответа автоответчика и набираю номер заново. Снова автоответчик. Я не хочу оставлять сообщение, мне слишком трудно заставить себя говорить. Попрошу Ингвара позвонить.

Чувствую, что на меня кто-то смотрит, но решаю не обращать внимания. Прохожу мимо полок с кроссовками и туфлями на высоченных шпильках и думаю. А что, если ключ забрал не Патрик и не Эгиль, а кто-то другой из тех, кто был на вечеринке? Я даже не знаю, сколько там было человек в тот вечер; в принципе, это мог сделать кто угодно. Скрытый враг или кто-то, кого я считала другом. И в этот момент меня пронзает мысль, прежде мне в голову не приходившая: чуть раньше в тот день, когда я принимала душ, в ванную заходила Анита. Тогда мы еще не были с ней знакомы, но разве она не могла забрать ключ? Может, Эгиль рассказал ей о нем и уговорил зайти и забрать его? В таком случае, она долго это скрывала. От одной мысли о том, что позволила себя обдурить, я покрываюсь мурашками. Но ведь в этом нет никакого смысла. Анита мертва. Это не она подсунула ключ в шкатулку Ибен.

Краем глаза я замечаю какого-то человека, который стоит возле магазина и заглядывает внутрь. Оборачиваюсь — я почти уверена, что за мной следят, — но мужчина уже уходит. Мои нервы на пределе, что так мне ничего не стоит разволноваться. Нужно вернуться, попросить Ингвара набрать номер и дождаться, ответит ли Патрик.

Я возвращаю телефон кассиру. Иду по торговому центру к выходу — и снова покрываюсь мурашками. За мной действительно следят. Это мужчина. Темные волосы, черная борода, серая рубашка с подвернутыми рукавами, волосатые руки. Он крупный, выглядывающие из рукавов руки большие и мускулистые. Я видела его много лет назад, дважды, мельком, но хорошо знаю, кто он такой. Я знаю его по рисунку, сделанному с натуры. А он — меня. Мне хочется отвернуться и уйти, надеясь, что он не пойдет за мной. Но ведь он ничего не сможет сделать мне здесь, среди людей. К тому же мне действительно нужно с ним поговорить.

Я останавливаюсь и киваю ему, ровно один кивок. Вижу, что он движется ко мне, руки зажаты в кулаки. Останавливается именно тогда, когда мне начинает казаться, что он пройдет сквозь меня. Он высокий и крупный, в черной бороде проглядывает проседь. Может, это он заходил к моей так называемой матери и искал меня.

— Ты Бирк, — говорю я. — Парень Аниты Крогсвеен.

Бирк тяжело дышит.

— Я Мариам, — говорю я. — И обычно в гляделки выигрываю я.

Олесунн

Вторник, 26 апреля 2005 года

Я стоял у могилы, и меня трясло. Аврора и Анита, два самых светлых человека, которых я знал, лежали рядом. Пламя уже наполовину сожрало их, и сейчас земля завершит начатое. Сверре держал меня под руку, чтобы я не рухнул на землю. Мое тело обессилело. По другую сторону могилы стояла Ингрид. Ее муж держался за ней, как обычно, в тени. Она же повисла на своем так называемом зяте. На том, кто был подозреваемым, кого арестовали по обвинению в преступлении, из-за которого мы все здесь собрались. Все это время Ингрид его поддерживала.

Я не проронил ни единой слезинки. Мои глазницы стали похожи на сожженную бумагу, за глазными яблоками зияли глубокие раны. Я попытался увидеть что-то хорошее, обратить внимание на море цветов вокруг, утешиться тем, как много людей скорбят об этих двух погибших, тем, какой заботой они нас окружили. Не помогло. Перед глазами так и стояли пустые обугленные глазницы Аниты, обнажившиеся зубы под полностью сгоревшими губами. В своей речи в церкви Ингрид сказала, что мы должны запомнить Аниту такой, какой она была. Мы должны позволить ее жизни победить смерть. Я думал только о том, что так обычно и говорят. Пустые слова. Когда настала моя очередь говорить, ноги меня не держали, так что я остался сидеть. Тряс головой, сжимая пальцами листочки со словами, лежавшие в кармане пиджака, не в состоянии выговорить ни слова. К счастью, Бирк тоже промолчал.

Как только священник бросил горсть земли на два белых гроба и все прорыдали «Протяни мне руку, друг»[10], подошли две девушки, родственницы Ингрид. Они положили по одинокой розе на гору других цветов. Меня поразила мысль, что теперь не осталось никого, кто меня переживет. Мой род прервется, и тот, кто это сделал, будь то Бирк или еще кто-то, — он ведь покончил и со мной тоже. Мысли эгоиста, да?

Траурная процессия ожила. Все выстраивались в очередь, чтобы обнять Ингрид и Бирка, пожать им руку и заглянуть в глаза. Я хотел избежать этого, но те же самые люди сгрудились вокруг меня, пожимали мне руку и говорили об Аните. Многих из них я не видел десять лет или больше; друзья и родственники Ингрид, которые всегда были против меня, делали вид, что им есть до меня дело. На меня обрушивали вопрос за вопросом: «Тебе тяжело? Ты держишься?» Я кивал всем и потихоньку отступал назад, стремясь смыться. Сердце колотилось, перед глазами крутились мушки, меня тошнило. Грудь теснило, воздух показался вязкой глиной, и мне пришлось ухватиться за первого встречного, чтобы не упасть. Это оказался Бирк. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я отпрянул от него, шагнул к траве и свалился на нее, как пьяный.

В ту же секунду Сверре и Ингрид ринулись ко мне. Они подхватили меня под руки и подняли, чтобы отвести подальше от толпы.

— Что случилось? — спросил Сверре.

Я открыл рот — собирался ответить. Хотел сказать, что не представляю себе, как мне это пережить, что я остался совсем один, но не мог вымолвить ни слова.

— Думаю, тебе нужно домой, — сказала Ингрид.

Ее голос звучал заботливо, но с оттенком обвинения. Она бы хотела, чтобы у ее дочери был отец получше. Она давно так думала, много-много лет, я знал это, а теперь… Теперь я виноват в том, что у нее нет больше дочери.

— Почему ты не говоришь это Бирку?

— Потому что это не Бирк только что упал, Руе.

— Пойдем, — и Сверре повел меня к машине.

Кристиансунн

Среда, 23 августа 2017 года

И вот я снова сидела и вдыхала аромат одеколона Августа, пока тот смотрел записи с камер наблюдения в торговом центре «Причал». И не только те, на которых Руе Ульсвик выходит из магазина «Кубус» и выглядит именно так, как описал Роберт Киркебю, — серая рубашка, широкие скулы и плечи, пакет в руке. Он также появляется на камере супермаркета, заглядывает внутрь, будто высматривая кого-то, а затем выходит из той же двери, откуда очень скоро выбежит Ибен Линд.

Я встала и подошла к пазлу на стене. Каждый раз, когда я смотрю на этот мост и на его отражение в воде, внутри меня все сжимается. Возможно, эта дьявольская пропасть манит меня. Возможно, конечно, все наоборот, и мы находимся внутри этой пропасти, смотрим наружу. А может, все иначе, может, обе стороны одинаково хороши. Этот мост так много говорит о нас, людях… Как легко нас обдурить — мы смотрим на отражение в зеркале и думаем, что видим настоящую вещь. Мы разглядываем крохотный фрагмент мира и думаем, что видим все.

— Черт! — выругался Август. — Вот почему он так странно вел себя во время расследования. Он замешан в этом деле!

А как выглядит Ракотцбрюке с другой стороны? Может быть, там падает тень, и отражение в воде выглядит совсем иначе? Может, там мутная вода или все кишит рыбой?

— Надо поговорить с Руе, — предложила я. — Он наверняка все объяснит, да?

— Объяснит? Он ведь все время скрывал это от нас! Я думаю, нам нужно считать его подозреваемым и тщательно проверить, а может быть, даже арестовать. Если мы вот так просто начнем задавать ему вопросы о том, что выяснили, он будет предупрежден. И успеет подготовиться. Лучше расследовать дело дальше, найти достаточно улик, чтобы изобличить его.

Руе скрывает что-то от нас. Но я вдруг подумала, что само по себе это неважно — важнее понять, почему он это сделал. Может, это «почему» настолько огромное и постороннее даже для самого Руе, что у него не хватило бы сил рассказать нам хоть что-то. Как бы там ни было, мы, обычные сотрудники, ничего не решаем. Для этого у нас есть начальство.

— Давай поговорим с Шахидом, — сказала я.

Олесунн

Понедельник, 2 мая 2005 года

Мои нервные окончания горели. Огонь, проскользив по нервам вниз по позвоночнику, распространился по всему телу, поджег внутренности. Зажгло меня солнце за окном. Казалось, что еще немного, и я самовозгорюсь. На столе передо мной лежали дела двухнедельной давности. Дела, которые никуда не продвигались, которыми я должен заняться, подхватить ниточки, но у меня не получалось. Абсолютно безнадежно пытаться сосредоточиться, если пламя Малышки пылает в моем теле. Огонь, поглотив стены и черепицу, проник ко мне в мозг. Тело Малышки как кусок угля. Картинка не складывалась: ее голос в телефоне, этот пожар, начавшийся с забытой сковородки посреди белого дня, младенец, которого сдавила насмерть какая-то неведомая сила… Что все это значит?

Нужно встать. Куда-то пойти, заполнить чем-то голову. Я подошел к двери. Вздохнул. Воздух не был вязким — не сегодня. Я открыл дверь и пошел по коридору.

— Руе! Слышал, ты вернулся! — Ко мне, спрятав в бороде легкую улыбку, направлялся Сверре. — Как дела?

Я кашлянул.

— О… да лучше. Пора вернуться на работу, пока наша лавочка не разорилась.

Сверре приобнял меня, но я остался безучастным. Значит, и он тоже теперь лезет обниматься… Отношения между нами изменились навсегда.

— Я думал о тебе, — сказал он.

Я опустил глаза. Его слова внезапно тронули меня.

— Пойду налью кофе.

Почему меня не было рядом, когда она нуждалась во мне? Я, дурак, оставил телефон в кабинете, не взял его с собой, как делают все взрослые люди, вроде как решил сосредоточиться на работе, отложив все прочее. Теперь я уже никогда не узнаю, зачем она мне звонила. До конца жизни у меня в ушах будет стоять ее рыдающий голос, то, как он звучал по телефону. До конца жизни я буду знать, что она, возможно, была бы жива, ответь я на ее звонок.

Ингрид часто мне звонила и напоминала об этом. «Как ты мог оставить телефон в кабинете? Только подумай, Руе, ты не ответил на ее последний звонок!» А затем чуть более заботливо: «Как ты справляешься совсем один? Тебе есть с кем поговорить?»

Когда я вошел в комнату отдыха, беседа стихла. Все поздоровались со мной со странным, будто скрытым уважением. Я подошел к кофемашине, ощущая спиной их взгляды; мне казалось, что я слышу их мысли. «Теперь-то с Руе нельзя запросто поболтать — теперь нужно думать что сказать. Смеяться рядом с ним нельзя, это знак неуважения». Так они думали. Точно я превратился в поганого фарфорового болванчика. Я в жизни пережил в сто раз больше, чем каждый из вас! Валяйте! Говорите!

Они смотрели на меня, смотрели, смотрели… Внезапно я заскучал по тому времени, когда сидел взаперти в своей комнате, уставившись в стену, словно ожидая, что она загорится огнем. «Проведите время с близкими», — посоветовал врач. Время с близкими. Проведите время. Время лечит. Он выписал лекарства, но я и не думал глотать всякую дрянь. Время с близкими… Моим ближайшим другом в последние две недели была выкрашенная в белый цвет стена у меня в квартире; у меня было время изучить каждую ее трещинку, каждый бугорок.

Я пил кофе до тех пор, пока не начал кашлять. Хотел пойти, но не знал куда. Анита, ребенок… должны остаться следы, которые они не проверили, должен найтись ответ. Они искали этого нового возлюбленного? Надо спросить. Они ответят, если я спрошу. В то же время я знал, что не смогу. Потому что взорвусь.

— Парни, — в дверях стоял Сверре, лицо его пылало. — Кое-что случилось. Вы все мне нужны.

Я поставил кружку в раковину и быстро пошел следом за Сверре, обогнав пару коллег.

— Рассказывай.

— Ты уже готов к новым смертям, Руе?

— Просто расскажи, что стряслось.

— Едем на улицу Лёвенволдгата. На квартиру Дэвида Лорентсена. Звонила его мать. Они договорились, что сын приедет ее навестить, но он не появился. Она поехала к нему, открыла дверь запасным ключом. Там внутри был труп мужчины.

Коллеги позади заговорили. Спросили, кто это. Убили ли его. Сверре не знал. Я сел на водительское сиденье, посмотрел в зеркало, нажал на газ, резко сдал назад, повернул. Кровь в артериях забилась.

— Ты уверен, Руе?

Биение. Кровь пульсировала за глазами, на шее.

— Разве вы не следили за Дэвидом в последние недели? Что случилось?

— Приоритеты сменились.

Мой опыт и знание этих кругов будет полезным для дела. Это возможность переключиться, внести свой вклад. Я повернул на Лёвенволдгата и резко затормозил перед стоявшей там патрульной машиной. Ремень никак не отстегивался, я застрял в нем. Наконец вылез из машины и рванул к дому. Взбежал по лестнице на второй этаж — мысленно я бежал спасать Малышку, как в тот раз, когда мог спасти ее, но не спас. Остановился у двери, возле которой дежурил полицейский. Надел бахилы, защитный костюм и капюшон. Я тяжело дышал. Полицейский отошел, пропуская меня внутрь. В коридоре установили штатив с камерой, чтобы снять отпечаток ноги. В квартире пахло так, как однажды, много лет назад, пахло в нашем доме, еще до рождения Аниты. Мы с Ингрид уехали в отпуск, а когда вернулись, выяснилось, что холодильник сломался, на полу была вода, вода, вода и кровь, и воняло сгнившим мясом. Я схватил за руку фотографа.

— Труп, — сказал я.

Он вздрогнул, а я поймал в зеркале в коридоре свое отражение. Я походил на рычащего медведя. Я отпустил его и отступил назад. Я разволновался, перенервничал, хотя здесь были не Анита с Авророй, а совсем другой человек.

— Он здесь.

Тяжело дыша, я перешагивал через пятна и другие возможные следы на полу и дышал. «Вдох через нос, выдох через рот, — посоветовал врач, — или дышите в полиэтиленовый пакет». За дверью запах усилился, и я увидел труп взрослого мужчины, лежащего в собственной трупной жидкости. Кожа на лице и на теле была зеленоватая и отекшая. Рот открыт и, казалось, заполнен червями. Я вдохнул. И еще раз. Но воздух превратился в отвратительно воняющую глину, которая заполнила мне рот. Я судорожно пытался вдохнуть. Теплая вонючая глина горела в моей груди. Я снова попробовал вдохнуть, но мешал твердый горячий комок внутри. Воздух не проходил. Я вдыхал как можно глубже, но воздух не поступал — вместо него была лишь тяжелая твердая глина. А потом все потемнело.

Кристиансунн

Среда, 23 августа 2017 года

Шахид показал на два стула в своем тесном кабинете. Особой роскошью кабинеты начальников в нашей сфере не отличаются. Над письменным столом висела фотография его жены и дочери-подростка. Должно быть, это дело дается ему нелегко. Он всегда ведет себя очень профессионально, старается ничего не воспринимать близко к сердцу, но, думаю, в последние дни, возвращаясь по вечерам домой, обнимает своих родных особенно крепко.

Шеф молчал, дожидась, пока не заговорит кто-нибудь из нас. Его отношение к нам проникнуто авторитетом, естественным, не наносным. В конце концов именно я не выдержала неловкого молчания и начала изливать беспорядочный поток слов. Сначала о свидетеле, который видел мужчину с пакетом из «Кубуса», о записях с камер наблюдения на причале Стуркайа. Шахид смотрел на меня с неприкрытым недоверием, я сразу это заметила, но останавливаться было уже поздно, отступать некуда.

Я посмотрела на Августа, он одобряюще кивнул, и я ощутила себя ребенком. Я говорила на выдохе, чувствуя, как краснеют щеки, потеют ладони. В присутствии шефа я была словно подросток, пытающийся объяснить что-то учителю. Слова звучали все менее убедительно. Моя речь стала неловкой, сбивчивой. Я путалась в сведениях, пытаясь на ходу проанализировать то, что говорю, теряла нить повествования, но продолжала говорить. Против своей воли я выдавила из себя последнюю часть объяснений и выдохнула.

Лишь теперь я заметила жужжание мухи, бьющейся в стекло. Шахид откинулся на спинку кресла и закинул руки за голову — обдумывал услышанное, серьезно взвешивая каждое мое слово. Для меня такое пока непривычно — эта серьезность, видимо, приходит к человеку после тридцати.

— Вот увидите, что это недоразумение, — говорит Шахид. — Я совершенно согласен с вами — Руе следовало упомянуть в отчете, что он был в этом торговом центре, но, думаю, это незначительное упущение. Он, видимо, решил, что это неважно.

Какое облегчение! Шеф со мной согласен — ну, то есть с тем, как я думала в самом начале, прежде чем позволила Августу переубедить себя. Ведь вполне возможно, это и впрямь лишь упущение, как сказал Шахид. Откуда нам знать?

— Он не просто умолчал о том, что был на той записи, — сказал Август. — Свидетель видел, как он разговаривал с Ибен Линд перед ее исчезновением.

Шахид поморщился.

— Мы ведь все согласны, что этому свидетелю нельзя доверять на сто процентов?

Он пристально разглядывал нас обоих. Я кивнула.

— Вы спрашивали Руе об этом? — поинтересовался шеф. — Думаю, он все объяснит.

— Мы решили сначала поговорить с вами, — ответил Август. — Здесь что-то не сходится. Нас смущают несколько моментов. Очевидно, Руе как-то связан с этим делом. Он знает больше нашего и скрывает это от нас.

— Это серьезное обвинение.

— Мы просим лишь разрешить нам повнимательнее присмотреться к этому факту, — сказал Август.

— Нет, я вам не разрешаю. Это дело с исчезновением Ибен Линд слишком серьезно, чтобы мы отвлекались на всякую ерунду. Я уверен, что Руе способен все объяснить, я это уже сказал. Если хотите, я сейчас позвоню ему и сам спрошу. Он сегодня на больничном, но, думаю, будет не против моего звонка.

— Но ведь тогда вы его предупредите, — вырвалось у меня.

Шахид с удивлением посмотрел на меня.

— Руе не преступник. Он наш коллега. Я позвоню ему, и мы покончим с этим.

Мое лицо горело. Я поглядывала на Августа, мучась от собственной глупости. И зачем я только пошла у него на поводу, когда на самом деле была против?

Не сводя с Шахида глаз, Август кивнул.

— Не надо, — проговорил он. — Я сам ему позвоню.

Шеф перевел взгляд с меня на Августа и обратно. Я сдержала вздох удивления и одобрительно кивнула.

— Отлично. И с этим будет покончено, да?

Мы оба закивали, будто парочка провинившихся школьников.

— Кстати, — добавил он, когда мы уже направлялись к выходу, — когда Руе позвонил, чтобы сообщить, что заболел, он сказал еще кое-что. Он подозревает, что Мариам Линд нет дома, хотя ее супруг и утверждает обратное. Можете проверить? Но, по возможности, незаметно…

Вернувшись в свой кабинет, я внимательно посмотрела на Августа. Мне стало полегче. Позвонить Руе и попросить его объясниться — поступок правильный. Все это, конечно, просто какое-то недоразумение.

— Пожалуй, стоит навестить его, а не звонить, — предложила я. — Я составлю тебе компанию.

Август уперся рукой в бок и улыбнулся.

— Ни того ни другого делать я не стану. Я просто хотел, чтобы шеф ему не звонил. Нам надо придумать план.

Олесунн

Среда, 23 августа 2017 года

Так как на улице все еще утро, в кафе сидят мамочки с колясками и пара одиноких посетителей. Бирк проходит и садится за один из столов в глубине зала, а я двигаюсь к кассе. Бирку ничего не хочется — ничего, кроме ответа на свой вопрос. Не успеваю я поставить чашку на стол, как он принимается цедить сквозь зубы:

— Что случилось в тот день? Что ты с ними сделала?

Мое горло сжимается. Я привыкла врать — собственно, именно это я и делала последние двенадцать лет, — и все же мне тяжело. Иногда лгать очень трудно.

— Мы с Анитой встречались, — говорю я. — Она хотела уйти от тебя ко мне. Больше я ничего не сделала. Я вообще не видела их в тот день и не знаю, что случилось. — Сглатываю и подношу чашку ко рту. — Я тогда уже уехала. Я знала, что у нас с ней ничего не получится, и мне хватало собственных проблем.

— Что случилось с Авророй? — Из-за черной бороды он выглядит злобным пещерным человеком.

Я прячу руки под стол, чтобы он не заметил, как они дрожат. Все эти двенадцать лет я репетировала, готовилась к этому вопросу. Медленно качаю головой.

— Мне очень жаль. Если б я только знала… Но я вообще была не в курсе, что кто-то из них погиб, пока не увидела фотографию в газете… — Я замолкаю, откашливаюсь. — Честно говоря, я думала, что это сделал ты. Ведь тебя арестовали. Я следила за расследованием.

Полиция полагала, будто убийца — Бирк. Очевидно, что кто-то пытался скрыть следы преступления, а ведь в таком случае всегда виноват муж, правда? Я читала, они отпустили его за недостаточностью улик… А что, если он как-то узнал, кто я такая, и отыскал меня? Может быть, он убежден в том, что это я во всем виновата, и решил мне отомстить? Забрать у меня моего ребенка за то, что я отняла у него Аврору? Звучит дико, но люди способны на гораздо более дикие вещи. Да что там, я сама совершала более дикие поступки.

— Когда ты узнал про меня, Бирк?

Он поднимает глаза.

— Твоя фотография повсюду. В газетах, по телевизору… та, где ты вместе с дочкой. Ты показалась мне охрененно знакомой. У меня ушло довольно много времени, чтобы понять, что я видел тебя на одной из картин Аниты. Одной из последних картин. И тогда я понял, что, скорее всего, именно ты убила Аврору, а теперь и свою дочь в придачу. Я уже рассказал обо всем полиции. Я знаю одного полицейского в Кристиансунне, так что сразу позвонил ему. Я вообще удивился, что они не арестовали тебя. А теперь ты объявилась здесь…

Я качаю головой.

— Я ничего ей не сделала. Я уверена, что Ибен жива. И найду ее.

Уверена… А что мне остается?

Бирк вздыхает.

— Я был так зол после пожара… Они арестовали меня, вместо того чтобы выяснить, что же именно произошло. Они не стали искать этого чертова любовника, а я был уверен, что он существует и что он во всем виноват. А оказывается, это была любовница…

— Поэтому у тебя был мотив, чтобы похитить моего ребенка, — сказала я. — Если ты думал, что я убила твоего.

Мой голос дрожит. Бирк мрачно смотрит на меня.

— Я знаю, что ты бил Аниту, — говорю я. — Я видела синяки.

Бирк моргает чуть дольше, чем обычно, и я понимаю, что он готовится напасть. Не только мне есть что скрывать.

— Я был в море, когда пропала твоя дочь, — говорит Бирк. — Я вернулся вечером в пятницу.

Я делаю большой глоток кофе. Вспоминаю, какой была Ибен, когда ей было столько же, сколько погибшей Авроре. Как я постоянно носила ее на руках, укачивала, прижимала к себе. Я думала, что, если она переживет Аврору хотя бы на один день, все будет хорошо… Жалкая мысль. Трагедия была заложена у меня в крови, в моем ДНК, в ДНК Ибен.

— Странно, — говорит Бирк, — что они не обратили внимания на мою наводку. Они вообще тебя об этом спрашивали?

Олесунн

Вторник, 1 декабря 2009 года

Белые хлопья за окном, первый снег. Я сел, взял пузырек с таблетками, кружку с водой и проглотил две таблетки антидепрессанта. Не стоило мне их принимать. Они замедляли мысли, я начинал туго соображать. Из-за них я все забывал, мне было трудно думать. Но без таблеток я не мог есть, пить, даже дышать. «Это временно, — сказал врач, — не спешите, проведите это время с близкими». Моя близкая — белая кирпичная стена. Я знал каждую дырку от гвоздя, каждый дефект покраски. Вокруг меня в углах скопились клубы пыли, когда-то зеленые растения превратились в трупики, распластавшие листья по краям горшков. Уже четыре года я никуда не спешил.

Первый снег. Скоро Рождество, и в этом году, как и в прошлом, я буду сидеть один и стараться думать о том, что через несколько часов включу телевизор. Малышка мертва. Аврора мертва. Таблетки притупляли мои чувства, это казалось неправильным. Я сидел и повторял самому себе: «Малышка мертва, Аврора мертва, я мертв». Я ничего не чувствовал. Не нужно было принимать таблетки. Мне требовалась ясная голова, чтобы выяснить, что случилось с Малышкой. Тот, кто это сделал, должен был оставить следы. Если это Бирк, то наверняка найдутся весомые доказательства. Они плохо искали, а со временем отыскать следы стало сложнее. Может быть, они вообще исчезли. «Дайте себе время…»

Я подошел к холодильнику. Там ничего не было, кроме заплесневелого сыра, пачки масла и банки пива «Мункхольм». Я вздохнул и выбросил сыр в мусорное ведро. «Живите одним днем, — сказал врач, — пишите себе список того, что вам нужно сделать в этот день». Сегодня я пойду в магазин и куплю еды. Приготовлю настоящий обед. Я часто готовил, когда мы с Ингрид жили вместе. Надо. Я зажгу духовку, и ничего не произойдет.

Куртка висела в шкафу между костюмом и блейзером, который я никогда не надевал. Я подумал, что мне нужно засунуть руку в карман костюма. Вытащил листок с похорон Аниты и Авроры. Ингрид мяла бумажку в руках и говорила, что мы потеряли дочь и внучку, но нам нужно постараться вспомнить о тех прекрасных моментах, которые у нас были. Она всегда такая позитивная, эта Ингрид… Я засунул руку в другой карман пиджака, но листок с моей речью, которую я так и не произнес, исчез.

Я надел куртку, шапку, перчатки и вышел под снег. В последнее время я начал думать, что, возможно, смогу это пережить. Начну снова жить, зная, что на свете есть огромная черная дыра — сгоревший дом. Я ведь раньше жил без Малышки, почти не общался с ней, когда она выросла. Я всего однажды навестил ее после родов. А Аврору вообще не знал. Когда я так думал, со мной говорили таблетки; они утверждали, что можно потерять дочь и внучку и продолжить жить, но нельзя работать в полиции и глотать лекарства. «Дайте себе время». Три раза в неделю я работал в архиве, сортировал старые дела, чтобы не потерять работу. Надеялся, что никто не увидит меня по дороге на службу или со службы, никто не захочет поговорить. Надеялся, что никто не заглянет мне в глаза. Они все равно меня избегали. «Дай себе столько времени, сколько тебе нужно», — сказал шеф. Зомби — бывший полицейский — медленно брел по снегу…

Ближайший магазин, где меня никто не знал, хотя я отоваривался там все эти годы. Всё новые, молодые лица — видимо, за место здесь никто не держится. Я остановился у полок, пытаясь вспомнить, что нужно для коричневого соуса — мука, масло, соль, что-то еще… Воспоминания о приготовлении пищи, видимо, прятались на дне бумажного пакета в самом дальнем углу мозга. Я решил, что мне нужен бульон. Подошел к кассе, взял две шоколадки и смотрел на ленту, пока кассир пробивал товар. Посмотрел в кошелек, отыскал там карточку и заплатил. Парень за кассой упаковал мои покупки в пакет, я поблагодарил его, не поднимая глаз.

— Здрасьте, — сказал кто-то, какой-то человек у двери.

Я решил, что здороваются с кем-то другим, и двинулся дальше со своими покупками. Но тут кто-то тронул меня за плечо. Это был парень. Лет двадцать, волосы до плеч, кожаная куртка.

— Здрасьте, — мрачно бросил я и двинулся дальше.

— Вы меня не узнаете?

Я покачал головой и нетерпеливо протиснулся мимо него, пытаясь выйти на улицу.

— Вы ведь полицейский, да?

Я обернулся и посмотрел на парня.

— Вы однажды арестовали меня, много лет назад. Я ваше лицо никогда не забуду.

Узкое лицо, низкий подбородок, почти сросшиеся брови. Когда я его арестовывал, у него были светлые короткие волосы.

— Я взял тебя за нападение и ограбление, — сказал я. — Ты напал на собственного отца, да?

— Я надеялся когда-нибудь с вами встретиться. Понимаете, вы со мной тогда обошлись по-доброму, а это для меня очень много значит. Я не привык, чтобы люди вашего возраста обращались со мной по-доброму.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Ты ведь тогда замутил все это с Дэвидом Лорентсеном, да?

Он раскурил сигарету, а на вопрос не ответил.

— Я слышал, его убили. Меня вызывали на допрос, но я ничем не смог им помочь. Они взяли кого-нибудь?

— Ничего об этом не знаю, — сказал я. — Я был болен.

Парень подошел поближе.

— Извините, что говорю вам это, но у вас расширенные зрачки.

Я опустил глаза.

— Побочка от лекарств.

— Тревога?

Я кивнул.

— Временно, да?

— Временно. Четыре года.

Парень глубоко затянулся. Выпустил дым из уголка рта.

— Серьезно, — сказал он. — Долго. Чем дольше на них сидишь, тем сложнее бросать. Моя мать годами их пила. — Он протянул мне руку. — Вы хотели познакомиться со мной в тот раз, а я был не слишком вежлив. Дадите мне еще один шанс?

Я взял его руку, крепко пожал.

— Привет. Я Руе.

— Эгиль Брюнсет, — сказал он. — Приятно познакомиться.

Кристиансунн

Среда, 23 августа 2017 года

Дверь открылась, и в кабинет вошла медсестра с Робертом Киркебю. Как и в прошлый раз, головы он не поднимал, на нас не смотрел, зато озирался и оглядывал комнату так, будто ждал встречи с чем-то потусторонним. Сел на то же самое место, что и в прошлый раз, и принялся нашептывать что-то себе под нос.

— Здравствуйте, Роберт! — начала я.

Он испуганно посмотрел на нас с Августом, а потом снова уставился в столешницу.

— Вы очень помогли нам в прошлый раз. Но теперь нам снова нужна ваша помощь. У меня с собой несколько фотографий, не могли бы вы сказать, узнаете ли кого-нибудь из этих людей? Посмотрите.

Еще несколько секунд Роберт смотрел в стол и бормотал:

— Ибен Линд, Ибен Линд, Ибен Линд…

Я кивнула.

— Да, это касается Ибен Линд. Я бы хотела знать, видели ли вы кого-нибудь из этих людей с ней в пятницу.

Я выложила фотографии на стол. Шесть разных лиц. Я поправила снимки. Поступать так за спиной шефа и Руе, наверное, неправильно. Может, у Руе имеются весомые причины не рассказывать нам о наблюдении на причале, но Август решил сперва поговорить со свидетелем. И вот мы здесь. Будем надеяться, что из этого выйдет что-то полезное.

— Ибен Линд, Ибен Линд, Ибен Линд, — твердил Роберт Киркебю. — Все им верят, все им верят, но они врут вам прямо в глаза. Стоят и болтают с маленькими детьми, полиция в этом замешана, полиция замешана, посмотрите на Тома Круза, откуда у него деньги? Я-то знаю.

Медсестра наклонилась к нему.

— Полиция здесь потому, что им нужна ваша помощь, Роберт. Вы узнаёте кого-нибудь из мужчин на фотографиях?

Роберт склонился так низко, что почти уткнулся в снимки.

— Разговаривает с Ибен Линд, — сказал он. — Разговаривает с Ибен Линд, ругается и говорит с ней, а потом она пропадает.

Я задержала дыхание.

— Да, Роберт, — спокойно проговорила медсестра. — Вы видели, как кто-то из этих людей разговаривал с Ибен Линд?

Роберт принялся раскачиваться. Качнувшись несколько раз, он издал харкающий звук, потом еще и еще. После замер, посмотрел вниз и плюнул. Это был хорошо рассчитанный плевок — слюна шлепнулась на стол прямо перед ним. Роберт откинулся назад. Мы с Августом вытянули головы. Там, в луже слюны Роберта Киркебю, купалось лицо Руе Ульсвика.

— В суде это нам не поможет, — сказал Август, когда мы вышли на улицу.

Сквозь серые тучи пробивались лучи солнца. Желудок сжался в комок. В суде?

— Может, нам стоит поехать поговорить с Руе? — робко предложила я.

Август с удивлением посмотрел на меня.

— Ты хочешь поговорить с ним сейчас, когда его опознал свидетель?

В его взгляде мелькнуло превосходство — ведь у него за плечами уже несколько лет службы, а я всего лишь жалкий новичок. Откуда мне знать, как нужно поступить? Возможно, на меня давит авторитет шефа. Типичная «хорошая девочка». Но ведь именно это и полагается делать — слушаться шефа…

— Нам нужно сделать пару звонков, — сказал Август, когда мы сели в машину. — В Олесунн, знакомым Руе. Надо выяснить, что связывает его с этим делом.

Что связывает его с этим делом… Именно это мы могли бы узнать у Руе.

— Ты уверен, что нам не стоит поехать к нему и поговорить?

Август, похоже, обиделся, но тут же улыбнулся.

— Позвони Бирте, — сказал он. — Посоветуйся с ней.

Олесунн

Вторник, 5 июня 2012 года

Время рядом со мной не шло. Оно мчалось. Проносилось мимо на сверхзвуковой скорости, а я сидел как прикованный. Смотрел на кирпичную стену, смотрел, как осыпается штукатурка, как падают на ламинат маленькие белые хлопья. Вот так я и позволил времени пройти — часам, дням, неделям, месяцам, годам. Я напоминал фигурку в стеклянном шарике, где сыплется снег. Мне казалось, что какой-то злобный бог, хитро посмеиваясь, трясет этот чертов шарик.

Моя голова была переполнена. Каждый раз, когда я пытался заснуть, ее заполняли воспоминания. Таблетки, удерживавшие их на расстоянии, я выбросил в унитаз пару недель назад. Мне исполнялось пятьдесят, и этот день я хотел отметить полностью свободным от этой дряни. Я знал, что нужно попытаться поспать до прихода Эгиля, но у меня не вышло. Я закрывал глаза и видел сгоревшие останки Аниты. Я знал, что нужно убрать посуду с разделочного стола, но просто сидел и смотрел в стену.

Пришел Эгиль. Ему удавалось меня встряхнуть. Он говорил: «Сделайте это и вот это, Руе, так будет лучше». Именно. Я именно этого и хотел. Чтобы у меня был родитель. Я, отец, даже дед… Я закрыл лицо руками.

В последнее время все было хорошо. Мы пару раз встречались в кафе, говорили о жизни, и в лучах этого паренька, которому удалось справиться с собой, все казалось таким простым, даже удивительно. В прошлый раз он заговорил о своем отце. Сказал, что в те дни его детства, когда отец бывал дома, он, как правило, напивался. И мать тоже. Снаружи все выглядело шикарно — деньги, статус, все дела, а внутри, в стенах дома, царило одиночество. Эгиль помнил это ощущение заброшенности; мать и отец занимались только своей жизнью. Он помнил, как прятался и наблюдал, сколько времени пройдет, пока его не найдут. В юности он сбился с пути, все чаще выпивал, хулиганил в школе. Он обвинял отца за каждую каплю выпивки, которая попадала к тому в рот, говорил он. А потом отец захотел отобрать у него еще и деньги. И тогда он решил мстить.

Когда раздался звонок, я вдруг понял, что мне нечем его угостить. Даже растворимого кофе нет. Какое-то время сидел, соображая, не лучше ли вообще не открывать, отложить визит до лучших времен. В дверь снова позвонили, и я вспомнил, как Эгиль сказал, что обычно люди моего возраста не бывали к нему добры. И что это очень много для него значит. Я встал и подошел к двери.

Эгиль крепко пожал мне руку и вошел в маленький коридор.

— Круто, что вы разрешили мне прийти сюда, — сказал он.

Внезапно мне стало страшно. У него есть какие-то ожидания, и они, конечно, разобьются вдребезги, как только он увидит мою квартиру. Как только поймет, что я всего лишь дряхлый полицейский на вечном больничном, который так и не оправился от горя. Но Эгиль вполне спокойно вошел в гостиную и сел на диван рядом со сбитым в кучу шерстяным пледом, валяющимся там, где я его бросил. Казалось, он вообще не заметил все эти стаканы, чашки и тарелки на столе. Я плюхнулся на диван рядом с ним и, объяснив, что мне нечем его угостить, почувствовал себя глубоким стариком. У меня не было ни штруделя, ни пирога, ничего такого, что выставляла на стол Ингрид, когда к нам приходили гости.

— Я так рад, что вы бросили эти таблетки, — сказал Эгиль. — Это правильно. Невозможно ничего обдумать, если постоянно загружаться.

— Должен признать, мне тяжеловато, — сказал я. — И все же так правильно. Я думаю, пусть мне лучше будет плохо, чем не будет, если ты понимаешь, о чем я.

— Вы с кем-нибудь встречаетесь? — спросил Эгиль и посмотрел на потолок. Внезапно я вспомнил, что он еще совсем молод.

— Давно покончил с этим, — ответил я. — Моя жена встретила какого-то придурка, который приглянулся ей больше меня.

Я думал, Эгиль рассмеется, но он лишь покачал головой.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к делу. Ну, то, что сделала ваша жена. Если вы начнете с кем-нибудь встречаться, готов поспорить, ваше настроение улучшится.

— От женщин одни проблемы.

Он кивнул.

— Это правда. Только уберите слово «одни». От них бывает много чего. Вы бы все-таки заглянули на сайты знакомств…

Вечно эта молодежь знает, что следует сделать взрослым людям. Анита тоже так говорила, когда мы общались. Она тоже считала, что мне нужно попытаться кого-нибудь найти. Как сделала ее мать.

— А ты? — спросил я. — Любовные дела процветают?

Эгиль фальшиво рассмеялся, как будто ожидал этого вопроса.

— Мы собираемся жить вместе.

Он просиял, когда я поздравил его, — вид у него был взволнованный и влюбленный. Потом снова уставился в потолок, а я стал вспоминать, каким сам был в его возрасте. Тогда я считал, что помимо меня в этом мире есть еще кто-то, благодаря кому я стану цельным человеком. Эта иллюзия давно исчезла, но я помню, что мне было приятно.

— То есть у тебя все прекрасно, — сказал я.

— Да. В целом да. Просто отлично.

Он встал и подошел к окну. Было видно только деревья и серую улицу; снег лежал не дольше пары дней.

— Приятное местечко, — сказал Эгиль. — В центре… Надеюсь, мы тоже найдем себе что-нибудь вроде этого.

Потом он повернулся к единственной украшенной стене в квартире, свет из окна освещал две висящие на ней картины. Я хотел, чтобы солнце хотя бы иногда падало ей на лицо. Эгиль остановился, подошел поближе.

— Это вы, — сказал он и указал на картину, подписанную «Полицейский». Малышка поймала мою типичную позу: взгляд опущен, сосредоточен, лоб нахмурен. Свет падал на мою голову, на серую кожу лица. Очень непросто быть дочерью человека, который никогда не отрывается от бумаг.

Эгиль внимательно рассматривал вторую картину. Мягкие линии шеи, светлые волосы, падающие на глаза. Аните хорошо давались автопортреты. Каждый раз, когда я смотрел на эту картину, она на мгновение оживала. Ингрид отдала мне их после похорон. Она сказала, что так мы сможем запомнить Аниту такой, какой она была. Как будто можно заменить воспоминание об угольно-черной коже Аниты воспоминанием о румянце на ее щеках, о ее дыхании… Так не бывает. Остаются оба воспоминания, все воспоминания, и память о ее смерти была сильнее.

— Кто это? — спросил Эгиль, показывая на картину.

— Моя дочь.

После смерти Аниты я всегда, выходя из дома, носил в кармане маленький острый перочинный ножик. Мой защитник. Ночью мне снилось, как я всаживаю его в шею того, кто ее убил. Как правило, у убийцы из снов была черная борода Бирка. Мне снилось, будто Анита лежит на носилках, мертвая, обгоревшая, и вдруг начинает дышать, а ее лицо розовеет. Мне снилось, как она стряхивает с себя пепел и снова становится теплым улыбчивым ребенком, двенадцати, шести, четырех лет.

Эгиль посмотрел на меня.

— Это ваша дочь? — Он побледнел. — Та, что умерла?

Его слова обожгли мне уши. Дышать стало тяжело. Я вспомнил слова врача о том, что время лечит. Сколько нужно времени, чтобы что-то вылечить?

Эгиль, хмурясь, рассматривал картину.

— Что такое? — спросил я.

— Ничего, — он резко мотнул головой. — Она была такая красавица…

Кристиансунн

Среда, 23 августа 2017 года

Мы, все трое, сидели в машине Бирты на парковке возле районной психиатрической больницы. Она приехала прямо сюда, как только я рассказала ей обо всем. Бирта сделала несколько упражнений для голоса, настроилась на режим актрисы и нажала на кнопку «звонок» на телефоне, подключенном к автомобильным колонкам. Мы с Августом сидели на заднем сиденье, дожидаясь, когда на другом конце возьмут трубку. Бирте очень нравится владеть вниманием публики. Она особым образом вытягивает губы, распрямляется — и полностью вживается в свою роль.

— Алло, это Сверре Наккен.

— Здравствуйте, — прощебетала Бирта. — Это Бирта Ли из полиции Кристиансунна.

Бирта поддержала Августа — сказала, что надо пойти наперекор шефу и продолжить расследование. Она устроила нам краткий мастер-класс по применению актерского мастерства в этих целях.

— Кристиансунн, ага… Сожалею об этой вашей пропавшей девочке. Чем я могу помочь?

Именно Бирта решила, что сперва нужно позвонить Сверре Наккену, но нам не стоит раскрывать ему истинную причину звонка. Она сказала, что он может броситься на защиту своего бывшего коллеги или позвонит Руе, как только мы положим трубку, а это нам совсем не нужно. И она, и Август сочли, что пока не стоит сообщать о том, что мы знаем или что мы пытаемся выяснить.

— Спасибо, Сверре, я это ценю. Но звоню я по другому поводу. Нашему коллеге Руе Ульсвику только что исполнилось пятьдесят пять лет, и мы хотим организовать для него праздник — ведь сам он этого не сделает.

Она хихикнула, и на другом конце провода тоже послышалась усмешка.

— А вы уверены, что он этого хочет?

Бирта хмыкнула.

— У него нет выбора. Ему придется отпраздновать свой день рождения. А звоню я потому, что мы хотели бы пригласить его семью или старых друзей, но у нас нет никаких контактов, мы знаем только его коллег.

Пауза. Мужчина кашлянул.

— Знаете, я не стал бы никого приглашать. Достаточно коллег.

Кажется, что Бирта едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Она сжала губы и напряженно улыбнулась.

— Разве нет никого, кому он был бы рад?

— Вы же знаете о его прошлом. О том, что случилось с его дочкой и внучкой, о том, что он несколько лет был на больничном… Честно говоря, не думаю, что у него кто-то остался.

— А бывшая жена? — перебила его Бирта. — Можете дать мне ее номер? Я бы хотела узнать, что она думает по этому поводу.

Снова пауза.

— Хм… Честно говоря, думаю, что он как раз попытался сбежать от всего этого, но… Позвоните Ингрид, поговорите с ней.

— Значит, Ингрид…

Бирта записала на каком-то старом чеке номер телефона и поблагодарила за помощь. Положив трубку, передала листочек назад.

— Твоя очередь, Август.

Датчанин пересел на водительское сиденье, достал мобильный и набрал добытый Биртой номер. Его худощавая рука немного подрагивала. После нескольких гудков в телефоне послышался женский голос, очень высокий.

— Здравствуйте, — Август откинулся на спинку сиденья. — Это Ингрид Крогсвеен? Я звоню вам по поводу моего коллеги, Руе Ульсвика. Вы его бывшая жена?

— Да.

— Как я уже сказал, я его коллега и друг. Я хочу собрать его друзей и семью на празднование его пятидесятипятилетия. Но абсолютно не знаю, кого приглашать.

— Вон оно что… Разве он уже такой старый? — Она говорила ровно, почти безразлично. — Приглашать некого. Его родители умерли. Отец умер… лет четырнадцать назад. Упился до смерти, вроде так говорят. Мать Руе потерял еще раньше. Из родственников осталась только я, — когда она произнесла последнюю фразу, ее голос оживился. — Но я вряд ли приеду.

— Понимаю. Жаль… Может, вы хотя бы поможете мне придумать речь? Что бы вы сказали о Руе?

— Ой, не думаю, что он хотел бы услышать мое мнение о себе… Когда мы были вместе, Руе был очень добрым. Он редко бывал дома, но в целом был добрым и хорошим человеком. Лишь в последние годы, после того, что случилось с Анитой, стал мрачным и угрюмым. Но этого говорить не стоит.

— В смысле? А каким он был раньше?

— О, он был открытым, любил жизнь… Не таким злым, каким бывает порой сейчас. Я не видела его с лета, но все же… Он настолько изменился, что мне даже как-то не по себе.

— Он со мной тоже не очень-то разговорчив, — поддакнул Август. — Держит все в себе. А мне хотелось бы ему помочь.

Голос Августа звучал спокойно и сдержанно. Справлялся он прекрасно: никто не усомнился бы, что они с Руе — закадычные друзья.

— Да, очень похоже на него, — согласилась Ингрид. — Ему хочется быть сильным, но, честно говоря, у него гораздо больше проблем, чем кажется окружающим… Ой, я, наверное, заболталась. Об этом точно не стоит говорить в речи. Если вы захотите сказать что-то от моего имени, скажите, что я всегда считала его хорошим человеком.

Стало тихо. Август легко постукивал пальцами по рулю.

— Мне тут кое-что пришло в голову, — начал он. — Его дочь с кем-то жила, верно?

— Вы про Бирка?

— Ну да. А как у него фамилия?

— Фладмарк. Но его точно не стоит приглашать. Руе он никогда не нравился — тот был уверен, что именно Бирк убил Аниту. — Голос Ингрид дрогнул.

Пока она говорила, я вбила имя в поисковик.

— Ох, извините, конечно, мы не будем ему звонить. Спасибо большое за помощь, Ингрид.

— Спасибо, что позвонили, — ответила та. — Как я уже сказала, я бы хотела приехать, но вряд ли получится. Мне жаль.

— Ничего страшного, — сказал Август.

Он положил трубку, и мы с Биртой изумленно уставились на него.

— Охренеть! — воскликнула Бирта. — Август, это было великолепно. У тебя талант!

Датчанин пытался скрыть удовольствие от похвалы, но покрасневшая шея выдавала его.

Теперь настала моя очередь. Когда я села на водительское сиденье, ладони у меня вспотели. Я посмотрела на телефон, а потом бросила взгляд в зеркало и буркнула:

— Я не хочу.

— Что ты сказала, Ронья? — переспросила Бирта.

У меня затряслись руки.

— Думаю, нам не стоит этого делать, — ответила я. — У нас есть приказ.

Бирта, звонко рассмеявшись, скомандовала:

— Давай сюда телефон.

Я протянула ей аппарат, и она набрала номер. Я положила руки на колени. Бирта прижала телефон к моему уху. Я задрожала. Она беззвучно усмехнулась.

— Алло? — раздалось на другом конце. — Алло, кто это?

— Здравствуйте, — выдавила я. — Это Бирк Фладмарк? Это Ронья Сульшинн из полиции Кристиансунна.

— Наконец-то! — рявкнул он. — Думал, вы никогда не позвоните.

Олесунн

Понедельник, 2 мая 2015 года

— Кого я вижу!..

Увидев меня в коридоре полицейского участка в Олесунне, Сверре просиял, и я почувствовал тепло, расплывающееся по моему телу, — я вернулся туда, где уже когда-то бывал… десять лет назад. Я крепко пожал ему руку.

— Ты вернулся, или как?

Просто вопрос, словно меня не было всего неделю. И все же неуверенность в голосе, морщинка над бровью… все это потому, что у меня уже вошло в привычку появляться в местных коридорах лишь за тем, чтобы исчезнуть снова еще до конца рабочего дня. Однако на этот раз все иначе. В этот раз я останусь.

— Да, — подтвердил я. — Я вернулся.

Кабинеты — всё такие же ветхие каморки, которые выглядят так, будто им в обед сто лет. У меня-то новый кабинет, но «новый» значит лишь не тот, что раньше. На этот раз — среди кабинетов отдела расследований. Мои дни оперативника в прошлом. Шеф сказал, что я могу потратить первый день на то, чтобы навести у себя порядок. Именно этим я и решил заняться. Расставил на полках книги, выкинул какие-то вырезки из комиксов, оставленные на пробковой доске прошлым владельцем. До меня здесь сидел подменный следователь, он проработал достаточно долго, чтобы ему предложили постоянную работу. Больше я ничего о нем не знал. Я не знал, кто ушел, кто в отпуске, кого перевели. До Малышки я знал всё обо всех в этом здании. Теперь нужно было начинать все сначала.

Я закатал рукава и принялся за трудную работу — начал втыкать проводки в соответствующие разъемы. Изобретатель компьютера мог бы сделать их более интуитивно понятными. Но я был рад, что надо мной никто не стоит, никто не пытается помочь; что мне не нужно ни с кем разговаривать. У них еще будет время на все эти «мы уже думали, что никогда больше тебя не увидим», или, как у Сверре, «почему ты мне не звонил?» Теперь все снова будет хорошо. Я вернулся.

Компьютер наконец получил все необходимые провода и включился. Я сел на стул и выдохнул. От солнца, пробивающегося из окна, я вспотел и распахнул окно настежь. В последнее время я много гулял. До Малышки бегал и поднимал штангу, а теперь внезапно почувствовал, что хочу просто гулять, слушать крики чаек, вдыхать запах моря. Спуститься на причал и чувствовать ветер на своем лице. Мало кто меня поймет. Эгиль понимал. Это был его конек. Он все понимал.

Я открыл программу для хранения старых и текущих дел. Как давно я ею не пользовался! Нужно было освежить старые знания, оживить всю эту мертвую бумажную работу. Я отыскал последнее большое дело, в котором участвовал и которое полностью выбило меня из колеи. Дэвид Лорентсен. Дело все еще не раскрыто. Слишком мало четких улик. Это значит, что улик слишком много. Я начал открывать многочисленные файлы: отчеты судмедэксперта об исследовании тела, биологические улики на месте преступления, допросы свидетелей. Казалось, в этом деле были замешаны практически все наркоманы города. Но никто из них не знал, что именно произошло в тот вечер. Большинство из них подтверждали алиби друг друга. Дело выглядело безнадежно. Эти люди привыкли врать. И было видно, что они врут. Нет никакого смысла в туче ДНК, собранных на месте преступления, если никто из этих людей не соглашется сдать пробу.

В отчете о вскрытии говорилось, что смерть Дэвида Лорентсена наступила «от пяти до пятнадцати дней назад». На теле были видны трупные пятна, трупная жидкость тоже появилась. Устанавливая дату смерти, основывались также на стадии развития опарышей, которых обнаружили на трупе.

Я пролистал документы и заметил, что в последний раз убитого видели живым в воскресенье, 16 апреля 2005 года, за день до первого матча на стадионе «Колор Лайн». Его вызвали на допрос в полицейский участок Олесунна в связи с нападением и ограблением Халвора Брюнсета. Был ли он убит в этот же день или в один из последующих, неизвестно. Он мог умереть и через неделю. Свидетели давали противоречивые показания. Некоторые вообще отрицали, что бывали когда-либо в доме Лорентсена, а кто-то говорил, что видел его. Я вернулся к отчету о вскрытии. Судмедэксперт установил, что непосредственно перед смертью убитый употреблял алкоголь. Неудивительно, что анализы крови показали содержание нескольких наркотических веществ.

Я переключился на другие документы — и закопался в огромном количестве материалов. Вот допрос матери убитого, Каролины Лорентсен, — именно она вошла в дом и нашла в постели труп сына. Я нашел фотографию гостиной в его квартире. Повсюду бутылки и банки из-под алкоголя, забитые пепельницы. Похоже, у него была вечеринка. Вернувшись к отчету судмедэксперта, я выяснил, что на пенисе убитого обнаружены следы женской ДНК — значит, у Лорентсена был половой акт прямо перед убийством. На руках и ногах следы клея от малярного скотча, но самого скотча на теле не было. Причина смерти — удушение предметом, которым надавили на шею убитого. Предполагаемое орудие убийства — лампа с тумбочки у кровати, которую, видимо, тщательно вымыли.

В убийстве Лорентсена подозревали многих из его дружков, но обвинение никому не предъявили. Один из них сдал отпечатки пальцев и ДНК, соответствовавшие тому, что нашли на большой куче малярного скотча в мусорке на кухне. Понятное дело, что его не арестовали — ведь на этом скотче были ДНК по крайней мере шестерых человек, как женщин, так и мужчин, и ДНК самого Лорентсена. То же самое с бутылками, банками и сигаретными окурками, найденными в квартире.

Я закрыл все документы. Нажал на файл, озаглавленный «Фоторобот, нападение». Между этими двумя событиями прошло слишком мало времени, да и расстояние между местами преступления было небольшим, так что нельзя исключать, что они связаны. Открылся рисунок: девушка лет двадцати, одетая в худи с капюшоном и фанатский шарф-розетку.

— А я думал, ты не будешь сегодня работать…

Сверре стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на меня. Я закрыл фоторобот и открыл наобум какой-то файл; это оказалась фотография с места преступления — разлагающееся тело Дэвида.

— Меня заинтересовало одно дело.

Он подошел поближе.

— Дэвид Лорентсен? Разве это не то дело, из-за которого ты…

Он остановился — точнее, я остановил его взглядом.

— Я всегда думал, что его убила женщина, — сказал Сверре.

— Почему?

— Не могу это доказать, но он спал с женщиной перед тем, как умер. К тому же его связали по рукам и ногам, а потом задушили. Похоже, она понимала, что недостаточно сильна и голыми руками не справится. Не согласен?

Я пожал плечами.

— А может, это мужчина? Просто перестраховался, чтобы не попасть под удар…

— Да, парни тоже так считали.

— Вот еще что… — сказал я, но тут же передумал. — Нет, забудь.

Сверре кивнул.

— Ты куда-нибудь ходишь, Руе? Встречаешься с женщинами?

Я повернулся к нему. Тот одарил меня таким же взглядом, что и все они.

— И ты туда же… Меня уже замучили всей этой ерундой!

— Тебе стоит заглянуть на сайты знакомств.

— Извини, пожалуйста, — сказал я. — Отложу-ка я все это и пойду домой. У меня сокращенный первый день.

— Везет же тебе!

Сверре исчез в коридоре. Я подождал несколько секунд и снова открыл фоторобот. Она бы нарисовала лучше, вот только глаза эти все равно ни с чьими другими не спутаешь… Это Малышка.

Кристиансунн

Среда, 23 августа 2017 года

После разговора с Бирком я положила трубку, и в машине повисла тишина. Я посмотрела на Бирту, потом на Августа, а затем опустила глаза, откашлялась и сказала:

— Мариам Линд была знакома с дочерью Руе.

— Парень дочери Руе дал ему наводку, которой тот не воспользовался, — добавил Август.

Бирта поджала губы и тряхнула головой.

— Почему он не поделился с нами подозрениями Бирка по поводу Мариам Линд?

— Может быть, именно поэтому Руе так эмоционально ее допрашивал, — предположил Август. — Именно из-за этого подозрения?

— Но зачем врать? — спросила Бирта. — Почему не рассказать все нам?

Я задумалась. Зачем кому-то врать об этом? Хороший вопрос. Расскажи Руе об этой наводке, и у нас появились бы основания, чтобы тщательнее проверить Мариам Линд. А ведь именно этого он и хотел, именно об этом говорил с самого начала.

— На этот вопрос может ответить только Руе, — сказала я.

— Да, что-то многовато к нему вопросов накопилось, — заметила Бирта. — Думаю, стоит его допросить.

— Допросить?

— Если б Руе рассказал нам об этой связи, — начала Бирта, — в обоих делах фигурировала бы не только Мариам Линд, но и он сам. Возможно, он хотел обратить наше внимание на Мариам Линд, чтобы самому уйти от подозрений.

Я смотрю на Бирту.

— Ты думаешь, что Руе?..

— По крайней мере, я думаю, что нам нужно копать дальше. Он нам наврал, он связан с обоими делами. И если он считает, что Мариам Линд убила его дочь и внучку, разве у него не появляется мотив, чтобы сделать что-то подобное с ее ребенком?

Август кашлянул.

— Осторожнее с преждевременными заключениями, — предостерег он. — А что, если нам выполнить поручение Шахида и навестить Тура Линда, чтобы тот объяснил нам, почему скрыл, что Мариам Линд уехала из города?

Я кивнула.

— Едем!

Бирта села за руль, я заняла свое место на пассажирском сиденье, а Август поехал следом на своей машине. Машину Бирта вела уверенно — подбородок вздернут, уверенный взгляд сканирует дорогу.

— У нас ничего не выйдет, — сказала я. — У меня с Августом.

Бирта засмеялась.

— А вот тут, Ронья, сама придумывай, что делать.

— Я вообще ничего делать не собираюсь.

Мы ехали по направлению к Нурландет. Я вспоминала Руе — он всегда был так приветлив со мной, будто действительно рад меня видеть… Может быть, я напоминаю ему дочь. Очень сложно представить Руе убийцей, каким рисует его Бирта. Некоторые сотрудники говорят, что он бывает агрессивным, может ругаться, но я такого никогда не видела. Я знала, что убийцей может оказаться кто угодно, но просто не могла себе этого представить.

Из Полицейской академии я вынесла два основных умения. Первое — в любых расследованиях моделировать самый плохой исход; теория худшего, чтобы быть готовой к неблагоприятному развитию ситуации. Второе — не судить раньше времени, зацикливаясь на чем-то одном. Мы должны избегать преждевременных выводов. Должны исходить из того, что то, что на первый взгляд кажется правдоподобным, совсем необязательно является таковым. Порой все выходит совсем иначе.

— Высадишь меня у тротуара? — попросила я. — Не подъезжай к дому.

— Почему?

— Хочу пройти тем путем, которым шла Ибен. К тому же лучше навестить Тура неожиданно. Иногда люди рассказывают больше, когда не ждут гостей.

Бирта аккуратно подъехала к тротуару и позвонила Августу.

— Август, притормози на десять минут. — Посмотрела на меня и улыбнулась. — Давай, выходи!

Я выскочила из машины и пошла по дорожке мимо того места, где на холме нашли журнал комиксов. Вот здесь она, видимо, побежала, а потом ее кто-то остановил. Этот участок не виден с дороги, так что маленькую девочку могли затолкать в машину, и никто этого не заметил бы. Я перебирала в голове вопросы, которые собиралась задать Туру Линду. «Где ваша жена, Тур? Почему вы нам об этом не рассказали? Я помню, вы утверждали, что она спит, когда мы последний раз к вам заходили, и сказали, что не хотите ее будить». Я видела перед собой его лицо, бегающие глаза, отчаянную попытку придумать оправдание… Вдруг остановилась. Широко шагая, чуть отступила назад, затем повернулась и бросилась к машине. Бирта опустила стекло.

— Что случилось, милая?

— Тсс! — прошептала я. — Руе Ульсвик. Он стоит за машиной на парковке. Следит за семьей Линд через бинокль.

— Шахид сказал, что он болен… — начала было Бирта. И умолкла.

— Что мне делать?

Бирта помолчала. Потом вышла из машины, подошла к Августу и сказала ему что-то — слов я не расслышала. Он тут же выехал на дорогу, а Бирта побежала по тропинке к дому. Я кинулась следом, чувствуя себя очень неловко, словно снова стала той самой девочкой, которая собирается идти искать учителя, не пришедшего на урок, пока остальные дети бесятся в классе. Я ненавидела ту девочку, которой была, но я по-прежнему она же и есть. Хотя прямо сейчас я изо всех сил старалась заставить ее замолчать.

Руе достаточно повернуть голову — и он нас увидит. Однако он все так же смотрел в бинокль, изучая дом.

— Привет, Руе, — сказала Бирта. — Ты чего это делаешь?

Руе опустил бинокль и перевел взгляд с дома на нас.

— Я думала, ты болен, — продолжала Бирта.

— Мариам Линд нет дома, — сказал Руе. — Ее нет уже два дня.

— А ты-то что здесь делаешь? Почему тебя так волнует эта семья? Почему ты не рассказал нам, что знаком с Мариам Линд?

Он, похоже, испугался.

— Мы всё знаем, Руе, — сказала Бирта. — Мы знаем, что ты был на набережной — и скрыл это от нас, — и что разговаривал с Ибен Линд перед тем, как она пропала.

Казалось, Руе продумывает пути отступления. Развернуться и броситься бежать к дому Линдов, оттолкнуть нас, просто отправить в нокаут двух девушек-полицейских и сбежать… Я представила, как его мощное тело перемахивает через газоны и ограды. Однако он никуда не побежал.

В этот момент рядом появился Август.

— Я думаю, тебе придется проехать с нами в участок, Руе, — сказала Бирта.

Олесунн

Понедельник, 2 мая 2015 года

Открыв дверь и увидев за ней меня, Эгиль просиял. На нем был перепачканный мукой передник.

— Это Руе! — крикнул он в глубь квартиры. — Рад вас видеть! Как бы я хотел, чтобы молодежь тоже приходила в гости без приглашения… Ведь так теперь никто не делает.

Он вытянул руку, приглашая меня пройти в светлый коридор. Я сделал два шага, остановился и сказал:

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Что случилось?

Меня затрясло. Ноги ослабли, подкосились, мышцы стали мягкими, скелет словно превратился в желе. Я зажмурился — нет, не сейчас, только не сейчас, — но это было выше моих сил. Эгиль схватил меня за руку, провел в гостиную и усадил на диван. Я, не открывая глаза, слышал, как он вышел и о чем-то говорит с женой. Перед моими глазами стояло облако дыма, окутавшее меня, когда я открыл дверь в дом Малышки. Если б я только приехал раньше… Если б я только ответил на ее звонок… Единственное, что я могу теперь сделать, — это выяснить, что тогда произошло, раскрыть ее дело. Это единственное, что мне под силу. Но я и тут оплошал. Все эти четыре года передо мной был живой кусочек этого пазла, я говорил с ним, радовался его хорошим новостям, как будто он был моим сыном, а не просто подонком. Он бывал у меня дома, стоял перед портретом моей дочери и все знал, но ничего не сказал…

Кто-то подошел ко мне, наклонился и поставил что-то на стол. Я открыл глаза и увидел, что Эгиль налил мне стакан воды. Затем он сел в угол дивана и сложил на груди руки.

— О чем вы хотели поговорить?

Слабак, вот кто я такой. Из-за какого-то подонка у меня ноги подкашиваются… Я жадно глотнул воды, желая затушить разгорающийся во мне пожар, затушить Аниту. Как я хотел покоя, хотел оставаться спокойным!.. Я достал свой новый мобильник с камерой, которая делала на удивление приличные снимки, и выставил ее перед собой так, чтобы Эгиль увидел фоторобот.

— Это Анита! — прошипел я. — Черт возьми, Эгиль, это Анита!

Я услышал, как за мной захлопнулась кухонная дверь. Эгиль передвинулся на край дивана и опустил голову.

— Я пытаюсь понять, — сипел я, — но от ярости ничего не соображаю. Так что просто объясни мне все это.

Я бросил телефон на стол. Эгиль схватил его и стал рассматривать рисунок. Девушка в оранжево-синем худи с шарфом на шее. Светлые локоны, глаза, которые в детстве смотрели на меня выжидающе, полные уверенности в том, что папа волшебник, папа может все, стоит ей только захотеть! Те же самые глаза в юности стали смотреть на меня с раздражением, с недоверием. Она научилась. Папа мало того что не волшебник — он еще и человек не сказать чтобы хороший. Просто обычный папа. Забывал забрать ее из школы, потому что внезапно совершалось какое-нибудь преступление. Приходил домой поздно и мешком падал на диван, а ей приходилось есть всякую завалявшуюся в холодильнике ерунду. «Мы слишком рано стали родителями», — то и дело повторяла Ингрид, но я так не думал. Скорее с годами родитель из меня делался все хуже. У меня вечно не хватало на нее времени. Теперь все вокруг нудят, будто время лечит, но каждый час моего времени на этой земле — время, которое я не смогу провести с ней.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

Эгиль крутил в руках мой телефон.

— Я не хотел портить ваши воспоминания о ней, — сказал он. — Поэтому молчал. Кстати, думаю, она такой не была, просто попала в безвыходную ситуацию.

— Она участвовала в нападении вместе с тобой, — сказал я. — В тот раз ты сказал, что не знаешь ее. Это правда?

— Мы были знакомы. Познакомились в Академии бизнеса, когда она там училась.

— Ты не выдал ее имя, чтобы защитить ее.

Эгиль кивнул.

— Я не хотел никого втягивать в это дело. Это был мой личный план — просто жалкая попытка отомстить отцу…

— А теперь расскажи мне все, Эгиль. Кто был заказчиком?

Он пожал плечами.

— Заказчик как заказчик. Я подкинул эту идею Дэвиду Лорентсену.

— Как здесь оказалась замешана Анита?

— Она позвонила мне, — начал Эгиль. — Была в отчаянии, хотела уйти от Бирка, ей были нужны деньги. Она плакала. Денег у меня не было, но я предложил ей помочь мне с нападением.

— То есть это из-за тебя. Ты втянул ее в это дерьмо!

Эгиль кивнул и закрыл руками лицо.

— Я всё испортил. Всё!

— Эгиль, — не отступал я, — что случилось с Анитой и Авророй? Как они погибли?

Он покачал головой, все еще закрывая лицо руками.

— Я не знаю, что случилось после нападения. Меня ведь арестовали.

— Ты знаешь, кто был ее любовником, к которому она хотела уйти от Бирка?

Эгиль снова мотнул головой.

— Говори честно. Ты мне точно не врешь?

Он покачал головой:

— Я больше не вру.

Олесунн

Среда, 23 августа 2017 года

Когда я вернулась, Ингвар смотрел в гостиной телевизор. По новостному каналу показывали нашу с Ибен фотографию, хотя ничего нового по делу не было. Я закрыла глаза, пытаясь представить, что этой фотографии не существует. Тур отдал ее в газету «Время зовет» и, видимо, другим журналистам. Когда я узнала, что он передал им этот снимок, то испугалась, что кто-нибудь узнает во мне Лив. И все-таки не воспротивилась, решив, что Ибен увидит в газете себя и свою мать и ей станет стыдно. Что же я за мать!

— Я думала, ты не смотришь новости, — сказала я.

— Ты вернулась, — Ингвар приглушил звук. — Как все прошло?

Я вздохнула, бросила ключи на стол и уселась на диван рядом с Ингваром. Мне хотелось положить голову ему на плечо и снова стать Лив, которая болтает со своим приятелем, но я сдержалась.

— Он тебе не звонил? — спросила я, а Ингвар в ответ покачал головой. Я протянула ему записку с номером телефона. — Можешь позвонить? Если он не ответит, оставь сообщение.

На Ингваре была футболка с надписью «Эйсид кинг»[11] и изображением волшебника на мотоцикле. Он взял телефон и набрал номер. Когда на другом конце раздались гудки, вскочил и принялся расхаживать по комнате.

— Это Ингвар, — сказал он в трубку. — Перезвони мне.

Положил трубку, вернулся к дивану и сел. И я снова вспомнила тот день, когда встретила Патрика в городе. «Что, Сара, тебе тоже повесили ключ на шею и отправили гулять?» Кто же еще, кроме родного брата, послал бы мне такую понятную весточку? Я должна отыскать его.

— Ты говоришь, он бывает в «Лазейке»? — спросила я. — Как часто?

Ингвар смотрел в потолок.

— Да я сам туда уже давно не хожу… Не помню.

— А как по-твоему, там есть кто-нибудь, кто его знает?

Взгляд Ингвара забегал. Почему он нервничает?

— Ну, да. Конечно.

— Тогда поехали, — решила я. — Поговорим со всеми. Кто-нибудь должен знать, где он или с кем еще нам поговорить.

Он слегка пожал плечами.

— Ладно. Не хочешь сначала перекусить?

Обернувшись, взял было пульт, чтобы выключить телевизор, но внезапно замер и прибавил звук. Показывали пресс-конференцию из полицейского участка в Кристиансунне — это место я узнала. Выступал высокомерный на вид пакистанец, которого я прежде не видела. Руководитель следственной группы Шахид Сетхи — так было написано внизу экрана.

— Мы запросили разрешение суда на предварительное заключение в связи с серьезными уликами, — говорил руководитель следственной группы.

— Что происходит? — удивилась я.

— Они кого-то взяли, — ответил Ингвар. — По делу Ибен.

Полицейский на экране указал на журналиста, разрешая тому задать следующий вопрос. Тот спросил, есть ли еще надежда отыскать Ибен живой, но полиция отвечать на этот вопрос не пожелала.

— Смотри, — сказал Ингвар и открыл страницу газеты на телефоне. — Они пишут, что арестовали полицейского.

Я покачала головой. Нет, невозможно.

— Можно взять твой телефон? — попросила я, а когда Ингвар протянул мне его, набрала номер Тура.

— Я смотрю новости, — сказала я, услышав его голос. — Что ты об этом знаешь?

— Мало чего. Полицейский. Они не хотят называть мне его имя или давать описание. Сейчас они допрашивают его, потом обещали позвонить и все рассказать.

— Не сходится, — возразила я. — Вряд ли это кто-то чужой. Наверняка знакомый. Из тех, кто знает меня.

Разговаривая, я сжала ключ и теперь поднесла его ближе к телефону, как будто собираясь показать Туру.

— Понимаю, — откликнулся тот, хотя по голосу слышно, что он ничего не понимает. — Это дело сложнее, чем нам рассказывают. Нужно ждать. Но в любом случае я рад, что что-то движется.

На экране руководитель следственной группы отказывается отвечать на дополнительные вопросы журналистов.

— Хотел тебе сказать, — добавил Тур. — Полиция знает, что тебя нет дома. Сейчас они, конечно, заняты внутренними делами, но ты лучше поторопись. Я очень надеюсь, что это вернет нам Ибен.

Олесунн

Воскресенье, 12 марта 2017 года

— Нам действительно нужно снова проходить через все это? — спросила Ингрид, наливая мне еще кофе. Мы сидели в ее гостиной на блестящем новеньком белом кожаном диване. Ингрид все время покупает новую мебель, постоянно ищет что-то, что ее успокоит. Этот тюфяк, на которого она променяла меня, как обычно, спрятался в кабинете.

— Я спрашиваю в последний раз, — сказал я. — Я и у Бирка сегодня был.

— Ты разговаривал с Бирком?

— Я задал ему самые сложные вопросы. Он ли их убил, знает ли он, кто это сделал.

— Ты имеешь в виду, что снова терроризировал его своими беспочвенными обвинениями? — Ингрид покачала головой. — Бирк невиновен. Мне сердце подсказывает.

— А твое сердце не подсказывает, кто это сделал?

— Ты никогда не уймешься, Руе. Ты соображаешь, что делаешь? Твоя дочь стала для тебя просто преступлением, делом, которое, кстати, ты раскрыть не можешь. Не говоря уже о том, что его невозможно раскрыть. Дело закрыто. Был пожар. Следов не осталось. Разве не пора нашей дочери упокоиться с миром?

— Именно этого я и хочу — покоя. Чтобы ей было спокойно. И поэтому мне нужно уехать. Я просто пытаюсь получить ответы на свои вопросы до отъезда.

Она скрестила руки на груди.

— Ладно. Спрашивай давай!

— Мы что-то упустили, — начал я. — Прямо перед смертью Аниты что-то случилось, что-то, связанное с тем, чего мы о ней не знали. Ты не помнишь, не упоминала ли она о ком-то из своих знакомых, кроме Бирка?

— Как я уже много раз говорила, — сказала Ингрид, — я ничего не знаю. Знаю только, что у нее был кто-то еще. Но я даже не знаю, сколько продолжалась их связь.

— Когда она рассказала тебе об этом мужчине, — произнес я, — что именно она сказала? Можешь повторить?

— Она была в отчаянии. Сказала, что хочет уйти от Бирка. Сказала, что влюбилась. Я спросила, кто это, а она ответила, что ее ровесник. Тот, кто ее понимает и хорошо к ней относится. Дальше я и слушать не стала.

— Ты не спросила, как его зовут?

Ингрид покачала головой.

— Я уже много раз отвечала на эти вопросы, Руе. Кстати, я даже рада, что ты уезжаешь. Рада за тебя. Тебе нужно уехать. Кристиансунн — это прекрасно. Ты сможешь начать все заново. Я надеюсь, что тебе удастся оставить за спиной все наши беды. Начнешь с чистого листа.

Я знал, что она права. Этот город проделал в моем сердце большую черную дыру, которая никогда не зарастет. Я ходил по улицам и разглядывал всех этих проклятых людей, переживших мою дочь. А на свое отражение в витринах смотреть не мог. Мне нужно было уехать.

— Дай мне напоследок еще раз посмотреть на ее вещи.

Ингрид раздраженно отмахнулась:

— Они там, где обычно.

Бывшая детская Аниты была заполнена картинами. Они в основном висели на стенах, но несколько стояли у стены. Столько копий лица Аниты анфас, взгляд вверх или вниз… И другие люди, родственники Ингрид. Дети и старики. Я провел рукой по картине, изображающей младенца, который зевал, а на зубах у него была кровь. Интересная картина… Поправил вставленный в рамку портрет Ингрид и ее мужа. Хорошо, что сохранилось так много картин, хотя при пожаре сгорело тоже немало.

Когда Аврора только родилась, а Бирк был в море, Анита часто здесь бывала. Ингрид помогала ей с ребенком, а Анита могла рисовать и делать наброски, чтобы отвлечься. Ингрид говорила, что дочь часто сидела возле кровати ребенка, пока та спала, и делала эскизы углем.

Стопка из трех блокнотов для набросков аккуратно лежала на крышке комода. Я взял, подошел к кровати, сел и начал их листать. Как обычно, много автопортретов, несколько портретов Ингрид и ребенка. Резкие наброски тел без лиц, кто-то у мольберта или с ребенком на руках. Анита часто рисовала то, что ее волновало. И были несколько рисунков, в которых она явно пробовала что-то новое. Казалось, что она пытается уловить символику формы. Комната с кроватью и тумбочкой, комод, очень похоже на ее комнату здесь. Главным отличием была змея. Она лежала на кровати, свернувшись в клубок и положив голову на хвост. Анита нарисовала ее несколько раз. На одном рисунке змея свисала с плеча женщины. Интересно, что же заинтересовало ее в этой змее, символе зла? Имело ли это какое-то значение?

Одна картина привлекла мое внимание. Желтым пастельным карандашом Анита нарисовала цепочку с ключом. Цепочка была свернута, как змея. Я пролистал блокноты дальше и увидел ту же самую цепочку на шее темноволосой и темноглазой девушки. Кажется, я уже видел эту цепочку…

Я встал и подошел к трюмо, стоящему на другом конце комнаты. Там стояла шкатулка Аниты. Я открыл ее и стал копаться в серебряных и золотых украшениях — и наконец отыскал то, что мне было нужно. Золотая цепочка с позолоченным ключиком. Именно ее она и нарисовала. Так просто и так красиво…

Я аккуратно положил блокноты на место. Посмотрел на все материалы, которые остались у Ингрид. Разная бумага, мел, чернила. Я поднял прозрачный стеклянный пестик, лежавший на стопке бумаги. Анита объясняла мне, зачем он нужен. Это курант, им растирают в порошок пигменты перед тем, как начать рисовать.

— Я очень хочу забрать себе что-то на память об Аните, — сказал я Ингрид, выходя из комнаты. — Ничего, если я возьму это? — Показал ей цепочку с ключиком.

— По-моему, прежде я его не видела, — сказала она. — Конечно, бери.

Затем крепко обняла меня и пожелала мне удачи в Кристиансунне, сказав напоследок:

— Не тащи с собой свое прошлое. Оставь его здесь. Вот увидишь, так будет лучше.

Олесунн

Среда, 23 августа 2017 года

Когда мы вошли в бар, над темным танцполом гремело гитарное соло «Лед зеппелин». Народу пока было немного. Усталая женщина лет пятидесяти с объемистыми белыми бедрами, виднеющимися из-под мини-юбки, болтала с мужчиной примерно того же возраста за стойкой. На вид оба были пьяны. Мужчина перевесился через стойку и показал пальцем на бутылки с выпивкой на полках. Вокруг одного из больших столов, сделанных из пивных бочек, расположилась группа байкеров в возрасте от восемнадцати до семидесяти. На одном из них был надет кожаный жилет с шипами, другой щеголял татуировкой в виде викинга по всей руке. На стене над ними висела голова оленя. Я пошла следом за Ингваром. Мы миновали барную стойку и оказались в подсобном помещении, где две девушки играли в бильярд. Низко склонившись над столом, они громко смеялись. Вечер ранний, однако девчонки уже набрались. За бильярной оказалась еще одна комната, в ней стояли стол и несколько стульев, но внутри никого было.

— Еще рано, — Ингвар взглянул на телефон.

Мы пошли в бар. Я чувствовала себя слишком разодетой в платье и куртке из моей новой жизни. Таких нарядных среди местных завсегдатаев нет. Когда я жила с Эгилем и Ингваром, «Лазейку» мы любили — один из немногих баров в городе, куда можно было привести с собой Ингвара. Сотни раз я стояла на этих столах, распевая хиты классиков рока, делала ставки на то, кто выиграет в бильярд, ссорилась с разными пьяницами и потягивала пиво, когда у меня имелись на него деньги. У меня сложилось впечатление, будто это место принадлежит мне. «Лазейка» или «Лаз» — именно здесь все и случилось. Бармену было около тридцати, он уже начал лысеть. Когда я являлась королевой этого местечка, его тут не было. До сих пор помню имена тех, кто работал здесь в те времена.

— Вы знаете Патрика Шейе? — спросила я бармена, но он покачал головой. Я обернулась к парочке, сидящей у стойки. — А вы? Патрик Шейе, знаете такого?

Они посмотрели на меня так, будто я спросила их, верят ли они в колонизацию Луны. Я схватила Ингвара за руку, притянула его поближе и скомандовала:

— Разделимся. Я поспрашиваю девиц в бильярдной, а ты поговори с теми ребятами, — кивнула на байкеров.

Бросила быстрый взгляд на входную дверь. Вдруг она откроется? Конечно, я понимала: шансы, что Патрик войдет сюда именно сейчас, крайне малы, — и, тем не менее, сердце у меня заколотилось быстрее.

Ингвар направился к байкерам, а я ушла в подсобку. Девушки за бильярдным столом слишком молоды для этого места и слишком заняты собой, чтобы заметить, что на них кто-то смотрит. Одна из них, блондинка, пыталась попасть по шару кием, зажатым за спиной. Вторая, с темными рыжеватыми волосами, смеялась над ее техникой.

— Кто выигрывает? — спросила я.

— Понятия не имею, — ответила рыжеволосая, и обе засмеялись. — Хочешь с нами?

Я взяла кий.

— Полная партия или половинка?

Девушки пожали плечами.

— Да нам просто по приколу играть, — сказала блондинка.

Я склонилась над столом и прицелилась в красный шар. После моего удара он со стуком упал в сетку. Девушки пришли в восторг — такие беззаботные, веселые… Я протянула кий рыжеволосой и произнесла:

— Я ищу Патрика. Патрика Шейе. Знаете его?

Блондинка подняла глаза.

— Я знаю, кто это. Давно его не видела, кстати. Обычно он здесь… Частенько бывает назойливым. — Она посмотрела на меня. — Ничего, что я так говорю?

Я кивнула.

— Да, я знаю. Ты не в курсе, может, он переехал, завел себе новых друзей, или еще что?

Она покачала головой. Я поблагодарила за игру и вернулась в основной зал, где народу тем временем прибавилось. Интересно, получится ли у меня пробыть Мариам до конца своих дней? Та, кем я была здесь, та девушка, все еще сидит внутри меня. И иногда я по ней скучаю. Но забываю, что и той девушке пришлось нелегко. Хорошие воспоминания искажают реальность. Стоять на столе, выкрикивая все эти песни, было довольно-таки невесело. Это выматывало. Просто временная попытка заглушить одиночество.

Ингвар сидел за столом один, глядя на входную дверь. На столе перед ним стоял стакан. Вид у Ингвара был измученный и потерянный.

— Спиртное? — Я показала на стакан.

— Нет, ты что!..

— Никто ничего не знает? — Я кивнула на байкеров.

Ингвар покачал головой и снова уткнулся в стакан.

— Вот и у меня то же самое, — сказала я и уселась на высокий стул возле переделанной в стол пивной бочки.

Открылась дверь и вошли люди, много людей. Я его найду. В этом городе, где все знают друг друга, спрятаться очень непросто.

Ингвар кивнул паре крутых парней, и те подошли к нему. Оба бородатые, у одного из них кожаная куртка с логотипом мотоклуба. Они оглядели меня с ног до головы — наверное, не поняли, что я здесь делаю. Разглядывая этих двоих, я вспомнила, что один из них сидел среди байкеров, с которыми разговаривал Ингвар. Это тот, с татуировкой викинга. Байкер посмотрел на меня и заговорил:

— Это ты. Ты — мать Ибен Линд.

Фотография. Мы с Ибен в примерочной. Кажется, это было так давно…

— Этот полицейский, ну, которого они арестовали… Думаешь, это он ее похитил?

Я покачала головой:

— По-моему, это кто-то другой. Тот, кто живет в этом городе.

Мужчины присели за наш стол и выжидающе посмотрели на меня.

— Патрик Шейе, — сказала я. — Знаете его?

— Не видел его уже несколько месяцев, — проговорил мужчина в кожаной куртке. — Ты думаешь, это он? Да, он всегда казался мне странным, но… ты всерьез считаешь, что это он?

— Патрик ведь пропал, — перебил его второй. — Насколько я знаю, он и на работу не вышел. И в квартире у него пусто.

— Пропал?

Он кивнул.

— Есть у меня кое-какие догадки… Возможно, он переехал на тайную квартиру. Здесь его искали. Ходили такие слухи… — Он покачал головой. — Может, даже сбежал за границу.

Я глянула на Ингвара — которого, как ни странно, эти новости совсем не заинтересовали — и снова перевела взгляд на байкеров.

— То есть, получается, он исчез?

— Как сквозь землю провалился. Значит, считаешь, это не тот полицейский, которого они взяли? А почему не он?

Я протянула руку, взяла стакан Ингвара, поднесла его к губам и глотнула. Со стороны это выглядело очень дерзко. Именно так поступила бы Лив.

— Извините, — сказала я.

Затем нетвердой походкой пошла в туалет. Побыть одной, подумать — вот что мне надо. Я дернула дверь. Заперто. Если Патрик решил провернуть номер с исчезновением, его будет трудно отыскать. Если, конечно, именно он стоит за всем этим… Пожалуй, пора поговорить с Эгилем. Может, у него найдется ответ.

Дверь туалета открылась, и оттуда вышел кто-то знакомый. Седые волосы рассыпаны по плечам. Темно-лиловое платье свободного покроя. Женщина распахнула объятия.

— My darling![12] — От Кэрол пахло псиной и духами.

Я вышла вместе с ней на пустую улицу покурить. Я совсем забыла, что часто встречала Кэрол именно здесь, в этом месте, после того как мы купили у нее змею. Забыла, как мы сдружились за одну ночь. Когда-то Кэрол была мне ближе, чем собственная мать.

— Я надеялась, что ты придешь сегодня ко мне, — она выпустила колечко дыма. — Я видела в новостях, что они арестовали полицейского.

Я покачала головой.

— Вряд ли это он. Это наверняка кто-то из знакомых. Из тех, кто желает мне зла. Помнишь, я рассказывала о ключе в моей шкатулке? Это кто-то из местных.

— You’re wrong, dear[13]. Это он. Полицейский из Олесунна. Он стучал в мою дверь в конце весны. I swear[14]. Это был полицейский, и он ломился ко мне в дом. — Она рассмеялась.

— Стучал в твою дверь? Почему ты мне ничего не рассказала?

Кэрол согнулась от смеха.

— Не хотела тебя пугать. Я тогда не знала, что он «плохой полицейский», — думала, просто обычный коп. Anyway[15], он был зол и хотел попасть в мой дом. Спрашивал, знаю ли я тебя. Сначала не признавался, что он полицейский, но, когда сказал это, ну, сама понимаешь… Я спросила его, хочет ли он поиметь fight[16] с моими песиками.

Она снова разразилась громким смехом. И тут я вспомнила полицейского, который приходил ко мне в первый день после исчезновения Ибен. Он говорил на олесуннском диалекте. Может, это тот же самый полицейский, о котором говорил Бирк? Его знакомый из полиции Кристиансунна?

— Ничего не понимаю, — растерялась я. — У меня и знакомых в полиции нет. Можно мне позвонить?

Я взяла телефон Кэрол, открыла поисковик и набрала «Руе Ульсвик, полиция Кристиансунна». Появилась фотография полицейского. Широкие плечи, седые волосы. По описанию похоже на человека, заходившего к той, что называет себя моей матерью. Я показала фотографию Кэрол.

— Он?

Та повертела в руках телефон.

— Да, да, это он. Я хорошо его запомнила, очень серьезный мужчина.

Из глаз у меня вдруг потекли слезы — не знаю, в каком уголке моего холодного сердца они родились. Улыбка Кэрол побледнела, и та, бросившись ко мне, по-матерински обняла меня.

— Не плачь, дорогая! Heads up![17] Они его взяли. А теперь отыщут твою дочь.

Олесунн

Среда, 23 августа 2017 года

На экране я видела Руе, склонившего голову в камере предварительного заключения. Он сидел на матрасе, скомкав одеяло в руках. Над его головой смеялся нарисованный на стене вечно счастливый клоун с золотыми волосами, торчащими во все стороны. Не похоже, что яркие картинки в этой так называемой «камере радости» подбадривают его, но он не протестует. На самом деле, он не сказал ни слова с момента задержания. Август, Шахид и Бирта завалили его вопросами, но Руе просто сидел, бледный и обессилевший. Сейчас он положил голову на руки. Даже Шахид теперь уверен в том, что он преступник, — ведь они обыскали его квартиру, в которой вся стена спальни от пола до потолка уклеена фотографиями Мариам Линд. А еще — бумагами по делам, над которыми он больше не работал, отпечатками пальцев и другими материалами расследования. Мрак вокруг него сгустился, это правда. Чем дольше он молчит, тем крепче подозрения. Почему он ничего не говорит? Почему не защищается? Нам нужно выяснить, что значат все эти фотографии и бумаги. Если Руе не заговорит, на это у нас уйдут месяцы.

— Черт, как же трудно его разговорить, — выдохнул Август.

Я вздрогнула. Не заметила, что он стоит рядом. На щеках у него пробивались светлые щетинки.

— Это твоя заслуга, — сказал он.

— Что моя заслуга? — Я вздохнула, чувствуя свое бессилие.

— Дело, можно сказать, раскрыто. Благодаря тебе.

— Ты действительно думаешь, что оно раскрыто?

— Теперь нужно только, чтобы он заговорил.

— Предвзятость подтверждения, — вспомнила я. — Типичный пример предвзятости подтверждения: теперь мы ищем лишь то, что подтверждает нашу гипотезу. Ты сам сказал это Бирте в машине: «Не делай поспешных выводов!» А на самом деле мы совершенно не знаем, что случилось.

Я отыскала ключ от камеры, где сидел Руе и, оставив Августа в кабинете, спустилась вниз.

Увидев меня на пороге, Руе явно удивился. Я не стала закрывать дверь и села на скамью рядом с ним. Он улыбнулся мне. Наверное, я напоминаю ему дочь, его погибшую дочь. Должно быть, ему очень тяжело.

— Я не верю, что вы что-то сделали с Ибен, — сказала я. — А они верят, — показала на видеокамеру. — Вам тяжело о ней говорить? Об Аните?

Руе уставился в пол.

— Я думаю, вам придется рассказать. Нужно объяснить нам, что все это значит, иначе никто никогда так и не выяснит, что же с ней произошло.

Руе по-прежнему смотрел в пол безжизненным взглядом — таким же, как и он сам. Затем повернулся ко мне и кивнул.

Кристиансунн

Понедельник, 5 июня 2017 года

Я проклял чертов будильник, который снова разбудил меня в этой мерзкой квартире в самом обычном городе, чертовски похожем на Олесунн, только меньше. Я стиснул зубы и, сев на кровати, выпрямил спину и попытался понять, всё ли на месте. На полу лежали разбросанные копии документов по делу Дэвида. Переезд ничего не изменил. Я был все так же привязан к этому несчастному городу, откуда сбежал. Надо было уезжать подальше, раз уж решился. Или оставить позади всех тех, кого хотел забыть. Аниту. Аврору. Дэвида. Эгиля. Кусочки моей жизни, которые больше не стыковались, потому что всегда находилось что-то, причиняющее мне боль.

Я наклонился, собрал бумаги и положил их в пластиковую коробку на тумбочке. Никто не знал, что я снял копии и забрал документы с собой. Если я раскрою это дело, то разберусь и во всем остальном, я в этом не сомневался. Пошел на кухню, включил кофеварку, взял хлеб, масло и сыр, положил их на тарелку с отбитым краем. Подошел к входной двери и поднял с коврика ежедневный выпуск газеты «Время зовет». Я заказывал эту газету с первого дня. Решил, что буду жить эту жизнь на полную катушку, что этот город станет моим. Невероятно, как я был наивен…

Я налил себе кофе и открыл газету. Июнь. Опубликованы новые письма по поводу жалоб на закрытие больницы. Это дело казалось бесконечным, кристиансуннцы ни о чем другом вообще не говорили. Я их понимал — меня тоже раздражали бесконечные слияния больниц и полицейских участков по всей стране. Но мне уже надоело об этом читать. Я сделал себе бутерброд, листая газету дальше и читая заголовки. Наконец мой взгляд зацепился за заголовок «Фирма «Наше здоровье» выиграла тендер». И снимок. Небольшая группа людей, в основном женщины, стоят вокруг торта, покрытого мастикой. «ВериХелс» — это фирма, занимающаяся домашним персоналом. Они выиграли большой муниципальный тендер. Но меня заинтересовал не текст. Фотография. А точнее, улыбающаяся женщина в правом углу. Коротко стриженные светлые волосы с длинными прядками, лопаточка для торта в руке. Волосы стали короче и светлее, сама она повзрослела и похудела, но сходство было очевидным.

Я нашел в телефоне фотографию рисунка из оставшегося блокнота Аниты. Удивительно. Неужели это та самая женщина? В статье говорилось, что ее зовут Мариам Линд, она владелица этой компании. Я набрал имя в поисковике и выяснил, что она замужем за членом городской администрации Туром Линдом. Аккаунта на «Фейсбуке» у нее не было, но ее муж выложил фотографию с ней и улыбающейся маленькой девочкой — Ибен. Она не смотрела в камеру, ее взгляд устремился куда-то направо и вдаль. Когда я увидел ее, по моей спине пробежали мурашки. Что-то в ее лице показалось мне очень знакомым, но я не мог точно понять, что именно. Поискал ее имя в интернете, но нашел только объявление от середины января по случаю одиннадцатилетия дочери.

Я отыскал в списке контактов номер Эгиля. Он долго не отвечал, и когда телефон переключился на автоответчик, по моей коже снова пробежали мурашки, будто я вернулся в тот день. Быстро сбросил звонок, но решил набрать снова.

— Алло?

На другом конце ответил мужской голос, но это был не Эгиль.

— Можно поговорить с Эгилем?

Несколько секунд тишины.

— Эгиль в тюрьме, — ответил мужчина.

Олесунн

Четверг, 24 августа 2017 года

Я просыпаюсь из-за того, что не могу дышать. Судорожно вдыхаю. Комната слабо освещается пробивающимися из-за занавесок лучами солнца. Мне не хватает воздуха. Я пытаюсь двигаться, но мои руки крепко сжаты. Меня сжимает мускулистое тело в коричневых, черных и желтых пятнах. Я ловлю ртом воздух, вытягиваю голову, изо всех сил пытаюсь вырваться из плотных объятий змеи. Поворачиваю голову и натыкаюсь на зияющий рот Неро. Он уже такой большой, что легко может проглотить мою голову целиком. Перед глазами прыгают черные точки. Я трясу головой. Трясу, трясу, слезы разлетаются во все стороны…

И тут он меня отпускает. Воздух, врывающийся в мои легкие, кажется наждачной бумагой. Я сворачиваюсь в клубок и кашляю. В груди все горит. Неро сворачивается возле меня. Из сомкнутого рта выглядывает язычок. Затем питон поворачивает голову и медленно сползает с кровати. Как в замедленной съемке, он демонстрирует мне всю свою красоту, каждое пятнышко, — а затем хвост исчезает за краем кровати. Сердце сильно бьется в груди. Он впервые напал на меня.

Меня все еще потряхивает, когда я вхожу на кухню и вижу Ингвара с самокруткой. Запах табака давно перестал что-то для меня значить. И все же сидеть вот так за кухонным столом у открытого окна и курить — это приятно…

— Последние новости, — сообщает Ингвар. — Полицейского отпустили.

— Дашь закурить? — прошу я.

Он протягивает мне пачку. Взяв ее обеими руками, я вытаскиваю хрупкую бумагу и начинаю сворачивать самокрутку. А я уже и забыла, как это делается… Табак ведет себя не так, как мне нужно, ложится неровно — много в центре, мало по краям. Они отпустили полицейского, но я еще с ним не закончила. Нужно выяснить, зачем он меня искал. Зачем пытался поговорить с Кэрол. Может быть, и к моей матери он приходил… А к кому еще? Я зажимаю губами плохо свернутую самокрутку и прикуриваю. От тлеющей бумаги и табака в легких свербит. Я кашляю, а Ингвар смеется.

— Помнишь, Лив, наш первый вечер, когда мы только съехались? Мы сидели всю ночь, только мы втроем, курили и болтали о всякой ерунде. Помню, я тогда подумал, что круче тебя девчонки не встречал.

— Да, помню. Вы такие молодцы — разрешили мне жить с вами, хотя ничего обо мне не знали… И мне даже не пришлось оплачивать аренду в первый месяц.

— Ну, тебе же нечем было платить.

— Но самое важное для меня, — говорю, — что я была здесь в безопасности, именно поэтому и смогла здесь жить. Здесь я могла говорить о прошлом, да и вообще была той, кем хотела. И вы понимали, что мы ворошим змеиное гнездо.

Ингвар сделал последнюю затяжку и затушил окурок в пепельнице.

— Змеиное гнездо… Кстати, а куда делся Неро?

— Я выпустила его в лесу, — говорю я. — У меня не было выбора.

Врать необязательно. Ингвар был бы рад снова увидеть Неро. И все же ложь складывается сама собой, как по заказу. Я не хочу делить его ни с кем. Кэрол знает, что он все еще жив, но это совсем другое. Ингвару знать необязательно. Мало ли как он использует это знание…

— Значит, ты его убила, — отвечает Ингвар. — Я думал, он был тебе дорог…

Я порываюсь ответить, но сдерживаюсь. Над нашими головами слышен стук шагов хозяйки. И как я раньше об этом не подумала! Тушу недокуренную сигарету и говорю:

— Я поднимусь наверх. Мне нужно с ней поговорить.

В коридоре меня настигает неожиданное предчувствие, что сейчас я увижу свои серые кроссовки, которые носила, когда жила здесь. Но этого не происходит, и я расстраиваюсь. Хотя мои туфли уже не такие начищенные и красивые, какими они были два дня назад, это пока еще туфли Мариам Линд.

Я поднимаюсь по лестнице на первый этаж и звоню в дверь. Я видела ее всего несколько раз, и она не особо мной заинтересовалась. Ей нужно время, чтобы дойти до двери. Я слышу ее шаги в квартире и негромкое поскрипывание отодвигаемого глазка. Затем она открывает дверь, оставляя накинутой цепочку. У домовладелицы горб и седые волосы, уложенные в прилизанную прическу, не до конца закрывающую родимое пятно на затылке. Щурясь, она разглядывает меня сквозь толстые очки.

— Кто это?

— Это Лив, — говорю я. — Лив, которая жила у вас в подвале несколько лет назад.

— Прости. Я плохо вижу, знаешь ли…

— Это было давно.

— Ты что-то хотела? По-моему, вы уже заплатили за этот месяц.

На ее лбу появляется особая морщинка, свидетельствующая о том, что у нее нет времени на арендаторов — главное, чтобы они вовремя вносили оплату.

— Я пришла не за этим. Я хотела бы узнать, не приходил ли к вам несколько месяцев назад мужчина средних лет. Широкоплечий. Возможно, представился полицейским.

Ее лицо светлеет.

— Был здесь мужчина. В конце весны. Из полиции, очень вежливый. Задавал мне разные вопросы, но я не на все ответила. Да, точно, он спрашивал о тебе, но я ведь ничего не знаю. Ты с ним разговаривала?

Я киваю.

— Он был в моей квартире внизу?

— Да, конечно. Я не имею обыкновения запирать дверь на замок, когда приходит полиция. Он хотел посмотреть только одну комнату, и у него был ключ. И хорошо — у меня-то его нет… Он разговаривал с тем парнем, который сейчас в тюрьме.

— С Эгилем?

— Я не запоминаю их имен. По крайней мере, сейчас он в тюрьме, и, очевидно, за дело. У полицейского был ключ, так что я разрешила ему осмотреть комнату.

— Вот этот мужчина? — Я показываю ей фотографию Руе Ульсвика на телефоне Ингвара. Она наклоняется так близко, что едва не касается очками экрана. А потом кивает:

— Да, это он. Очень приятный молодой человек.

Олесунн

Вторник, 20 июня 2017 года

Я остановил машину у тротуара перед багетной мастерской — собирался ненадолго заскочить в город. Олесунн остался в моем прошлом. Надеюсь, я успею уехать, пока меня никто не заметил.

Я прошел вверх по улице, направляясь к большому желтому зданию тюрьмы. За все эти годы я бывал здесь много раз, но всегда по работе, с пропуском посетителя в кармане я приехал впервые. Я нажал на звонок, дверь зажужжала, и я вошел внутрь. Охранник у двери номер два улыбнулся мне.

— Не знал, что у тебя имеются друзья среди наших ребят, Руе.

Я не помнил его имени. Ему было лет двадцать пять, не больше, он обладал раздражающе резким голосом, пронизывающим, как сталь. Я положил телефон и кошелек в маленький шкафчик и запер его. Брелок на ключе был несоразмерно большим, явно из тех, что заключенные делают на трудотерапии, и карман из-за него оттопыривался. Я протянул охраннику пропуск посетителя и быстро прошел через металлодетектор, чтобы он не успел что-нибудь сказать по этому поводу.

Построенная более ста пятидесяти лет назад тюрьма уже давно исчерпала свой срок годности. Прекрасное здание для музея. Отличное месторасположение для музея. Прямо в центре города, вокруг жилые дома, и жители могут наблюдать за заключенными. Слишком маленькая, чтобы быть учреждением высокой степени безопасности для Западной Норвегии. Несмотря на длинную очередь местных, сидит тут больше бергенцев, чем олесуннцев.

Надзиратель оставил меня одного в маленькой комнате для свиданий. На холодных каменных стенах во всю высоту комнаты, от пола до потолка, были нарисованы тонкие деревья. Маленькие птички сидели на ветках или летали в лесу. Художник, похоже, старался изобразить этих тюремных птичек красивыми и меланхоличными. Может, именно они снились местным обитателям… Присев на черный кожаный диван, я закрыл глаза, и передо мной сразу же возникли стаи мечущихся и кричащих в отчаянии птиц.

Войдя в комнату, Эгиль просиял. Он закатал рукава свитера, крепко пожал мне руку и приобнял меня.

— Вот уж не ожидал…

Сел на стул передо мной. Я вытащил из заднего кармана джинсов распечатанную с телефона фотографию.

— Это еще что такое? — спросил он.

— Ты знаешь человека на этой фотографии, Эгиль? — спросил я.

Он с неприкрытым изумлением уставился на фото. Машинально провел рукой по волосам.

— Нет… Нет, не знаю. Это рисунок?

— Да, это нарисовала Анита. И если ты знаешь, кто это, прошу тебя честно сказать мне.

Эгиль покачал головой:

— Понятия не имею. Никогда ее не видел.

— Ты врешь, Эгиль? Защищаешь эту девушку?

— Нет. Я ничего не знаю. Правда.

— Ты понимаешь, что значит твоя ложь? Я потерял дочь и внучку. И из-за тебя не могу выяснить, что с ними произошло.

— Я не знаю, что тогда случилось. Честно.

Я опустил руку с фотографией. Значит, я прав. Все это время он мне врал.

— Ты не знаешь, что тогда случилось, но знаешь, кто эта девушка.

Я вытащил золотую цепочку с ключом. Его серо-голубые глаза расширились, лицо осунулось.

— Откуда у вас это?

Я посмотрел на этого юношу. Мне казалось, что я достучался до него, помог ему. Он не привык, чтобы люди моего возраста были к нему добры. Это подарило мне надежду, придало сил, позволило встать на ноги и совершить еще что-нибудь хорошее. Теперь до меня дошло, что я не сделал совершенно ничего. А Эгиль выстроил свою жизнь совершенно на другом представлении о добре, зле и нравственности.

— Я нашел его в Анитиной шкатулке и знаю, что он принадлежит женщине на этом рисунке.

— Черт… — Эгиль сжал кулаки. — Не могу же я вечно ее покрывать. С этой телкой вечно было что-то не так…

Он задумался, а затем подался ко мне.

— Этот ключ от моей комнаты в съемной квартире. То есть теперь это моя комната. Раньше там жила Лив. После нее остались какие-то вещи — они в черном мусорном мешке лежат. Скажите Ингвару, что вам нужно кое-что забрать для меня. Если он не захочет вас впускать, пригрозите ему, чем хотите.

Шагая к машине, я вертел в кармане ключ. Ждать нельзя. Я вернулся сюда только на выходные. Я ведь переехал, устроился на новую работу, начал новую жизнь… Нельзя оставаться в своем прошлом, тащить его на спине, как рюкзак, набитый старьем, или старый телевизор. Мне нужно лишь убедиться в том, что я перевернул все камни, — а после я забуду этот город.

В подвале никого не было. Свет в окнах не горел, а когда я позвонил, никто не открыл мне. Я вернулся и остановился возле входной двери на первый этаж. Увидел в окне за кухонной занавеской женщину, седовласую и сгорбленную. Подошел к главному входу и решил попытать удачу. Позвонил. Она подошла и распахнула дверь, ее глаза за толстыми стеклами очков подозрительно рассматривали меня.

— В чем дело?

— Меня зовут Руе Ульсвик, я инспектор полиции Кристиансунна. Я общался с Эгилем Брюнсетом. Он разрешил мне осмотреть его комнату, но у меня нет ключа от входной двери.

Женщина не заставила себя упрашивать. Нашла запасной ключ, накинула легкое пальто и спустилась вниз по лестнице.

— Я не имею права вламываться к моим жильцам, — оправдывалась она. — Я никогда этого и не делаю. Но когда в деле замешана полиция, тут уж не откажешь. Мои жильцы — народец непростой. Не знаю, что там внутри. Уж и не упомню, сколько лет я туда не заходила! Но платят они вовремя… Вот, пожалуйста.

Она открыла дверь и остановилась на пороге коридора, заваленного одеждой и обувью.

— Я подожду здесь, не хочу к ним входить.

Эгиль сказал, что его комната слева от ванной. Я потянул за ручку. Заперто. Достал позолоченный ключик, покрутил его в руках. Возможно, за этой дверью правда, которую я вовсе не хочу знать… А может быть, это тупик… Я вставил ключ в скважину и открыл замок.

Комната была маленькой; здесь стояли лишь кровать, шкаф и комод. У окна виднелся горшок с остатками того, что когда-то было растением. Шторы наполовину задернуты. Воздух затхлый, запах как в комнате у подростка — и я вспомнил о своей юности. Открыв дверь в кладовку, начал искать то, о чем говорил Эгиль. Два больших пластиковых мешка для мусора. Я открыл первый из них и сунул в него руку. Вытащил черный свитер и фотоальбом. В альбоме было полно фотографий, в основном с вечеринок. Я сел на кровать и принялся его листать. Эта девушка была на многих снимках: бокал с выпивкой в руке, красные глаза, надутые губы. На одной фотографии она сидела с группой подростков перед телевизором, а на экране виднелся какой-то пейзаж. На другой девушка стояла на руках, а кто-то держал ее за ноги. Похоже, она была звездой вечеринок. Среди таких фотографий попадались обычные снимки в гостиной, на кухне. На одном снимке она сидела на кровати, скрестив ноги, а на руках у нее лежал питон. Он встречался на нескольких фотографиях. Эгиль и Ингвар тоже его держали, но чаще всего с ним была она — питон либо лежал у нее на руках, либо свисал с плеч.

Я отложил фотоальбом и снова заглянул в мешок. Нашел какие-то безделушки, одежду, обувь и разные женские штучки. Пошарив рукой в мешке, наткнулся на что-то твердое. Детская бутылочка. Еще я нашел детскую одежду и маленького медвежонка. В груди у меня стало горячо. Перед глазами предстало обожженное тело маленькой Авроры со сломанными ребрами, словно раздавленное какой-то неведомой внешней силой.

Затем мои пальцы нащупали то, что я поначалу принял за телефон, — большое, прямоугольное, с антенной. Я вытащил эту штуковину. Светло-фиолетовая, с одной-единственной кнопкой — «включить-выключить». Радионяня. Я узнал ее. Я подарил ее Аните на рождение Авроры.

Олесунн

Четверг, 24 августа 2017 года

Однажды в начальной школе я была на экскурсии в тюрьме Олесунна, но у меня остались лишь смутные воспоминания о дворике для прогулок и бетонных стенах. Запах старого, выстроенного в стиле модерн дома был слабым, однако он никуда не делся. Я наклонилась к окошку, представилась и прошла через металлодетектор, после чего меня проводили в маленькую комнату, стены которой были украшены изображением деревьев и парящих птичек. В этой комнате больше нечем заняться, кроме как сидеть и разглядывать рисунок. Я села и стала ждать. Наконец дверь снова открылась. С порога своей очаровательной улыбкой мне улыбался Эгиль. Как только надзиратель оставил нас наедине, он подошел и крепко обнял меня.

— Так-так… — Сел рядом со мной. — А я-то думал, что никогда больше не увижу эту девушку… Какая ты элегантная! — Он окинул взглядом мои туфли, брюки со стрелками, и меня снова охватило ощущение, что я вырядилась.

— Как дела, птичка в клетке? Тебя хорошо кормят? А гулять выводят?

— Ой, скучища тут дикая — я на стенку лезу. Но я сам в этом виноват. А у тебя как жизнь, Лив?

— Меня теперь зовут Мариам.

— Да, Мариам… Мариам Линд. А ты реально начала все заново! — Он смотрел на мои руки. — Счастливый брак, красивая семья и важная работа, которая наверняка и оплачивается неплохо. Новое имя. И ты сняла с себя прошлое, как старый пиджак. Ну, до того, как все это случилось, я имею в виду… Как у тебя дела?

Я подумала о том, не рассказать ли ему о том, как у меня дела на самом деле, но у него нет права об этом знать.

— Я не болтать пришла, Эгиль. На самом деле у меня мало времени. Моя дочь пропала.

В этот момент я бросила взгляд через плечо на что-то похожее на видеокамеру.

Эгиль покачал головой:

— Они за нами не наблюдают. Так делают только в том случае, когда приходит кто-то подозрительный.

— Отлично. А теперь выкладывай, как ты посмел так испортить мне жизнь.

Он уставился на свои руки. Прежде, когда мы жили рядом, черты лица у него были мягче. А теперь еще и волоски седые появились…

— Я так понимаю, ты сейчас про Руе Ульсвика. — Эгиль на миг умолк, выжидая, но я молчала, и он снова заговорил: — Знаю, я сделал глупость, но у меня не было выбора. Он слишком много узнал, к тому же мы были друзьями. Я не мог больше от него ничего скрывать. К тому же он никому ни о чем не рассказал. Ведь иначе ты сидела бы здесь вместе со мной, — затараторил он, очевидно, опасаясь моего гнева. — Лив, честно, я не хотел врать. Черт, я слишком много врал в своей жизни, а он считал меня своим другом, хотя я просто говнюк… это многое значило для меня. Анита ведь нарисовала твой портрет, у него была фотография этого рисунка… И еще, Лив, у него ключ от твоей комнаты.

— Эгиль, ты о чем вообще?

— Анита Крогсвеен. Он ее отец. Я сказал, что не верю в то, что ты как-то в этом замешана. Ну, в ее смерти. Хотя, честно говоря, не так уж я в этом и уверен… Ты многое от нас скрывала.

Я вдохнула, закрыла глаза. Вспомнила светлые волосы Ибен — когда та была еще малышкой и не любила щетки, я расчесывала их пальцами. Волосы такие же светлые и тонкие, как у Аниты, такие же красивые, как у Авроры. Я постоянно думаю об Ибен в прошедшем времени. Она — мое прошлое?

— Говоришь, у него был ключ? — переспросила я.

Он кивнул.

— Должно быть, его украла Анита. Руе нашел ключ в ее комнате в доме матери.

Анита… Я снова закрыла глаза и увидела, как она входит в ванную, поправляет косметику, говорит, что у меня интересные глаза. Значит, потом она пошла проверить, правда ли, что у меня живет змея… Она все знала. Слезы текли по щекам и падали на брюки со стрелками.

— Вот черт!

Я думала, что мне нужно прятать от нее Неро. И я все время прятала его, а она позволяла мне думать, будто ничего не знает.

— И ты рассказал ему, от какой двери этот ключ, — проговорила я. — Ты пустил его в мою комнату.

— Ну, технически это моя комната. Твои вещи стояли там двенадцать лет, я решил, что ты уже не вернешься и не потребуешь их назад.

— А что, если он убил ее, Эгиль? Об этом ты подумал?

Покачивание головой.

— Нет, никого он не убивал.

Я поднесла позолоченный ключ к его лицу и отпустила цепочку. Ключ медленно закачался.

— Знаешь, где я его нашла? В шкатулке в комнате моей дочери.

Эгиль смотрел на ключ.

— Как он туда попал? Ты правда думаешь, что…

— Я уверена, Эгиль.

— И почему ты здесь? Разве тебе не нужно ехать искать дочь?

Я опустила голову.

— Нужно. Просто я… Я была уверена, что это Патрик.

— Патрик? — Эгиль бросил взгляд на дверь, повернулся ко мне и, подавшись поближе, прошептал: — Патрик мертв. Мы его порешили.

— Порешили?

Он придвинулся еще ближе.

— Мы с Ингваром его порешили. Никто никогда его не найдет. Он все равно что сквозь землю провалился. Или, точнее, от него не осталось ни рожек, ни ножек… — Прижал руку к груди и подмигнул мне. — Я-то все равно угодил в тюрьму, потому что у меня плохо получается быть преступником.

Эгиль засмеялся, встал и постучал в дверь, вызывая надзирателя.

— Поезжай, — сказал он, пока тот открывал дверь. — Найди ее.

Время шло. Тело сделалось длинным и тяжелым, таскать его стало непросто. Я почти не вылезал из кровати, кроме тех случаев, когда мне хотелось понежиться в лучах солнца, проникавших из окна.

Два раза приходили незнакомцы. Клиенты. Сначала явились несколько самцов с волосами на лице, в темной гладкой одежде, украшенной острыми шипами. Они шумели, трогали меня и пахли по-чужому. Болтали. Использовали слова, которые я раньше уже слышал: «кожа», «красивый», «дорогой». Один из них провел рукой по моей шкуре. Я только что заснул, был зол и жаждал добычи, теплокровной, кожаной, так что напал на первую подходящую руку. Вцепился в нее мертвой хваткой. Рука была грязной и волосатой. Владелец руки использовал много знакомых мне слов. «Дрянь». «Монстр». Он выпустил ту часть моего тела, которую держал в руках, и я шлепнулся на пол с громким стуком. У меня долго все болело. Я думал, мужчины вернутся, но они ушли, отказавшись от красивой дорогой кожи. Возможно, Холодная женщина назначила несуразно высокую цену.

В следующий раз пришел только один. Думаю, это был самец, в просторной белой одежде, закрывавшей голову и тело. Рот его тоже прикрывало что-то белое, а руки были одеты в прозрачное. Он мне кого-то напомнил — из-под одежды просачивался слабый запах квартиры, где я когда-то жил. Впрочем, все люди похожи друг на друга. В руках у мужчины был большой черный мешок, в лучах солнца из окна выглядевший плотным и гладким. Я попробовал воздух, пытаясь уловить привкус, но тот был слишком слабым. Что-то кислое и горьковатое.

Мужчина расстелил на полу большой кусок материи, затем раскрыл черный мешок. В воздухе запахло смертью, запекшейся кровью и задубевшей кожей. Сначала мужчина вытащил отрубленную руку. Выложил ее на ковер. Потом достал ногу, аккуратно положил ее чуть ниже. Еще одну руку он разместил рядом с первой, и повторил то же самое с другой ногой. Верхняя и нижняя часть тела были отделены друг от друга в районе пупка. Последней мужчина достал голову. Он держал ее за волосы, так что она слегка покачивалась. Губы разбухли, нескольких зубов не хватало. Кожа под светлыми глазами тоже набухла. Мужчина положил голову возле остальных частей тела. Свернул мешок в огромный комок. А после развернулся и вышел.

Я не хотел есть мертвечину. Тело было несвежим — такая еда подходит насекомым или падальщикам, — но Холодная женщина морила меня голодом. Я знал, что, раз мне дали эту еду, больше я уже ничего не получу. Поэтому я начал есть, хотя на вкус мертвечина была горьковатой, а ощущения от того, как жесткая рука скользит по моему горлу и желудку, — неприятными. Я проглотил всё сразу. После этого несколько месяцев не мог даже думать о еде. Я вспомнил о ней, когда уже почти умирал от голода. И когда мне принесли обычную холодную падаль, которая по крайней мере была свежей, я мгновенно проглотил ее.

После последнего визита Холодная женщина вымыла комнату. На время уборки она закрыла меня в клетке, а комната пропахла сильным запахом моющих средств. Я наблюдал за ней из-за прутьев решетки, представляя себе тот день, когда нападу на нее. Наша смертельная борьба будет долгой и трудной. Она почувствует, как воздух медленно покидает ее тело, она будет паниковать, будет вонять страхом. Ее длинные седые волосы застрянут у меня в зубах…

О Теплой женщине я совсем забыл. В тот день, когда она пришла, мне было все равно. Это вполне могло означать, что я умер, но так уж оно получилось. Я лизнул воздух и почувствовал новые ароматы вперемешку со старыми. От меня ей было не скрыться, запахом духов меня не обмануть. Она легла на пол, как делала когда-то, позволила мне обнять ее, словно предлагая себя мне в жертву. Она была свежей, теплой, а я был голоден.

Кристиансунн

Пятница, 7 июля 2017 года

Я снизил скорость до тридцати километров в час, и машина беззвучно въехала в район Сиктепюнкте. Проехав до конца улицы, я увидел, что света в окнах дома нет. Это был небольшой таунхаус с огороженным садиком перед ним и террасой. Дом не выглядел ни ужасным, ни идиллическим. Самый обычный дом в обычном районе обычного норвежского городка. Разница лишь в том, что это дом дьявола. Я заехал на парковку, заглушил двигатель и остался сидеть в машине, делая вид, что ищу что-то в телефоне, а на самом деле посматривал, не произойдет ли что-нибудь. Я слышал, как рядом играют дети, но никого не видел. Не было и машины, за рулем которой я видел Мариам Линд.

Я приезжал сюда ежедневно с начала лета. Просто взглянуть. Иногда в доме горел свет, иногда нет. Иногда у дома стояла машина, иногда нет. Я останавливался на несколько минут, а потом уезжал. Не знаю, зачем я это делал. Наверное, надеялся, что мне представится возможность разрушить их идиллию. Задай кто-нибудь вопрос — и я ответил бы, что просто ошибся, заехал не туда. Встреть я ее или кого-то из ее семьи — и все повернулось бы иначе…

Я отложил телефон, оглядел пустые улицы и подумал о том, что рассказывал мне Эгиль об этой женщине. О Лив, которая теперь звалась Мариам. О том, что, по его прикидкам, произошло в той комнате. Я не хотел об этом думать. Не мог. Я закрыл глаза и попытался отогнать от себя эту мысль, но она засела прочно. Хрупкие косточки Авроры, сломанные из-за того, что ее что-то сильно сжало. Если я в чем-то и был согласен с Ингрид, так это в том, что у Бирка не имелось мотива убивать собственного ребенка. А вот змее-душителю мотив не нужен. Нужен лишь дьявол, который сведет жертву и охотника.

Открыв глаза, я решил, что пора ехать, но вдруг заметил ребенка, поднимающегося по склону. Маленькая девочка с длинными светлыми волосами, тонкими, как пушок. Волосы топорщились, словно наэлектризованные. На ней была красная, чуть великоватая ей куртка. Когда она подошла поближе, я увидел, как она похожа на мать. Я опустил окно, присвистнул: «Пст!» Девочка остановилась. Взглянула на меня. Я свистнул еще раз и махнул ей, чтобы она подошла поближе. Девочка сделала несколько коротких медленных шагов в мою сторону. Смотрела она недоверчиво, ибо прекрасно знала, чего стоит опасаться маленьким девочкам. Я показал на дом.

— Это дом Мариам Линд?

Она взглянула на дом. Кивнула.

— А ты — ее дочь?

Она снова кивнула.

— Ты такая же красавица, как и она, — я подмигнул ей.

Девочка обернулась, с тревогой взглянула на дорогу.

— У меня есть кое-что, что принадлежит ей, — сказал я. — Из тех времен, когда она была молодой. — Высунулся из окна и протянул ей золотую цепочку с ключиком. — Если хочешь, забери.

Кристиансунн

Четверг, 24 августа 2017 года

Я проверяю пальцем, острый ли нож. Я не знаю, сколько раз уже проводил острием по тонким линиям кожи. Я всегда точно знаю, как сделать так, чтобы не порезаться. В зеркале шкафа вижу свое отражение — с ножом в руках я выгляжу дико. Поднимаю руку и машу ножом в воздухе, будто сражаясь с невидимым врагом. Кто знает, что было бы, окажись я в тот день у Малышки… Может быть, я смог бы все предотвратить. Ради этого я даже глотку кому-нибудь перерезал бы.

Направляю кончик ножа на Ибен. На ее обнаженное горло с хрупкими сосудами под тонкой кожей. Осторожно касаюсь ее ножом. Провожу по светло-розовой коже, по горлу, по щеке. Она не отводит от меня взгляда, улыбается застывшей улыбкой. Застенчивая, сдержанная улыбка; лицо, похожее на материнское, мягко сияет. У Мариам взгляд пронизывает холодом, от него того и гляди в ледышку превратишься. Ее дочь не такая. Она мягкая, добрая. Не знаю, зачем я порчу эту фотографию. Возможно, чтобы убедить самого себя в том, что она мертва. Весь город уже уверен в том, что она мертва. Как моя Анита. И моя Аврора.

Я начинаю развешивать остальные фотографии, которые конфисковали мои коллеги, когда арестовывали меня. Фотографии Лив, питона. От этих снимков меня начинает тошнить. Все эти месяцы я боролся с тошнотой и с мечтой нанести Лив настоящий удар. Не просто увидеть ее за решеткой, а по-настоящему навредить ей. Отомстить. Поэтому я заговорил с Ибен. Я хотел использовать ее для того, чтобы добраться до ее матери. Возле торгового центра я хотел рассказать ей все о той женщине, которую она называет своей матерью. Это был отчаянный поступок, попытка заставить ее понять. Я сказал ей, что она должна помнить: доверять нельзя никому, особенно взрослым, особенно тем, кого, как ей кажется, она хорошо знает. Потом я сказал, что ее мать — убийца. Ибен хотела уйти, возможно, я схватил ее за руку и повысил на нее голос, но она вырвала руку. А потом убежала быстро-быстро вверх по дороге и скрылась из виду.

Папка с бумагами по делу Дэвида лежит на тумбочке. Я открываю ее, листаю фотографии и отчеты. Судя по всему, это дело совершенно не связано со смертью Аниты, но все же я не могу его оставить. Сначала я думал, что, возможно, кто-то, замешанный в нападении в переулке, убил по не известной мне причине и Аниту. Откуда мне было знать — ведь я ни за что в жизни не поверил бы, что моя дочь способна напасть на человека! В какой-то момент я был в таком отчаянии, что даже навестил мать Дэвида Лорентсена, выложил перед ней все фотографии, все бумаги, отчеты, которые ей нельзя было видеть, газетные вырезки, снимки Мариам и Ибен. Я давно уже утратил способность мыслить разумно. Мной руководил гнев, хотя я знал, что он мне не поможет. Гнев застилал мне глаза…

Раздается звонок в дверь, длинный громкий звук пронзает мое тело. Я кладу нож в карман, глубоко вдыхаю. Собираюсь с силами, иду к двери и наклоняюсь к глазку. Она смотрит прямо на меня. Тонкие губы растянуты в улыбке. Выглядит так, будто она смеется надо мной. «Я знаю, что ты там», — говорит ее взгляд. Губы накрашены, она одета в блузку и брюки. На узком плече висит небольшая сумочка. Выглядит, как и полагается бизнес-леди, которой она умудрилась стать. В сумочке у нее, конечно, оружие, но она меньше и слабее меня. Набралась смелости прийти сюда! Она еще пожалеет…

Когда я открываю дверь, она сжимает ремешок сумки.

— Мариам Линд, — говорю я. — Добро пожаловать!

Кланяюсь и впускаю ее внутрь.

Не снимая обуви, она проходит, садится на край дивана и оглядывает мою квартиру.

— Пустовато тут у вас.

— Мне хватает.

Мариам Линд пристально смотрит на меня.

— Я была в тюрьме у Эгиля, — говорит она. — Сегодня.

Я жду, что она скажет что-нибудь еще. Рано или поздно это должно было случиться — она должна была выяснить, что я про нее знаю. Значит, все эти дни она торчала в Олесунне. Возможно, именно там спрятала свою дочь — точнее, ее труп. А сейчас она сглупила, придя сюда. Думает, будто сможет напасть на меня так, как напала на Аниту, ударить меня по затылку…

— Вот как, — нарушаю я молчание. — От меня привет передали?

— Он велел мне поскорее ехать сюда. Когда я рассказала ему о ключе.

Она держит в руках цепочку с золотым ключиком. Он раскачивается из стороны в сторону, как маятник.

— Он лежал в шкатулке Ибен.

Я киваю.

— И чего вы от меня хотите?

Жесткость и холод исчезают из ее глаз, они становятся блеклыми. Мариам Линд смотрит на меня, внезапно в ее взгляде появляется мольба.

— Где Ибен? — спрашивает она. — Пожалуйста, дайте мне ее увидеть!

Кристиансунн

Четверг, 24 августа 2017 года

Бирта хрустела чипсами, листая папку с документами по делу Дэвида Лорентсена. Она положила ноги на стол, а пакет с чипсами пристроила на животе. От одного взгляда на кипу бумаг на столе меня затошнило. Копии всех документов, газетные вырезки, фотографии, которые Руе собирал много месяцев… Я коснулась стопки откопированных фотографий. Мариам Линд — молодая девушка с темными волосами. Люди ведь иногда меняются. Примеряют новую личность, меняют имя. Но она изменила все — имя, место жительства, внешность, личность, — и это странновато. Должно быть, человек, пребывая в полном отчаянии, пытался от чего-то убежать. Может быть, Руе прав и Мариам виновата в смерти его дочери и внучки? Может быть, она и со своей дочерью что-то сделала? Я беру в руки фотографию, где с ее плеча свисает питон. Я сомневалась, что подобная змея способна напасть на маленького ребенка, но интернет развеял все сомнения. Во Флориде именно этот вид змей стал огромной проблемой. Владельцы отпускали их на свободу, когда те вырастали слишком большими для комнатной зверюшки. В Штатах они охотятся на опоссумов, енотов и даже аллигаторов. Так что с маленьким ребенком такому питону ничего не стоит сладить.

Руе наконец получил то, чего добивался. Поиск ведется в том районе, куда поехала Мариам Линд после посещения торгового центра вместе с Ибен в пятницу. Мы подключили полицию Олесунна, они предоставили нам доступ к делу о гибели Аниты Крогсвеен и Авроры Крогсвеен Фладмарк и пообещали объявить Мариам в розыск. Отыскать ее будет несложно — ведь за последние два дня ее уже видели в городе, а значит, и свидетели найдутся. Всех ее знакомых допросят, и свидетели непременно объявятся. Единственный вопрос — сколько у нас времени, потому что если и этот поиск не даст никаких результатов, то мы снова окажемся с пустыми руками. Руе уверен, что если мы найдем Мариам, то найдем и Ибен, — но вдруг он ошибается? Он тоже чувствует, что не хватает какого-то фрагмента. В этих бумагах есть ответ на вопрос, где сейчас Ибен.

В моих снах она все еще жива. Выглядывает из белой коробки, где пряталась все это время, и смеется, что обхитрила нас. На фотографии со своего одиннадцатилетия она смеется именно такой улыбкой, совершенно беззаботной. Ребенок смеется, потому что жизнь — игра. Я задумалась, засмеется ли она еще когда-нибудь…

Бирта знай себе хрустела чипсами. Она злилась, потому что именно мне удалось разговорить Руе. Бирта проработала здесь дольше меня, и ей хотелось быть лучшей. Мы друг дружке не соперницы, однако ей все-таки обидно. Лучше оставить ее одну на время, чтобы она успокоилась.

Руе носил в себе эту тайну очень долго — боялся очернить память своей дочери. Потому что теперь все узнают, что она участвовала в нападении на человека. Может быть, ее смерть как-то связана с нападением? Руе считает, что если мы найдем связь со смертью Дэвида Лорентсена, все встанет на свои места. Именно поэтому Бирта так накинулась на материалы дела. Она хочет совершить прорыв.

Я встала налить себе стакан воды, как вдруг дверь открылась, и к нам заглянул Шахид.

— Вот вы где, — сказал он.

— Я вам нужна? — спросила я.

— Август сейчас будет допрашивать Тура Линда, сможешь вести протокол беседы, как в прошлый раз?

Я оглянулась на Бирту, но та снова погрузилась в чтение. Шахид открыл дверь и пропустил меня вперед.

Кристиансунн

Четверг, 24 августа 2017 года

— Что за чушь? — Руе Ульсвик фыркает. — Я не знаю, где она.

Он очень раздражен, но я прекрасно вижу, что он играет. Для того чтобы скрывать свою настоящую жизнь от окружающих, нужно обладать талантом актера. Я, как никто, хорошо это понимаю. Нельзя просто притворяться другим человеком — ты должен стать другим целиком и полностью, раздвоиться, думать так, как думает этот человек. В моем случае первая личность уничтожена, поэтому появилась вторая. Наверное, и у него также.

Я собиралась было ответить, но внезапно что-то внутри меня ломается. Я безуспешно пытаюсь вытереть льющиеся из глаз слезы, но бесполезно. Не знаю, почему я решила, что смогу придерживаться строгого тона, что нападу на него, заставлю себя уважать, припру к стенке. Мне следовало предвидеть, что я сломаюсь. И теперь я сижу здесь, у него на диване, как потерявшийся ребенок, — я, Мариам. Не Лив, которая могла бы врезать ему кулаком в живот, а отчаявшаяся мать, чье единственное желание — знать, что ее дочь жива. Руе смотрит на меня, сдвинув брови, внимательно разглядывает мое лицо.

— Что вам надо? — спрашивает он.

— Просто скажите, жива она или нет.

Я вдруг понимаю, что он выглядит совсем иначе, чем когда я видела его в последний раз. Тогда он казался надменным, расчетливым. А сейчас в нем есть какая-то беспомощность.

— Это вы должны мне сказать.

— Я больше не играю, Руе.

— Нет. Это я больше не играю. Вы подхватили ее по дороге из торгового центра и куда-то увезли. Не знаю, убили вы ее или нет, может быть, она лежит на дне моря, а может, вы ее где-то заперли… не знаю.

— Но вы же меня даже не искали.

Он опускает голову, проводит рукой по седым волосам.

— Это я во всем виноват. Вы убили ее, потому что я говорил с ней. Боялись, что она вас раскроет.

Я яростно трясу головой. Что-то здесь не так.

— Вы убили ее, спасая собственную шкуру, — говорит он. — Так же, как однажды убили младенца.

— Вы не тот, за кого себя выдаете, — бросаю я.

— Я стал таким из-за тебя!

Последнюю фразу он выкрикивает. Хватает меня за руку и рывком ставит на ноги. Держит крепко, впиваясь пальцами в кожу. Моя сумка летит на пол. И тут до меня доходит, что я наделала. Я совершила ошибку, которую пообещала себе никогда больше не совершать. Я решила, будто неуязвима. Перед моим лицом сверкает лезвие ножа. На нем несколько зарубок, рукоятка цвета хаки. Он похож на нож для охоты или рыбалки.

Руе прижимает меня к себе.

— Еще одна ложь, и я пущу его в дело.

Я глубоко дышу. Лезвие ножа мелькает у меня перед глазами. Его тело совсем близко, от него воняет потом. Боль пронзает живот, грудь, голову. Мне нужно подумать. Неужели я ошиблась и Руе не похищал Ибен? Ведь полиция его отпустила, и, похоже, он считает, что детоубийца — я. Может быть, он согласится мне помочь, если я не буду сопротивляться? И вместе мы отыщем Ибен…

— Отпусти меня, — хриплю я. — Я все расскажу, я буду вести себя смирно, только отпусти.

Он не слышит, сжимает меня еще сильнее и подталкивает вперед, так что я едва не падаю на пол. Выставляю вперед ногу, удерживаю равновесие и начинаю двигаться. Он выводит меня в коридор. Одной рукой держит меня за шею, другой прижимает к моему горлу нож. Ведет меня впереди себя через коридор в другую комнату.

Вот они мы. Лив и Мариам, шаг за шагом, путь от разбитной девицы до заботливой матери. На самом деле я ни одна из них — и в то же время они обе. На внутренней стороне дверцы шкафа висит фотография улыбающейся Ибен. Снимок поцарапан, порезан. Через мгновение я понимаю, откуда эта фотография. Из местной газеты, день рождения Ибен в январе. Хорошая фотография — видимо, снимал Тур; у него лучше всех получается ее снимать. Я же брожу по своей жизни, как лунатик. Это мое наказание.

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

Я долго нажимала на кнопку звонка, чувствуя ее вибрацию в такт со звуком. В квартире горел свет. Я надеялась, что он один. В любом случае его тень мелькнула за матовым стеклом двери, он отодвинул занавеску, чтобы посмотреть, кто пришел.

— Лив!

Он мне явно обрадовался. Даже сильнее, чем мне хотелось бы, да и, пожалуй, сильнее, чем он хотел бы показать. Мальчишечья улыбка совсем не шла тому крутому парню, каким он пытался быть. Дэвид распахнул дверь в светлый коридор с желто-коричневыми обоями на стенах и старым телефонным столиком с витым узором на сиденье кресла.

— Похоже на квартиру какого-нибудь старика, — сказала я.

Он ничего не ответил, поэтому я так и не узнала, унаследовал ли он квартиру от какого-нибудь родственника или раздобыл ее каким-нибудь иным способом.

Дэвид удивленно взглянул на мою продырявленную со всех сторон сумку, которую я поставила в коридоре. Я сбросила ботинки и повесила куртку на вешалку. Даже коврики здесь выглядели очень древними.

— Мне нужна помощь, — сказала я. — Нужно где-то переночевать, но только без лишних расспросов.

— Бросила девушка?

Я кашлянула.

— Я просила без расспросов. Завтра я найду другое место.

Села и открыла сумку, где, приоткрыв, как обычно, глаза, спал мой питон.

— Можно согреть ванну, чтобы Неро там полежал?

— Пожалуйста.

Я включила подогрев пола в ванной и положила Неро в душевую кабину. Он довольно быстро успокоился.

Дэвид протянул руку и пригласил меня дальше в квартиру. Слишком поздно я осознала, что это последнее место, где мне хотелось бы находиться. В том числе и потому, что на мне была юбка, и он мог решить, что я вырядилась ради него. Я ему нравилась, и для нас обоих это стало ахиллесовой пятой. Но у меня не было другого выхода. Я прошла вперед, чувствуя на себе его пылающий взгляд. Мы свернули и оказались в гостиной. Стол был заставлен бутылками и полными пепельницами. На полу и подоконнике валялись пустые бутылки и банки из-под пива. На экране телевизора застыла картинка женщины, наклонившейся так, что зритель мог лицезреть ее анус и влагалище.

— Гостевой комнаты у меня нет, — сказал Дэвид. — Разгребем для тебя мою комнату, а я посплю на диване.

— Не нужно, диван вполне подойдет.

Диван подходил не особо — весь грязный и в каких-то пятнах, — но я не хотела быть у него в долгу. И уж точно не хотела лежать в его постели.

Без дальнейших комментариев Дэвид сел на стул и включил телевизор. Комнату заполнили стоны. Громкие притворные стоны женщины, которой не светила роль в Голливуде. Я стояла посреди комнаты, не зная, куда деваться.

— В холодильнике полно пива, угощайся. Еды нет.

— Не страшно. Я не голодная.

Я вышла из комнаты. Стоны преследовали меня даже в ванной.

Неро спокойно лежал на полу, по обыкновению положив голову на тело. Когда я подошла поближе, он разинул пасть и зашипел на меня. Я отступила. От его гнева у меня чуть не взорвалась голова. Он проникал мне внутрь, этот мучительный вой животного, у которого отобрали добычу. Я подвела его, и он понимал, что я не возьму его с собой туда, куда собираюсь. Я не могла его сохранить, я вообще ничего в этой жизни не способна сохранить. Если б я взяла его с собой, он свел бы меня с ума.

Я замерла у зеркала, разглядывая свое отражение. Глаза покраснели, волосы плетьми повисли вокруг лица; я выглядела бледной, уставшей. Но спать не хотелось. Такое истощение быстро не вылечить. Оно грызло меня изнутри, поглощало мои мышцы, мои суставы. Кровь стала слишком жидкой. Каждый раз, закрывая глаза даже на мгновение, я видела мертвое тельце Авроры. Казалось, она впиталась в мои поры, ее образ отпечатался на радужке глаз. Я хотела рыдать, кричать, бросаться чем-нибудь. Но я просто стояла и разглядывала себя.

Завтра поеду и поговорю с Кэрол. Она поможет начать новую жизнь на новом месте. Но оставить меня на ночь она отказалась. Не сейчас, уж слишком рискованно. И мне не оставалось ничего другого, кроме как прийти сюда. Всего на одну ночь. Потом я исчезну. Растворюсь в воздухе, стану невидимой. Как будто меня никогда и на свете не было.

Кристиансунн

Четверг, 24 августа 2017 года

Я другой. Пальцы, связывающие веревкой узкие кисти женщины, не мои. Они принадлежат мужчине, которого я не знаю. Тому, кто уверен, что имеет право причинить боль, если хочет. Знакомый мне Руе никогда не мерился силами с женщиной, а этот новый Руе затягивает узел чуть туже просто потому, что у него есть такая возможность. Именно он следил за одной определенной семьей, подъехал к дому и опустил окно автомобиля, чтобы поговорить с невинной маленькой девочкой. Он же позднее пытался снова поговорить с ней, даже угрожал ей. Это как переступить определенную черту — где именно она находится, сказать сложно, однако за этой чертой опасность. Он прекрасно это знает, ведь уже много лет работает с преступниками. Он знает, что эта черта гораздо опаснее, чем кажется. Преступления начинаются с малого. Преступник оправдывает свои действия, шаг за шагом. Я уже давно веду себя как преступник. Намерения мои прекрасны, но все же веду я себя как преступник. Для меня разницы между добром и злом давно не существует.

Она пытается поудобнее усесться на полу, но ее руки привязаны к стойке кровати, и у нее ничего не получается. Веревка впивается в кожу и крепко держит. Она всхлипывает.

— Я все выдержу, — говорит она. — Я приму любое наказание. Любое. Только позволь мне отыскать Ибен.

Я ставлю табурет поверх ее ног и сажусь. Я настолько переполнен яростью, что диктофон дрожит в моей руке. Включаю его и наклоняюсь к ней, чтобы не упустить ни звука. В другой руке подрагивает нож.

— Назови мне свое полное имя.

— Мариам Стейнерсен Линд.

— А твое имя при рождении?

— Сара Шейе.

— Почему ты уехала из родного города и взяла новое имя, почему изменила личность?

Она улыбается. На мгновение в ней мелькает кто-то намного опаснее безутешной матери.

— С чего начать?

Я передвигаю диктофон так, чтобы звук был очетливее.

— Начни с того, что сама считаешь началом всей истории.

Она ерзает. Глядит в потолок и на миг задумывается. Лицо у нее такое, будто она сочиняет стихотворение.

— В первый раз его тело было странным, — говорит она. — Как живой гранит или мягкая наждачка.

Я понимаю, что история будет долгой. Скорее всего, она всю жизнь мечтала рассказать кому-нибудь об этом, и теперь у нее есть такая возможность. Она вздыхает — подбирает слова.

— Он был одновременно твердым и мягким. Шершавым и гладким. Тяжелым и легким…

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

Дэвид поступил по-джентльменски и разгреб для меня диван. Белье пожелтело, но было годным. Пил в основном Дэвид, а я — совсем чуть-чуть, чтобы составить ему компанию, но недостаточно для того, чтобы опьянеть. Теперь он уселся в кресло, закурил сигарету, закинул ноги в спортивных штанах на подлокотник и стал наблюдать за мной.

— Почему ты пришла именно сюда? — Он игриво улыбнулся и выдохнул в потолок облачко дыма. Я тоже взяла сигарету, закурила. — Ведь есть же другие места для ночлега.

— Нет никого лучше подлецов, которым можно доверять.

Дэвид ухмыльнулся. Показал рукой с сигаретой на одеяло, на котором я сидела.

— Тебе нужна футболка? Или ты спишь голой?

— Футболка сгодится.

Дэвид встал, зажав сигарету губами. Принес и бросил мне на колени черную футболку.

— Я буду там, — сказал он и показал на темную спальню. — Если что.

Затушил сигарету в пепельнице, допил пиво и ушел.

Я легла на спину поверх одеяла. Смотрела на потолок, где четкие правильные линии делили белую поверхность на длинные прямоугольники. Высоко. Выше, чем в квартире, откуда я пришла. Внезапно я вспомнила, как однажды лежала под кайфом на кровати Ингвара и смотрела, как поднимается и опускается, словно дыша, потолок. Это пугало, но одновременно и успокаивало, потому что исходило изнутри, но было видно снаружи. Ведь то, что я вижу, — это мое дыхание; оно поднимается и опускается, как мое нутро, оно глубже, чем я себе представляла, мое нутро, — и часто оно мне не подчиняется. Некоторое время Неро помогал мне. Он словно проглотил часть моего бремени, взял на себя самое сложное. И все же из-за него бремя мое потяжелело, причем не только сегодня. Понять такое очень трудно.

Неро я заперла в ванной, но все равно слышала его. Он уже давно отыскал себе путь в меня, в мою голову, в мое тело. Чешуйчатое тело змеи ползло по моим сосудам, проникало сквозь стенки клеток, напоминая мне о том, что я наделала. Пришло время избавиться от него. Дальше я справлюсь сама. Единственный способ освободиться — это стать другой. Вот только как это сделать, я по-прежнему не знала.

Кристиансунн

Четверг, 24 августа 2017 года

Я встаю, чтобы сменить кассету в диктофоне. Стемнело, на улицах совсем пусто. Крик заставил бы кого-то остановиться, возможно, даже подойти к окну, но сразу же успокоиться, решив, что ему просто показалось. Я жонглировал этой мыслью, слушая ее, следил за ее лицом, пока она рассказывала, что делала с невинными зверюшками. Она винит во всем змею. Говорит, что питон просил ее, вселившись ей в голову, разговаривая с ней, — но я все вижу. Ей это нравилось. И в то, что страдания маленького ребенка — всего лишь несчастный случай, поверить трудно. Что-то уверяет меня: это неправда. И я не должен поддаваться ее деланому выплеску чувств, ее крокодиловым слезам, дохлым проблескам эмпатии.

— У меня пересохло горло, — говорит она. — Можно мне попить?

Вопрос повис в воздухе. Я не хочу отвечать. Как будто у меня у самого не пересохло горло, как будто мне самому не нужно передохнуть. Но не получается. На записи должно быть все — лишь тогда я остановлюсь.

— Хорошо, — я снова включаю диктофон и сажусь на табурет. — Мы дошли до того дня, когда ты осталась присматривать за Авророй. Как начался этот день?

— Можно мне стакан воды?

Я улыбаюсь ей. Тут же спохватываюсь и становлюсь серьезным.

— Вот расскажешь все до конца — и пей сколько влезет. Итак, суббота, шестнадцатое апреля две тысячи пятого года.

Она всхлипывает. Похоже, того и гляди расплачется.

— Что случилось в тот день, Лив? Куда ушла Анита?

Она пожимает плечами.

— Она нашла работу. Это должно было занять пару часов.

— Анита участвовала вместе с Эгилем в нападении, — говорю я, и она кивает.

— Я присматривала за Авророй в моей комнате. Я никогда раньше не сидела с младенцами, поэтому очень нервничала. Она проснулась и начала плакать, от этого я занервничала еще больше. И тут позвонил Ингвар. Мы договорились, что если он позвонит мне или Эгилю и будет молчать, мы должны считать, что у него приступ, и мчаться на помощь. Я рванула туда. Оказалось, что это просто хитрость — он просто пытался со мной помириться.

— И что случилось?

— Я оставила ее одну, без присмотра, совсем ненадолго. Я даже не знала, что Неро в гостиной. А когда вернулась… Это было ужасно!

Слезы катятся у нее по щекам, капают с подбородка. Похоже, случившееся и впрямь причиняет ей боль. Не то чтобы я впервые вижу слезы преступников, но обычно они выдают себя — когда начинают рыдать, понимашь, притворяются они или нет.

— И тут пришла Анита?

Всхлипывая, она кивает.

— Я не хотела, чтобы Анита ее видела, — качает головой. — Я стала закапывать Аврору в саду, но тут пришла Анита.

Я сглатываю.

— А Анита, как погибла она?

Мариам снова качает головой.

— Не знаю. Она забрала Аврору и уехала. Больше я ее не видела.

Эта история гораздо более правдоподобна, чем та, которую я себе придумал. Ни за что не подумал бы, что из сказанных этой женщиной слов сложатся фрагменты пазла. Анита находилась дома и до пожара была жива, а Аврору задушили, но не съели. В этом имелся смысл, как бы абсурдно это ни звучало. Единственное, в чем я все еще сомневался, — это то, что она говорила про Аниту. Действительно ли это была их последняя встреча? Я не знаю. Мариам — прирожденная лгунья.

— Как думаешь, кто убил Аниту? — слышу я свой голос.

— Бирк, — говорит она твердо. — Только он. Ты знаешь, что он ее бил? На ее теле были большие черные синяки. Поэтому она хотела от него уйти.

Меня трясет. Я впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы это остановить.

— Предположим, я верю, что ты ничего не сделала Ибен, — говорю я. — Тогда кто?

Она качает головой.

— Понятия не имею.

Я бросаю взгляд на фотографии на стене. Если это не она, то мы вернулись к самому началу. Доверять ей нельзя, но у меня есть по крайней мере одно признательное показание. Нужно связаться с коллегами. Они сделают все, чтобы помочь мне найти Ибен. Я наклоняюсь, чтобы выключить диктофон, она что-то шепчет.

— Что ты сказала?

— Мне очень жаль…

Что-то происходит. В мой бок впивается боль, разливается по всей груди. Я падаю на пол. Мариам освободила одну руку и вонзила в меня нож, я чувствую его пальцами. Кровь заливает пол, выплескивается из меня. Кровь повсюду, на рубашке, на руках, моя кровь… Воздух постепенно сгущается, становится тягучим. Я судорожно пытаюсь вдохнуть, раскрываю рот. А потом умираю. Наконец-то.

Кристиансунн

Четверг, 24 августа 2017 года

Моя рука вся в крови Руе. Он падает на пол, по ковру растекается темное пятно. Я освобождаюсь, встаю, вытираю кровь с блузки, которая теперь навсегда испорчена. Ну и ладно. Единственное, что сейчас важно, — Ибен. Подхожу к стене, которую Руе украсил фотографиями из моей прошлой жизни. Где-то здесь кроется разгадка. Окровавленной рукой трогаю фотографии. Я про них совсем забыла… Туманные воспоминания о моей бесшабашной юности, когда я еще не умела контролировать свою импульсивность. У меня красные глаза, отстраненная улыбка, я выделываю на камеру всякие жалкие штучки. Играю. Как всегда. Существую ли подлинная я? Замираю возле снимка, который мне что-то напоминает. На нем я, Ингвар, Эгиль и Дэвид, держащий камеру на вытянутой руке. На заднем плане экран телевизора, но лишь его кусочек. И питон. Не помню, чтобы Дэвид был там в тот вечер.

Я снимаю фотографию со стены и сравниваю ее с той, что лежит у меня в сумке. Я нашла ее, когда Неро забрался под кровать в моей бывшей комнате. Значит, снимал Дэвид. Значит, он был у нас в тот вечер, когда я лежала под кайфом и наблюдала, как дышит потолок? Именно его лицо я тогда видела. Именно он сказал, что знает, где можно купить змею.

Я кладу фотографии в сумку. Сбрасываю туда же диктофон с тумбочки. Нужно найти место, чтобы избавиться от него там, где его не будут искать. Руе на полу издает протяжный стон, и мне хватает сил не реагировать на это. Пока еще не поздно. Я все еще могу отыскать Ибен живой и выбраться из этой истории, не загремев в тюрьму.

И тут я замечаю папку с бумагами на тумбочке. Открываю ее. Материалы по делу Дэвида. Фотографии его трупа, пролежавшего в доме несколько недель. Я сажусь на кровать, пролистываю отчеты судмедэкспертов, фотографии с места преступления, образцы ДНК, которые им так и не с чем было сравнить, записи с допросов свидетелей. Не знаю, что именно я ищу, — узнаю, когда найду. И тут картинка складывается. Как же я раньше не поняла?

Когда я выхожу из комнаты, Руе стонет. Я бросаюсь в подъезд и выскакиваю на улицу. Если кто-нибудь сейчас посмотрит в окно, то увидит женщину в деловых брюках, блузке, на каблуках — и все это заляпано пятнами крови. Мне нужно спешить. Ехать далеко.

На пароме я переодеваюсь в темные брюки и черную водолазку. Вернувшись в машину, выезжаю на шоссе, и дорога ведет меня прямо к дому, мирно дремлющему в закатных лучах. Никогда еще меня настолько не переполняли чувства, никогда еще я не была столь спокойна.

— В этот раз ты пойдешь со мной, — говорю я. — Настало время тебя наградить.

Открываю багажник и чемодан, в котором лежит Неро. Питон тут же бросается на меня, и мне едва удается увернуться от его зубов. Я с трудом запихиваю его обратно в чемодан и застегиваю молнию. Наверное, Неро возбудился от запаха крови. Он голоден, и им владеют инстинкты.

Я поднимаю чемодан и, пригнувшись, длинными перебежками огибаю дом. Отыскиваю открытое окно. В этом доме летом бывает очень жарко. Поднимаю чемодан к окну и расстегиваю молнию. Теперь Неро попадет в подвал. Питон скрывается из виду, а я прикрываю окно, чтобы он не выбрался. Питон осматривается, нюхает воздух, скорее всего, уже догадавшись, что вернулся в дикий зоосад. Я мысленно прошу его помочь мне, разделить со мной мою злость.

Взяв дверной молоток, привычно стучусь в дверь. Как обычно, в ответ раздается лай собак и стук когтей, — и, как обычно, Кэрол беззвучно подходит к двери, уговаривая животных. Она, как всегда, приветствует меня лучезарной улыбкой, очень убедительной. Актриса, ставшая злодейкой. Она мечтала сниматься в кино, много лет прожила и проработала в Голливуде, но после родов растолстела, из-за бессонных ночей ее кожа поблекла, силы исчерпались; к тому же ей были нужны деньги, чтобы кормить ребенка. Так что с мечтой о карьере актрисы пришлось распрощаться. Она перестала красить волосы, пользоваться косметикой, позволила телу увянуть. Переехала в Норвегию, вышла замуж. Я знаю ее как Кэролайн Холлоуэй — красивое имя для актрисы. А вот в полицейском отчете стоит ее норвежское имя — Каролина Лорентсен.

— Ты вернулась! — восклицает она.

Ее улыбка тотчас же блекнет. Мне и говорить ничего не потребовалось — она все поняла по моему взгляду. Мы так давно знаем друг друга, и все же ничего друг о друге не знаем. Я прохожу за ней в прихожую. В ногах крутятся собаки — жаждут внимания, а может, и мяса.

Кэрол сворачивает направо, в кухню, подходит к плите и достает из серванта кофейник, как и полагается пожилой даме. Чтобы сварить мне кофе, как в былые времена. Будто со мной все в порядке, как обычно.

— Кэрол, — говорю я. — Ты знаешь, что я не хочу кофе. Я хочу вернуть свою дочь.

Кэрол смотрит на меня, и в ее темных глазах сверкают молнии.

И вот, спустя все эти мучительные годы, мы с Теплой женщиной снова оказались в нашем давнем доме. Я стал старым, и она постарела. Ее бурлящая кровь успокоилась; женщина казалась менее взвинченной и более разумной. Когда она легла рядом со мной в постель, как мы уже делали раньше, из ее глаз опять закапала соленая жидкость, как и прежде. Благодаря многолетнему общению с людьми я сделал вывод, что так они грустят. Это особенная эмоция, отличающаяся от других отрицательных эмоций, которые они испытывают, — страха, злости, отчаяния. Все эти чувства нужны им для общения, для обмена подарками и действиями, для защиты. Невероятно, как много эмоций им нужно.

Я растянулся рядом с ней, примериваясь. Обрадовался, что стал намного длиннее; теперь меня хватало на всю ее — от посветлевшей головы до обнаженных ступней. Наконец-то она станет моей добычей. Ночью, пока она спала, я прополз под ее спиной, обвился вокруг ее мягкого живота и заключил в свои объятия. Даже если она проснется, будет уже поздно. Она моя. Мои мышцы намного превосходят по силе ее мышцы. Я лизнул воздух, почувствовал ее запах, сжал ее посильнее и приготовился к грандиозному пиру.

Когда я стал сжимать ее тело, она проснулась. Яростно пыталась вздохнуть, ее глаза источали страх. Она боролась так, как борется любое животное, вырывалась, пытаясь освободиться, глотала воздух. Я с удивлением наблюдал за этими жалкими попытками существа, которое так долго держало меня взаперти, контролируя мою жизнь.

Я распахнул пасть, чтобы наконец насладиться едой, о которой так долго мечтал, — но вдруг замер. Я не мог двинуться дальше, я застрял. Что-то меня держало. Она извивалась в моих объятиях, а я пытался разобраться. В конце концов, мне пришлось отпустить ее и повернуться, чтобы освободиться.

Обнаружив своего тайного врага, я яростно зашипел. Нитка от подушки зацепилась за мой зуб. Я повернулся и опять стал облизывать языком воздух в поисках Теплой женщины, которая ускользала из комнаты. Следующий шанс я не упущу. До следующего раза…

Кристиансунн

Четверг, 24 августа 2017 года

Я положила голову на лежащие передо мной бумаги, а Август вывел Тура Линда из комнаты для допросов. Как мы и опасались, Линд ничем нам не помог. Он действительно скрыл от нас, что Мариам уехала, но больше ничего не знал. У нас был номер телефона, с которого она звонила, но установить, где именно сейчас находится Мариам, не получалось. Не говоря уж о том, что Линд упорно защищал свою жену, несмотря на все предъявленные ему доказательства. Он совершенно не узнавал женщину, которую мы ему показывали, и не верил, что она действительно существует. Сведения, полученные от нас и, строго говоря, напрямую его не касающиеся, лишь рассердили и расстроили его. Все это произошло до того, как он познакомился со своей женой. А знаком он с Мариам, но не с Лив и не с Сарой.

Я устала. В последние ночи я мало спала, мое тело рвалось работать, искать Ибен. Это состояние было у меня уже давно, и я устала. Подвижки по этому делу случились только в последние сутки. И тем не менее мне казалось, будто мы работаем чересчур медленно, словно увязли в чем-то липком. Неужели я готова сдаться?

Вздохнув, я подняла голову и увидела Августа. Прислонившись к дверному косяку, он смотрел на меня.

— Ты чего, уснула?

Я покачала головой:

— Просто расстроилась.

От его улыбки веяло спокойствием. Он хороший парень. Надежный, спокойный. Глупо все вышло…

— Знаешь что, Август, — начала я. — Тогда, в пятницу… Мне нужно было…

В его взгляде мелькнула настороженность, однако он с улыбкой ждал продолжения.

— Я боялась, что, возможно, ты подумал… Не слишком умно было… В общем, я ничего такого не хотела, вот.

— Мы же перебрали, — сказал Август. — Бывает.

Не уверена, что я хотела сказать именно это. Вообще определить, чего кому хочется, непросто, потому что на все можно взглянуть под другим углом. Это такая гремучая смесь: непонятно, стоит ли прислушаться к голосу, говорящему, что мы работаем вместе, что нужно разделять работу и личную жизнь. Или все же стоит нарушить это правило, если хочется. Для меня мост Ракотцбрюке никогда не был ни входом в преисподнюю, ни выходом из нее. Это просто мост, на другой его стороне вода, природа. Невозможно точно знать, разумно ли стоять и смотреть на ту сторону или умнее будет сесть в лодку и проплыть под мостом. Развернуться и уплыть обратно никогда не поздно, но кто его знает — может, это будешь уже не ты…

— Мы кое-что нашли, — нарушил мои размышления голос Бирты.

Она появилась на пороге, рядом с Августом, размахивая газетной вырезкой. Я взяла газету и вчиталась в строчки, чувствуя тепло стоящего совсем рядом Августа. «Время зовет», январь этого года, поздравление с одиннадцатилетием Ибен.

— Я это видела, — сказала я.

— Она родилась в январе.

Я смотрела на фотографию с виду беззаботной девочки.

— И что?

— Она родилась в середине января! Почти ровно через девять месяцев после смерти Аниты Крогсвеен. И мы все еще не знаем, кто ее биологический отец.

— Это ведь было изнасилование, — сказал Август.

— Где? В Кристиансунне?

Я сверилась с материалами дела.

— Так она сказала на допросе.

— А что, если она соврала?

В этот момент в кабинет быстро вошел Шахид. Он явно разнервничался.

— Вы все мне нужны, — бросил он.

— Что случилось? — поинтересовалась я.

— Полиция Олесунна допросила заключенного Эгиля Брюнсета. Мариам Линд навещала его сегодня. По его словам, она уверена, что ее дочь похитил Руе. Мариам уехала оттуда сегодня утром, чтобы найти его.

— Руе! — Я вскочила. — Едем!

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

Меня разбудило что-то холодное. Сначала мне даже показалось, что оно находится внутри меня. Обжигающая ледяная сосулька пробуравливала себе путь из моего соска. В полусне мне показалось, что на руках у меня маленький ребенок. Он пытался напиться моего молока, но ледяная пика пронзала его. Я будто бы увидела, как голова ребенка уткнулась мне в грудь. Я проснулась и открыла глаза. Вокруг была полная темнота.

Дэвид сидел на краешке дивана рядом со мной. Он буравил меня взглядом, а его пальцы крутили мой сосок. Когда я дернулась, он резко усмехнулся. Какой-нибудь другой мужчина, наверное, смутился бы, но не Дэвид. Вместо этого он положил руку мне на бедро и сжал его. В его лице появилась строгость, точно он разозлился, хоть и не переставал улыбаться.

Руки у него были сильные. Палец, вдавленный в мое бедро, заставлял его пульсировать. От Дэвида кисло пахло выпивкой и табаком. Я снова попыталась встать, но он надавил мне на плечо и прижал к постели. Чем больше я сопротивлялась, тем сильнее он давил. Я почувствовала, как что-то влажное уперлось в живот. Опустив глаза, увидела его член, торчащий над краешком боксеров и похожий на сук дерева. Я закрыла глаза, и в тот же миг он ударил меня наотмашь по лицу, так что я стукнулась головой о твердый край дивана.

— Не закрывай глаза.

Сдавленный голос, пивная вонь. Видимо, он сегодня не чистил зубы, да и вчера тоже. Дэвид прижался лбом к моему лбу, вдавив меня в диван. Деревяшка больно впилась мне в затылок, в шею. Его член скользил по моей коже, и я почувствовала, как внизу живота поднимается что-то вязкое, черная смола заполняла мои артерии и замедляла все вокруг. Сердце изо всех сил гнало по телу кровь. Он поднял мне веки и уставился в меня своим черным огромным глазом, абсолютно пустым. Влажный рот прижался к моему рту и подбородку, его слюни заполнили мой рот. Рукой он отчаянно работал там, внизу, разрывая на мне трусики. Надо было сделать все иначе — переночевать в машине или просто ехать всю ночь, чтобы убраться подальше от всего этого, — но я все еще считала себя неуязвимой…

Резкий звук разрываемой ткани; он стянул с меня превратившиеся в лохмотья трусы и сбросил их на пол. Разжав мне ноги, грубо, царапая кожу, всунул внутрь палец. Низ живота свело от боли. Я еще раз попыталась выбраться, но безуспешно. Дэвид снова ударил меня по лицу, зубы клацнули, а во рту появился привкус металла.

— Я сказал не закрывать глаза!

Я все равно их закрыла, когда он вошел в меня своей грубой деревяшкой и прижал волосатые ноги к моим бедрам, казалось, разрывая в клочья мои мышцы. Из уголка моего рта текла какая-то жидкость, она скапливалась за зубами, ее становилось все больше. Я сплюнула, но слюна упала мне на подбородок, на шею, на мешковатую футболку. Новый удар — в этот раз я выплюнула кровь ему в лицо. Со следующим ударом вылетел зуб. Осколок царапал мне язык, а Дэвид всаживал в меня свою сухую деревяшку, снова и снова, жесткий, терзающий плоть сучок…

Я презирала свою грудь, мерно вздымавшуюся и поддерживающую мою жизнь. Мне нужно было выбраться из тела, чтобы выжить. Мне нужно было увидеть что-то белое. Солнечные лучи на небе, трава и деревья — в голове у меня все побелело. Но когда я попыталась закрыть глаза и исчезнуть, новый удар вернул меня в реальность, напомнил про острую боль и вонючее дыхание. Жесткий сучок раздирал самую нежную часть моего тела, продолжал истязать ее, казалось, долгие часы. В конце концов я уже просто лежала и принимала его в себя, уставившись в лицо, не знающее стыда.

Кончив, Дэвид уселся на край дивана и надел шорты. Он сидел спиной ко мне. Я лежала и смотрела в потолок. Дэвид щелкнул зажигалкой, и я почувствовала запах марихуаны. Он спокойно курил косяк, а я лежала за его спиной, и внутри у меня все горело.

Олесунн

Четверг, 24 августа 2017 года

Кэрол легко похлопывает по голове веймарскую легавую.

— Мне кажется, ты сошла с ума, darling[18]. Я на все готова, чтобы помочь тебе найти дочь, — сюсюкает она, словно обращаясь к собаке, а после наклоняется и треплет ее за ухо. Та поскуливает и виляет хвостом, не замечая повисшего в кухне напряжения.

— Слишком поздно для этого спектакля, Кэрол.

Она глядит на меня.

— По-твоему, я притворяюсь?

— Она жива или нет? Твоя внучка?

Она качает головой.

— Ты — мать Дэвида Лорентсена. Ты наврала мне, когда сказала, что не впустила Руе Ульсвика в дом. Он был здесь и рассказал тебе все, что узнал. И ты поняла, что Ибен — дочь Дэвида. Я права?

Кэрол поднимает глаза, протягивает руку и открывает духовку. И в этот момент я вдруг осознаю, что это не та духовка, в которой она обычно готовит, — та новая и стоит на другом конце кухни. Кэрол сует в духовку руку и достает револьвер с блестящей гладкой рукояткой, словно из фильма про ковбоев. Выпрямившись, направляет дуло на меня.

— А знаешь, ведь мне до сих пор никто не говорил, что у меня есть внучка. — Она с обидой вскидывает голову. — Ты хочешь вернуть свою дочь. А я — своего сына. Мой сын жив, Лив?

Мои вены словно набиты льдом и битым стеклом. Ее улыбка так похожа на улыбку сына — как же я раньше этого не замечала?

— Расскажи, как ты догадалась, что Ибен — дочь Дэвида.

— Этот придурок заявился сюда, разложил передо мной все бумаги, — говорит Кэрол, указывая рукой на кухонный стол. — Фотографии, вырезки из газет… Я впервые увидела твою дочь, на фотографии с ее одиннадцатилетия. Ни один человек не похож так на моего сына, как она. Она родилась через девять месяцев после того, как ты приехала ко мне, чтобы вернуть змею, после того, как убили моего сына. Я помню, как ты пыталась поскорее удрать из города, и в тот же день моего Дэвида последний раз видели живым. Никто из тех, кого он знал, не смог бы этого сделать: его лишили жизни из ненависти, а перед смертью он был с женщиной. Видимо, с тобой.

— Дай мне на нее посмотреть!

Кэрол машет револьвером в сторону ведущей в подвал двери.

— Да пожалуйста! Смотри сколько угодно!

Она хочет, чтобы я шла первой. Открываю дверь и ступаю на узкую крутую лестницу, ступенька за ступенькой, спускаюсь вниз в яму. Где Неро, я не знаю, но ощущаю его близость. Он словно прополз по моим венам, он здесь, со мной…

— Все эти годы я наблюдала за твоим безумием, — по-американски раскатисто говорит Кэрол, — не понимая, что ты за excuse for a human being[19].

Я никогда раньше не спускалась по этим ступенькам. Я бывала на первом этаже и на чердаке. Здесь, внизу, располагается небольшая комната с камином, кроватью и старым пузатым телевизором.

— Я разрешала ему жить здесь столько, сколько ему хотелось, когда нужно было убраться из плохой компании.

Я не выдерживаю и смеюсь.

— Дэвид сам был плохой компанией, Кэрол.

Она мгновенно впивается ногтями мне в шею. Бросает мне в лицо:

— You beat him at being the bad guy[20].

Приставляет дуло револьвера к моему виску, и в нос мне бьет ее запах — заставляющий меня вспомнить ту ночь на диване у Дэвида, когда тот впихивал в меня свой деревянный сучок и все никак не мог остановиться. Чтобы восстановить тот зуб, я потом потратила несколько тысяч крон.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, Кэрол.

Крепко вцепившись в меня, она открывает дверь в следующую комнату, в маленькую кладовку. Там, в темноте, на стуле сидит светловолосая девочка. Ее голова склонилась на грудь, глаза закрыты, а под стулом темнеет большое пятно.

Моя жизнь перестает меня волновать. Я отталкиваю Кэрол и бросаюсь к маленьким ножкам, светлым волосикам, детской бархатной коже. Моя крошка… я научилась ее любить, хотя после всего произошедшего это казалось невозможным. Ради нее я все изменила. Имя, тело, речь, поведение, ради нее я действительно смогла вжиться в новую роль. Ради нее я стала другой. Трясу худенькое девичье тельце, и она наконец поднимает голову. Глаза, прикрытые тяжелыми веками, приоткрываются.

— Ибен! Ибен!

Наконец она открыла глаза, совсем пустые под светлыми ресницами.

— Мама!

Я прижимаю ее к себе, поглаживая рукой тонкие нежные волосы, сальные от грязи. А ведь Ибен так любит чистоту, нам никогда не приходилось заставлять ее мыться… Сейчас от нее пахнет грязью и мочой. Должно быть, она сидит здесь уже давно, и в туалет ее не пускали. Однако на столе стоят тарелка и стакан — значит, Ибен хоть как-то кормили.

— Малышка моя! Мама здесь! Все будет хорошо.

Я снова обнимаю ее, на этот раз еще сильнее. Хлопает дверь, и на голову мне сыплется штукатурка.

— Отойди от нее, — Кэрол направляет дуло на Ибен, — иначе я всажу пулю ей промеж глаз.

Я неохотно отпускаю Ибен и отступаю. Кэрол хватает ее, прижимает к себе и приставляет дуло прямо к ее лицу. Ибен, не дыша, умоляюще смотрит на меня.

— Пожалуйста, Кэрол, — прошу я. — Она ни в чем не виновата. Это я заслуживаю смерти.

— Что я слышу? Ты предлагаешь мне убить тебя вместо нее? Да?

Ибен всхлипывает.

— Если б ты спросила меня тогда, много лет назад, стоит ли тебе убить меня вместо моего сына, я бы ответила: убей меня. Но разве ты позволила мне выбирать?

— Я все объясню.

— Рассказывай. А моя внучка послушает твой рассказ.

Кэрол ткнула дулом в висок Ибен. Ибен зажмурилась, всхлипнула. Я оглянулась, пытаясь найти какой-нибудь способ спастись — нож, молоток, хоть что-нибудь, — но комната почти пуста. Смотрю на дверь, но уйти не могу — не могу оставить здесь Ибен.

— Твоя мать — убийца. Ты это знаешь? Она убила мужчину. Подойди поближе, Лив. Расскажи нам, что ты сделала.

Олесунн

Суббота, 16 апреля 2005 года

Когда он наконец оставил меня, я пошла в ванную. Там вытащила Неро из душа, и питон яростно зашипел. Вязкая слизь Дэвида стекала по внутренней стороне моего бедра и капала на пол, оставляя большие светло-розовые пятна. Я взяла душевую лейку, включила на полную мощность воду и направила ее между ног — хотела смыть с себя все, что только возможно. Неро шипел на меня от двери. Я слышала его гневные слова, приказы не валять дурака, взять ситуацию в свои руки.

Потом я направилась в гостиную — хотела забрать свои вещи и уйти, — но увидела, что дверь в спальню открыта. Дэвид мерно похрапывал. Я осторожно толкнула дверь, совсем распахнув ее. В комнате было темно. От спертого запаха пота к горлу подкатила тошнота. Я хотела только одного — уйти, сбежать. И все-таки я осталась. С того места, где стояла, я видела комод в гостиной и телевизор на нем. Подойдя к комоду, принялась открывать ящики, заполненные всем подряд, от сломанных компакт-дисков до пустых зажигалок, старых батареек и проводов. В одном из ящиков я нашла пачку денег. В другом — строительный скотч, который они использовали во время вечеринки.

Я вернулась к двери в комнату, откуда еще слышалось похрапывание Дэвида. Я могла просто уехать. Не оглядываясь. Но понимала, что если сейчас просто уеду, то всегда буду чувствовать себя маленькой, буду все время ощущать гнетущее чувство того, что над моим телом надругались. Неро был прав. Нельзя, чтобы он победил. И я вошла.

Я обмотала скотчем его ступни, в три оборота. Связала ему руки, обматывая их длинными полосками скотча до тех пор, пока они не превратились в одну длинную руку, торчащую спереди. Затем оторвала еще несколько длинных полосок и привязала эту руку к телу и к кровати. Я не торопилась. Последним куском скотча залепила его волосатые губы.

Я медленно села на кровать, оседлав связанное тело, похожее на серо-черную мумию, наклонилась и потянула на себя провод от лампы, стоявшей на тумбочке. Она была стальная, с длинным узким горлышком. Я прижала лампу к голой шее, прямо над трахеей. Нос у него по-прежнему посапывал. Я начала осторожно. Четкого плана у меня не было — я ощущала непреодолимую потребность действовать. Я нажала сильнее, однако Дэвид проснулся, лишь почувствовав, что не может дышать. Глаза его расширились. Он посмотрел вниз, и увидел, что полностью связан.

— Смотри на меня, — сказала я.

Он послушался. Смотрел на меня своими черными глазами, пытался что-то сказать, кричать, но скотч приглушал все звуки. Боль внизу живота двигала мои руки; кровоток, казалось, уже тек легче, снизу вверх, туда, к тонким женским рукам. Дэвид задергал ногами, пытаясь высвободиться, но было поздно.

Кристиансунн

Четверг, 24 августа 2017 года

Меня трясут. Вспышка, кто-то открывает мне веки и светит в глаза фонариком. В машине несколько человек, они одеты в красно-желтые одежды со светоотражателем. На штативе рядом со мной висит пакет с кровью, от него к моей руке тянется длинная трубка. На потолке и лицах отражаются проблески синего света. У меня кружится голова. Видимо, мне что-то вкололи от боли, что-то очень сильное. И все же бок болит нестерпимо. Я не выдерживаю эту боль, проваливаюсь в сон. Анита ждет меня на опушке леса, я могу отправиться к ней в любой момент.

— Руе.

Знакомый голос. Справа от меня сидит молодая женщина, ее лицо горит от волнения. Ронья. Она берет в свои руки мою свободную ладонь.

— Руе, очнитесь!

Я кашляю. Где-то рядом шипит рация. Кто-то что-то говорит, но я не могу уловить, что именно.

— Дайте мне минутку! — говорит в рацию Ронья. В ответ я слышу шипенье. — Держите наготове наряд, чтобы они выехали, как только у нас будет адрес. Руе, Руе, вы со мной?

Анита ждет меня на краю леса. Она улыбается мне, говорит, что все будет хорошо. Я закрываю глаза, пытаюсь приманить ее обратно, но сейчас вокруг одна тьма.

— Руе!

Ронья продолжает звать меня обратно в боль. Я постанываю. Вижу, что за Роньей стоит женщина в форме врача «Скорой помощи». Может быть, она отведет меня к Аните?

— Почему вы не воспользовались тревожной кнопкой, Руе? Вы должны были нажать на кнопку, когда она пришла к вам, или позвонить нам. Не впускать ее, не разговаривать с ней, не позволять ей всадить вам в живот нож. Это была ваша единственная задача. Зачем вы это сделали?

Я издаю стон.

— Я должен быть убедиться, что ее осудят.

— И подставиться под нож — это выход?

— Диктофон, — говорю я. — Она забрала его?

— Конечно!

— Извините, — перебивает медсестра. — Надо спешить. Надо срочно оперировать.

— Мне нужно, чтобы он ответил на несколько вопросов, — говорит Ронья. — Руе, где найти Мариам Линд?

Я не могу говорить. Так больно… Да и что мне сказать?

— Наряды в Кристиансунне и в Олесунне готовы к захвату, — не отстает она. — Им нужно только знать, куда ехать. Вы знаете?

Олесунн

Четверг, 24 августа 2017 года

Я другая. Моя дочь впервые видит мое настоящее лицо. Я сижу на полу. Ибен сидит напротив меня, Кэрол держит ее за плечи. Ибен недоверчиво слушает, ей страшно от тех слов, которые вылетают у меня изо рта, от моих жалких попыток смягчить то, что я говорю, сделать так, чтобы все не выглядело таким жутким. Самооборона. Нет, я убила Дэвида не из самообороны. Из мести. Лицо Кэрол темнеет. Когда я останавливаюсь, она жмурится, сжимает губы. Медленно качает головой.

— Не ври о моем сыне!

— Я не вру, Кэрол.

— В комнате, кроме вас двоих, никого не было. А он мертв. Ты привязала его к кровати и убила. Может быть, он не хотел тебя или еще что-то. Тебе нравится убивать. Ты убиваешь животных и людей. Этот полицейский все мне рассказал. Знала бы ты, как я рыдала… Столько лет я спрашивала себя, что же случилось с моим сыном… Я даже думала, что, возможно, он что-то натворил и заслуживал этого. Но тот полицейский рассказал мне, что тебе нравится убивать. И повод тебе не нужен.

Я знаю, что она права. Мне понравилось убивать Дэвида. У меня не сердце, а муляж. И все же этим ненастоящим сердцем я люблю.

— Именно тогда я узнала, что произошло. И о том, что у меня есть внучка. Я решила помочь твоей дочери сбежать от такого чудовища, как ты, решила дать ей новую жизнь. Ты же хотела, чтобы она принадлежала только тебе, хотела уничтожить ее. В тебе нет любви, ты ее уничтожаешь. Я думала, что ей будет лучше здесь, со мной, со своей бабушкой. Но ты заслуживаешь того, чтобы я ее убила.

— Ты сама себя слышишь, Кэрол?

Она сует револьвер в рот Ибен. Глаза девочки расширяются.

— Твоя мать обвиняет моего сына в том, что он вынудил ее убить его. Он вроде как сам себя и убил. Вот только это неправда. Это она его убила. Очень многие отзывались о нем плохо. Но они ошибались. Он был прекрасным сыном.

— Ты знала его таким же, как и я, Кэрол, я уверена! Хоть себе не лги!

Кэрол заталкивает ствол револьвера еще глубже. Ибен тошнит, по ее нежным щекам текут слезы. Меня тянет броситься к ней, но смелости не хватает. Кэрол распирает ярость, она готова в любой момент спустить курок.

И тут на полу что-то стремительно мелькает. Я смаргиваю. Неро облизывает воздух своим раздвоенным языком. А затем поворачивает голову ко мне.

Кристиансунн

Четверг, 24 августа 2017 года

— Мы кое-что упустили, — говорю я. Перевожу дыхание. От усилия весь бок пронзает боль.

— Мне нужно знать, что мы упустили, — требует Ронья. — Помогите мне подумать.

— Я думал все эти двенадцать лет.

Она переехала в Кристиансунн из Олесунна двенадцать лет назад, сразу же после того, что случилось с Анитой и Авророй. Что она сделала со змеей? Может быть, убила ее или выпустила в лесу? Но что-то подсказывает мне, что змея была ей слишком дорога, чтобы просто избавиться от нее.

— Ибен родилась в январе, — говорит Ронья.

Я кашляю, боль пронзает мой бок.

— Я не знаю, что это значит, — добавляет она, — но мы совсем забыли об отце Ибен. О насильнике. Мы уверены, что Мариам не знает его?

— Извините, — перебивает медсестра, — нам пора в операционную.

Двое мужчин в форме врачей «Скорой помощи» поднимают носилки и несут их к выходу. Вокруг очень много огней — полиция, медики. Меня укладывают на каталку.

— Бирта заметила кое-что, — продолжает Ронья. — Ибен родилась спустя почти ровно девять месяцев после смерти Аниты. За то короткое время что-то произошло.

Голова очень тяжелая. От боли в боку я едва не теряю сознание. Я хочу спать. Хочу к Аните, она ждет меня на опушке леса, но я в последний раз пытаюсь пошевелить мозгами. Двери лифта распахиваются, меня завозят в новый коридор. Внезапно я все понимаю, делаю слишком глубокий вдох и почти улетаю в темноту.

— Дэвид Лорентсен, — выдавливаю я. — Он был с женщиной перед смертью. Сравните его ДНК с ДНК Ибен, оно совпадет!

— Сначала нужно отыскать Ибен.

Мать Дэвида Лорентсена хотела помочь мне найти взаимосвязь между смертью моей дочери и убийством ее сына. Она выслушала все, что я сказал, изучила все документы, которые я перед ней выложил. Особенно ее заинтересовала вырезка из газеты со статьей об одиннадцатилетии Ибен, мне и тогда показалось это странным. Это было в конце весны, до исчезновения Ибен. Еще тогда я должен был заметить эту связь.

— Я думаю, она у своей бабушки, — выкашливаю я. — Каролины Лорентсен.

Я кашляю так, что сердце того и гляди взорвется. Ронью просят оставить меня в покое. Она протестует, но ее вежливо уводят. Больше мне все равно нечего сказать.

— Каролина Лорентсен. Каролина Лорентсен! — Я слышу, как она кричит это в рацию, выбегая из больницы.

Даже в бытность мою совсем крошечным, когда я помещался в кармане куртки, я мечтал вырасти и проглотить Холодную женщину. Когда этот день наконец наступил, я не мог поверить, что мне так повезло: она сидела внизу, не обращая на меня никакого внимания.

Она отпихивала меня всеми своими конечностями, но у нее не было ни единого шанса, ведь мои мышцы намного сильнее. Я давным-давно перерос хилые человеческие скелетики, давно уже перестал восхищаться их вертикальными телами. Я выдавил из нее воздух так, как когда-то из крысы, давил до тех пор, пока она не прекратила трепыхаться. Ее телу суждено было угодить мне в пасть. Ее кожа приятно пахла — чистотой, благородством. Я сжал еще сильнее, чтобы почувствовать, как жизнь покидает ее. И она сдалась, позволила мне сжимать ее, не сопротивлялась. Это была моя самая большая, самая сложная, но и самая простая добыча.

Никогда еще я не глотал так медленно. Мне пришлось напрячься, чтобы она провалилась в меня, потихоньку, понемногу… Наконец я захлопнул пасть над огромными ступнями. Пока я заглатывал последние сантиметры, снаружи зажглись какие-то огни, а дом завибрировал под быстрыми шагами людей. С таким бременем внутри мне было непросто, но я все же сумел спрятаться под столом, улегся и позволил телу заняться перевариванием. После этой питательной трапезы мне не придется думать о еде до тех пор, пока белый дождь не упадет на землю.

Топот приближался, я лежал в тени и был уверен, что хорошо спрятался. Их больше волновал маленький человек, а не я, и меня это вполне устраивало. И вдруг, из ниоткуда, передо мной возникла еще одна голова, голова самца. Он что-то вопил и размахивал руками. Я шипел изо всех сил, распахивал пасть, пытался вцепиться в него, но самец не сдавался; он вел себя очень нагло, пытался достать меня, вытащить из укрытия. Он схватил меня, приподнял, и я повис у него на руках.

Из-за добычи в животе сил сопротивляться у меня не было, но и выбора тоже. Я бросался на его конечности, однако пришли еще люди, кричали и хватали меня за голову.

Я шипел им все те человеческие звуки, которые успел выучить, но даже если они меня и слышали, то не обращали никакого внимания.

Молде-Вестнес

Четверг, 24 августа 2017 года

Не обращая внимания на очередь, мы въезжаем на паром. Мы направляемся в Олесунн — на тот случай, если понадобится наша помощь. Если Ибен жива, мы заберем ее домой. Веснушчатые щеки Бирты порозовели, она ведет машину уверенно. Останавливается у самого шлагбаума. Никогда раньше я так быстро не добиралась из Кристиансунна до Молде. Август пристроился рядом с нами.

Полиция Олесунна обещала сообщить нам о том, как пройдет операция в доме Каролины Лорентсен. Они быстро получили ордер на арест и обыск и выехали на место. Все происходит прямо сейчас. Они ворвутся внутрь, и, если мы не ошибаемся, если мы действительно правы, она, возможно, еще жива. Каждый раз, когда шипит рация, я подпрыгиваю. Теперь они сообщают, что готовы войти в дом.

Я задерживаю дыхание и жду, а паром отходит от причала. Я поворачиваюсь и смотрю, как закрывается пасть парома. Ребенком меня всегда поражала эта пасть. Сейчас она закрывается на корме, а откроется на носу. Как будто нас заглатывает какое-то чудовище и нам остается лишь верить, что на другой стороне фьорда оно нас выплюнет.

Оживает рация. Я смотрю на Бирту, она ловит мой взгляд. В другой машине Август тоже вслушивается в рацию.

— Мы внутри, — доносится оттуда. — Один мертв, двое живы и в безопасности.

— Кто мертв, кто жив? — спрашиваю я в рацию.

— Смерть Каролины Лорентсен подтверждена — подозреваемую проглотил питон. Честно говоря, ничего более жуткого в жизни не видел. Мариам Линд и Ибен Линд живы. Серьезных травм нет.

Нас с Биртой захлестывает радость. Вопя, мы бросаемся друг дружке на шею. Август у себя в машине тоже радуется. Он выходит, и мы с Биртой тоже выскакиваем. Бирта первой обвивает руками его шею, а потом настает и моя очередь. Наконец, решившись, я подпрыгиваю и стискиваю коленями его талию. Он охает от удивления, я смеюсь. Пасть парома медленно открывается, а я смотрю в глаза Августа — такие близкие…

От него так приятно пахнет, а один поцелуй еще ничего не значит.

Кристиансунн

Понедельник, 4 сентября 2017 года

Рядом со мной что-то потрескивает. Это звук давно стихшего пламени, которое никогда не погаснет во мне. Огненная сущность Малышки давным-давно исчезла, а вот ее горящую смерть я буду чувствовать и слышать всегда. И все же снаружи ко мне что-то пробивается. Я открываю глаза и вижу, как ко мне подходит медсестра. Она укрывает меня одеялом.

— Вы самый добрый человек на всем белом свете, — говорю я.

Улыбаясь, она проверяет капельницу и меняет флакон. Говорит:

— Да вы и сами ничего… О вас написали в газете. Вы — знаменитость!

Медсестра показывает на газету, которую положила на тумбочку возле кровати, я так и не решился ее открыть.

— К вам посетитель, — сообщает она. — Впустить?

— Только если это не журналисты.

Медсестра легонько похлопывает меня по щеке, поворачивается и выходит. Подойдя к двери, оглядывается, проверяя, смотрю ли я на нее. Я закрываю глаза и отдыхаю. Все эти лекарства меня очень утомляют. Дни похожи на один длинный сон. Иногда, просыпаясь, я не понимаю, не приснилось ли мне все это — все, что случилось с Анитой, с Авророй, с Дэвидом, Ибен и Мариам. Я выдыхаю. В моем сне Ибен сидит за столом и рисует. Светлые волосы убраны в хвостик. Когда я вхожу, девочка поворачивается ко мне. «Смотри, что я нарисовала», — говорит она и показывает рисунок. На нем я стою возле большого дома с красным крестом на крыше, в руках у меня воздушный шарик. На моей груди большое сердце. Девочка, нарисовавшая рисунок, не похожа на Ибен. Это Анита, это ее рисунок, ей семь лет. Дома с крестом на нем не было, а вот все остальное очень похоже.

Когда снова открываю глаза, я все еще сплю. Это сон во сне. Возле моей кровати стоит светловолосая девочка. У нее серьезное лицо. Чуть склонив голову, она смотрит на капельницу, присоединенную к моей руке. С другой стороны кровати стоит Ронья и улыбается.

— Вы проснулись?

Я перевожу дыхание.

— Рада вас видеть.

Я поворачиваюсь к девочке, которая теперь смотрит мне в глаза. Кажется, она стесняется.

— Руе, — говорит Ронья, — вы не узнаете Ибен?

Конечно, я ее узнал. И все же не сразу, а когда Ронья произнесла ее имя. На мои глаза наворачиваются слезы. Какой же я стал безнадежный плакса… Ибен выглядит намного старше, чем когда я видел ее в последний раз. В ней чего-то не хватает — наивности во взгляде, что ли… Я беру ее руки в свои. Бок болит, но я все равно обнимаю ее.

— Ибен захотела встретиться с вами, — говорит Ронья.

— Рад тебя видеть, Ибен.

Девочка смотрит на Ронью. Она не уверена, нужно ли ей отвечать.

— Не надо ничего говорить, — помогаю ей я. — Здорово, что ты пришла.

— Руе тебя спас, — говорит Ронья. — Если б не он, мы бы никогда тебя не нашли.

«И именно из-за меня тебе пришлось все это пережить, — думаю я. — Если б не Руе, у тебя по-прежнему была бы мать и наивный взгляд».

— Ронья, не заставляй меня краснеть перед такой очаровательной девушкой.

Ибен хихикает.

— Ну же, расскажи, Ибен. Ты вернулась в школу?

Девочка качает головой:

— Пойду туда на два дня на следующей неделе.

Я киваю.

— Да, иногда нужно дать себе время. Помни об этом. Какое-то время тебе будет трудно. Но чем крепче ты запомнишь, что время лечит, тем лучше. Обычно я очень сердился, когда мне так говорили, но это правда.

Ронья кивает в ответ. Я перевожу дыхание и продолжаю:

— Самое глупое — это думать, что ты что-то сделала не так. Тогда можно возненавидеть себя. Слушайся врачей, принимай помощь и не торопись.

Это звучит очень мудро. Мне понадобилось двенадцать лет, чтобы это усвоить. Сколько же сил я потратил зря, пока до меня не дошло!

— Мама в тюрьме, — говорит Ибен.

— Да, я знаю. Тебе нелегко.

Она кивает и протягивает мне что-то.

Увидев, что это, я начинаю смеяться. На рисунке мужчина с ключиком в руке. На лице мужчины улыбка.

— Спасибо, — говорю я. — Надеюсь, ты знаешь, что я поступил неправильно, когда заговорил с тобой так. Ты совершенно правильно сделала, когда убежала, — ты ведь меня не знала.

Ибен кивает.

— Повешу его здесь, — говорю я. — Очень красиво.

Она снова кивает.

— Я бы очень хотел, чтобы вы провели со мной весь день, но у меня пока очень мало сил.

— Мы уходим, — говорит Ронья и подталкивает перед собой Ибен. — Спасибо, что разрешили нам зайти. До встречи!

Она дожидается, пока Ибен выходит и, придерживая дверь, говорит:

— Мы вернули дело Аниты и Авроры на пересмотр. Бирк убил Аниту и поджег дом. Это он, Руе.

Я вздрагиваю так, что от боли у меня сводит бок. Падаю на постель. Ронья подбегает ко мне, но она ничем не может мне помочь. От боли никуда не деться. Впрочем, с физической болью можно справиться, и потом, в ней есть смысл.

— Мы нашли орудие убийства, — говорит Ронья. — Это курант — стеклянный пестик для красок. Он стоял в комнате Аниты в доме Ингрид. Бирк спрятал его там после пожара, а потом при первой же возможности выставил на стол. После нескольких допросов он признался.

Оказывается, другая боль, невыносимая, способна не усиливаться. Она может отступать, сглаживаться, и иногда ее даже можно почти не чувствовать. До сих пор такого не бывало, но когда-нибудь, возможно, будет.

— Спасибо, Ронья, — шепчу я и сжимаю ей руку. — Спасибо, что рассказала.

Она выходит, а ко мне сразу же возвращается медсестра. Она несет поднос с едой: сок, булочка и маленький контейнер с рагу.

— Не знаю, готовы вы ли обедать… — Она уже прекрасно меня знает. — Я просто оставлю его здесь, поедите, когда проголодаетесь.

— Спасибо, дорогая!

Пока она поправляет мне одеяло, я накрываю ее ладонь своей.

— Когда я выберусь отсюда, приглашу тебя в хороший ресторан. Ладно? На твой выбор.

Она кивает. По ее щекам расплывается румянец.

Я припарковала машину, которую купила у Кэрол, неподалеку от полицейского участка Кристиансунна. Если и есть на свете место, где никто не будет искать чокнутую женщину-убийцу, так это здесь. Прямо у них перед носом. Я так и не решилась включить радио — мне казалось, что я услышу голоса всех тех, кто меня ищет. У меня не было сил, чтобы перебраться на заднее сиденье, так что я просто опустила водительское кресло и вытянулась. Несколько минут я спала.

Когда проснулась, солнце пробивалось сквозь струи дождя, стекающие по лобовому стеклу. Я замерзла и включила двигатель, запустила отопление и «дворники». Улица была почти пуста, лишь вдалеке виднелась одинокая фигура женщины с коляской. Я видела ее со спины, она шла, склонившись и накинув на голову капюшон. Я вдруг подумала, что смогу заменить разрушительную любовь к Неро на что-нибудь хорошее.

Я открыла багажник и достала чемодан. Вытащила шерстяной свитер и плащ, надела, спрятала избитое лицо за шарфом. Достав из кармана телефон, бросила его на землю и топтала до тех пор, пока не промокли кроссовки. Я уже знала, что начать все заново возможно. В первый раз я была еще ребенком, искала себя. А теперь сделаю все по-настоящему, по-взрослому.

Я пошла в центр Кристиансунна. Отыскала открытую аптеку. Девушка за прилавком подозрительно взглянула на меня, на шарф, на капюшон и на подбитый, опухший глаз. Она уже хотела что-то сказать, но я опередила ее, попросив антисептик, пластырь и бинты, парацетамол и косметику. Расплатилась я деньгами Дэвида.

Вернувшись в машину, опустила зеркальце и постаралась привести в порядок лицо. Хуже всего дело обстояло с глазом и ртом. Челюсть болела, но я справилась. Улыбнулась самой себе своей беззубой улыбкой. Пожалуй, появиться на людях, не привлекая особого внимания, получится еще не скоро. А пока придется прятаться, закрашивать то, что можно, и скрывать остальное.

Через несколько дней я нашла себе жилье. До этого бродила по городу, знакомилась, выучила все улицы, почитала местные газеты в библиотеке. Я не хотела просто переехать — я хотела стать частью этого города, как будто прожила здесь всю жизнь. В магазине одежды, после многочисленных примерок, я выбрала милое красивое платье. Юбка была длиннее, светлее и шире в талии, чем я привыкла, и я стала выглядеть старше. Я купила серьги и косметику. Сходила к парикмахеру, осветлила темные волосы и очень коротко постриглась. Они не хотели стричь меня так коротко, но я настояла. Пряди волос падали на пол, и я чувствовала, как мне делается легче. Я снова оживала. Сняла себе недорогую комнату, однако денег хватило ненадолго. Мне нужна была работа.

Я познакомилась с Туром, когда работала официанткой в ресторане. Зубы я привела в порядок, отеки на лице прошли. Я привыкла к новому стилю — он был похож на мягкий покров и нравился мне. С Туром мы впервые встретились, когда он в одиночестве ужинал у нас — было часов пять вечера. Не помню, что именно он сказал, но у него была красивая улыбка. Помню, он обратил внимание на мой выросший живот, но это его не отпугнуло. Меня охватила жажда приключений, дуновение из той, прошлой жизни, так нравившееся мне в той девушке, которой я была. И я написала свой номер телефона на обратной стороне счета.

Через несколько месяцев появилась Ибен. В родильном зале со мной был Тур, он держал меня за руку и подбадривал. Думаю, он считал Ибен нашим общим делом. Я рассказала ему столько, сколько могла, о биологическом отце ребенка. Тур любит справедливость и всем сердцем возненавидел неизвестного преступника. А ребенка он был готов принять и любить. Я думала, что тоже готова, но на то, чтобы Ибен появилась на свет, ушло двадцать часов. Даже Тур уже почти сдался. Когда я выжала из себя последнюю каплю сил, сдувшись, как воздушный шарик, и окровавленный младенец запищал у моих ног, я наконец приложила его к груди.

Сначала я совсем ничего не чувствовала к Ибен. Это была совсем другая любовь, не то всепоглощающее чувство, которое я видела у Аниты. Я училась любви, часами, днями и бессонными ночами успокаивая зудящие соски, не ощущая ничего, кроме измождения и печали. Я училась любви, приучая ребенка к горшку, обучая говорить, бесконечно ссорясь. Я думала, у меня ничего не выйдет, — и все же у меня получилось. На то, чтобы научиться ее любить, у меня ушло одиннадцать лет.