Каноническую версию пути «из варяг в греки» помнит, наверное, каждый, кто хоть сколь-нибудь внимательно учил историю в школе. И все-таки напомним:

«Поляномъ же жившимъ особе по горам симъ, бе путь изъ Варягъ в Греки и изъ Грекъ по Днепру, и верхъ Днепра волокъ до Ловати, и по Ловати внити въ Илъмерь озеро великое, из негоже озера потечетъ Волховъ и вътечетъ в озеро великое Нево, из того озера внидеть устье в море Варяжьское, и по тому морю ити до Рима, а отъ Рима прити по тому же морю ко Царюгороду, а от Царягорода прити въ Потнъ море, в неже втечетъ Днепръ река.

Днепръ бо потече изъ Волковьскаго леса, и потечеть на полъдне, а Двина ис того же леса потечеть, а идеть на полунощъе и внидеть в море Варяжьское; ис того же леса потече Волга на въстокъ, и вътечетъ семьюдесятъ жерелъ в море Хвалисьское. Темже и из Руси можеть ити по Волзе в Болгары и в Хвалисе, и на въстокъ доити въ жребий Симовъ, а поДвине въ Варяги, изъ Варягъ до Рима, отъ Рима же и до племени Хамова. А Днепръ втечеть в Понетьское море жереломъ, еже море словеть Руское…»

Далее следует совершенно замечательная по своей нелепости история о том, как апостол Андрей совершал путешествие вверх по Днепру, из Черного моря в Балтийское.

«Онъдрею учащю въ Синопии и пришедшю ему в Корсунь, уведе, яко ис Корсуня близь устье Днепрьское, и въсхоте, пойти в Римъ и пройде въ вустье Днепрьское, и оттоле поиде по Днепру горе, и по приключаю приде и ста подъ горами на березе. И заутра въставъ и рече к сущимъ с нимъ ученикомъ: «видите ли горы сия? Яко на сихъ грахъ восияеть благодать Божья; имать градъ великъ быти и церкви многи Богъ въздвигнути имать». И въшедъ на горы с1я, благослови я, и постави крестъ, и помоливъся Богу, и сълезъ съ горы сея, идеже послеже бысть Киевъ, и поиде по Днепру горе. И приде въ Сло-вени, идеже ныне, Новъгородъ, и виде ту люди сущая, како есть обычай имъ, и како ся мыють, и хвощются, и удивися имъ. И иде въ Варяги, и приде в Римъ, и исповеда, елико научи и елико виде…»

Цитирую по тексту Лаврентьевской летописи в том виде, как он был представлен, с исправлениями и дополнениями по другим спискам в издании археографической комиссии под редакцией А. Ф. Бычкова, вышедшем в Санкт-Петербурге в 1872 году[2]. Просто он у меня под рукой. Но, по сути, комиссией в данном месте были внесены минимальные правки. Из изначального Лаврентьевского текста, такого, как он издан в Полном собрании русских летописей, ушло только шокировавшее историков еще царской России упоминание о трех, а не одном жерле Днепра. Да лес, из которого берут свое начало три великие реки, назван Волковским, а не Оковским, как это обычно принято. Причем именно это чтение — Волковский — на деле явно ближе к действительности, что подтверждается и другими источниками.

Неплохо бы было для начала разобрать сам текст. Хотелось бы напомнить читателю: единого представления о том, кем, когда, где и на основании каких источников была написана Повесть временных лет, у историков нет. Вернее, нет теперь. В течение длительного времени, с начала XX века, после классических работ А. А. Шахматова по истории русского летописания, считалось, что было три редакции ПВЛ, доведенные, соответственно, до 1111 года монахом Киево-Печерского монастыря Нестором (вернее, Нестером, так, как справедливо указал А. Л. Никитин, писалось на самом деле имя автора «Чтений о Борисе и Глебе» и «Жития Феодосия»), до 1116 года игуменом Выдубицкого монастыря Сильвестром и до 1118 года неким духовным лицом, близким к Мстиславу Владимировичу. К тому же предполагалось наличие более древних летописей, использованных авторами Повести. Шахматов самой старой датой летописного свода («древнейшего», по его обозначению) считал 1073 год. Более поздние историки могли не соглашаться с авторством той или иной редакции, датировкой предшествующих сводов (при этом нередко углубляя их в древность, аж до конца X века), но основные положения шахматовской концепции оставались неизменными.

Лишь во второй половине XX века, в первую очередь стараниями А. Г. Кузьмина, было достаточно убедительно показано, что Нестор никакого отношения к первой редакции ПВЛ не имел. Это следует хотя бы из того, что произведения, явно ему принадлежащие («Чтения о Борисе и Глебе» и «Житие Феодосия»), написаны не то что в другом стиле, а даже по фактам отличаются от Повести временных лет. Интересующихся отошлю к «Начальным этапам древнерусского летописания»[3]. А здесь, чтобы не быть голословным, упомяну хотя бы, что в летописи Борис (первый русский святой) княжил в Ростове, а в «Чтениях…» — во Владимире Волынском. А его брат Глеб жил, по «Чтениям…», в Киеве и бежал оттуда на север на корабле. По летописи же он был в Муроме и оттуда ехал в Киев, строго в противоположном направлении. То же самое — о житии печерских монахов. В «Житии…» новый Печерский монастырь был основан Феодосием, а по летописи — Варлаамом. И так далее.

Интересно, что список таких нестыковок был составлен еще Н. И. Костомаровым, то есть известен Шахматову. Было известно и то, что автор летописи, по его собственному утверждению, пришел в монастырь при Феодосии, а Нестор — при его преемнике, Стефане. Но Шахматов это проигнорировал, просто заявив, что Нестор писал летопись во время, которое было «отделено от первых литературных его опытов промежутком в 25 лет. Приемы его творчества за это время могли измениться и усовершенствоваться»[4]. При чем тут приемы, если речь идет о вполне конкретных фактах? В том числе касающихся жизни самого Нестора. Он что, за 25 лет лучше узнал, к кому из настоятелей пришел в монастырь?

Так что от Нестора, как первого летописца, вполне можно отказаться. Скорее следует признать, что его имя попало в заголовки некоторых летописей позже, когда настоящего автора уже забыли. А Нестор благодаря своим произведениям, в которых не забывал себя упомянуть, был известный «литератор». Кому, как не ему, оставалось приписать создание летописей? Что и сделали некоторые переписчики и продолжатели. Отметим: не все. В целом ряде летописей имени Нестора в заглавии нет.

Далее было доказано, что Сильвестр мог быть не более чем переписчиком летописи, но никак не ее продолжателем. Ну хотя бы потому, что его приписка («Игумен Сильвестр святого Михаила написал книги эти летописные…») есть в конце Лаврентьевской летописи, где стоит после неоконченной летописной записи 1110 года. А Ипатьевская, в которой погодная статья доведена до конца, ее не содержит. Теперь же большинством, пожалуй, исследователей признается: Ипатьевская не просто восходит к тому же прототипу, но и является более полным и старым его изложением. А. А. Шахматов полагал, что позднейшие редакторы дописывали Лаврентьевскую летопись, создавая из нее Ипатьевскую. Или даже пользовались разными редакциями ПВЛ. Нынешние историки, особенно после работ М. Х. Алешковского, резонно замечают: проще предположить сокращение, чем расширение. Тем более по тексту видно: Лаврентьевская летопись более сухая и менее подробная. Что же, считать, что древний автор Ипатьевской летописи специально разукрашивал текст и при этом выдумывал факты? Гораздо логичнее признать: человек, писавший Лаврентьевскую летопись, делал выжимки из полной версии, оставляя только основное.

Заметим, что Алешковский был еще более категоричен. «Текст Повести временных лет в Лаврентьевской летописи представляется… результатом сокращения того текста, который сохранился в Ипатьевской летописи. Это сокращение не носит редакторского характера, не закономерно, не является результатом намеренного редактирования и, возможно, появилось не в XII в., а позднее и в результате не одного, а нескольких переписчиков», — писал он[5]. То есть он Сильвестра вообще никаким редактором не считал, только переписчиком, да и то одним из многих.

И уж тем более проблематичным надо признать наличие третьего редактора. Его и раньше-то различные историки отождествляли с различными персонажами. Так, Б. А. Рыбаков считал его «Василием, мужем Святополка Изяславича», М. Х. Алешковский — «новгородцем Василием, внимательным читателем Хроники Амартола» и так далее. Теперь его существование вообще берется под сомнение.

В результате история русского летописания оказалась практически в той же ситуации, в которой она пребывала до Шахматова: о месте, времени и авторе ничего не известно. Каждый выдвигает свои версии. Наиболее разработанной в настоящее время представляется версия А. Л. Никитина. По ней, автором ПВЛ является инок Киево-Печерского монастыря и келейник преподобного Феодосия Иларион[6]. Персонаж это вполне исторический, поскольку упомянут как раз Нестором: «И се пакы тъ же чьрнъцъ Иларионъ съповеда ми, бяше бо и книгамъ хытръ писати, сии по вся дни и нощи писаашс книгы въ келии у блаженааго отца нашего Феодосия, оному же псалтырь усты поющю тихо и рукама прядуща вълну или кое ино дело делающа»[7]. Правда, кроме этих строк, мы ничего про гипотетического летописца не знаем. Никитин все «данные его биографии» выводит из текста летописи, сперва априори посчитав, что летописец — это Иларион.

Но среди разноцветья гипотез есть и общие моменты. За исключением очень уж больших фантазеров, большинство признают, что летописи на Руси писались не раньше второй половины XI века. Не вдаваясь в длинные обоснования, укажем хотя бы на то, что хроники в Европе начали составляться после принятия христианства. Когда Русь крестилась, помните? В конце X века. Писали летописи при королевских дворах и монастырях. Просто потому, что там можно было позволить себе не думать о хлебе насущном, а заниматься медленным, но верным заполнением листов рассказами о прошлом и настоящем. Раньше всем работать надо было, не до писания тут! А на Руси как раз за время княжения Ярослава Мудрого, к середине XI века, такие условия и сложились. Вот для его сыновей, очевидно, и писались первые русские летописи. Ну, или при них, поскольку летописцы на Руси работали при монастырях, а не при дворцах. Потому, кстати, и светских данных в летописях не так уж много. В основном просто перечисления, кто когда родился и умер.

А. Л. Никитин, к примеру, после исследования вопроса пришел к выводу: летописи начали писать в последней четверти XI века. «Отсутствие в Киево-Печерской летописи Илариона, начинающейся ПВЛ, каких-либо явных заимствований из гипотетических летописных сводов XI в., новгородских или киевских, равно как и отсутствие каких-либо достоверных свидетельств о работавших одновременно с ним в пределах 1070–1140 гг. летописцах, поскольку до сих пор не найдено никаких свидетельств летописной деятельности Сильвестра, дает право считать инока Киево-Печерского монастыря Илариона первым русским летописцем, литературно изобразившим события ранних веков истории Русского государства», — указывает он[8]. Причем обращаю внимание: литературно! «Фактологический и текстологический анализ сюжетов, вошедших в состав ПВЛ… приводит к выводу, что все они построены исключительно на легендарном или вымышленном материале», — утверждает Никитин[9]. То есть могли, конечно, быть записаны отдельные легенды, сохраниться какие-то документы (типа договоров с греками, да и те скорее были привезены из Греции). Но уж никак не погодные записи. Остальное додумывали, исходя из воспоминаний современников событий и устного народного творчества.

Кроме того, исследователи признают, что дошедшие до нас тексты летописей — творчество, так сказать, коллективное. В том смысле, что они не только сведены воедино из нескольких источников, но и редактировались разными людьми и в разное время. Причем редактор далеко не всегда внимательно следил за тем, насколько органично соединяются взятые из различных мест сведения. А переписчик мог делать элементарные ошибки, не понимая того, что переписывал. Времени-то сколько прошло!

Так что, безусловно, доверять летописям нельзя, нужна «критика источника».

Вот, учитывая все это, и посмотрим на знаменитый текст о пути «из варяг в греки». В первую очередь мы видим, что расположен он в не датируемом введении. Вполне очевидно, что текст летописи вообще изначально был не датируемым, а по датам он был разнесен позже. Одним из ярчайших примеров этого, отмеченных еще Шахматовым, является наличие «пустых» годов, то есть тех, под которыми ничего не записано. Это имеет логичное объяснение лишь в том случае, если автор летописи сначала проставил на страницах годы, а потом начал вписывать под ними события, черпая их из других источников, в которых этих годов не было.

Шахматов в своей «Истории русского летописания» подробно объясняет, почему летописец поместил то или иное событие под определенным годом. Объяснения эти можно принимать, а можно и нет, но возразить против самого факта нечего. Те же сведения, которые расположены до первой «погодной записи», явно не удалось датировать ни из каких соображений. То есть они совершенно легендарные.

Да, в общем-то, датировать их и не нужно было. Ведь там помещены преимущественно рассказы о расселении народов (в том числе славян) по земле. То есть, скорее, география и мифология, а не история. Или история столь древняя, что русский автор мог почерпнуть ее только у греков. Пардон, применительно к его времени — у византийцев. Что летописцы и делали. Опять же Шахматов указывал, что источниками послужили, в основном, Хроника Георгия Амартола второй половины IX века и Хронограф, близкий по составу к «Елинскому» и «Римскому летописцу». А там (впрочем, как и в большинстве византийских «историй») дат нет.

Но интересующего нас места, где описан путь «из варяг в греки», в византийских источниках не имеется. Шахматов выделяет часть текста от слов «по мнозехъ же времянехъ…» в особое «Сказание о грамоте словянской». Кусок о пути «из варяг в греки» помещен внутри него, то есть является, очевидно, оригинальным славянским творением.

Столь же очевидно, что рассказ о пути «из варяг в греки», а также следующий за ним рассказ о поездке по этому пути с юга на север апостола Андрея (их связь совершенно очевидна) внутри «Сказания о грамоте словянской» является вставкой же. Иначе довольно затруднительно объяснить, почему отрывок о пути и следующий за легендой об Андрее абзац начинаются практически одинаково. В первом случае: «Поляномъ же жившимъ особе…», во втором: «Полем же живущимъ (в Лаврентьевской летописи — жившемъ) особе...»[10] Видно, что текст летописи был разорван вставкой, а потом повествование начато снова.

Но и это еще не все. Столь же очевидно, что кусок о «Волковском лесе», начиная со слов «Днепръ бо потече…» и заканчивая началом рассказа об апостоле, является вставкой в текст о пути. Хотя бы потому, что в нем опять рассказывается о Днепре, о котором уже речь шла в предыдущем отрывке. И тем более потому, что тут описан другой путь к варягам — по Двине. При том, что потом повторено объяснение: от них (варягов) можно добраться до Рима. Если бы это был один текст, то автор не стал бы второй раз повторять одно и то же объяснение. Зато признание данного места вставкой, как делает, к примеру, А. Л. Никитин[11], ставит все на место.

Нужно бы только отметить еще одно: в первом куске говорится о Варяжском море, по которому можно плыть до Рима и Царьграда, а во втором — только о том, что по Двине можно прийти к варягам, а от них добраться до Рима и потом до «пределов Хамовых». То есть на самом деле тут о плавании по морю ничего нет. Добраться-то можно и по суше.

Итак, перед нами «матрешка»: три текста, вставленных один в другой (даже четыре, если брать недатированное введение в летопись целиком). Думается мне, не слишком большой наглостью будет предположить, что сначала в текст рассказа о «Пути» (или, может быть, вернее было бы сказать, об «апостоле Андрее») была внесена вставка о «Волковском лесе», а потом уже это произведение внесено в «Сказание». Ну действительно, сложно представить, что кто-то специально разыскивает в «Сказании о грамоте словенской» внутреннюю вставку, чтобы ее разорвать и поставить еще одну!

Подробнейшим образом исследовавший это место Никитин кусок о пути и апостоле датирует началом XII века (на основании упоминания варягов), а отрывок о «Волковском лесе» (у него — Оковском) — скорее его второй половиной, когда путь по Двине стал играть важную роль «для торговли Смоленска с Ригой, Готским берегом и «варягами»[12].

Такое распределение представляется вполне логичным. По крайней мере, трудно оспорить выводы автора о том, что легенда о посещении Руси Андреем Первозванным не могла возникнуть ранее конца XI века. Ведь как в тексте ПВЛ («Зде бо не суть учили апостоли, ни прорици прорекъли»), так и в «Чтении о житии и о прогублении блаженнюю страстотерпца Бориса и Глеба» Нестора («Не беша бо ни апостоли ходили к ним, никто же бо им проповедал слова Божия») одинаково указывается, что на территории Руси не бывали апостолы. Стало быть, в момент создания этих произведений (последняя четверть XI века) легенды О посещении Руси Андреем не существовало.

Что касается датировки на основании упоминания варягов, тут Никитин опирается на факты, собранные еще великим знатоком Византии В. Г. Васильевским. Тот обнаружил, что в Византии варанги впервые упоминаются в императорском хрисовуле (документе, освобождающем от постоя воинских отрядов) в 1060 году. А все более ранние упоминания встречаются только в текстах, написанных значительно позже этого времени, даже если и относятся к рассказам о более ранних событиях.

На Русь же, по мнению целого ряда авторов, к которым примыкает и А. Л. Никитин, термин «варяг» проник не с севера, а как раз с юга. Повторять все аргументы этих историков долго, это тема специальных исследований. Скажу только, что мне они кажутся более убедительными, чем доводы их противников о собственно скандинавском происхождении термина «варяг». Почему-то скандинавы его никогда не использовали для обозначения тех, кто не послужил в Византии или на Руси. Это скорее указывает на заимствование в скандинавских языках данного слова («вэринг», «верный») из другого языка для обозначения конкретной категории людей, связанных с заграницей. Ну на самом деле: заимствовали в императорской России определенный род легкой конницы у венгров, так и назвали их гусарами. А посаженную на коней пехоту взяли у французов, и именовали драгунами. Все на том языке, откуда позаимствовали само явление. Так и тут!

В общем, все указывает действительно на XII век. То есть автор текста про путь «из варяг в греки» описывает либо современную себе ситуацию (но сами сторонники существования пути считают верхней границей его функционирования XI век, а обычно относят прекращение поездок к концу X века), либо некие «преданья старины глубокой».

Либо, наконец, летописец подбирает фон для повествования о хождении на Русь апостола Андрея, чтобы обосновать древнюю принадлежность Руси к христианскому миру. Многие исследователи легенды согласны: введение ее в ПВЛ сделано для поднятия престижа Русского государства.

«Греческие сказания не давали никакого основания утверждать, чтобы св. Андрей путешествовал в нашу Русь нарочным образом; измыслить это, помимо сказаний, составители Повести тоже находили слишком невероятным и неправдоподобным. Оставалось измыслить посещение случайное, мимоходное: и вот появилось путешествие из Корсу ни в Рим, держанное им через Киев и Новгород… составители Повести <…>, имея недостаточные географические сведения, считали его только немного более длинным, чем прямой путь по морю Средиземному», — указывал Е. Е. Голубинский[13].

В любом из трех случаев надежность текста как исторического источника невелика.

Кстати сказать, описание пути «из варяг в греки» в Повести временных лет — единственное письменное «свидетельство» его существования, что я позже и покажу. А пока обращу сразу внимание читателя на ряд моментов. Во-первых, в тексте говорится о том, что есть некий (не описанный) путь «из варяг в греки» и есть дорога по Днепру и далее до Варяжского моря. Ниоткуда не следует, что это один и тот же маршрут. Больше того, не понятно, зачем бы было летописцу так писать, если бы речь шла об одном и том же пути?

Далее, по летописцу, волок из Днепра сразу идет в Ловать. Это заведомо нереально, поскольку реки нигде не сближаются. Историкам пришлось потом додумывать маршрут. Так в системе «из варяг в греки» появились реки Каспля (чтобы перейти из Днепра в Западную Двину), Двина, Усвяча (чтобы перебраться поближе к Ловати). Или масса других вариантов промежуточных речек и озер. Причем различные историки указывали и различные пути. К примеру, петербургский археолог А. М. Микляев, участвовавший в неудачной попытке пройти путь «из варяг в греки» на гребных судах, на основании собственного опыта описывал его так: «Новгород — пог. Коротенский — оз. Ильмень — Русса — р. Порусье — р. Редья — р. Ловать — г. Холм — пог. Троице-Хлавица — пог. Дедковичи — (возможно, Городище-Луки) — Дохино на р. Кунье — оз. Ордосно — Западная Двина — р. Сертея — р. Половля — р. Каспля — Гнездово»[14]. Правда, он предполагал, что путешествие это свершалось зимой, по льду на санях.

Карта 1. Предполагавшиеся разными авторами варианты путей через водораздел Ловать — Западная Двина — Днепр: 1. Через оз. Жаденъе (Охват) — оз. Лучанское; 2. Через оз. Выдбино — р. Полу; 3. Через оз. Челно — оз. Сережу; 4. Через оз. Двинъе — р. Кунью; 5. Через оз. Усвятское — р. Кунью; 6. Через оз. Усвятское — оз. Узмень; 7. Через оз. Езерище — оз. Еменец. Кроме того, предполагались пути: 8. Через р. Ущу — р. Удрайку; 9. Через р. Ущу — р. Насву

Маршрут искали, по сути, не столько на основе каких-либо письменных или археологических находок, сколько просто по карте. Как можно пройти из одного места в другое, максимально используя воду? — задавался вопросом историк. И выдвигал собственную гипотезу. В своем докладе, прочитанном в середине XX века, знаменитый экономист, историко-географ и специалист по экономической географии водного транспорта и промышленности С. В. Бернштейн-Коган^[15] указал, что к тому времени было предложено аж девять вариантов!

Из них он наиболее вероятным считал путь через Торопу или через Сережу и Селигер. При этом следом за рядом исследователей ссылался на документы периода уже Московской Руси.

Ну иногда ученые пытались еще измерить пресловутый путь, так сказать, собственными ногами. Не такой уж плохой подход, между прочим, предки явно были не дурнее нас. Вот только волоков на этом пути все равно получается многовато. А каждый из них — это дополнительное основание сомневаться в проходимости всего пути.

И еще: летописец-то что, не знал этих подробностей? Или в его время путем «из варяг в греки» не пользовались? Тогда откуда вообще информация? Из старинных записей? Но где они?

Следующая загадка: в описании пути нет реки Невы. Озеро Нево (Ладожское) впадает в Варяжское (Балтийское) море каким-то загадочным устьем. Автор летописи, что, не знал о Неве (тогда какой же это источник информации?!) или в те времена гидрографическая картина была совсем иная? Последнее, правда, как раз вполне возможно, и мы к этому еще вернемся.

Знаменитое же хождение святого Андрея из Черного моря в Рим через Балтику постоянно вызывает шок у историков, желающих задуматься над текстом летописи. «Посылать апостола из Корсуни в Рим помянутым путем есть одно и то же, что посылать кого-нибудь из Москвы в Петербург путем на Архангельск», — писал еще в XVIII веке Е. Голубинский[16].

Что касается апостола, Андрей Никитин полагает: в первоначальном варианте этой легенды шел он не по Днепру, а по Дунаю. На котором, кстати, есть и Херсонес (нынешняя Констанца), и куча всяких Киевов и Новгородов. Одни и те же названия в древности, между прочим, встречались в очень удаленных друг от друга местах. Вон, русский летописец вынужден был искать объяснение: откуда на Дунае взялся Киевец? Придумал, что Кий ходил в Константинополь и на обратном пути основал городок. А может, и не придумал, просто отразил в таком виде память о переселениях славянских племен. Действительно же на Балканах и в Восточной и Центральной Европе много перекликающихся названий племен и городов.

А путь по Дунаю из Константинополя в Европу, между тем, действовал еще со времен Римской империи. И вел не только в Рим, но и на берега Балтики. Это же знаменитый Янтарный путь!

Поклонники летописей, защищая легенду о хождении святого Андрея, говорят о знании летописцем реалий. То есть того, что возможен путь вокруг Европы. Но тогда мне бы хотелось поинтересоваться: может, эта возможность прийти в Константинополь через Рим и есть тот самый «путь изъ Варягъ в Греки», с которого начинается летописное повествование? О чем, кстати, писал еще такой крупный знаток Византии, как В. Г. Васильевский: «Скандинавские искатели приключений отправлялись в Константинополь далеким окольным путем через земли Венедов, через Саксонию, Францию, земли Лангобардов, Рим, Апулию…»[17] То есть с севера на юг лучше идти одним маршрутом, а с юга на север можно и другим, хотя и не обязательно только им. Тогда летописец действительно окажется человеком, не сведущим о подробностях, но вполне представляющим общую картину. Только сторонникам существования пути «из варяг в греки»-то от этого какой толк?

Кстати, с подробностями у летописца как раз дело обстоит, ну, очень плохо. Чего стоит один только пассаж о едином месте зарождения Днепра, Волги и Западной Двины? Достаточно проделать ту же операцию, которую проводили историки, искавшие маршрут пути «из варяг в греки»: взять карту. И тут же оказывается, что от истоков Волги до истоков Двины километров 40–45, а от истоков Днепра до истоков Двины — все 150. Истоки Днепра даже в рамки Валдайской возвышенности не укладываются, в то время как Волга и Двина начинаются почти в середине ее. Ничего себе получается лесок, да?! Оно, конечно, можно чуть ли не всю тогдашнюю территорию севера Руси одним лесом посчитать (по сути дела, так оно и было). Но это уже никак не географическое понятие, а прямая комбинация из пальца и потолка.

Что же касается географического понятия, то границы летописного Оковского (Волковского) леса попытался установить один из ведущих археологов, занимающихся Северо-Западом Руси, Л. В. Алексеев. И даже карту составил (см. карту 1а[18]).

Правда, из книги видно, что для установления этой границы автору приходилось во многих случаях опираться только на упомянутый текст летописи. «Так как из него вытекала Западная Двина, то лес этот распространялся, следовательно, западнее ее истоков»[19]. Или: «То обстоятельство, что из него вытекал Днепр, показывает, что лес доходил… до верхнего… течения р. Вазузы…»[20] Практически, кроме летописи, Алексеев ссылается только на Герберштейна, то есть на описание иностранцем Московии XVI века. Да еще на несколько топонимов вроде села Оковцы на реке Пы-рышне, притоке правого притока Волги реки Песочной, или «Волконского кругляка» — башни в Витебске XVII века, от которой шла дорога на Смоленск через реку Касплю.

Карта 1a. Карта летописного Оковского леса: 1 —реконструируемая часть Оковского леса; 2 — рудименты Оковского леса; 3 — скопления поселений Оковской земли (по распространению курганов); 4 — скопления несмолениских поселений (по распространению курганов); 5 —реконструкция волоков; 6 — граница Смоленской земли (по А. Н. Насонову); 7 — феодальные центры Смоленской земли, возле которых есть остатки городищ; 8 — современные топонимы Смоленской земли

Что ж, Сигизмунд Герберштейн действительно пишет, что «если пойти от Ржева Дмитриева на несколько миль к западу, то можно встретить лес, именуемый Волконским; из него начинаются четыре реки»[21]. Вот только дальше он рассказывает, что от истоков Волги (Фронова болота) до истоков Днепра («селение Днеперское») — 10 миль, а от них обоих до «озера Двина» (истоков Двины) — столько же. И Ловать у него (странно, что Алексеев почему-то считает четвертой рекой Межу или Торопу, хотя у Герберштейна написано «Ловать» и пользуемся мы с уважаемым автором одним и тем же переводом 1908 года) вытекает то ли из Фронова болота, то ли из местности между ним и озером Двина.

В результате чего его Волконский лес вполне мог иметь миль 10 в окружности. Правда, совершенно не согласуясь с реальной географией тех мест. Днепр и Днепрец, к примеру, берут свое начало у границы нынешней Тверской и Смоленской областей, а истоки Двины и Волги располагаются ближе к стыку с Новгородской. Как я уже писал, между этими районами более 150 километров.

Можно было бы, конечно, сказать, что в древности истоками упомянутых рек считались другие, не соответствующие нынешним, речки. Исток крупной реки — вообще дело достаточно произвольное. Все со школьной скамьи знают, что при слиянии двух рек их продолжение положено называть по имени наиболее крупной. Но ведь Кама-то крупнее Волги там, где они объединяются, однако дальше течет Волга! А уж как там, в древности считали, где чей исток, бог весть.

Придется вам поверить мне на слово (или можете сами по картам поползать, если не лень) — нет такого варианта, когда бы истоки любого из притоков Днепра, Западной Двины и Волги сходились сколь-нибудь близко! Вот для Волги, Двины и Ловати такое место найти можно, и там будет километров двадцать в диаметре. Только истоком Волги придется считать нынешнюю реку Кудь, истоком Двины — реки Волкоту и Заелинку, а истоком Ловати — Полу. Даже болото там есть (правда, Пола, насколько я вижу по карте, течет не из него, а с другой стороны местного водораздела). И «Двина» будет в таком случае из озера вытекать (озеро Ордоникольское), и «Волга» через некоторое расстояние впадать в озеро Волго (точнее, Вселуг, но Вселуг, Пено и Волго — это фактически непрерывная цепь озер).

Карта 2. Речная сеть на карте Тверской области

Данный район приведен по карте-двухкилометровке Тверской области, изданной в 2006 году. Обратите внимание на участок возле озера Любино. Это то самое место. Видно, что тут, правда, расстояние от истока «Волги» до озера будет не 2 версты, как у Герберштейна, а раз в десять побольше (а вот от нынешнего истока до того же Вселуга как раз где-то так и получится)… Но, как ни крути, Днепр сюда все равно не подтянешь. Располагаться это гипотетическое «Фроново болото Волконского леса» будет в самом северном углу «Оковского леса» Алексеева (обратите внимание, где на его карте надписи: Хотшина, Женя, Переволочье). И Оковцы окажутся на южной границе относительно небольшого массива. Ну, может быть, если исходить из отмеченных на карте Алексеева «рудиментов Оковского леса, сохранившихся в XIX веке», то на восточной. Тогда лес будет начинаться от реки Межи и заканчиваться севернее Фронова болота. А к Вазузе и Днепру его нужно притягивать за уши.

Есть и еще один район, который мог бы претендовать на место, из которого истекают великие реки. В шести километрах на северо-запад от деревни Бочарове Сычев-ского района Смоленской области расположен торфяник небольших размеров. Он считается сейчас истоком Днепра. Причем данное место, по утверждению специалистов программы экологического оздоровления бассейна Днепра ПРООН-ГЭФ[22], полагали истоком еще с XIV века. То есть значительно до Герберштейна. Тут же рядышком истоки реки Обши (приток Двины). А в радиусе десятка километров расположены речки Ракитка и Лусса, которые через Осугу и Вазузу впадают в Волгу.

Карта 2а.

Район Смоленской области с истоком Днепра

Зато сюда, хоть тресни, не подтянешь Ловать! И здесь нет никаких озер «Двино» и «Волго»! Так что достоверность сведений Герберштейна столь же невысока, как и летописца. Тем более сам он туда не ездил, писал по слухам, в чем и признается, повествуя, что сведения ему сообщили купцы, «ведущие свои дела в тех странах»[23]. Иногда сведения его достаточно точны (к примеру, что Днепрец, по сути, больше самого Днепра в месте их слияния). А иногда путешественник об описываемом месте знает мало («Я не мог узнать положительно об ее (Ловати) истоках»). Как на основании этого можно делать выводы, знают только авторы этих выводов.

И еще, если вернуться к летописи: Днепр действительно от истоков течет на юг, но Двина и Волга сперва отправляются туда же и лишь потом заворачивают на запад и восток соответственно. Причем Волга — довольно далеко от истоков. Так что летописец на самом деле рисует сугубо абстрактную картину, никак не демонстрируя реальных знаний обстановки.

Наконец, последнее: в летописи, выше текста о пути «из варяг в греки», есть уже упоминание о реках, текущих по территории Руси. Кстати, это тоже русская вставка в изначально греческий текст, переписанный летописцем. Так вот, там перечислены: Днепр, Двина, Волхов, Волга. Но… никакой Ловати, а тем более Невы нет. Зато есть Припять и Десна. Интересно, что первая ведет от Днепра на запад, к Бугу и Висле, а вторая (плюс Сейм) — на восток, к рекам бассейна Северского Донца, а стало быть, и Дона. Не напоминает ли это как раз описание реальных водных путей?

И еще: если уже писал о реках, с чего бы повторять все это в другом месте? Между прочим, о Волге в описании рек сказано «яже идешь на восток, в часть Симову», а во вставке об Волковском лесе — «на восток доити въ жребий Симовъ». Опять имеем явное повторение, заставляющее предполагать, что здесь был разрыв текста.

Так что, откуда ни взгляни, описание пути «из варяг в греки» в ПВЛ — текст крайне сомнительный. И написан поздно, и реального соответствия топографии не демонстрирует, и пропусками и повторами странными грешит. Тем не менее именно на существовании большого торгового пути из Балтики на Черное море по маршруту Балтика — Волхов — Ловать — Днепр — Черное море строилась, да и до сих пор строится вся идеология становления Русского государства. Особенно после В. О. Ключевского, сформулировавшего «торговую» теорию. «…Племена или города, охотно признавшие над собой киевскую власть — кривичи, северяне, поляне, — жили по главной речной торговой дороге, шедшей по Днепру с его северным водным продолжением — бассейном Ильменя… Напротив, население, жившее вдали от этого речного пути и не разделявшее этого общего материального интереса, — племена древлян, радимичей и вятичей, не чувствовали охоты признавать власть киевского князя и упорно с ней боролись», — писал он[24]. А по B. В. Святловскому, мировой рынок вообще был для Киевской Руси всем: «Ему она обязана тем, что не затерлась среди бесчисленных… народцев тогдашней эпохи»[25].

В общем, Рюрик (не важно, рассматривался ли он авторами научных работ как скандинав или поморский славянин) пришел в Новгород (Ладогу) потому, что это важный пункт на торговом пути с севера на юг. Олег отправился покорять Киев, поскольку стремился установить власть над всем русским участком трассы. Владимир и Ярослав это дело продолжили. И в дальнейшем Киевская Русь по преимуществу вдоль данной торной дороги складывалась.

А транзитная торговля между Балтикой и Черным морем стала основой могущества государства. Одновременно (это уже с точки зрения исключительно норманистов) привлекая на Русь воинов и торговцев из Скандинавии. «Уже в 825–839 гг, по нему (пути из Варяг в Греки) могли осуществляться сквозные контакты между Скандинавией и Византией, Эти контакты имели определяющее значение для социально-экономического развития как древнесеверного, так и славянских обществ раннего Средневековья, Те и другие во взаимодействии с соседствующими балтскими и финскими народами образовали в результате этого развития своеобразное раннеевропейское культурное единство, которое может быть определено как балтийская цивилизация раннего Средневековья», — писал главный, пожалуй, отечественный норманист современности Глеб Сергеевич Лебедев[26].

Интересно, что и многие антинорманисты вопросом реального существования пути «из варяг в греки» не занимались. Это представляется достаточно странным для того же Гедеонова, к примеру. Ведь его варягам — поморским славянам, для того чтобы попасть в Византию, Волхов и Днепр были не нужны. Как раз в их землях располагались старые водные пути Европы по Одеру и Висле к Дунаю. Но даже современный последователь и продолжатель дела Гедеонова А. Г. Кузьмин только отмечал в своих работах наличие таких вариантов путешествия, однако не отказывался и от существования летописного.

Пожалуй, до недавнего времени лишь Д. И. Иловайский, ярый сторонник южного происхождения Руси, выступал с доказательствами невозможности подобного хождения.

«Между Днепром и Ловатъю лежит поперечный бассейн Западной Двины; следовательно, надобно было перейти два волока. Притом гораздо короче был другой путь из Варяг в Греки, по Западной Двине; а Волхов и Нева представляли длинный крюк. Мы сомневаемся, чтобы лодки, поднимавшиеся из Балтийского моря по Двине или Волхову, действительно перетаскивались потом волоком до Днепра. Гораздо естественнее предположить, что торговцы должны были везти свои товары по этим волокам на телегах или, что вероятнее, зимой на санях и, достигши Днепра, пересаживались в лодки, которые они нанимали или покупали у туземцев», — пишет он[27].

И дальше развивает свою мысль, опираясь на известия Константина Багрянородного о плавании русских караванов в Черное море. По словам византийского императора, обитатели приднепровских областей в течение зимы рубили лодки-однодеревки. Весной, во время разлива вод, они сплавляли их в Днепр к Киеву. Здесь торговцы покупали лодки, оснащали их и снаряжали караваны. Из Константина Багрянородного мы знаем, с какими усилиями эти караваны проходили сквозь Днепровские пороги.

«Но замечательно, что об их обратном плавании мы ничего не знаем», — отмечает Иловайский. И у него рождается вопрос: каким образом купцы проходили против течения Днепра? Отмечает историк и то, что скандинавские саги, столь много рассказывающие о жизни и деятельности норманнов, совершенно молчат об их плавании по Днепру и его порогам. Точно так же молчат о том и западные летописцы. «Адам Бременский замечает, что путь из Швеции в Византию по Русской земле был мало посещаем по причине варварских народов и что ему предпочитали плавание по Средиземному морю», — указывает Иловайский. Но всему этому очень далеко до серьезной доказательной базы.

С некой промежуточной версией выступал еще в XVIII веке Татищев. Он существование пути «из варяг в греки» признавал, но не то чтобы в водном варианте. Вот что об этом сказано в примечаниях ко второй части его «Истории Российской»:

«Хотя между Днепром и рекой Волотой, или Ловатью, указывает волок или переезд сухим путем, однако ж сие имеет быть у верховий тех рек, где, кроме малых лодок, употреблять не можно, и волок сей не близок; к тому же Ловать летом имеет перекаты великие, что может Нестору недовольно известно было»[28].

Правда, далее «первый русский историк» начинает перечислять древних писателей, которые, кроме Нестора, тоже упоминали о езде через Русь в Грецию и в Индию. Сперва следует ссылка на главу 1 Помпония Меля, который в книге III, гл. 5 «из Корнелии Непота сказывает, что Метеллю Целеру некоторое количество индиан от короля швабского, взятых на море близ устья Ельбы, прислано было». Это не сильно, что говорит о пути «индиан», но, как указывает Татищев, Страленберг в своем труде утверждает: они приехали через Русь. И хотя Страленберг указывает путь по Печере и вокруг Скандинавии, но, полагает отечественный историк, удобнее это сделать из земель Волжской Болгарии вверх по Волге в Новогородскую землю и дальше Балтийским морем.

Продолжим цитирование: «Лешер, Литература келти-ческая сказывает, что русы через море Балтийское до Рождества Христова ездили. Гельмольд, гл. 1, сказывает, что северные народы морем Балтийским и через скифские народы в Грецию плавают; но Кранций, книга 2, гл. 17 и 20, сказывает, что во время Гельмольдово и Грецию Русью, а Русь Грецию именовали, приводя слова Адама Бременского, кн. 2, гл. 13: Хиве (Киев), руссов стольный град, преизрядное греков украшение; равное же видится и Библиотека шведская, часть I, страница 14, о езде в судах в Грецию упоминает. Байер показывает езду оную Двиною и Днепром, гл. 17, н. 57, а некоторые море Балтийское с Меотисом соединенным полагали, гл. 17, н. 58; но лучше можно разуметь, что водою в Гардарики, а оттуда сухим путем и Днепром снова водою до Греции, как в Прологе ноября 30 написано, что между Волотью, или Ловотью, и Днепром есть волок, чрез который Андрей землею перешел, или, вероятнее, что Русь Грециеюразумели»[29].

То есть историк вроде бы и ссылается на древних авторов относительно того, что через Русь на юг ездили, но, с другой стороны, указывает: ездить по воде тут трудно. Легче тот кусок пути, который между Волховом и Днепром, проделать по земле. И вообще древние-де Грецию с Русью не очень-то разделяли.

Несколько получше обстоят дела у историков-антинорманистов последнего времени. Как о первом из них, можно говорить об упоминавшемся Бернштейне-Когане. Будучи не историком, а историческим географом, он в своих рассуждениях был все же свободнее. А потому мог отметить: «…по поводу торгового и транспортного значения пути «из варяг в греки» раздаются иногда и скептические голоса, указывающие на то, что значение этого пути, как транзитного и торгового, ничем не доказано»[30]. Далее он указывает: про шведов-торговцев в Константинополе ничего не известно. Что же касается контактов с Русью, то в Швеции зафиксировано только четыре вещи, создание которых можно отнести ко времени до Крещения Руси. Вот после — да. В Киеве начали делать ювелирные украшения по византийским образцам, и их в Скандинавии находят много. В обратную же сторону могло идти разве что железо.

Больше того, по Бернштейну-Когану, не было до XII века и особых торговых отношений между Новгородом и Киевом! Позже — были. Например, в 1137 году, когда новгородцы поссорились с киевским князем, они не смогли закупать хлеб ни в Смоленске, ни в Полоцке, а потому в городе наступил голод. А в 1161 году Ростислав Мстиславович, узнав, что в Новгороде притесняют его сына Святослава, похватал в Киеве новгородских купцов.

В общем, он считал, что никакого торгового пути по Волхову — Ловати — Днепру не было. Может быть, кто-то иногда и ходил, но никак не регулярно. Скорее если и возились товары, то из Киева они шли до Смоленска. А оттуда иногда возили в Новгород, а иногда (значительно чаще) к Балтийскому морю по Двине. И назад — то же самое. По Бернштейну-Когану, даже и «политического» пути «из варяг в греки» не было. То есть скандинавские воины-наемники сначала приходили на Русь, проводили там некоторое время в Новгороде, потом перекочевывали в Киев, а уж оттуда опять-таки после определенной задержки двигались дальше на Константинополь. Исследователь цитирует, к примеру, Сагу о Колскеге: «В Дании принял крещение, но не поселился там окончательно, а пошел на восток в Гардарики и провел там одну зиму. Вскоре он оттуда отправился в Константинополь и начал там служить наемником»[31].

Из новых историков можно сослаться, к примеру, на того же А. Л. Никитина или С. Э. Цветкова. Первый даже одну из глав в своих «Основаниях…» назвал «Путь «из варяг в греки» и легенда об апостоле Андрее».

«При рассмотрении… вопроса о пути «из варяг в греки» по Днепру обнаруживается не только полное отсутствие свидетельств, подтверждающих его существование, но и ряд фактов, прямо говорящих о его мифичности», — пишет историк[32].

Первым таким свидетельством является, по мнению Никитина, упоминавшийся уже мной географический экскурс, вклинившийся в текст прямо за описанием «пути», который указывает выход из Оковского леса (т. е. леса, из которого вытекают реки Ока, Днепр, Западная Двина и Волга) в «море Варяжское» не по Ловати, а по Западной Двине. Это, по его словам, весьма существенно, потому что между речными системами Днепра и Ловати лежат два труднопроходимых водораздела, обособляющих верховья Западной Двины. Путь же с Каспия по Оке и на Двину отмечен многочисленными находками восточных серебряных монет VIII–IX веков, отсутствующими на Ловати, точно так же, как на протяжении всего течения Днепра византийские монеты отмечены только редкими и случайными находками.

«Не менее существенен и тот факт, что по сравнению с двинским направлением протяженность маршрута с верховьев Днепра через Новгород и Ладогу увеличивается более чем в пять (!) раз», — указывает Никитин[33].

А Сергей Эдуардович Цветков ссылается больше на археологические материалы: «Не в силах подтвердить реальность Волховско-Днепровского пути и археология. В. Я. Петрухин формулирует ее выводы следующим образом: «По данным археологии, в IX в. основным международным торговым маршрутом Восточной Европы был путь к Черному морю по Дону, а не Днепру. С рубежа VIII и IX вв. и до XI в. по этому пути из стран Арабского халифата в Восточную Европу, Скандинавию и страны Балтики почти непрерывным потоком движутся тысячи серебряных монет — дирхемов. Они оседают в кладах на тех поселениях, где велась торговля и жили купцы. Такие клады IX в. известны на Оке, в верховьях Волги… по Волхову вплоть до Ладоги (у Нестора — «озеро Нево»), но их нет на Днепре»[34].

Византийский археологический материал также не подтверждает, по утверждению Цветкова, существования Волховско-Днепровского пути. Самые ранние византийские сосуды в культурных наслоениях Новгорода относятся к XI веку (притом что подобные им изделия не найдены ни в Киеве, ни в других крупных городах Руси), а византийские монеты IX–X веков — редкость даже на берегах Днепра. В то же время только в Прикамье (на Балтийско-Волжском торговом пути) археологами найдено около 300 византийских монет.

«Само месторасположение новгородских поселений не ориентировано на связи с Днепром. За Руссой к югу (на Днепр) нет крупных поселений, зато к юго-востоку (Балтийско-Волжский торговый путь) выросли Новый Торг и Волок Ламский»[35].

И все же все аспекты вопроса никто из антинорманистов рассмотреть не собрался. В отличие от их противников. Хотя и те не очень старались. По сути, есть только одна специальная работа (Брима) да пара исследований помельче. Так что придется заполнять пробелы.

При этом будем последовательны и для начала, если наши предшественники искали маршрут пути с севера на юг по картам, продолжим эти игры. Перед вами выдержка из карты «Восточные славяне в конце первого тысячелетия н. э.» из книги классика славяноведения начала XX века чеха Любора Нидерле[36] (см. карту 3). Голову даю на отсечение, что хотя бы раз ее видел любой историк, занимающийся вопросами Древней Руси.

Теперь закройте глаза, постарайтесь на миг выбросить из головы то, что в нее долго вбивали, а потом снова посмотрите на карту водных путей Восточной Европы. И скажите: как бы вы сами поплыли с Готланда (где археологи фиксируют множество древних торговых поселений) или из районов нынешнего Стокгольма (там находились первые городские центры Швеции — Упсала и Бирка) в Черное море?

Думаю, мы придем к одному и тому же заключению. Самое простое — по Висле и Бугу с волоками в Припять и далее по Днепру. Ну, из Стокгольма, может быть, еще по Западной Двине и упомянутой уже Каспле или ряду других рек (Витьбе, Лукомле-Друти) — в Днепр. А уж чтобы забраться в Финский залив и Ладогу… Это как раз тот самый маршрут из Москвы в Петербург через Архангельск. Кстати, и по расстоянию получается похоже.

Правда, среди историков принято говорить о том, что древние предпочитали плавать вдоль берегов, а не пересекать открытое море. Так-де безопаснее. Но это речь людей, никогда не плававших по морям на парусных (да и гребных) судах. Моряки, как один, твердят обратное: морскому судну (а, думаю, никто не будет возражать, что скандинавские суда были морскими!) опаснее всего у берега, где его подстерегают мели, скалы и внезапно налетающие из-за какого-нибудь мыса шквалы. Да и волны на прибрежных отмелях становятся выше и круче. Поскольку мне в студенческие годы довелось заниматься яхтингом, ходить по Балтике до крайней западной точки вод тогдашнего СССР и попадать в крепкие шторма, не могу не согласиться.

Карта 3.

Восточные славяне в конце первого тысячелетия н. э. Составил Л. Нидерле

Наконец, такой немаловажный аргумент: у берега гораздо легче нарваться на пиратствующих местных жителей. По тем временам не ограбить проплывающее мимо судно даже как-то неудобно считалось. Бывали времена, пираты просто прерывали сообщение между материком и той же Скандинавией, к примеру. Из-за этого, между прочим, первое крещение Швеции сорвалось. «Апостола Севера» монаха Анскария в 829 году просто-напросто по пути туда ограбили пираты, забрав все дары, которые император Людовик Благочестивый посылал конунгу шведов Бьерну. И церковную утварь отобрали. Зная менталитет, как теперь модно говорить, язычников, можно с уверенностью сказать: если бы богатые дары добрались до Бирки, конунг не спихнул бы проповедника на попечение одному из своих приближенных. Сам бы поддержал миссионеров. И тогда через двадцать лет не пришлось бы начинать все сначала. А так: кому нужен бог, не сумевший защитить своего посланника? И в Швеции крестился мало кто, а через несколько лет христиан вообще погромили.

Но мы не об истории церкви говорим, о мореплавании. Так вот, у берега разбойничали вовсю, и далеко не одни скандинавы. Очень отличались этим славяне с Рюгена, курши, эсты. Мимо финских берегов, если верить сагам, скандинавы тоже предпочитали пройти побыстрее (если, конечно, не затевали изначально эти берега грабить). Финны еще и злыми колдунами считались. Так что прибрежное плавание было для древних занятием очень нежелательным!

Кроме того, плыть из Швеции на север Руси, огибая весь Ботнический залив, да потом еще петляя по шхерам Финского, — это извините. А если напрямик, морская часть пути от Бирки до устья Невы получится раза в полтора длиннее, чем до устья Двины. А с Готланда до Гданьска так и вообще раза в два ближе. Так что аргумент, простите, не работает.

Хочу обратить внимание на одно обстоятельство. В устье Вислы стоит древнейший Гданьск. В верховьях Буга (вернее, на его крупном притоке Муховце) — Брест, древнее Берестье, упоминающееся в летописях уже во времена правления первых киевских князей (в 1019 году в него бежит будто бы потерпевший поражение от Ярослава Святополк). На противоположном конце системы Буг — Припять — Туров, столь же старинный (один из городов, имеющих легенду о происхождении княжеской власти не от Рюрика). Это метки, маркирующие один из вариантов пути. По Двине все не так четко, и все же на месте нынешней Риги ливское поселение Икескола было до появления там немцев в конце XII века. А о древности Полоцка и Смоленска (а уж тем более предшествовавшего последнему Гнездово), а также Витебска, Лукомля, Друцка и говорить смешно. Во всех этих местах раскопаны городища IX века, то есть даже более древние, чем в Турове и Бресте.

Вот на каноническом пути все по-другому. Ближайшие к началу речной части пути древние городские центры — Ладога и Любша — от устья Невы отстоят почти на полторы сотни километров. А на Ловати в местах, приближающихся к гипотетическим волокам, ничего подобного просто нет. Вернее, на одном конце есть хотя бы Усвятск (Въсвячь) на одноименном озере у истоков Усвячи, упомянутый в летописях под 1021 годом, во времена Ярослава Мудрого (как раз тогда, когда, по уверению самих сторонников существования пути «из варяг в греки», путь этот уже почти затух). А вот на другом — только Великие Луки в среднем течении (первое летописное упоминание — в 1167 году). Даже Старая Русса, город, явно достаточно древний (кое-кто считает его старше Новгорода), стоит не на Ловати, а на Полисте, с Ловатыо сливающейся значительно ниже.

Вот и получается загадка: с одной стороны, историки уверяют нас, что путь «из варяг в греки» проходил там, где его указывает летописец, с другой — совершенно не понятно, с какой стати он там проходил?

Попробуем разобраться. Для этого нам нужно ответить на четыре основных вопроса:

1. Есть ли, кроме упомянутого места, в Повести временных лет еще хотя бы одно описание торгового (или уж хотя бы военного) маршрута из Новгорода на Днепр по Ловати?

2. Существуют ли археологические находки, позволяющие на основе своего распределения однозначно проследить существование пути?

3. Возможно ли прохождение данного маршрута раннесредневековыми судами, исходя из географических, гидрологических и климатических особенностей местности и характеристик самих судов?

4. Было ли, собственно говоря, чем торговать по этому маршруту?

Ну и в заключение посмотреть: есть ли какие-нибудь свидетельства о других маршрутах из Балтийского в Черное море и не являются ли они более надежными?

Думаю, именно в такой последовательности, поскольку отрицательный ответ на расположенные выше вопросы еще не говорит о полной невозможности существования пути. А вот если мы не найдем ни свидетельств, ни возможности, ни причины существования пути «из варяг в греки» по каноническому маршруту… Ну что ж, тогда одним историческим мифом станет меньше.

В сущности, всю главу можно было бы уложить в одно предложение: В. А. Брим, автор единственного до сих пор специального исследования данной проблемы, признал, что «весь путь «из варяг в греки нигде» в литературе того времени не описан». Вот только единственное издание его работы, вышедшее в «Известиях» Академии наук в 1931 году[37], найти можно разве что в двух крупнейших библиотеках страны, в Москве и Питере. А верить мне на слово читатель не обязан. Поэтому разберем этот вопрос сами.

Для начала вспомним, что русских летописных источников, независимых в первой своей части от Повести временных лет (ПВЛ — гипотетически выделенное историками после исследования всех летописей произведение будто бы XII века), практически нет. Есть Новгородская I летопись (НПЛ), которая до смерти Игоря (традиционно — 945 год) излагает многое по-своему, но все же и она для древнейшего периода демонстрирует некоторое влияние ПВЛ (или более ранней летописи, легшей в основу как ПВЛ, так и НПЛ). Есть еще так называемая Иоакимовская летопись, которую цитировал В. Н. Татищев (и которой никто, кроме него, не видел), но ее существование гипотетично. А в Ипатьевской, Лаврентьевской и так далее летописях расхождений в описании интересующих нас событий IX–X веков мало. Так что продолжим работу по той же Лаврентьевской летописи.

На роль первопроходцев «великого пути» могли бы претендовать Аскольд и Дир. «И бяста у него два мужа, не племени его, но боярина, и та испросистася ко Царюгороду с родомъ своимъ. И поидоста по Днепру, и идуче мимо, и узреста на горе градок и упрошаста и реста: «чий се градокъ?»[38] Так рассказывает летописец о появлении в Киеве мужей Рюрика. Им же потом приписывается и поход на Царьград. В итоге получается вроде, что в три приема они прошли весь знаменитый путь. Сперва с Рюриком — до Новгорода, потом сами — до Киева и, наконец, с киевлянами — до Константинополя.

Если очень хотеть, то можно допустить, конечно, все. А вот если следовать фактам, то приходится признать: в летописи не указано, из какого места они двинулись в путь. Рюрик же, если верить летописцу, владел уже несколькими городами, расположенными в различных местах Руси. Так что начальный пункт — далеко не обязательно Новгород. Тем более, по тексту, двинулись они по Днепру, ни о какой Ловати речи не идет. А что, если уходили они из Полоцка, к примеру? Тогда двигались по Двине — Днепру. А если из Ростова? В этом случае они могли попасть в Днепр различными путями.

И вообще, НПЛ, к примеру, про связь Аскольда и Дира с Рюриком не знает, размещая сообщение о них отдельно от «призвания варягов» («Приидоста два Варяга и нарекостася князема: единому бе имя Асколдъ, а другому Диръ; и веста княжаща в Киеве, и владеюща Полями; и веша ратнии съ Древляны и съ Улици»). На всякий случай, если вы не заметили, обращаю внимание: не знает об их связи с Новгородом как раз новгородская летопись! Кто хочет, волен верить, что через пару веков киевляне лучше знали о новгородских корнях своих князей, чем новгородцы. Это, кстати, вообще одна из любопытнейших черт русского летописания (или его трактовки учеными): в Киеве сведения о «призвании варягов» и его последствиях излагались более полно, чем в Новгороде. Хотя пришлите заморские князья вроде на Волхов. Но в Новгороде о них вообще рассказывали зачастую по-другому и даже с другими датами. Ну да ладно, мы сейчас не норманнскую проблему разбираем.

Так вот, возвращаясь к нашим героям: не сказано, что они шли в Киев по воде. Как мы увидим дальше, если у летописных персонажей были ладьи, об этом так или иначе упоминается.

Пожалуй, единственный источник, который привязывает Аскольда и Дира однозначно к Новгороду, а потом отправляет их по пути на Киев к Смоленску (и вроде бы по воде), — это достаточно поздняя Устюжская летопись: «Асколд и Дир испросиста у Рюрика ко Царюгороду ити родом своим. И поидоша из Новагорода на Днепр-реку, и по Днепру вниз мимо Смоленск, зане город велик и мног людьми»[39].

Но откуда взялось это известие? Некоторые исследователи (к примеру, Н. Н. Воронин) считают, что оно принесено из древней, не сохранившейся смоленской летописи, но это всего лишь гипотеза. Зато не вызывает сомнения, что во времена Аскольда и Дира Смоленска не было. Было Гнездово (Алексеев именует его Свинеском — от реки Свинки, впадающей тут в Днепр, по ассоциации с Пинском, Полотском (Полоцком) и так далее). Так что в любом случае мы имеем дело не с реальной погодной фиксацией фактов, а с преданием, записанным уже тогда, когда о Гнездове забыли и помнили лишь Смоленск.

Ну и, наконец, был ли мальчик? Аскольда никто, кроме наших летописцев и тех, кто позже пользовался русскими источниками, не знает. Правда, некоторые летописи сообщают о нем дополнительные подробности. Так, по Татищеву (Иоакимовской летописи): «Славяне, живущие по Днепру… утесняемы бывши от казар…. прислали к Рюрику старших мужей просить, чтобы послал к ним сына или иного князя княжить. Он же дал им Оскольда и воинов с ним отпустил. Оскольд же, придя, стал править Киевом и, собрав войско, победил сначала козар, потом пошел в ладьях (я же говорил, что если есть суда, о них скажут. — Примеч. автора) ко Цареграду…»[40] В общем, «Иоакима» вполне можно понять так, что Аскольд был сыном Рюрика. Или уж по крайней мере князем. Но тут нет никакого Дира.

Зато Дира неплохо знают арабские историки как царя славян, не очень понятно, правда, где сидящего. Например, в «Промывальнях золота и рудниках самоцветов» автора X века аль-Масуди говорится, что «первый из славянских царей есть царь Дира, он имеет обширные города и многие обитаемые страны; мусульманские купцы прибывают в столицу его государства с разного рода товарами»[41]. Но в этом случае рядом с ним не упоминается Аскольд. Так же, как и то, что Дир пришел с севера.

И вообще кое-кто из поздних летописцев (например, первый польский историк Ян Длугош) считал Аскольда и Дира местными, к Рюрику никакого отношения не имеющими. Вот что писал Длугош в своей «Польской истории»:

«Затем, после смерти Кия, Щека и Корева, их сыновья и потомки, наследуя по прямой линии, княжили у русских много лет, пока такого рода наследование не привело к двум родным братьям — Оскольду и Диру»[42].

Того же мнения придерживались некоторые известные исследователи проблемы происхождения Руси, работавшие в XIX веке. Например, Эверс и Гедеонов считали Аскольда и Дира венграми. И приводили обоснования. К примеру, то, что гора, где похоронен Аскольд, стала называться Угорской, то есть Венгерской: «И убиша Аскольда и Дира, несома на гору, и погребоша и на горе, еже ся ныне зоветъ Угорское, кде ныне Олминъ дворъ»[43].

Традиционно название горы связывают с событием, описанным в ПВЛ под 6406 годом: «Идоша Угри мимо Киевъ горою, еже ся зоветь ныне Угорьское»[44]. Но это уже второе по времени событие. При этом, как вполне законно отмечает Гедеонов, венгры не могли на самом деле идти по горе, поскольку были кочевниками и передвигались на конях. Максимум, что можно предположить: угры шли высоким берегом Днепра (в русском языке такой берег тоже именуется горой). И что же? Весь высокий берег, что ли, Угорским прозвался? Это вряд ли! А вот одна возвышенность, где Аскольда похоронили, — вполне вероятно. А строчки «еже ся зоветъ ныне Угоръское», которые в обоих местах летописи совершенно идентичны, просто попали во второй текст из первого при очередной переписке. Обратное предположить гораздо труднее, поскольку в рассказе об Аскольде и Дире ничего об их связях с венграми больше не говорится, и к чему туда переносить название горы — не понятно.

Кроме того, известен князь Аскел, или Аскелт, чье имя явно перекликается с Аскольдом. Этот владетель упоминается византийским хронистом Феофаном Исповедником под 556 годом, когда направляет посольство к императору. Народ его именуется «гермехионы». Кто они такие, понять не сложно. Другой Феофан, хронист VI века, пояснял, что гермехионы — турки, живущие к востоку от Дона. Ну, а турками византийцы того времени и даже значительно более поздних времен устойчиво именовали венгров, среди которых, хотя они в основе своей и угро-финны, тюркский компонент силен (особенно в племенной верхушке). Кстати, арабские писатели Ибн Русте и Ибн Фадлан упоминают о племени «ас.к. л» (напомним, что в арабском гласные не писались), живущем к востоку от Волги, по соседству с волжскими булгарами.

Сами же венгерские предания (к примеру, анонимная хроника «Деяния венгров», написанная предположительно в конце XII века) рассказывают о захвате вождем Альмошом Киева. Венгры «достигли области русое и, не встретив какого-либо сопротивления, прошли до самого города Киева. А когда проходили через город Киев, переплывая реку Днепр, то захотели подчинить себе королевство русое. Узнав об этом, вожди русое сильно перепугались, ибо они услышали, что вождь Альмош, сын Юдъека, происходит от рода короля Аттилы, которому их предки платили ежегодную дань. Однако киевский князь собрал всех своих вельмож, и, посовещавшись, они решили начать битву с вождем Альмошем, желая лучше умереть в бою, нежели потерять свое королевство и помимо своей воли подчиниться вождю Альмошу… Вождь Альмош и его воины, одержав победу, подчинили себе земли русое и, забрав их имения, на вторую неделю пошли на приступ города Киева»[45]. Местные правители почли за лучшее покориться Альмошу, который потребовал от них отдать ему своих сыновей в качестве заложников, уплатить в виде ежегодного налога десять тысяч марок и, кроме того, предоставить продовольствие, одежду и другие необходимые вещи — лошадей с седлами и удилами и верблюдов для перевозки грузов.

Так что венгерская версия происхождения имени Аскольд (Дир — тот вообще носит кельтское имя, означающее «сильный») достаточно хорошо согласуется с разного рода фактами. А вот норманисты предлагают что-то вроде Хёскулд, безо всяких ссылок на хотя бы какого-нибудь исторического персонажа с таким именем. Наконец, по летописи Аскольд и Дир — не от племени Рюрикова, то есть, по мнению Эверса и Гедеонова, а также историков нашего времени, разделяющих их точку зрения, не варяги.

Кстати, Никоновская (Патриаршая) летопись, к примеру, говорит о походе Аскольда и Дира не вниз, а вверх по Днепру, в полоцкие земли: «Того же лета воеваша Аскольд и Диръ Полочанъ и мног зла сътвориша»[46]. Датируется это 865 годом (6373 от Сотворения мира). Л. В. Алексеев находит подтверждение данному известию в датах младших монет четырех кладов: Добрино на Ворхите (842 г.), Симоны (846 г.), Поречье (854 г.) и Соболево (857 г.). Правда, он почему-то считает, что этот набег был совершен по пути из Новгорода в Киев. Но летопись-то помещает его уже после завоевания Киева. Больше того, под 6372 годом она же содержит сообщение: «Убгенъ быстъ отъ Болгаръ Осколдовъ сынъ»[47]. Да и расположение упомянутых кладов скорее указывает на движение через Днепр, Друть и Витьбу к Полоцку и потом боевые действия вокруг города. Если дружина спешила на юг, к Царьграду, трудно представить, чтобы она могла так, как считает Алексеев, рассыпаться по полоцким землям, чтобы заставить людей на столь значительной территории укрывать свои сокровища. Так же не сильно реален сплав единого воинского отряда к Днепру одновременно по Витьбе и по Друти. А вот для набега киевлян на кривичей — нормально. В набег вообще имеет смысл идти не одним путем, чтобы сразу охватить большую территорию.

Никоновская же летопись, как и новгородские, тоже не знает о связи Аскольда и Дира с Рюриком и варягами. А ведь это огромная компиляция более старых текстов, иногда даже никак не связанных между собой (об Аскольде говорится аж в трех местах)! Причем ряд сведений, содержащихся в ней, совершенно уникален.

Так что при всем желании эта легендарная парочка все же на первопроходцев пути «из варяг в греки» никак не тянет.

Зато вполне тянул бы Олег Вещий. «Поиде Олег, поимъ воя многи… и приде къ Смоленъску съ Кривичи, и npiя градъ, и посади мужъ свои; оттуда поиде внизъ, и взя Любецъ, и посади мужъ свои. И придостпа къ горам Киевьскимъ, и у веда Олегъ, яко Осколдъ и Диръ княжита, и похорони вой в лодьяхъ…»[48]

Что дальше было, вы, наверное, помните. Главное для нас тут, что Олег идет на Киев через Смоленск и Любечь. То есть как раз вдоль пути «из варяг в греки». И то, что у него к моменту прихода в Киев есть ладьи, о чем летописец и сообщает (как я вам выше и обещал).

В общем, вполне можно было бы признать, что Олег путь прошел. Правда, опять не ясно, когда у него появились ладьи. Ведь он мог ими разжиться и в Смоленске. Но это так, мелкие придирки.

Вот что действительно важно: если верить летописцу, до тех пор, пока Олег не подошел к «горам Киевским», он не знал, что в Киеве сидят Аскольд и Дир. А ведь уходили они от Рюрика, если придерживаться традиционной версии, на памяти Олега. Стало быть, ушли — и как в воду канули? Интересно, как это совместить с существованием торгового пути между Новгородом и Киевом? По всему выходит, что в это время (по летописи — 882 год) никакого сообщения между двумя городами не было, иначе новгородский воевода, бывший регентом при малолетнем князе (я не вижу пока необходимости вдаваться в споры о датировках жизни Рюриковичей), не мог не знать, кто занимает княжеский стол в Киеве. Больше того, похоже, и в Смоленске, и даже в Любиче об этом не знали. Иначе сказали бы Олегу, и он заранее приготовился бы к захвату города, а не экспромтом выдумывал историю про купцов. Может, отдельные смельчаки по Днепру и плавали в соседние города, но, уж точно, это не было регулярным сообщением.

А вообще разве доказано, что Олег шел в Киев из Новгорода? Да, так утверждает Повесть временных лет. Но… еще в XIX веке ряд исследователей высказывал сомнение в истинности этого утверждения. Особо серьезные возражения появились уже в нынешние времена, когда стало можно опять открыто критиковать традиционные представления. Так Никитин[49] обратил внимание на титулование Олега в договоре с Византией «светлым князем» (кстати, надо заметить — не только его, но и находящихся под его рукой других князей). Но, как справедливо указывает историк, византийцы к титулованию относились всегда очень серьезно. Право называться так, а не иначе нужно было еще доказать. В Византии близкий к этому титул «сиятельный» (illustris) употреблялся только по отношению к высшим придворным чинам или вообще родственникам императора. На Западе «светлость» (serenissimus) — это владетельный князь.

Откуда же взялось такое титулование у Олега? На Руси того времени его не было, в Скандинавских странах — тоже. Никитин предполагает: Олег пришел из Европы и вся история с захватом им Киева вообще разворачивается на Дунае! То есть Киев — не тот!

Идею Никитина подхватывает С. Э. Цветков, выстраивая версию того, что Олег был героем великоморавской истории[50]. При этом он придает решающее значение арабским источникам (Ибн Русте), где сообщается, что «и упомянутый глава, которого они называют «главой глав» («ра ис ар-руаса»), зовется у них свиет-малик»[51]. «Свиет-малик» еще Б. Н. Заходер, выдающийся ученый-востоковед, объяснил как «светлый князь». И связал с традиционными для славян составляющими имен-титулов: Святослав, Святополк.

При этом С. Э. Цветков подчеркивает, что шведский исследователь (хотя россиянка по происхождению) Л. Грот, занимаясь вопросом: русская легенда об Олеге Вещем была первоначальной или во многом совпадающая с ней скандинавская сага об Одде Стреле? — пришел к выводу о невозможности применения понятия «светлый» в германоязычных странах к язычнику. По словам ученого, «у нас нет никаких оснований подозревать, что заимствование эпитетов-титулов «свет/свят» шло в обратном порядке (из древнегерманских языков), их исконно древнерусское происхождение и раннее и широкое распространение в древнерусской духовной культуре и политической практике… исключают такие предположения»[52].

Дальше Цветков анализирует возможное местоположение столицы «свиет-малика» Ибн Русте и приходит к выводу, что упомянутый город Джарваб (или, как допускают востоковеды из-за вариативности чтения многих арабских слов, Хорват) располагался на Карпатах, где жили «белые хорваты» русских летописей. А в конце IX века на эту территорию распространялась власть Великой Моравии. И историк полагает, что на Карпатах сидел русский князь, после поражения Великой Моравии от венгров ставший независимым и занявший Киев на Днепре. В качестве аргумента для последнего он использует те летописи, по которым Олег представляется Аскольду и Диру «подугорским гостем». А Угорскими горами в летописи названы Карпаты. Есть еще в Киеве конца IX — начала X века могилы, носящие явные следы моравского влияния (об этом позже, в разделе археологии).

Версия, конечно, любопытная, хотя и далеко не бесспорная.

Кстати, с именем у вещего князя действительно не все в порядке. Норманисты производят его от Helgi («святой»). Но мы уже цитировали Грот: слово «святой» предполагает в германских языках обязательное крещение его носителя. Язычник святым зваться не может. Стало быть, по выводу российско-шведского ученого, имя это появилось у скандинавов только после крещения Швеции и Норвегии. А это произошло, как мы знаем, позже времен Олега Вещего.

Зато Олег неплохо выводится из древнеболгарского титула «олг». На юге Болгарии, на границе с Византией, обнаружена надпись времен царя Симеона, на которой упомянут «Теодор, олг таркан» — Теодор, правитель области».

Надпись времен царя Симеона е упоминанием титула «олг таркан»

Либо Олег может выводиться из славянского «ол». В последнем случае, как отмечал еще С. А. Гедеонов, мы имеем дело с чередованием «ол — вел» в массе славянских имен: Олек — Велек, Олен — Веден. Значение то же самое, что и в тюркском «великий». Есть еще и иранское Халег — творец, на которое указывает А. Г. Кузьмин. В любом случае значения близкие и вполне подходящие для традиционных для того времени имен титулов. И связаны все эти имена с югом. При этом тут нет указанной Грот натяжки. Скорее следует вслед за ней предположить, что имя в значении «великий» потом пришло к северным германцам уже как «святой», поскольку во время его появления на севере «великим» уже мог зваться только защитник христианства.

В общем, с какой стороны ни посмотри на историю Олега Вещего, подтверждения существования пути «из варяг в греки» мы не получим. Если позволить себе роскошь остаться на почве ПВЛ, летопись дает нам совершенно бесценное указание на отсутствие освоенного торгового пути из Новгорода в Киев в конце IX века. Еще раз подчеркну: Олег не знал, кто правит в Киеве! Ну а если принять южную версию, тогда совсем «ой»! Опять больше, чем плавание от Киева до Черного моря, не получим.

в. Забытая дорога

После Олега в летописных «походах из варяг в греки» наступает перерыв. Игорь и Святослав все свое внимание сосредотачивают на юге. При Игоре Новгород вообще не упоминается. Что, признайте, странно для князя, который в этом городе вроде бы сидел с детства! Тем более если торговля по маршруту Новгород — Киев играла важную роль в жизни княжества. Однако Игорь воюет на юге и дань собирает там же. В Новгороде, если верить новгородским же летописям, даже княжеского наместника нет. Первым после легендарного Гостомысла назван Константин (Коснятин), который вполне уверенно отождествляется с сыном Добрыни, действующим во времена Ярослава Мудрого.

К тому же Новгородская первая летопись вообще историю Олега и Игоря излагает по-своему. В ней Олег — только воевода при Игоре. И на Константинополь воины Игоря ходят в 6428 и 6430 годах от Рождества Христова, то есть вроде бы позже похода Олега, но раньше похода Игоря. В общем, если мы хотим опираться на ПВЛ, придется признать, что новгородцы о делах Игоря плохо знают. Или, может, это совсем другие Игорь и Олег? Но это уже тема для отдельной книги.

Ольга вроде бы ездила на север «…и у стаей по Мьсте повосты и дани, и по Лузе оброки и дани…»[53]. Однако укажем, что ни о каких судах летописец не говорит, зато сообщает, что «и сани ее стоять въ Плескове». Получается, по северу она ездила (если ездила) зимой. Как тут не вспомнить Микляева!

Опять же про Ольгу последнее время многие ученые начинают говорить, что она была не из Пскова, а из болгарской Плиски. Эту версию последовательно отстаивает, к примеру, Никитин. Впрочем, и здесь современные историки следуют по стопам исследователей XIX века. Еще архимандрит Леонтий (Кавадин) обнаружил среди рукописей, принадлежавших А. С. Уварову, сборник XV века, где сообщалось, что «Игоря же Олегъ жени въ Болгарехъ, поятъ за него княжну именем Олгу и бе мудра вельми»[54]. Эту же идею потом активно поддерживал Иловайский.

Что, если подумать, достаточно логично. Все-таки Ольга— особая статья в древней русской истории. Да и не только в древней. Считай, до царевны Софьи правительницы-женщины у нас больше не было. И Софья, между прочим, не рискнула именоваться царицей. Это уж потом, после бардака в вопросах престолонаследия, вызванного петровским указом, у нас царицы-правительницы появились. А раньше (с древнейших времен) на Руси тоже лилиям негоже было прясть.

И вдруг Ольга, такое впечатление, именуется княгиней не потому, что она — жена князя. У нее свой город (Вышгород), в который она, победив древлян, отправляет часть дани. Ее принимают в Константинополе как правящую княгиню. Больше того, некоторые исследователи считают, что принимают ее не просто как главу чужого государства, а еще и как родственницу императора. Например, ее допускают во внутренние покои императорского дворца, что не разрешалось послам и вообще иностранцам. Французский исследователь Ж. П. Ариньон, анализируя описание приема Ольги, оставленное Константином Багрянородным, полагает, что принимали ее по чину «опоясанной патрикии».

Даже Святослав, вроде бы законный князь с момента смерти отца, в Киеве, пока живет мать, практически не бывает. И в поездке в Константинополь не участвует. Похоже, все решает Ольга.

Так почему она такая особенная? Вот тут и появляется объяснение: Ольга — не безродная перевозчица (как в легенде) и даже не знатная славянская или скандинавская женщина, а болгарка из рода тамошних царей. Которые, кстати, как раз в это время находились в родстве с византийскими императорами, поскольку здравствовавший в тот момент царь Болгарии Петр Симеонович был женат на Марии Ирине, внучке императора Романа Лакапина.

При этом Плиска была древней столицей Болгарии, а в середине X века там располагался архиепископ. То есть город этот был культурным центром. Ну а что Плесков (так писали «Псков» в древности) и Плиска (Плискова) по звучанию очень похожи, это давным-давно ученые заметили.

Вот и получается, что Ольга с севером не связана, а ее сани в Пскове — более поздний «экспонат». Ну захотелось псковичам, знавшим из летописи, что знаменитая княгиня была их землячкой, вроде, заиметь от нее какой-то раритет. Ничего, вон сколько африканских стран теперь за право быть родиной Ганнибалов бьются!

Хотя кое-что любопытное в упоминании именно Луги и Меты как мест, где княгиня, занявшаяся первой упорядочением взимания налогов с граждан, развернула бурную деятельность, есть. По большому счету, здесь описан путь из Финского залива на Волгу. Но если признать, что данное место летописи действительности соответствует, тогда оно, как и в случае с Олегом, работает как раз против сторонников пути «из варяг в греки». Потому что Ольга ставит погосты и дани не по Ловати и Днепру, а на Волжском пути. И какой же из них тогда нужно признать работающим?

Я, правда, склоняюсь больше к теории о болгарском (южнославянском) происхождении Ольги. Там есть еще и такое соображение. Если отойти от совершенно не реальных дат жизни Игоря и Ольги, а исходить из возраста Святослава и соображений о том, сколько лет должно было быть его родителям к моменту его зачатия, получится: женились они где-то около 940 года. То есть как раз тогда, когда Игорь на Константинополь через Болгарию ходил. И когда у русов с болгарами были очень хорошие отношения, что подтверждает Константин Багрянородный (достигая земель болгар, русы-купцы могли уже не бояться за свою жизнь и товары). Так что женитьба на княжне с Дуная была вполне логичным поступком для нацеленного на юг князя с берегов Днепра.

Но продолжим. В большом летописном рассказе о войне Владимира с Ярополком ни слова о водном пути и о ладьях нет. Больше того, под Киевом Владимир строит лагерь, огражденный рвом: «…и стояше Володимеръ обрывся на Дорогожичи, межю Дорогожичемъ и Капичемъ, и есть ров и до сего дне»[55]. Если у него был ладейный флот, то и располагаться лагерь должен был у воды, логично? И вообще, когда князь пользуется судами, летописец об этом не забывает: «В лето 6493. Иде Володимиръ на Болгары съ Добрынею, уемъ своимъ, в лодъях, а Торкы берегомъ при-веде на конехъ»[56].

г. Первопроходец Ярослав

И, наконец, наступает время Ярослава. Вот этот наверняка идет на брата Святополка водой. Поскольку в описании битвы на Днепре четко говорится: «Новгородцы… реша Ярославу: «яко заутра перевеземъся на ня», и «И вышедшее на брегъ, отринуша лодъе отъ берега…»[57] Больше того, при рассказе о Ярославе «лодьи» упоминаются еще раз, в Новгороде, когда после поражения от Болеслава Польского на Буге князь хочет бежать к варягам. Новгородцы с посадником Константином Добрыничем иссекли его «лодьи», чтобы не допустить бегства. Хочется обратить внимание: отец Ярослава Владимир тоже «бегал за море». Но… в его истории нигде «лодьи» не фигурировали. Каким путем он отбывал к варягам, какие это были варяги, где они жили — все из области догадок. А вот Ярослав явно хотел бежать морем.

Есть в рассказе о братоубийственной войне Владимировичей и еще одна «лодья». Та, на которой убили Глеба. И тут вот что интересно. Глеб Муромский в Киев отправляется через… Смоленск. Причем по летописному рассказу похоже, что до Смоленска он идет сушей, на конях (на Волге его конь ломает ногу, но не сказано, что он меняет «транспорт») и лишь там пересаживается на «насады».

О чем это может говорить? Ну, например, о том, что водный путь к Киеву начинался у Смоленска. И именно здесь путешествующие разживались «лодьями». Может быть, и Ярослав здесь же получил суда для похода на Киев? Может, так же, как Глеб не мог прийти почему-то водой с Волги, новгородцы тоже вынуждены были пользоваться сухопутными путями до Днепра?

Есть и другой момент, на который справедливо указал Сергей Цветков: собираясь идти на отказавшегося платить дань и засевшего в Новгороде Ярослава, Владимир велит «требите путь и мостите мостъ». То есть налаживает не водный, а сухой путь. «Если даже и прав Данилевский, полагая, что в данном случае «автор летописи устами Владимира косвенно процитировал пророка Исайю: «И сказал: поднимайте, поднимайте, равняйте путь, убирайте преграду с пути», то все равно, пусть и чужими словами, летописец отразил реальное обстоятельство: чтобы попасть в начале XI в. из Киева в Новгород, требовались специальные инженерные мероприятия», — пишет Цветков[58].

Но в любом случае Ярослав — это уже XI век. То есть время, на которое существование пути «из варяг в греки» сторонники этой версии сами не распространяют. Хотя бы потому, что большинство из них — норманисты, а признать, что во времена Ярослава по русским рекам туда-сюда шлялись норманнские купцы, даже им трудно.

д. Более поздние источники

Все русские летописные источники о пути «из варяг в греки» в VIII–X веках и о людях, по нему прошедших, мы исчерпали. Не летописные мне не известны (Бриму, как мы помним, тоже). Есть договоры Новгорода и Смоленска с Ригой, Готландом и Ганзой, но относятся они к значительно более позднему времени. И при этом из Риги в Смоленск товары везут преимущественно сушей. Очень старавшийся найти свидетельства водной торговли по Двине Бернштейн-Коган (он считал Двинский путь реально действовавшим в отличие от Ловатьского) в смоленских документах сумел найти только одну строчку в договоре: «Тот та рек князю: дайте вы мне конь, я вас провожу из Смоленска и сквозе Касплю, а учаныхочу проводити с конями и до Полтеска»[59]. По его мнению, строки эти свидетельствуют о наличии водного пути, по крайней мере от Смоленска через Касплю до Полоцка. Хотя не знаю почему. По-моему, тут говорится о том, что для сопровождения торговцев от Смоленска до Двины нужна лошадь. Ну и что, что упомянута Каспля? Это же можно считать и указанием, что путь шел вдоль нее. А учаны (суда) упомянуты только на отрезки пути не известно от какого места до Полоцка. Нет, можно, конечно, считать, что лошади нужны, чтобы тащить суда на волоках и мелях. Но, в общем, нужно признать: текст не очень ясен.

Так же сушей пришли в 1201 году в Новгород мириться варяги, с которыми вышло размирье в 1188 году. И среди путей, которые новгородцы указывают ганзейским купцам в договорах 1269 и 1301 годов, лишь один — водный (невский), остальные — сухопутные.

Приведу, чтобы не быть голословным, тексты новгородских грамот, касающихся путей на запад в XIII веке.

«Я, князь Ярослав Ярославин, сгадав с посадником Павшей, с тысяцким господином Ратибором, и со старостами, и со всем Новгородом, и с немецким послом Генриком Вулленпунде из Любека, с Лудольфом Добриссике и Яковом Куринге, готами, подтвердил мир и написал нашу правду согласно вашим грамотам, для вас, немецких сынов, и готов, и всего латинского языка, старый мир о пути по Неве за Котлингом от Готского берега и обратно, от Новгорода до Котлинга… А не возьмут они новгородского посла, и учинится что между Новгородом и Котлингом, князю и новгородцам до того дела нет… А приедет гость на Неву и понадобится ему дерево или мачтовый лес, рубить их ему по обоим берегам реки, где захочет. А поймают вора между Котлингом и Ладогой, везти его в Ладогу и там его судить по его преступлению; а поймают вора между Ладогой и Новгородом, судить его в Новгороде по его преступлению. А приедут немцы и готы по Волхову к порогу, то требовать им пороговых лоцманов без задержки, и сажать в свои корабли добрых людей и платить им, как исстари было, но не больше. А приедет гость вверх в Гостинополье, он дает столько, сколько исстари давал, но не больше. А лоцману, нанятому на проезд вниз по Неве и обратно вверх, получать на прокорм 5 марок кун или один окорок; а был он нанят от Новгорода до Ладоги и обратно вверх, то 3 марки кун или пол-окорока на прокорм. А разобьется ладья, которая поехала за товаром или которая нагружена товаром, то за ту ладью платить не надо, а за наем ладьи платить надо… Кто приехал по Неве, тому и обратно ехать по Неве, а приехал сухим путем, то и обратно ему ехать сухим путем без пакости».

Это договор 1269 года, самый подробный из всех документов, в которых говорится о пути из Новгорода на Запад. В 1301 году соглашение было совсем коротким, подтверждавшим прежние договоренности. Разница лишь в том, что пишется о трех сухопутных маршрутах при одном водном. Пути эти — Вотский, Лужский и Псковский, исходными пунктами которых со стороны Запада являлись, соответственно, Ревель, Нарва и южнобалтийские города. Из них самым главным и самым важным был Псковский, связывающий Русь с Южной Балтикой и сохранивший свое значение во времена Ганзейского союза. По нему издревле через Литву в Новгород и Псков шли купцы из Любека, Ростока, Штральзунда, Гринсвальда, Штеттина и других городов балтийского Поморья.

О путях «горою и водою», связывающих Новгород с его западными партнерами, говорится в договорах, заключенных в 1323,1338, 1371,1372,1392,1420, 1421,1474,1481,1493, 1509 и в 1514 годах. В пяти последних указывается, что теперь ведут эти пути только в прибалтийские города «на Юрьев… и на Ригу, и к Колывани, и на Ругодиво».

По сути, из договора 1269 года следует, что в это время (и несколько раньше, хотя и не ясно, насколько раньше) действовал путь из Финского залива по Неве. Причем для его прохождения нужно было, очевидно, брать лоцманов: одного — от Новгорода до Ладоги, второго — от Ладоги до острова Котлин (нынешнего Кронштадта). При этом лоцману, работающему на невском отрезке пути, нужно платить почти вдвое больше, чем на ладожском. Поскольку это, в общем-то, не согласуется с расстояниями, остается только предположить, что прохождение Невы представляется более сложным.

Но это, повторю, документы гораздо более поздних времен. Да и относятся они только к пути из Балтики до Ильменя. О существовании маршрута с Ильменя на Днепр тут тоже речи нет.

Зато можно привести еще ряд свидетельств, заставляющих думать, что по крайней мере в XI–XII веках путем по Ловати не пользовались. К примеру, полоцкий князь Брячислав из новгородского похода 1021 года возвращается по Шелоне и Судоме (каким путем он идет на Новгород, не ясно), судя по тому, где его застиг Ярослав. Ав 1167 году, когда Мстислав Полоцкий и Роман Смоленский осаждают Великие Луки, та часть жителей, которая не захотела «забиваться» в осаду, бежит «не вниз по Ловати, под защиту Новгорода, а в Псков»[60]. Интересное поведение для людей, которые уже века три должны были бы быть связаны с Новгородом постоянно функционирующим торговым путем.

Насонов считает, что дело тут в совместной для великолукцев и псковичей защите новгородско-полоцкой границы, которая-де сближала их больше, чем торговые связи с Новгородом. Но ему, как стороннику существования пути «из варяг в греки», ничего иного и не оставалось. Мы же заметим: скорее речь может идти о том, что даже среднее течение Ловати, не говоря уже о верховьях, осваивали не с севера или юга, а с запада.

Кстати, между Великой (впадающей в Чудское озеро, а там через Нарову — в Балтику) и Ушой (притоком Дриссы, впадающей в Западную Двину) волок — километра два. Причем ведет он из солидного озера Верято в столь же приличное Ашо. И у заливчика на Верято название-то очень говорящее — озеро Волоченец (см. карту 4).

Карта 4. Район озера Верято

Что-то напрашивается вопрос: не является ли это еще одним более удобным путем из Балтики на Днепр?

Еще о Ловати. В 1233 году, идя в поход на Литву, князь Ярослав Всеволодович «съ новгородъци, въседавъше въ насады, а инии на конихъ, поидоша по нихъ по Ловоти; и яко быша у Моравиина, и въспятишася лодьиници оттоле въ городъ, и князь я отпусти: недостало бо у нихъ бяше хлеба; а самъ поиде съ коньникы по нихъ»[61]. Моравьин — это, по утверждению Бернштейна-Когана, «Муравеина, к северу от Холма». Не знаю, не нашел на карте, но не верить ему у меня основания нет. Если это так, то интересно, что отпустили суда из района Холма, то есть значительно выше Великих Лук. Основанием для этого, правда, летописец выдвигает отсутствие хлеба (еды) для лодейного флота, а не непроходимость реки. Но как минимум это значит, что в тех краях пищей было разжиться негде.

И еще один интересный документ я обнаружил в том же сборнике «Вопросов географии», что и статья Бернштейна-Когана. В ней описан некий указатель путей из Новгорода во все стороны[62]. Это выписка из новгородских изгонных (то есть ямщицких) книг. Датированы они вполне обоснованно 1601–1609 гг. В документе указаны дороги, идущие из Новгорода и по бывшим его землям с указанием, где какие ямщицкие станции есть на них и сколько между ними верст.

Так вот, в списке этом наряду с сухими указаны и водные пути. Надо так понимать, те, которые в начале XVII века использовались. Водных путей совсем немного. Во-первых, это Лужский путь («А водяным путем рекою Лугою по станам..»), ведущий от Тесово до Ивангорода по Луге, Росони и Нарве. На нем указаны три пристани («стана») и три города (Тесов, Ям и Ивангород). Причем из указателя ясно, что от Новгорода до Тесово нужно ехать сухим путем.

Есть «дорога от Новагорода водяным путем Метою рекою до Вышнего Волочка», тоже с подробной росписью. То же — для дороги «от Новагорода до Москвы водяным путем» через Осташков, Селижарово, Ржеву Володимерову, Зупцов. Стало быть, знаменитый Селигерский путь. Опять-таки написано, что от Шоши до Москвы нужно ехать по сухопутью.

Имеется и два коротких указания на наличие водного пути от Новгорода до Старой Руссы и от Ладоги до Орешка. И все! Даже от Новгорода до Ладоги указана дорога по суше. Написано, правда, что ямщики предпочитают теперь ехать по льду реки, так же как по льду Ладожского озера, если отправляются в Орешек и Корелу, поскольку путь по суше там плохой. Но это зимой.

Что же касается Ловати, то до Холма и до Великих Лук указаны разного рода сухопутные дороги, а вот водного пути нет! «Думаю, что если бы водные пути по Волхову — Неве или по Ловати играли заметную роль хотя бы в торговом отношении, то они были бы упомянуты «росписью», — справедливо отмечает И. А. Голубцов[63].

В общем, те документы, которые мы рассмотрели, не дают основания утверждать, будто путь «из варяг в греки» по традиционно принимаемому маршруту в указанные века функционировал постоянно. Скорее хождение по нему было делом редким и совершалось в случае крайней военной необходимости, да и то не ясно, водой ли.

Когда историка спрашивают, в каких еще книгах, кроме ПВЛ, есть описание пути «из варяг в греки», он совершенно автоматически отвечает: у Константина Багрянородного.

К этому его приучили многочисленные труды, содержащие данную ссылку.

Но посмотрим, что там на самом деле написано.

«Приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендостлав, сын Ингора, архонта Росии, а другие из крепости Милиниски, из Телиуцы, Черногоги и из Вусеграда. Итак, все они спускаются рекою Днепр и сходятся в крепости Киоава, называемой Самватас. Славяне же их пактиоты, а именно: кривитеины, лендзанины и прочие Славинии — рубят в своих горах моноксилы во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лед, вводят в находящиеся по соседству водоемы. Так как эти впадают в реку Днепр, то и они из тамошних вхожи в эту самую реку и отправляются в Киову… Росы же, купив одни эти долбленки… снаряжают их. И в июне месяце, двигаясь по реке Днепр, они спускаются в Витечеву…»[64]

Думаю, достаточно, хотя обычно цитату продолжают. Дальше там говорится о том, как росы плывут по Днепру до Константинополя. Кстати, Константин описывает мореходные качества русских однодревок как очень низкие. Идут они все время вдоль берега, и нередко их на него выбрасывает. По сути, перед нами чисто речные суда, к хождению по морю совершенно не приспособленные, что бы там ни стремились иногда сказать по их поводу некоторые рьяные историки.

Карта 5. «Черноморский треугольник». Краткие морские пути по маршруту: Гераклея — Херсонес — Каллатис

Потому и тащатся вдоль берега, по мелководью и выбрасывает их первая крупная волна. Были бы морскими, пошли бы напрямик, морем, поскольку, как уже упоминалось, даже для скандинавских судов с их минимальным килем (но все же приспособленных к дальним плаваниям) открытое море было бы безопаснее.

Да что там викинги! Древние греки ходили через Черное море напрямик, от Синопа в Таврию. И из Херсонеса к берегам Фракии (будущей Болгарии) — тоже (см. карту 5).

Вот что по этому поводу пишет М. В. Агбунов:

«Прославившаяся торговлей Гераклея находится в чрезвычайно удобном месте понтийского побережья — вблизи наиболее узкого участка моря между пафлагонским мысом Карамбис и таврическим мысом Бараний лоб. Расстояние между ними равно 263 км… И древние мореплаватели проложили здесь один из кратких путей через Понт Эвксинский. Этот путь они проходили, как сообщает Псевдо-Скимн, за сутки. Освоению и широкому использованию этого краткого пути во многом способствовало и черноморское течение. Выйдя изГераклеи, судно попадало в основную ветвь течения и доходило до Карамбиса. Перед мысом корабль поворачивал на север и по ветви западного круга течения шел к Бараньему лбу. При дальнейшем следовании в Херсонес или Ольвию плаванию помогало уже крымское течение. А, идя в Пантикапей, моряки прокладывали курс подальше от берега, чтобы избежать влияния встречного течения. А на обратном пути от Бараньего лба к Карамбису движению корабля помогало попутное течение восточного круга. Таким образом, при прохождении этого краткого пути и в том и в другом направлении античные мореплаватели использовали попутное течение, которое значительно увеличивало скорость корабля и этим давало большой выигрыш во времени»[65].

И это, заметим, примерно IV век до нашей эры! А нас хотят убедить, что через почти полтысячи лет будто бы учившиеся у викингов (если сами потомками таковых не являющиеся) русы должны были тащиться вдоль берега! Нет, как хотите, но поведение русских караванов на пути в Константинополь явно свидетельствует о сугубо речном опыте киевских русов.

Кстати, и что такое «моноксилы», до сих пор не понятно. Если долбленки из ствола одного дерева — это одно/Такие «суда» относительно легко протащить по любым рекам, но взять на борт они способны крайне мало из-за незначительного водоизмещения. И в море выйти действительно не способны, даже с мачтами (ими, по описанию императора, росы оснащают свои суда уже в низовьях Днепра). Хотя бы из-за крайне небольшой высоты борта, совершенно не защищающей от волн. Между прочим, современные туристы на байдарки тоже иногда съемные мачты ставят, чтобы вдоль берегов иных озер пройти. От этого байдарки мореходными не становятся. Спросите у туристов, что случается, если их в той же Ладоге шторм застигает. Хотя у того, кого застиг, скорее всего, уже не спросишь.

Совсем другое дело, если «моноксилы», как считает часть ученых — это суда с килем из одного ствола и с нашивными дощатыми бортами, что-то вроде кораблей викингов или казачьих «чаек» более позднего времени. В таком случае они могут быть достаточно большими и мореходными. Но таким судам ни к чему плавать вдоль берега. Они вполне могли бы идти к Босфору напрямик, через открытое море. И короче, и безопаснее. Кстати, пройдя немного на юг, можно было попасть в сильное течение от берегов Крыма к местности южнее устья Дуная. Тому самому, которым пользовались еще древнегреческие мореплаватели. И никакие бы печенеги (преследовавшие, по словам Константина, россов до устья Дуная) были бы не страшны.

б. Где сидел Святослав?

Итак, о чем же все-таки говорит византийский император? О том, что международная торговля на Днепре начинается с Киева. С верховьев туда только сплавляют корпуса для будущих судов. И свозится собранная киевским князем дань. Ни о какой торговле выше Киева Константин не знает.

Часто любят ссылаться на слова о сыне архонта, сидящем в Немограде, от которого тоже приходят однодревки. В Сфендославе видят Святослава (что похоже на правду), а под Немоградом понимают… Новгород. Правда, такое фонетическое сопоставление даже для самых отчаянных сторонников канонической истории все-таки «фонит».

И, пытаясь самим себе помочь, они начинают ставить вместо Немограда — Невоград[66]. А то и напрямую писать названия городов так, как им это кажется правильным. В том числе вместо Немограда — Новгород. Поди, читатель, проверь.

Самое интересное, что русские летописи о сидении Святослава в Новгороде не упоминают. Больше того, по легенде, явление новгородцев, просящих себе князя, становится для него неожиданностью. И он сразу же сомневается, что найдутся желающие ехать в такую глухомань («абы пошелъ кто к вам»), В итоге там оказывается бастард Владимир, да и того новгородцам приходится выпрашивать. Странное отношение к городу, в котором князь сам когда-то будто бы сидел (и из которого, добавим, пришел, если верить традиционной версии, в Киев его отец). Сдается, Святослав никогда на севере не был, все внимание сосредоточив на южных делах.

Ну а потом, как справедливо заметил еще Бернштейн-Коган, «трудно представить себе, чтобы имело смысл через два волока с Ловати тащить в Киев колоды»[67]. Помните: славяне до Киева сплавляют только «однодревки» без всякого оснащения. Оснащают их уже перед путешествием, а мачты и все такое ставят в Днепровском лимане. То есть действительно нам с вами предлагают поверить, что из Новгорода в Киев волокли заготовки для судов. Не сплавляли, как это можно было сделать, из Смоленска и других упомянутых городов (считается, что это Любеч, Чернигов и Вышгород), а поднимали вверх по Ловати и тащили по земле на волоках, каждый раз по десятку километров! Нет, как угодно, поверить в такую фантасмагорию трудно.

Святослав сидел явно где-то в другом месте, из которого в Днепр можно было попасть вниз по течению. Где? Сейчас предлагается несколько вариантов, однако ни один из них не кажется мне достаточно достоверным, так что оставим в данной работе вопрос без ответа. Укажу только, что и с другими отождествлениями названий Константина с реальными населенными пунктами не все очевидно. Например, увидеть в Телиутце Любеч!.. Фантастичность этого признают даже те историки, которые во всем стоят на позициях традиционалистских (читай — норманистских). К примеру, Г. Г. Литаврин в своих комментариях к упомянутому переводу пишет: «Наиболее распространена идентификация топонима «Телиутца с древнерусским «Любеч», хотя с формально лингвистической точки зрения соответствие «Телиутца — «Любьчь» необъяснимо (остается лишь допустить, что греческая передача этого названия подверглась существенным искажениям…» Ну допустить, конечно, можно все, что тебе хочется. В том числе и то, что названия, господам норманистам угодные, император привел «правильно», а неугодные — нет. Только к науке это имеет мало отношения.

в. Разноголосица на порогах

Норманисты еще любят козырять другим местом из Константина — описанием Днепровских порогов. Вернее, их именами. По их утверждению, имена эти могут читаться только из скандинавских языков. А стало быть, раз пороги названы по-скандинавски, скандинавы тут и ходили!

Что ж, посмотрим, так ли это.

«Прежде всего они приходят к первому порогу, называемому Эссупи, что по-русски и по-славянски значит «не спи». Этот порог настолько узок, что не превышает ширины циканистирия; посредине его выступают обрывистые и высокие скалы наподобие островков. Стремясь к ним и поднимаясь, а оттуда свергаясь вниз, вода производит сильный шум и (внушает) страх… Пройдя этот порог, они… достигают другого порога, называемого по-русски Улворси, а по-славянски Островунипраг, что значит «остров порога». И этот порог подобен первому, тяжел и труден для переправы… Подобным же образом проходят и третий порог, называемый Геландри, что по-славянски значит «шум порога». Затем так же (проходят) четвертый порог, большой, называемый по-русски Аифор, а по-славянски Неясыть, потому что в камнях гнездятся пеликаны… Прибыв к пятому порогу, называемому по-русски Варуфорос, а по-славянски Вульнипраг, потому что он образует большую заводь, и опять переправив однодеревки по изгибам реки, как на первом и на втором пороге, они достигают шестого порога, по-русски называемого Леанти, а по-славянски Веруци, что значит «бурление воды», и проходят его тем же образом. От него плывут к седьмому порогу, называемому по-русски Струкун, а по-славянски Напрези, что значит «малый порог»[68].

Император передает названия порогов так, как, очевидно, услышал от информатора. Кто был этот информатор, не известно. Но по крайней мере очевидно, что первыми стоят названия «по-русски». То есть именно эти названия считались главными для того челвека, который рассказывал о них Константину. Из чего историки делают вывод, что это был рус.

Остается выяснить, кто такие были русы. А вот это до сих пор остается неясным. Конечно, в любой популярной книжке вы прочтете о том, что русы — это скандинавы. И даже, скорее всего, наткнетесь на утверждение, будто произошло это название от заимствования восточными славянами у финнов слова «руотси», каковым наши северные соседи и до сих пор именуют шведов. А финское название будто бы происходит от древнегерманской основы «горги» в значении что-то вроде «гребец» (древнешведский и другие диалекты выделились из общегерманского лишь в X–XI веках). Де приходили к финнам викинги (Г. С. Лебедев утверждает, правда, что не они, а еще их предки «вендельского периода») на своих судах и звались гребцами. Финны их стали так же называть, а потом и славяне тоже. После чего викинги взяли власть в восточнославянских землях и слово «русы» перешло на князя и его дружину. А еще позже — на всех подданных этого князя. Причем потому, что они были подданные, находящиеся в зависимости, их начали звать «русские», то есть принадлежащие русам.

Примерно так можно изложить суть господствующей до сих пор норманнской теории. Хотя прорехи в ней видны невооруженным глазом. К примеру, нигде не зафиксировано, чтобы скандинавские мореплаватели звали себя «гребцами» в других странах. Да и в самой Скандинавии древнейшее использование слова с корнем «грести» в качестве обозначения похода зафиксировано в рунической надписи первой половины XI века («han. uas. buta. bastr. i rutpi (i rodi). hakunar — он был лучшим из бондов в походе Хакона»). А так, викингами они именовались, то бишь походниками. Почему для финнов должны были сделать исключение, не ясно.

Вот, если бы слово это из финского читалось… Но чего нет, того нет. Так что оставим на совести финнов (вернее, западных финнов) вопрос: почему они именуют шведов «руотси» (кстати, так же они называли и земли будущей Ливонии, и некоторые исследователи переводят это как «Скалистая земля»)? Так же как и то, почему для них и эстонцев русские — «вени». Кстати, для карелов «руот-си» — это уже и шведы, и русские. Хотя сомнительно, что русские в Карелию на гребных судах приходили. Что-то не помню я особых гребных походов в том направлении. По крайней мере в Новгородской первой летописи о речных судах пишут в связи с торговлей новгородцев с Готландом и Данией или в связи со шведскими походами к Ладоге. И все. А ведь это уже куда более позднее время. Так кого же тогда из русских карелы звали гребцами?

Зато «русы» (точнее, росы, как их на самом деле именовали в Византии и как пишет Константин) прекрасно переводится без всякого посредничества из североиранских, то есть скифо-сарматских языков. Это означает «светлые» — «ruxs/ roxs». Вполне подходящее название для господствующего слоя. И контакты славян на южных рубежах с североиранцами имеют несравненно более древнюю историю, чем на северных границах — со скандинавами. Причем доходят эти контакты и до времен летописных. Ведь аланской (то есть сарматской) являлась знаменитая салтово-маяцкая культура на Дону, а салтовские вещи находят даже в Ладоге, не говоря уж о Среднем Поднепровье. Там салтовской керамики, к примеру, в VIII — начале IX века — до 40 процентов. Чтобы мне не отвлекаться на постороннюю тему, почитайте хотя бы из общедоступного Е. С. Галкину[69]. При этом прошу учесть, что пишет не популяризатор, а ученый-историк, много лет занимающаяся салтово-маяцкой культурой.

А мы пока вернемся к названию порогов. Норманисты из скандинавских языков объясняют относительно неплохо пять названий: Улворси (Holmfors — Островной водопад), Гелан-дри (Gaellandi — звенящий), Варуфорос (Barufors — Волновой водопад), Леанди (Le(i) andi — Смеющийся), Струкун (Strukum — В теснине). Насчет Айфура существует аж две гипотезы (Aei(d) fors — Водопад на волоке или Aifor(r) — Вечностремительный), но самих же норманистов ни одна до конца не устраивает. Слабое место первой: волок — это путь по суше. Второй: прилагательные во времена викингов не использовались для топонимов. Эссупи вообще никак не объясняется. Да и с другими не все так чисто. К примеру, Леанди никак не соответствует «Бурлению воды», как его перевели для Константина. А вот «славянское» Веруци как раз вполне соответствует древнерусскому «вьручии» (кипящий, пузырящийся). Варуфарос — Волновой водопад — это тоже какая-то тавтология. Славянское значение соответствует переводу «Вольный порог», так как дальше большая заводь. В то время как большинство остальных названий «по-русски» и «по-славянски» совпадают с их греческим переводом. И еще: у Варуфорса и Струкуна основы для перевода — древнеисландские, а не древнешведские. Оно, конечно, языки в то время еще не разъединились, но все же то, что звучало в исландском диалекте, не обязательно было в шведском. А уж исландцы, точно, порогов на Днепре не называли!

У сторонников сарматской гипотезы — свои переводы. Привожу по статье Брайчевского М. Ю. «Русские» названия порогов у Константина Багрянородного»[70].

Эссупи: корень имеет общеевропейский характер, «э», в осетинском языке «ае» — негативная частица, образующая первую часть многих сложных слов со значением отсутствия чего-либо. То есть из иранских именно и получается «Не спи!». У норманистов объяснения вообще нет.

Улворси: в осетинском ulaen (в архетипе *ul) означает «волна», vara — «окружение», «ограничение», «ограждение». То есть окруженный волнами или остров. Перевод — островной порог.

Геландри: в осетинском — qser/ gser-«niyM», dwar — «двери».

Айфор: осетинское Ajk — «яйцо» и fars (*fors — «бок», «ребро», «порог»). Порог гнездовий, то есть название связано с утверждением Константина Багрянородного, что там гнездятся птицы (пеликаны — это явная ошибка).

Варуфорос: общеиранское varu означает «широкий»; осетинское fars/*fors — «порог». Соответствует славянскому Вульнипраг — Вольный порог в отличие от скандинавской транскрипции.

Леанти: осетинское lejun — «бежать». Все же ближе к «Кипению воды», чем «Смеющийся» норманистов.

Струкун: stur, ustur означает в осетинском «большой», суффикс gon/kon ослабляет значение прилагательных. То есть— небольшой. Значение по Константину — Малый порог.

Таким образом, сарматские (осетины — потомки алан, сарматского племени, игравшего большую роль в жизни Причерноморья не один век) объяснения в большинстве случаев оказываются лучше норманнских. Славяно-аланские контакты установлены, по Черному морю аланы плавали (стало быть, и в Днепр заходить могли, тем более что они знали о нахождении там славянских поселений и даже свои собственные (салтовские) имели на Днепре). Стало быть, однозначно принимать названия Днепровских порогов за доказательство хождения по Днепру скандинавов нельзя.

г. Новгород, да не тот

Вот и все, нет в столь любимом многими тексте никакого подтверждения существования торгового пути с юга на север дальше, чем до Киева. Ну а с тем, что там он был, если вы помните, я и не спорю. Больше того, даже говорил, что южнее Припяти он на Днепр, вполне вероятно, выходил. Как раз туда, куда, по Константину Багрянородному, сплавляли долбленки. Но мы же не об этом речь ведем, а о дороге на юг от Новгорода.

А, кроме императора, нам никто из византийских историков не помощник. Не интересовались гордые греки тем, что делается далеко от их границ. Разве что можно отметить: о караванах купцов из Скандинавии или с южного берега Балтики они вроде бы ничего такого не писали. Бернштейн-Коган пишет: «…в источниках, характеризующих византийскую торговлю, и у писавших о ней современных историков мы не находим указаний на скандинавов в Константинополе в роли купцов»[71].

Есть, правда, еще одно любопытное сочинение, представляющее нашему вниманию очередного претендента на звание первопроходца, опережающего Аскольда и Дира, — новгородского князя Бравлина. Это Житие Стефана Сурожского, жившего в Сугдее (на месте нынешнего Судака), по мнению некоторых авторов, в самом конце VIII века.

«По смерти святого минуло мало лет. Пришла рать великая русская из Новгорода, князь Бравлин весьма силен и попленив от Корсуня до Корчева, со многою силою пришел к Сурожу»[72].

Дальше рассказывается, что, разграбив сурожскую церковь Святой Софии, Бравлин разболелся и выздоровел лишь после того, как крестился и вернул награбленное. При этом ему было видение святого Стефана.

Парадоксальность данного произведения заключается в том, что в греческом варианте, составленном, по мнению В. Г. Васильевского, крупнейшего не только специалиста по Византии, но и исследователя житийной литературы, в первой половине IX века, ничего такого нет. История Бравлина появляется лишь в древнерусском переводе (список XV века). И хотя Васильевский считает, что когда-то данный эпизод был и в оригинале, а потеряли его потом, при переписке (ибо Стефан-де был не популярен в Византии), это остается только версией. А факты гласят: поход Бравлина — порождение русских книжников XV века. Так что, скорее всего, правильнее было бы рассматривать эту историю в разделе русских источников. К тому же не сильно достоверных, ибо написано все это значительно позже излагаемых событий.

К тому же историки теперь практически единогласно заявляют, что Новгород жития — не город на Волхове (которого в то время просто-напросто не было), а Неаполис Скифский, располагавшийся там, где нынче Симферополь. Так что перед нами не свидетельство хождения с севера на юг, а сугубо местные крымские «разборки».

Обратим теперь свое внимание на людей, живших на противоположном от византийцев конце гипотетического пути, — скандинавов. В названии главы правильнее, пожалуй, было написать «скандинавские саги, висы, географические сочинения и рунические надписи», поскольку комплекс источников о Руси включает все эти категории. Хотя…

«О связях Руси и Скандинавии свидетельствуют две группы надписей. Первая насчитывает ок. 120 памятников из Швеции, Норвегии и Дании, в которых упоминаются поездки норманнов в Восточную Европу: в Восточную и Северо-Восточную Прибалтику, на Русь, в Византию»[73].

Вот так. Оказывается, надписи о плавании каких-то шведов (именно в Швеции стелы с руническими надписями, в основном, и встречаются) в Прибалтику или в Византию тоже свидетельствуют об их контактах с Русью! Ну не могут авторы представить себе других путей в Константинополь, кроме как через Новгород. Хотя при чем тут Прибалтика, все равно непонятно.

Кстати, вся эта «Восточная Европа» все равно упоминается лишь на 120 стелах из 3500. Правда, Западная Европа — еще реже. Но сами авторы книги это хорошо объясняют: такие памятники ставили шведы, а они больше (по географическим соображениям) интересовались востоком. А плававшие по преимуществу на запад датчане и норвежцы в сумме поставили вдвое меньше стел, чем шведы. И на них восточные страны упомянуты всего 7 раз.

Так что здесь нам ловить нечего. Да, плавали. Но куда и каким путем? И в какое время? Брим, например, писал, что рунические надписи, в которых упоминаются «восточный путь» (Austrvegr) и другие восточноевропейские земли и племена, относятся к XI веку. Но Руси-то там как раз и нет. Есть, как считается, и устье Двины, упомянутое в одной-единственной надписи: «…Сумаре вырубить камень. Сумар умер на востоке у устья Двины»[74]. Единственная обнаруженная на территории Руси стела стоит на острове Березань, в устье Днепра, и когда и куда там плыли упомянутые в ней Карл и Грани («Грани сделал этот курган по Карлу, своему сотоварищу»), неизвестно.

И уж тем более ничего не дают для разрешения вопроса о пути «из варяг в греки» надписи на предметах. Обычно, это отдельные знаки, так что невозможно даже утверждать, что их нанес именно скандинав. Известно, к примеру, что в конце X века в Городище под Новгородом была сделана копия более старого металлического амулета. А фраза рунами на суздальской подвеске XI века ближе по синтаксису к древнерусскому, чем к скандинавскому языку. Так что рунами (даже скандинавскими) могли пользоваться и другие народы.

И вообще вот вам прекрасный пример того, насколько «рунические» надписи можно привлекать в качестве источников какого-то знания. В Ладоге нашли став с рунической надписью, выполненною, как утверждают норманисты, так называемыми рекскими рунами IX века. В тексте 43 знака. Так вот, существует аж три (!) прочтения этой надписи. Привожу их по Лебедеву[75]:

Что касается мусульманских свидетельств существования пути из Балтики в Черное море через северо-запад Руси, то с ними совсем плохо.

Правда, «Пределы мира от востока к западу», сочинение неизвестного автора, датируемое вроде бы концом X века, описывая «три группы руссов» (традиционное для арабских источников деление), локализует все их в бассейне «Русской реки»[106]. На основании чего авторы «Древней Руси…» делают выводы: аноним знал, что земли всех групп руссов связаны водным путем.

Вполне возможно. Только каким? Известный арабский путешественник, Ибн Хаукаль в своей «Книге путей ^государств», написанной парой десятилетий раньше, писал, что «Хазарское море не соединяется с другими морями, кроме того, что в него впадает Русская река, известная под названием Итилъ»[107]. А аноним считает, что Русская река — это приток Атиля (Волги): «Другая река — Рус, которая вытекает из глубины страны славян и течет на восток, пока не достигнет границ русое. Далее она проходит границы Urtab, Slab и Kuyafa, которые являются городами русое, и пределы Khhifjakh. Там она меняет направление и течет на юг, к пределам печенегов и впадает в Атиль…»[108]

Получается, что этот путь — волжский, а никак не днепровский. Кстати, и положение трех групп мусульманские писатели отсчитывали от Булгара, столицы болгар волжских.

О Русской реке (нахр ар-Русийа) пишет и географ ХП века аль-Идриси: «От Бутара до устья Русской реки 20 миль. От устья Русской реки до Матрахи 20 миль (5-я секция VI климата)… В упомянутую Русскую реку впадают шесть больших рек, берущих начало в горе Кукайа, а это большая гора, протянувшаяся от моря Мрака до края обитаемой земли. Эта гора простирается от страны Йаджуджа и Маджуджа на крайнем востоке и пересекает ее, проходя в южном направлении до темного, черного моря, называемого Смолистым. Это очень высокая гора; никто не может подняться на нее из-за сильного холода и глубокого вечного снега на ее вершине»[109].

Но тут уж, поскольку Бутара — это вроде бы Феодосия, а Матарха — однозначно Тмуторокан, устьем Русской реки получается Керченский пролив, а сама река, очевидно, Дон. Если учесть, что древние авторы частенько считали Дон притоком Волги (кто знает, может быть, так и было уже в «историческое» время), Русская река у Идриси и анонима совпадают.

Есть еще и карта к некоторым рукописям «Отрады страстно желающего пересечь мир» (см. карту 6).

Карта 6.

Арабская карта с обозначением «Русской реки»

На ней обозначена «Русская река», начинающаяся шестью реками поменьше. И течет она с севера через весь континент в некое объединенное Средиземно-Черно-Азовско-Каспийское море (очередная версия Константинопольского пролива). Причем в «Малом Идриси» (неком сокращенном варианте труда с отдельными особенностями) река названа Бул. га. Так что не вызывает сомнения, что это Волга. Возможно, с добавлением других рек в северной части Европы. И. Г. Коновалова считает, что это весь Волго-Балтийский путь (потому что один из обозначенных в верховьях реки городов называется Ал. гада, что похоже на Ладогу)? Возможно, конечно, только реки, создающие Русийу или Бул. гу, у Идриси в северную часть Океана не впадают.

б. Неизвестный Дон

Вообще-то арабско-персидские авторы в IX–X веках имели даже о Доне исключительно книжное представление и не располагали реальными данными о нем. К этому выводу приходит после тщательного исследования всех документов Т. М. Калинина. По ее мнению, это «свидетельствует об отсутствии торговых связей с этими землями в рассматриваемый период»[110]. И действительно: что можно сказать об уровне информированности ученых, которые Азовское море считают отдельным от Черного водоемом? А ведь именно так пишет ал-Хорезми в своей «Книге картины Земли» (первая треть IX века). У него Азовское море (ал-Батиха, озеро) вообще с Черным не связано. Зато связано двумя реками с Северным внешним морем (неким обобщенным образом части Атлантики и Северного Ледовитого океана, окружающим в представлениях арабов, Европу с Запада и Севера).

«У Птолемея (из работы которого и черпал в основном ал-Хорезми свои сведения. — Примеч. авт.) нет данных о соединении Меотиса с Сарматским океаном. По его данным, реки Лик и Порит начинаются с гор Бодин и впадают в Меотис. Имеются также данные о реках Туру нт и Хесин, которые начинаются в горах Рипеи и впадают в Сарматский океан. На реконструируемой, по данным координат, карте ал-Хорезми эти четыре реки Птолемея сливаются в два почти параллельных потока, соединяющих ал-Батиху и Северное Внешнее море», — пишет Калинина[111].

Более поздние мусульманские авторы сохраняют тенденцию разделять Черное и Азовское моря, но соединяют их Танаисом (Доном). Или считают как ал-Масуди, что Танаис протекает через Меотис и впадает в Понт (Черное море) там, где сейчас Керченский пролив.

Зато другие арабы (которые, кстати, любили переписывать у своих предшественников, не ссылаясь на них и подправляя данные, если хотелось) копировали из некоторых античных книг сведения о том, что Танаис течет из Океана на севере, таким образом превращая Европу в остров. Так считали Страбон, Маркиан Гераклейский, Марциан Капелла… И то же самое практически делают арабские географы «классической школы» вроде ал-Истахри или Ибн Хаукала (X век).

На карте (см. карту 7) Ибн Хаукаля огромный Константинопольский пролив идет из моря Рума (Средиземного) на север практически до окружающего Океана.

Карта 7. Карта Ибн Хаукаля

Но все это, повторим, сугубо книжные представления, и искать в них, как делают некоторые авторы, отражение знания арабов о том, что по Восточной Европе можно пройти из Черного моря в Балтийское… Нет, если очень хочется, то все можно, только это уже не наука! В конце концов, даже если у арабов и были такие представления, то основываться в реальности они могли только на Волго-Балтийском пути, по которому к ним и поступали северные товары. Но та же Т. М. Калинина приходит к выводу: арабы хорошо знали устье, нижнее и среднее течение Волги, но об истоках ее им было ничего не известно.

в. Фантазии на днепровскую тему

О Днепре (Данабрисе) же вообще первым пишет лишь ал-Идриси:

«Что касается страны ар-Русиййа, то к этой секции относятся [следующие] ее города: Луниса, Зала, Саклахи, Галисиййа, Синубули, Бармуниса, Арман, Барасаниса, Луджага, Саска, Авсиййа, Кав, Баразула, Баразлав, Канив, Улиски, Мулиса. Что касается города Бармуниса, то он расположен на реке Данабрис; это красивый город. От него до города Синубули шесть дней [пути]; это большой процветающий город [стоящий] на реке Данабрис, с западной стороны. Точно так же от города Бармуниса до города Кав [стоящего], на реке Данабрис, вниз по реке шесть дней [пути]. От него до города Баразула [находящегося], к северу от реки, пятьдесят миль. От него до [города] Авсиййа по суше два дня [пути]; это маленький цветущий город. От города Авсиййа до города Барасаниса два дня [пути]; это многонаселенный красивый город [расположенный], в стороне от реки. От него до города Луджага два дня [пути] на север. От города Луджага до города Арман три небольших перехода на запад. Точно так же от города Арман на восток до города Барасаниса четыре перехода. От [города] Барасаниса до города Мулиса [стоящего], в устье реки Данабрис, пять переходов. А Улиски — это город [расположенный], на восточной стороне устья реки Данабрис. От города Улиски до города Канив три перехода. От вышеупомянутого города Баразула вниз по реке до города Баразлав один день [пути]. От города Баразлав вниз по реке до вышеупомянутого [города] Канив полтора дня [пути]. От города Кав до города Най из страны ал-Куманиййа шесть переходов»[112].

Как отмечает в «Русской реке» И. Г. Коновалова, о реке ал-Идриси говорит попутно, сосредотачивая основное внимание на городах и маршруте между ними. При этом вопреки утверждению историка, опознать среди этих городов можно не так-то много — Кав (Киев), Баразлав (Переяславль), Канив (Канев), Галисиййа (Галич, вернее, Галиция). Из них последний описан как находящийся в Поднестровье. Остальные, расположенные на Данабрисе, И. Г. Коновалова придумывает. Что общего между Синубули и Смоленском или Бармунисом и Туровом, это знает только она. В своей работе «Восточная Европа в сочинениях Ал-Идриси» она пишет, к примеру, про Бармунис: «Т. Левицкий и Б. Недков отождествляют город Бармуниса с Туровом на р. Припяти, выше Киева приблизительно на 350 км. Предложенная Т. Левицким конъектура Туруби считается передачей славянского наименования города… Действительно, эта конъектура обоснована графически, а сам город Туров являлся одним из важнейших городов Древней Руси, был тесно связан с Киевом». При этом Туров не стоит на Днепре, как утверждает ал-Идриси. Приходится Коноваловой заявлять, что арабский географ не делит Днепр и его притоки.

Про Смоленск-Синибули вообще говорится, что их отождествление вычислено расстояния от «Турова» и по тому, что это большой город в верховьях Днепра. И так далее[113].

В общем, сведения ал-Идриси о Поднепровье носят довольно абстрактный характер, несмотря на то что он указывает расстояния между городами в днях пути.

Так что в решении вопроса о пути «из варяг в греки» арабские авторы нам не помогут. Из европейцев же только Адам Бременский в XI веке пишет, что «из шлезвигской гавани обыкновенно отправляются корабли в Склаванию, Сведию, Семлант и до самой Греции». В чем некоторые видят описание пресловутого пути. Чтобы сделать это более похожим на правду, кое-кто подправляет: «Корабли обыкновенно отправляются в Славянию, и в Швецию, и до самой Греции»[114]. И все равно, написано-то, что плывут в Славянию (явно в земли поморян — западных славян, размещавшихся между Одером и Вислой, поскольку упоминаются они раньше Швеции и Прибалтики), а не на Русь. Последнюю Адам знает и упоминает отдельно. А из Поморья, как мы уже видели, можно было и по Висле плыть. Из Прибалтики же — по Двине или даже по Неману.

Кроме того, сам Адам Бременский признает, что в описании расположения Балтики опирался на известия уже упомянутого Марциана Капеллы, римского компилятора V века: «Восточное море, море Варварское, море Скифское или Балтийское — это одно и то же море, которое Марциан и другие древние римляне называли Скифскими, или Меотийскими болотами, гетскими пустынями или скифским берегом. А море это, начинаясь от Западного океана и пролегая между Данией и Норвегией, простирается на восток на неизвестное расстояние». Да и то использует данные Марциана Адам Бременский не прямо, а через знаменитого франкского историка VIII–IX веков, автора «Жизни Карла Великого» Эйнхарда: «То, что я рассказываю о Балтийском заливе, известно мне по сообщению все того же Эйнхарда, так как ни один другой писатель об этом регионе ничего не говорит».

Марциала, который считал «Меотийские болота» (Азовское море) заливом Северного океана, признают в качестве источника представлений о Балтике как таком же заливе Северного океана, стало быть, соединенном с Черным морем, и авторы сборника «Древняя Русь в свете зарубежных источников»[115].

Когда же клирик Адам пытается перевести свои знания на более современную ему почву, он утверждает следующее: «Что же касается слов [Эйнхарда], что этот залив «простирается на неизвестное расстояние», то это недавно подтвердилось благодаря изобретательности могучих мужей Гануза Вольфа, датского наместника, и короля нордманнов Харольда, которые предприняли сопряженное с большими трудностями и опасностями для их спутников путешествие ради исследования величины этого моря, но вернулись, сломленные и побежденные двойной опасностью — бурями и пиратами. Даны же утверждают, что протяженность этого моря проверена не раз на опыте многими. По их словам, некоторые при благоприятном ветре за месяц добирались из Дании до Острогарда Руссии».

И все, никакой Греции. О последней же он говорит: «Опытные люди тех краев рассказывают, что некоторые путешествовали из Свеонии в Грецию по суше. Но варварские народы, обитающие между ними [Свеонией и Грецией], мешают этому пути, поэтому [обычно предпочитаются] опасности путешествия на кораблях». Сторонники пути через Русь могут записать себе в актив эти слова (которых почему-то не замечают) лишь в том случае, если они укажут в этих строчках упоминание Гардарики, Руси или Острогарда. В противном случае остается признать, что автор, подробнейшим образом, с указанием расстояний («Тому, кто плывет из датской Сконии до Бирки, потребуется пять дней, от Бирки до Руссии путь по морю также составляет пять дней»), описывающий Балтику, знает лишь о том, что из Швеции в Грецию можно приплыть, но направления этого пути не указывает.

Между делом: зато маршрут вокруг Европы Адам Бременский знает досконально: «Из Рипы во Фландрию, в Синкфал, плыть два дня и столько ж ночей. Из Цинкфала в Прол, в Англии, — два дня и одну ночь. Последний — крайняя южная точка Англии, а плыть туда из Рипы на юго-запад. От Прола Британии до Святого Матфея — один день, оттуда до Фара, возле святою Иакова — три дня и три ночи. Оттуда — два дня и две ночи до Лиссабона, плыть все время по углу на юго-запад. Из Лиссабона в Нарвес — три дня и три ночи на юго-запад. От Нарвеса до Террагоны — четыре дня и четыре ночи, а плыть на северо-восток. От Террагоны до Барселоны — один день уже на северо-восток. От Барселоны в Марсель — один день и одна ночь почти на восток, немного отклоняясь к югу. От Марселя в Мессин на Сицилии — четыре дня и четыре ночи на юго-восток. От Мезцина до Аккарона —14 дней и столько же ночей на юго-восток, больше отклоняясь к востоку».

Вот кто пишет о том, что через Русь плавают в Грецию, так это Гельмольд. В своей «Славянской хронике»[116] он повествует:

«…Балтийским называется потому, что тянется длинной полосой, подобно поясу, через земли скифов до самой Греции. Это же море называется Варварским, или Скифским, морем по варварским народам, страны которых омывает… Русское море самым кратким путем приводит в Грецию».

Но… на деле он часто, когда речь идет о древних временах, цитирует Адама Бременского. Только как-то не очень полно и точно. А сам Гельмольд жил значительно позднее. Так что в качестве свидетеля он годится мало.

Тем более не вполне понятно, кто такие для него греки. Например, он пишет «В устье Одры, где она впадает в Балтийское море, некогда находился знаменитейший город Юмнета, место, весьма часто посещаемое варварами и греками, живущими в его окрестностях… Это действительно был самый большой город из всех имевшихся в Европе городов, населенный славянами вперемешку с другими народами, греками и варварами».

Как вам греки, живущие в окрестностях западнославянского Волина (Юмны) на Одере? Нет, я допускаю, конечно, что особо отважных византийских купцов могло и заносить в находящийся в начале внутренних водных путей Европы Волин. Но «живущие»… Проще уж посчитать, что за греков тут держат каких-то православных. Или, что даже скорее, последователей кульдейской ирландской церкви. Их в Европе тех веков было наверняка больше, чем православных, а что ирландских христиан на Западе частенько считали последователями греческой ветви религии, это хорошо известно.

Ну или еще «греками» можно считать русских купцов, поскольку, как мы уже видели выше, Русь считалась некоторыми западноевропейскими авторами частью Греции. Так и делают многие историки. Но это однозначно указывает, что инициатива в торговле принадлежала никак не скандинавам.

Осознавая, что письменные источники им ничем помочь не могут, сторонники классической версии пути о них практически и не говорят. Разве что летописный вариант приведут. Всю энергию они сосредотачивают на обосновании археологическом.

Глеб Лебедев пишет:

«Тридцать лет назад мы решили продолжить поиск ответа на «варяжский вопрос» — начальный, а потому ключевой вопрос русской истории, прямо «в поле», на Пути «из варяг в греки». Попробовать найти бесспорные доказательства того, что норманны им пользовались уже в IX столетии, а, следовательно, все, что сказано об этом Пути и о варягах в «Повести временных лет» — историческая правда. Ключевой участок Пути — междуречье Западной Двины и Днепра, переход из Балтийского в Черноморский речной бассейн, где сходятся верховья Двины, Днепра и Ловати. Вместе с Волховом они составляли основные речные магистрали летописного Пути «из варяг в греки». Там, где Днепр ближе всего подходит к Двине, в нее впадает речка Каспля, а напротив нее устье реки Усвячи, соприкасающейся с верховьями Ловати. В этот район древних волоков мы и отправились летом 1966 года. Особых сенсаций тот год не принес. Однако на следующий, 1967 год при раскопках, начатых экспедицией И. Ляпушкина на Гнездовском поселении под Смоленском, близ знаменитого курганного могильника был выявлен культурный слой с лепной керамикой, а в одной из построек найдено серебряное славянское височное кольцо IX века. И тем же летом в деревне Кислая нашли удивительный клад арабских дирхемов первой трети IX в., среди которых оказался единственный до сих пор в Восточной Европе «полубрактеат Хайтабу» того же времени (до 825 г.) с изображением скандинавского корабля. Да, норманны и славяне в IX в. встретились на Пути «из варяг в греки». И последующие двадцать лет исследований — в Гнездове, Ладоге, Рюриковом городище под Новгородом — дали этому новые и убедительные подтверждения. Археологические данные о Пути «из варяг в греки» к началу 1980-х гг. позволяли сделать вывод о том, что формирование трансконтинентальной восточноевропейской речной магистрали между Балтикой и Черным морем началось в IX в., и, по-видимому, уже в 825–839 гг. по нему могли осуществляться сквозные контакты между Скандинавией и Византией».

Вот так, по-простому. На волоках ничего не нашли, но зато потом что-то нашли на Днепре, в районе Смоленска (Гнездово и Кислая). Причем нашли-то одну монетку. Но делаем вывод — скандинавы тут ходили. Как тут не вспомнить мудрые слова ирландского филолога Томаса О’Рэйли: «Археологические факты часто скучны, зато они обладают непреходящей ценностью; заключения же археологов, напротив, нередко интересны, но сомнительны и эфемерны»[117]. Кстати, к книге Питера Сойера, видного английского специалиста по викингам, мы еще вернемся.

Карта 8.

Путь из варяг в греки: 1 — клады 786–817 гг.; 2 — клады 820–833 гг.; 3 — клады, датирующиеся первым периодом обращения арабского серебра в целом (конец VIII — 833 гг.); 4 — находки скандинавских погребений или вещей IX в.; 5 — ОТРП; 6 — дружинные могильники; 7 — древнерусские города; 8 — Среднеднепровская «Русская Земля» (по А. Н. Насонову); 9 — место находки рунических надписей. Находки и памятники дифференцированы по этапам формирования пути «из варяг в греки». Первый этап (800–833): клады 786–817 гг.: 1 — Ладога (786), 2 — Кривянская (806), 3 — Княщина (808), 4 — Завалишина (810), 5 — Н. Сыроватка (813), 6 — Угодичи (813), 7 — Могилев (815), 8 — Минская губ. (816), 9— Лапотково (817), 10 — Борки (817), 11 — Вылеги (807), 12 — Семенов Городок (810); клады 820–833 гг.: 13 — Яиловичи (821), 14 — Литвиновичи (824), 15 — Углич (829), 16 — Загородье (831), 17—Демянск (825); клады конца VIII в. — 833 г.: 18 — Паристовский хутор, 19 — Баскач, 20 — Скопина, 21 — Саре кое городище, 22 — Набатово, 23 — Тарту. Второй этап (825–900): скандинавские находки в контексте местных культур IX в.: 24 — Торопец, 25 — Клименки, 26 — Рокот, 27 — Кислая, 28 — Новоселки. Третий этап (850–950): ОТРП: 1 —Ладога, 29 — Рюриково городище под Новгородом, 30 — Тимерево под Ярославлем, 31 — Гчездово под Смоленском. Четвертый этап (900 — 1000): дружинные могильники; 1 — Ладога (Плакун, 825–925 гг.); 31 — Гнездово; 32 — Чернигов (Шестовицы); 33 — Киев 9, могильники I и II (по М. К. Каргеру)

Карта 9.

Пути поступления серебра в Бирку: 1 — западного; 2 — восточного; 3 — места чеканки восточных монет, найденных в Швеции (по X. Арбману); 4 — прочие города и торговые центры; 5 — исходный ареал западного серебра; 6 — исходный ареал восточного серебра; 7—ареалы восточноевропейских аналогий вещам, найденным в Бирке

Обращаю внимание читателя: анализируя вопрос о существовании летописного пути, я говорю только о скандинавах, не вдаваясь в споры о национальной принадлежности летописных варягов. Просто потому, что если они были балтийскими славянами, то тащиться в Черное море через Русь им было настолько глупо (имея в своем распоряжении устья Одера и Вислы), что и говорить не о чем.

Для начала посмотрите на приведенную выше карту (см. карту 8) из неоднократно уже поминавшейся книги Г. С. Лебедева «Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси». На ней обозначены места находок кладов, погребений и вещей, которые сторонники существования пути считают связанными со скандинавским присутствием.

Карта 10. Переход из Двины по Каспле (по данным 1966 г.) Условные обозначения: 1 — городища X–XIII вв.; 2 — селища городища Х — ХП вв.; 3 — селища XIII–XIV вв.; 4 — городища с лепной керамикой; 5 — селища с лепной керамикой; 6 — курганы. На врезке — археологические находки.

Цифрами обозначены местонахождения: 1 — Гнездово; 2 — Куприне; 3 — Ермаки; 4 — Лелеква; 5 — Инъково; 6–9 — Рокот; 10 — Каспля III; 11–13 — Пилички (Монастырщина — Волоковая): 14 — Каспля I; 15 — Каспля (городище); 16 — Алфимово I; 17 — Алфимово Н; 18 — с. Лупихи; 19 — Лакесы («Городец»); 20 —Лакеем; 21 — Каспля II; 22–25 — Кислая; 26 — Марченки; 27—Дубки; 28–30 — Акатово; 31 — Холм; 32 — Захарьина; 33 — Захарьино (городище «Теткина Гора»); 34 —Диво; 35–37 — Дроково; 38 — Дедово; 39 — Демидов; 40 — Минаки; 41 — Осиновцы; 42 — Заболотье; 43–46 — Ковали; 47–48 — Понизовье; 49–50 — Н. Боярщина; 51 — Кошавичи; 52–54 — Сураж; 55 — Галиново; 56 — Слобода; 57 — Гончары; 58–59 — Казакове; 60 — Заполольское; 61 — Марковичи; 62 —Демяхи; 63 — Жильцы; 64–65 — Шепечи; 66–68 — Дрозды; 69 — Тарасовские Горы; 70 — Лукашенки; 71 — Юрьевы Горы; 72–73 — У святы; 74 — Рыбакова Нива; 75 — Узкое; 76 — Лялевшина (городище «Пупок»); 77–78 — Лялевщина; 79 — Маркины Ляды; 80–81 — Межа; 82 — Жеребцовское городище; 83 и 85 — Конец; 84 — Степановичи: 86 —Двухполье; 87 — Заборок; 88 — Боброве; 89 — Шелбаево; 90 — Заречье; 91 — Лукашенки; 92 — Н. Александровка; 93 — Задута; 94 —Дедово; 95 — Синий Камень

Не будем спорить о принадлежности, для нас это в данный момент не важно. Но трудно не заметить, что клады расположены по преимуществу вдоль Волги и ее притоков. А также в тех местах, куда можно попасть с Волги (Дон, Днепр, Волхов, Неман). Как раз на Ловати и в верховьях Днепра и Западной Двины их нет. Ну, кроме Демянска, да и тот скорее стоит на возможном пути из Волги в Полу (вспомним описание выше «Оковского леса», из которого Пола как раз и течет).

«Скандинавские» погребения и вещи отмечены лишь в районе Гнездова (переход из Двины в Днепр). Так называемые открытые торгово-ремесленные поселения, которые считают местами массового проживания скандинавов — в Ладоге, Новгороде (Городище), Тимиреве под Ярославлем и том же Гнездове. И все это опять же не дает основания проводить путь из Новгорода вверх по Ловати. Скорее по Мете и Тверце в Волгу (про Гнездово мы уже говорили). Честно говоря, удивительно, как это можно не заметить!

Точно о том же говорят и другие карты. К примеру, схема поступления серебра в шведскую Бирку из упомянутой книги (см. карту 9).

Обратите внимание на условные обозначения под номером 7. Оказывается, ареалы восточноевропейских аналогий вещам из Бирки расположены в Прибалтике, верховьях Двины и дальше на Волгу и Дон. А также по Дунаю. С какой стати проведены стрелки путей от Новгорода к Смоленску, Киеву и Черному морю, знает только автор карты, поскольку южнее Смоленска этих самых «аналогий» по его карте нет.

Есть еще не менее выразительная карта (см. карту 10) находок именно в районе перехода с Ловати на Днепр по результатам экспедиции «Нево». Привожу ее по другой книге все того же Лебедева[118].

Надо отдать должное авторам: составлена карта классно. Если к ней не приглядываться, то наличие маркированного находками маршрута с Ловати на Днепр сомнения не вызывает. Однако если посмотреть внимательно, обнаруживается совершенно противоположная ситуация. По Ловати мы имеем селища XIII–XVI веков (то есть более поздние), городища с лепной керамикой (очевидно, более ранние) и курганы. Последнее вообще просто указывает на то, что здесь жили люди. Когда? Бог весть.

А вот по Усвячи и Каспле до Днепра — городища и селища X–XII веков. На этом основании вполне можно утверждать, что районы эти были достаточно плотно заселены (и в XVI веке тоже), но… именно до Усвятского озера, а никак не до Ловати, хотя она и рядом.

Масса погребений культуры смоленских длинных курганов и кладов на переходе с Двины на Днепр, и полная пустота севернее. Вернее, один клад на Усвячи и одно погребение на Торопе. И ноль на Ловати или Кунье.

Надо отдать должное Нефедову, он в упомянутой работе говорит хотя бы о том, что «традиционные археологические индикаторы транзитных военно-торговых путей кон. 1 тыс. в Восточной Европе (полиэтничные торговоремесленные центры, скандинавские и в меньшей степени синхронные византийские и восточные древности, т. н. вещи, появившиеся благодаря скандинавам, торговый инвентарь, клады и т. д.) на большей части известного по ПВЛ меридионального маршрута датируются не ранее кон, IХ(?) — 1-й пол. X в. Попытки их удревнения в бассейне Днепра и Днепро-Двинском междуречье до 2-й пол. IX в. или более раннего времени основаны на недостаточной или источниковедчески несостоятельной аргументации». И дальше указывает, что контакты носителей КСДК (культуры смоленских длинных курганов) с южным Поднепровьем и даже салтовской культурой (вспомним о сарматских вариантах названий Днепровских порогов!) археологически прослеживаются начиная со второй половины VIII века, а вот о присутствии кривичей (КСДК связывают с ними) в Ладоге можно говорить не раньше первой половины IX века. Причем вывод делается на основе находки там нескольких украшений, свойственных КСДК. Правда, одновременно с этим там же находятся и салтовские вещи. Нефедов считает это свидетельством функционирования пути с низовий Днепра до Новгорода. Хотя, в принципе, точно на таком же основании можно считать, что упомянутые вещи попали в Приладожье из района давних торговых связей КСДК — салтовского Подонья — по волжскому торговому пути, каковой, по всем данным, выявляется более четко.

Что же касается скандинавских связей, то Нефедов признает все-таки, что «комплексы IX в. с североевропейскими вещами в бассейне Днепра не известны. В бассейне Зап. Двины они есть, но не обязательно относятся к 1-й пол. IX в. (Торопец 2, Шугайлово). Другие ранние находки (Клименки, Рокот) не поддаются узкой датировке».

Наконец, карта (см. карту 11) находок монет с граффити (рисунками, буквами или насечками). Это уже из работы Нахапетяна В. Е. и Фомина А. В. «Граффити на куфических монетах, обращавшихся в Европе в IX–X вв.». К чести авторов (позже мы рассмотрим их аргументы), они как раз на активном функционировании пути «из варяг в греки» не настаивают.

Карта 11.

Топография кладов куфических монет с находками граффити

И опять, как мы видим, в верховьях Ловати, Двины и Днепра зияет превосходная дыра.

Так что карты, взятые, между прочим, преимущественно, из работ норманистов, как одна, свидетельствуют: можно предположить существование пути с Днепра в Западную Двину или с Волги в Западную Двину. А также с Волги на Волхов. Но для утверждений о наличии связей между Волховом и Днепром оснований не имеется!

Бросив беглый взгляд на археологические карты, обратимся теперь к самим исследованиям. И начнем с кладов. Точнее, с самого популярного из них — Петергофского. «Можно рассматривать этот клад как своего рода «резюме» некоторого текста… освещающего если не события, то по крайней мере отрезок времени, очень сжато отображенный на страницах Повести временных лет. Время сокрытия, а тем более — время образования Петергофского клада, то есть активной реализации зафиксированных им арабо-хазаро-византийско-скандинавских отношений в пределах Восточной Европы… освещено в отечественных источниках весьма скупо»[119].

Душе норманиста этот клад дорог тем, что в его составе находится монета с нацарапанным на ней греческими буквами именем Захариас. «На сей день это — единственный дошедший до нас от этого времени «автограф» византийского участника денежно-торговых операций в Восточной Европе конца VIII — начала IX в.», — пишет Глеб Лебедев[120].

Правда, как одно-единственное граффити может свидетельствовать о том, что денежно-торговые отношения вообще были, это знал только сам Глеб Сергеевич. Понятно, что единственная монета (к тому же арабская) с греческой надписью могла попасть к хозяину клада где угодно. Хоть в той же Хазарии, в торговле с которой Византии сомневаться не приходится. А оттуда прийти на берег Балтики, например, Волжским путем.

К тому же само происхождение Петергофского клада, честно говоря, сомнительно. Клад был обнаружен летом 1941 года, едва ли не в первые дни войны, «при неизвестных обстоятельствах в дачной местности вдоль южного берега Финского залива, предположительно — на одном из участков, примыкающих к Нижнему парку Старого Петергофа»[121]. При этом он совершенно уникален. Из восьми десятков его монет 20 имеют граффити. Это около четверти, в то время как в других кладах надписи и символы есть на двух — четырех процентах монет. «По составу коллекции отдела нумизматики ГИМ, Государственного музея Грузии и кладов, хранящихся в этих собраниях, было просмотрено более 11 тысяч монет, на 211 обнаружены граффити. Численность монет с граффити в собраниях музеев Швеции выше: из 9300 дирхемов, отчеканенных между 698 и 898 гг., граффити встречается на 577, т. е. на 6,2 %»[122].

К тому же «согласно географическому составу дирхемов Петергофский клад образовался из монетного потока, который формировался в западной части Халифата. Монеты так называемого западного потока серебра поступали в Европу благодаря торговле с Хазарским каганатом, проходившей через халифские провинции Джибал, Арран, Арминию, откуда монеты продолжали свое путешествие через южнорусские степи на север, в сторону Поднепровъя или бассейна р. Оки…

В отличие от него подавляющее большинство балтийских кладов, обнаруженных в Швеции, Финляндии, Польше, образовались на основе другого потока монетного серебра, который можно условно назвать «восточным» по месту формирования или «волжским» по пути его распространения. Иным словом, он формировался на основе денежного обращения восточных провинций мусульманской империи — Хорасана и Мавераннахра, а попадал в Балтику непосредственно в составе торговых караванов через Каспий и далее вверх по Волге»[123].

Так вот: в Петергофском кладе 70 монет, отчеканенных в Северной Африке и Египте, и четыре — в Ираке и Джибале. Из Хорасана — одна, из Мавераннахра (Средней Азии) — ни одной. Правда, насколько я знаю, самая новая монета в кладе отчеканена как раз в Хорасане (Балх).

Получается совершенно непонятная картина. По качественному составу монет клад принадлежит к западному потоку. По месту выпуска самой молодой — к восточному. Ведь целый ряд ученых считают, что место формирования клада определяется самой поздней монетой. Поскольку-де в пределах Халифата дирхемы разных монетных дворов ходили без ограничений (то есть африканскими деньгами можно было расплатиться и в Средней Азии), но логичнее предположить: на территории, откуда эти деньги привезли, монеты местной чеканки были новее.

Но можно ли делать вывод на основе единственной монеты? Вот знать бы время чеканки иракских дирхемов! Но такой информации я пока не нашел. Если окажется, что иракские дирхемы были отчеканены раньше африканских, тогда, несмотря на возраст хорасанской монеты, клад, видимо, формировался в Африке или Испании. И, вполне возможно, поступил на берега Финского залива западно-европейским маршрутом, а не через Русь.

Есть у Петергофского клада и другие особенности. К примеру, как следует из таблицы (см. табл. 1) «Клады IX века», взятой Питером Сойером из работы шведского историка Стуре Болина «Mynt och Myntfynd»[124], в нем очень много монет выпуска 700-х годов, то есть самых старых. Их почти 17 процентов, немногим меньше, чем отчеканенных в 780-х или 790-х годах. Такого количества старых монет практически нигде больше нет.

Между прочим, один из авторов работы, которую я выше цитировал (А. В. Фомин), был среди тех, кто участвовал в публикации граффити Петергофского клада. Так что уж кому, как не ему, знать, что там и как. В результате он пришел к выводу, что «нет совершенно никаких оснований связывать появление греческого граффити с началом функционирования пути «из варяг в греки»[125].

Таблица I

Клады IX века

Доля куфических монет по десятилетиям (в процентах)

В общем, этот подозрительно уникальный клад даже его исследователям ничего не говорит о пути по Днепру— Ловати — Волхову. Кстати, и обнаружен он на южном, а не на северном берегу Маркизовой лужи. То есть его хозяева шли сюда из Прибалтики, а не из Финляндии (думаю, скорее все-таки «из» а не «в»), А стало быть, большой вопрос: кто они были по национальности? Ведь среди граффити есть скандинавские, тюркские, арабские, а также целый ряд знаков, которые, исходя из желания ученого, могут читаться из разных алфавитов вроде знака N. В скандинавском — это руна, означающая «соль», в Византии — число 50. А есть такой знак и в тюркских рунических письменах.

Чтобы читатель сам мог составить представление о граффити Петергофского клада, приведу их по упомянутой публикации[126] (см. рис. 1).

Рис. 1. Граффити Петергофского клада

Отдаю должное авторам, опубликовавшим не только свои выводы, но и материал, на основе которого они сделаны. Я, конечно, не почерковед, но, по-моему, очевидно, что перед нами монеты, граффити на которые наносилось как минимум четырьмя различными людьми. Монета с греческой надписью отличается тем, что надпись эта «написана на перевернутом монетном кружке, а буквы гораздо крупнее, чем у остальных известных надписей восточного происхождения…»[127]Я бы добавил, что у резавшего это слово человека, скорее всего, не было практики нанесения граффити, а потому буква «I» — неровная, дрожащая. В то время как на других монетах черточка проведена прямо.

Вторая группа — две монеты (по каталогу статей № 124 и 127), на которых, скорее всего, нанесены по одной крупной руне «каун». По словам авторов статьи, такая черта характерна для скандинавских рунических надписей на монетах из кладов с родины викингов.

Следующий «больной» — монеты № 130,134,135. На них имеется очень распространенный знак N. Как мы помним, он может читаться и из скандинавской, и из тюркской руники, а также означать числительные в византийской или иной переднеазиатской системе счета. Возможно, сюда относится и монета № 137 с ее «двойным крестом» (что, по идее, может означать 20). Нахапетян и Фомин считают их северными, хотя и не обосновывают свого мнения, поскольку рисунки эти, как можно понять из исследования, все же укладываются между строками арабской «легенды».

Наконец, к четвертому типу относятся все остальные монеты, граффити на которых выполнены мелко. Тут можно еще выделить две скандинавсие надписи (монеты № 120 и 129). Сказать что-либо относительно происхождения других знаков авторы не берутся. Но скандинавскими признавать их не спешат. По их мнению, среди четырех сотен представленных в каталоге монет однозначно северные — 14. И половина из них приходится на долю Петергофского клада. Что опять-таки делает его уникальным.

Кстати, еще об уникальности. Приведу для сравнения монеты из упоминавшегося клада в Кислой (№ 142–164) (см. рис. 2).

Опять-таки, по-моему, невооруженным глазом видно, что клад этот значительно более однороден. Можете поверить: в остальных кладах та же картина.

Так что Петергофский клад сам по себе представляется свидетельством крайне низкой степени достоверности (хорошо, как это не чья-то старая коллекция, учитывая, что это — Петергоф, место, где во времена императорской России было множество аристократических усадеб). Но даже если его и принимать во внимание, ничего о движении через Русь скандинавов в Византию и византийцев на Балтику он не говорит.

Рис. 2. Монеты из кладов в д. Кислой

Кстати, Нахапетян и Фомин на основании изучения всех монет с граффити приходят к выводу, что «установленное различие в наборе граффити из скандинавских и восточноевропейских находок свидетельствует о скромной роли северян в экономике Руси в раннее время»[128]. К примеру, на монетах из Швеции надписи встречаются очень часто, а на наших их единицы.

Ну, и к тому же значительная доля монет в Скандинавии происходит, как уже упоминалось, из восточных районов Халифата. Позволю себе привести длиннющую цитату из Сойера. Просто она предельно четко все объясняет.

«Монеты, циркулировавшие в Скандинавии, были очень похожи на те, которые в то же самое время обращались на Руси. Профессор Болин убедительно показал, что состав русских и шведских кладов в третьей четверти IX века почти идентичен… Клады этих двух групп очень близки и по происхождению своих монет, например, 56,3 процента монет из Руси были отчеканены на монетных дворах Ирака, в то время как из тех же мест происходят 54,1 процента монет, найденных в Швеции, а соотношение серебра из других областей также почти совпадает».

Дальше, правда, английский историк говорит, что совпадение «не означает, что именно русский монетный арсенал явился источником содержимого шведских кладов. Если бы серебро сначала вывозилось из Халифата на Русь, а затем в Швецию, то можно было бы ожидать значительных различий между монетами, обращавшимися в этих двух областях. В этом случае сходство между шведским и русским материалом могло бы сохраняться лишь при том условии, что денежные поступления из Халифата на Русь были идентичны поставкам из Руси в Скандинавию.

Во всяком случае, не похоже, чтобы содержимое русских кладов ввозилось на Русь теми же маршрутами, что и современные им шведские сокровища. На регионы Халифата, служившие поставщиками серебра, указывает не только максимальное количество их продукции в кладе, но и последние монеты, которые, будучи отчеканенными вблизи такого региона-экспортера или в нем самом, скорее всего, были новее, чем экземпляры, прибывшие из более отдаленных мест.

Профессор Болин показал, что в этом отношении русские клады IX века распадаются на две группы. К первой относятся те, для которых источником новейших монет послужили регионы, прилегающие к Кавказу и южным берегам Каспийского моря, а ко второй — клады, в которых позднейшими являются образцы из далеких северо-восточных провинций, отчеканенные на монетных дворах таких городов, как Балх, Бухара, Мере, Самарканд и Ташкент. Это наводит на мысль о том, что мусульманское серебро достигало Руси по двум маршрутам — один из них, юго-восточный, пересекал территорию Хазарского каганата, находившегося в низовьях реки Дон, а другой проходил по караванному пути, соединявшему Хиву, что на Амударье к югу от Аральского моря, с Булгарией, расположенной в среднем течении Волги.

Однако содержимое русских кладов 850–875 гг. свидетельствует о более южном маршруте. В Исфахане, Басре, Армении, Багдаде и Мерее были выбиты позднейшие монеты из пяти кладов, а последний из них, найденный в Новгороде, одинаково хорошо согласуется как со шведским, так и с южнорусским материалом.

Если бы источником для шведского материала в то время служили, в основном, деньги, циркулировавшие на Руси, то последние монеты шведских кладов должны были бы происходить или из тех же самых областей, или из других, но не слишком отдаленных. На самом же деле последние монеты многих шведских кладов середины IX века были выпущены представителями Тахиридской династии в таких местах, как Мере, Бухара, Самарканд и Ташкент, а это предполагает, что большее значение для Скандинавии в то время имел северный маршрут через Волгу.

Это не обязательно означает, что серебряные деньги, импортировавшиеся на Русь по южному пути, никогда не достигали Скандинавии, но это показывает, что по северному маршруту было ввезено достаточно «поздних монет», чтобы они оставили заметный след в кладах»[129].

К этой цитате нужно только добавить, что английский исследователь полагает, что «русские клады» — это только то, что на юге, а то, что идет с Волги через новгородские земли, — не русское. Это понятно для человека, разделяющего в общих чертах норманистскую теорию, по которой, Севером будущей Руси в этот момент владеют шведы. Но не для нас, знающих, что славяне сидели на Волхове еще с VII века.

Итак, в Швеции господствует серебро из восточных частей Халифата. А у нас в Петергофском кладе североафриканских и египетских по месту чеканки монет подавляющее большинство, в небольшом Кремлевском (812 год по самой молодой монете) — 26 из 44. В Кислой (838 год) и Выжигше (842 год), расположенных как раз вдоль перехода с Волги на Западную Двину, африканских монет прилично, где-то более четверти, но большинство — иракские (Мадинат ас-Салам и Васит). Среднеазиатских уже довольно много, но все же меньше, чем африканских. То есть перед нами что-то такое промежуточное, типа скрещения двух потоков. А вот в Тимиреве — 2, на Волге, хотя превалируют по-прежднему дирхемы из Ирака и Джибала, на третьем месте — Самарканд. Стало быть, структура клада приближается к скандинавской.

Вот что пишет относительно монет Нефедов в упоминавшейся работе: «На север (Поволховье) и юг (левобережье Среднего Поднепровья) Восточной Европы куфическое серебро начало поступать практически одновременно, в кон. VIII — нач. IX в. В центральной части меридионального маршрута, в населенном кривичами Днепро-Ловатском междуречье, циркуляция восточной монеты началась не позднее 2-й чете. IX в. Прямым доказательством существования северного монетного потока является наличие в кладе у д. Кислая полубрактеата Хедебю. Однако утверждать, что уже в 1-й пол. IX в. серебро циркулировало на всем протяжении пути «из варяг в греки», преждевременно, поскольку клады этого времени не известны в бассейне Ловати». Не так определенно, как предыдущие авторы, но все же понять можно.

Наконец, Г. С. Лебедев, стараясь обосновать, что Петергофский клад доказывает существование пути «из варяг в греки», указывает распределение кладов по двум потокам, которые, по его словам, сходятся на Волхове. Первый — Волго-Окское междуречье (Хитровка, Угодичи, Сарское городище) и дальше Старая Ладога, Вылега, Княщина, Холопий городок. Это все, кстати, клады с преобладанием «восточных» монет. Даже в самом «африканском» из них — Угодичах — доля западнохалифатских денег чуть меньше половины. Так что их связь с Петергофским кладом, где, напомним, почти все монеты — из Африки, существует только в представлении Лебедева.

Вторая цепочка еще интереснее: Дон (Петровское Кривянское, Цимлянское) — переход с Дона на Днепр (Завалишино, Нижняя Сыроватка) — Могилев — верховья Немана. «Серия монетных находок указывает на дальнейшее движение «серебряного потока» к Балтике с Днепра по Неманскому пути», — признает Г. С. Лебедев, ссылаясь при этом на работу Андрощука и Зоценко[130].

Как это связано с Волховом, так и остается непонятным, поскольку приведенные данные демонстрируют как раз обратное. Опять с Волги след тянется к Ладоге, а с Дона серебро, по составу похожее на Петергофский клад, уходит на запад даже южнее Двины. Двинский путь намечается только ближе к концу IX века (Клименки, Рокот, Кислая, Новоселки).

А вот что, кстати, говорит о потоках арабского серебра упомянутый выше Зоценко. По его утверждению, монеты халифата стали постоянно поступать на территорию Южной Руси на пару десятилетий раньше, чем на Север, с 50-х годов VIII века. «Юго-восточно-европейский круг… включал в себя регионы современного Поднепровской и Понеманской Белоруссии с выходом в Юго-Восточную Прибалтику, в то время как север Восточной Прибалтики входил в круг обращения Волжской Булгарии и Северной Руси»[131].

Наконец, В. В. Крапоткин указывал, что про клады VIII века вообще говорить трудно, поскольку все они сохранились не целиком, так что вполне возможна утеря некоторых монет[132]. Причем к VIII веку на территории тогдашнего СССР относилось всего восемь кладов, среди которых половина расположена на юге Древней Руси, а два клада — в Прибалтике. При этом стоит отметить, что на среднем Дону, средней Волге и среднем Днепре кладов первого потока серебра (до 833 года) вообще нет.

В X веке различия между русскими и скандинавскими кладами сохраняются. И знаки на монетах продолжают разниться. «Для Швеции в это время наиболее характерные типы граффити, кроме надписей и рун, — большие молоточки Тора, большие кресты, рисунки оружия, знамен, валькирий, кораблей. В нашей коллекции таких монет всего шесть»[133].

К вышесказанному добавлю еще свидетельства Алексеева. Обобщая материалы по кладам в западнорусских землях, он сначала приводит данные Носова по связям Северо-Запада Руси с арабами (см. карту 12).

И ссылается на коллегу в том, что «северный отрезок этого (Великого волжского) пути рельефно высвечивают монетные клады… по Неве, Волхову, по рекам Ильменского бассейна — Поле, Мете, с переходом на верхнюю Волгу»[134]. Поскольку четыре древнейших клада найдено у Ладоги, 11 — в верховьях Волги, пять — у Ростова и два — у Тимирева. А что касается более южного серебра, то Алексеев поддерживает А. Л. Монгайта, который сообщал, что треть восточноевропейского серебра найдено было на Оке, а стало быть, именно таким путем, через Оку и Десну, попадали монеты в Киев. То есть пути с Волги на север и юг — различные, а сообщение между севером и югом — проблематично.

Карта 12. Карта кладов арабских и других монет IX–XI вв. в Северо-Западной Руси (Носов, 1976): 1 — Старая Ладога; 2 — Княжчино; 3 — Вылеги; 4 —Демянск; 5 — Набатово; 6 — Семенов Горобок; 7 — Загородье; 8 — Углич; 9 — Угодичи; 10 — Сарское городище; 11 — Старая Ладога; 12 — Новгород (Кириллов монастырь); 13 — Потерпилицы; 14 — Шумилово; 15 — Кузнецкое; 16 — Лучесы; 17 — Витебская губерния; 18 — оз. Зеликовье; 19 — Панкино; 20, 21 — Тимерево; 22 — Москва; 23 — С.-Петербург; 24 — Старая Ладога; 25 — Петрозаводск; 26 — Новая мельница; 27–29 — Новгород; 30 —Любыни; 31 — Подборовка; 32 — оз. Шлино; 33 — Иловец; 34 — Пальцева; 35 — Торопецкий уезд, р. Кунья; 36 — Великолукский Уезд; 37 — Великие Луки; 38 — Витебск; 39 — Ржев; 40 — Владимир

Сам же Алексеев приводит подробнейшую карту кладов (см. карту 13) и отдельных находок монет на западнорусских землях.

И по этой карте достаточно хорошо видно, что основное число самых старых — IX век — находок идет с Двины через Витебск и Оршу вниз, на юг по Друти, минуя даже знаменитое Гнездово. Есть еще небольшой выброс с Днепра к Неману через Минск (Неман ведь тоже впадает в Балтийское море, и по нему вполне можно туда плыть). Кладов X века — полным-полно на всей территории, даже на пути от верховьев Волги к верховьям Двины (Жабичев, Пальцево) и Днепра (Гульце, Горки, Ржев, Семков Городок). Но вот на Усвячи — всего один (Глазуново), а на Каспле и в верховьях Ловати вообще не отмечено ничего.

Наконец, процитируем В. Я. Петрухина. Он пишет, что, «по данным археологии, в IX в. основным международным торговым маршрутом Восточной Европы был путь к Черному морю по Дону, а не Днепру. С рубежа VIII и IX вв. и до XI в. по этому пути из стран Арабского Халифата в Восточную Европу, Скандинавию и страны Балтики почти непрерывным потоком движутся тысячи серебряных монет — дирхемов. Они оседают в кладах на тех поселениях, где велась торговля и жили купцы. Такие клады IX в. известны на Оке, в верховьях Волги… по Волхову вплоть до Ладоги (у Нестора — «озеро Нево»), но их нет на Днепре»[135].

Карта 13.

Клады и отдельные находки арабских монет IX — начала XI в. в западнорусских землях (по: Рабцевич, Стуканау, 1973; Рабцевич, 1998; 2000; Алексеев, 1966, 1980). 1 — клад вблизи р. Цны; 2 Дегтяны; 3 — Греск; 4 — Слуцк; 5 — Питевщина; 6 — Новоселки; 6а — Койданово; 7 — Минск (находки монет); 8 — Заславль; 8а — Избище; 9 — Погорелыцина; 10 — Раковцы; 11 — Симоны; 12 — Глубокск; 13 — Поставы; 14 — Красная; 15 — Прудники (6 находок кладов и отдельных монет); 16 — Видзовский Двор; 17 — Ахремцы; 18 — Поречье Глуваковского р-на; 19 — Полоцк (4 находки монет); 20 — Козьяки; 21 — Полоцк (2 клада); 22 — Струнь; 23 — Малые Дольцы; 24 — Тупичино; 25 — Усвица; 26 — Словены; 27, 28 — Стражевичи; 29 — Прусиничи; 30 — Красновинки; 31 — Шапчицы; 32 — Збаров; 33 — Рогачев; 34 — Микулино; 35 — Гомель; 36 — на р. Узе; 37 — Покотъ; 38 — Кисаляки; 39 — Вотня; 40 — Староселы; 41 — Поповка; 42 — Песчанка; 43 — Могилев (6 находок); 43а — Красковинка; 44 —Горки; 45 — Ст. Дедин; 46 —нар. Проня; 47 — Зимница; 48 — Багриново; 49 — Вядец (2 находки); 50 — Застенок; 51 — Соболева; 52 — Борщевина; 53 —Лучесы; 53а — Гарица; 54 — Богушевск; 55 — Сухобрево; 66 — Любиничи; 57 — Витебск (4 находки монет и кладов); 58 — Городок; 69 — Гнездово; 60 — Иловка; 61 — Мутышкино; 62 —Дорогобуж (2 находки); 63 — Ярцево; 64 — Жигулино; 65 — Кислая; 66 — Слобода; 67 — Дунаево; 68 — Попово; 69, 70 — Паново; 71 — Гульце; 72 — Горки; 73 — Ржев; 74 — Семков Городок; 75 — Курово; 76 — Торопец; 77 — Пальцева; 78 — Жабичев; 79 — Харлапово; 80 — Березина; 81 — имение Антовили; 82 — Черневичи; 83 — оз. Шо (д. Шо); 84 — Новый Двор; 85 — Горовляны; 86 — Суденка; 87 — клад из Оршанского у.; 88 —Глазу ново; 89 — Поречье; 90 — Богомолец; 91 — Лециковщина; 92 — Саки; 93 — Смольяны; 94 — клад из Богушевского р-на; 95 — Плисса; 96 — Путилковичи; 97 — Сенно; 98 — Добрино; 99 —Дивная; 100 — Слободка. На карту не нанесены находки кладов и отдельных монет, местонахождение которых известно лишь в пределах районов (Бешенковский [1], Витебский [2], Ггубокский [1], Миокский [3], Шарковщинский [3], Червенский [1], Сенненский [1] или в пределах области Витебская [2]) — итого 14. Всего было найдено 139 нумизматических находок, большая часть которых происходит из Днепро-Двинского междуречья

Причем напомню: речь идет об арабских монетах, которые проникнуть на Русь и в Скандинавию могли различными путями. С византийскими деньгами же, которые однозначно могли бы подтвердить наличие сообщения между Черным морем и Балтикой, дело обстоит совсем худо. Такие монеты, правда, в Скандинавии находят, но в ничтожном количестве по сравнению с арабскими и западноевропейскими. Мусульманских, по Лебедеву[136] — 56 тысяч, европейских — более 100 тысяч. А вот ромейская империя представлена слабо. В захоронениях шведской Бирки, к примеру, найдено всего «три византийские монеты, две серебряные и одна медная, а также один римский динарий»[137]. И там же: «Ни в Бирке, ни где-либо в Швеции не найти и нескольких предметов, которые выглядели бы продукцией ремесленных мастерских Византийской империи». Зато по самому большому золотому кладу Скандинавии (Хоне, Дания), закопанному после 852 года (дата последней монеты), можно сделать вывод, что «в начале эпохи викингов по крайней мере некоторое количество золота попадало в Скандинавию из Западной Европы; самая поразительная вещь, фибула трилистник, была изготовлена в каролингской ремесленной мастерской»[138].

Правда, на Готланде найдено более 4Q0 монет из Византии (в материковой Скандинавии — всего 30, а по всей Скандинавии — около 500). Но из них 98 солидов и шесть фрагментов обнаружены в Оксарве. Остальные по одной-две монеты разбросаны по 82 кладам[139]. При этом к IX веку относится менее десятка. Но даже и они, за исключением трех золотых солидов из Хона, обнаружены в кладах, датируемых X–XI веками.

К тому же это Готланд — явный центр всей балтийской торговли. Там вообще больше половины всех скандинавских кладов. Но заметим: не ясно, насколько они в действительности скандинавские. Потому что на острове обнаружено множество следов пребывания (и даже постоянного проживания) поморских славян, фризов и так далее. Так что откуда и кем были привезены сюда монеты, не ясно. В Польском Поморье, кстати, было обнаружено 30 тысяч арабских монет.

На Руси же в культурных слоях Ладоги X–XI веков найдена всего одна византийская монета 976—1025 годов. В Новгородском кладе второй половины XI века (Собачья Горка) среди почти 350 монет лишь две — византийские. Одна 969–998 года, вторая опять же 976—1025. Остальные — из Западной Европы 925—1075 годов. Плюс 267 серебряных арабских дирхемов 868–998 годов выпуска.

Значительно больше, кстати, византийских монет было найдено в бывшей Петербургской губернии. В кладе из мызы Боровская под Ораниенбаумом в 1846 году был найден клад, в котором их было целых 11. Опять-таки вместе с ними нашлись арабские и англосакские.

Есть еще три византийские монеты близ Рязани. Их дата 969–976. Опять-таки с ними были зарыты 933 дирхема 908–996 годов и 14 немецких 962—1002 годов.

В Белоруссии, по утверждению Алексеева[140], византийских монет найдено всего восемь. Причем, три — в Брестской области, то есть на пути Висла — Буг — Припять — Днепр. А еще одна — под Минском (Днепр — Березина — Свислочь— Вилия — Неман). То есть основная часть — не на «пути из варяг в греки» по Днепру даже на Западную Двину, не говоря уж о Ловати. И вообще: «Находки византийских монет IX–X веков в Киев… крайне редки (их всего штук 40 против сотен восточных дирхемов). Малое число монет Византии свидетельствует о незначительных связях с Византией»[141]. К тому же, если судить по датам самых поздних монет в упомянутых кладах, захоронены они были не раньше второй четверти XI века. То есть опять-таки после того, как перестал действовать путь «из варяг в греки». Скорее всего, все византийские монеты попали на Русь не раньше начала XI века.

При этом, как указывает Сергей Цветков, только в Прикамье (на Балтийско-Волжском пути) археологи обнаружили около 300 византийских монет. Вот арабских дирхемов на Руси — огромное множество. В Новгороде в слоях X века их около тысячи, в Гнездове — более тысячи, в Тимиреве — более четырех тысяч. А всего в землях Руси найдено около 40 тысяч мусульманских дирхемов.

Так что с нумизматикой, как средством доказательства существования пути из Скандинавии в Византию, думаю, все понятно. В Халифат — это, пожалуйста, и при этом по Волге. А на Черное море — увольте.

А ведь надо еще помнить и о том, что дата последней монеты не всегда говорит о том, когда она попала в землю. Это очень хорошо показал, к примеру, В. М. Потин в своей статье «Нумизматическая хронология и вопросы истории Руси и Западной Европы в эпоху раннего Средневековья»[142]. Он исследовал западноевропейские монеты из Новгорода, обнаруженные между слоями деревянной мостовой, которые можно датировать с помощью дендрохронологии. И оказалось, что если в X веке между временем чеканки монеты и датой ее попадания в землю проходило 10–20 лет, то в конце XI уже около ста (!). Для арабских монет — около 70 лет. Просто, как заключил историк, если идет активное обращение товаров, то монета имеет возможность быть утеряна или зарыта быстро. А если товарооборот тормозится, то старые монеты долго остаются в обращении. Плюс еще и зарытые достают. И тогда в курган X века вполне может попасть дирхем VIII века (такой пример, ссылаясь на С. И. Кочкуркину, Потин тоже приводит). К тому же он может «откочевать» далеко от первоначального торгового пути. Так что с нумизматикой, как маркирующим признаком, нужно быть осторожным.

Понимая, что клады упорно не желают работать на их концепции, сторонники хождения скандинавов по пути «из варяг в греки» предпочитают больше говорить о могилах, расположенных на этом пути и имеющих скандинавские черты или содержащих скандинавские вещи. Таковые обнаруживаются в Ладоге, Городище под Новгородом, в ряде мест Приладожья, в Гнездове, Тимиреве, у Сарского городища и так далее.

На самом деле проще всего было бы эти могилы не рассматривать, поскольку захоронения отдельных скандинавов на Волхове, Днепре и Волге ничего не говорят о том, какими путями люди эти сюда попали. Опять приходится обратить внимание читателя: я не утверждаю, что людей с Севера не было в этих краях. Я говорю: нет никаких доказательств, что они в более или менее массовом порядке ходили из Новгорода (Ладоги) в Киев по рекам.

Но все же рассмотрим столь любимые норманистами захоронения поближе. И начнем с Ладоги.

Для начала: самые старые следы относятся все-таки не к Ладоге, а к Любше. Древнейшее на Руси фортификационное сооружение с использованием каменной «панцирной кладки» из плитняка, свойственной западным славянам, а точнее жителям Южной Прибалтики, датируется первой половиной VIII века (а земляной вал с тыном и того раньше). При этом «горизонт «периода существования каменно-земляной крепости» характеризуется широким использованием плитняка (в том числе для печных конструкций), лепной керамикой «ладожского облика» (типичной для нижних слоев Староладожского Земляного городища) и большим количеством индивидуальных находок (свыше 1000 предметов). Среди них — литейные формы и украшения из цветных металлов, тигли, льячки, серебряные, бронзовые и свинцово-оловянистые слитки, полуфабрикаты и отходы, шлаки; десятки железных изделий, крицы и шлаки характеризуют развитое кузнечное ремесло (в частности, овладение техникой «трехслойного пакета», представленной в самом раннем горизонте Ладоги). Височные кольца, в том числе спиралеконечные, характерные для раннеславянской культуры во всей «северославянской этнокультурной зоне», лунничное кольцо типа известных в Подунавье, пластинчатые височные кольца, типичные для Верхнего Поднепровья, убедительно обосновывают, безусловно, славянскую принадлежность укрепленного поселения»[143]. Правда, дальше Глеб Сергеевич тут же пытается привязать к Любше своих любимых варягов, утверждая, что находки ладейных заклепок свидетельствуют о связи любшан со Скандинавией. Как будто, кроме скандинавов, никто суда делать не умел или доски на них как-то по-другому, не заклепками связывал. Ну это на его совести.

А вот еще одно замечание знаменитого археолога крайне любопытно. Он пишет о находке в Любше «наборных поясов», известных в Прикамье с VI века. Оттуда они распространились вплоть до Северного Кавказа и Средней Швеции. «Распространение их — проявление активности восточнофинских купцов — permi, бродячих торговцев-коробейников», — признает Лебедев[144].

Здесь важно отметить несколько моментов. Первое — мы опять видим маршрут с Волги на Приильменье и дальше в Скандинавию. Второе — идут по нему не скандинавы, а финны. И наконец: товары одной культуры уже в VI веке могут достаточно широко распространяться по Северу, не указывая при этом на переселение их создателей.

Вообще именно с Любшей связано формирование так называемой культуры новгородских сопок. Именно коллективными курганами-сопками представлен погребальный обряд словен VIII–IX веков. Это большие насыпи высотой от 2 до 10 метров и диаметром от 12 до 40 метров. Как правило, раположены они вдоль берега водоема. Иногда это до дюжины насыпей, расположенных на определенном расстоянии одна от другой, но часто встречаются и одиночные сопки. Первоначально, обычно, устраивалось кольцевое ограждение из крупных валунов. В нем разжигался ритуальный костер (это след финского влияния). Затем насыпалась нижняя часть сопки. Насыпь накрывалась дерном. Некоторое время в сопке хоронили покойных, потом снова зажигали костер, досыпали новый слой земли и опять покрывали дерном. И так несколько раз.

При этом умерших сжигали на стороне, а их кости погребали без урны (чаще всего) или в глиняных и берестяных горшках. Финское влияние проявлялось и в том, что для некоторых погребений делали каменные настилы для урн, ниши, стенки. Все это вполне естественно, если учесть, что жили-то в Приладожье раньше только финны. Да и Любша, ставшая славянским центром, стояла на месте финского селения.

Теперь, собственно, Ладога. Начать нужно, пожалуй, с цифр, характеризующих ее изученность. «В целом площадь первоначального Староладожского поселения, видимо, не превышает 2–4 га. Раскопками Репникова-Равдоникаса-Рябинина на Земляном городище («раскоп 3-х Р») исследована площадь 2300–2500 кв. м; раскоп А. Н. Кирпичникова 1984–1998 гг. вскрыл 250 кв. м в северо-западном углу Земляного городища; раскоп 1999—2000-х гг. увеличивает на 130 кв. м площадь «раскопа 3-хР»; с учетом слоя, вскрытого В. П. Петренко на Варяжской улице у противоположного берега р. Ладожки (600 кв. м), общая исследованная площадь Староладожского поселения не превышает 3400 кв. м, что составляет 8—16 % территории, заселенной в VIII–X вв.; при этом, однако, ранние горизонты VIII–IX вв. выявлены лишь в «раскопе 3-х Р»[145].

Это, в принципе, обычная ситуация. Хедебю в Дании исследовано на пять процентов, шведская Бирка, над которой работало несколько комплексных экспедиций, немногим больше. Вот на основе раскопок столь незначительной части территорий и делаются выводы о жизни города и о его жителях. Честно говоря, как математик, занимавшийся в свое время математической статистикой, я бы не взялся делать заключения на основе такой «выборки». Но у археологов свои правила.

Итак, древнейший слой Ладоги — около 760 года по дендрохронологической шкале. Кстати говоря, для Ладоги археологи предпочитают пользоваться этим «деревянным» календарем (на основании вида годовых колец). Поскольку сами-то прекрасно знают: одно время популярный и до сих пор преподносимый как решающий аргумент непросвещенной публике радиоуглеродный метод дает погрешность, измеряемую веками. Хотя и дендрохронологию не все ученые признают до конца надежной. Все-таки годовые кольца зависят не только от общих погодных условий, а и от того, где именно росло то или иное дерево. Это как со знаменитым определением севера-юга по густоте веток на дереве. Авторы разного рода рекомендаций забывают сказать читателям, что принцип «где веток больше, там и юг» действует только на одиноко стоящие деревья. В лесу же больше веток там, где светлее, а это не обязательно на юге.

Но ладно, примем традиционную хронологию. В древнейшем слое мы видим… кузнечно-ювелирную мастерскую. «Мастер-универсал, владелец «клада» инструментов, безусловно, скандинавского производства (с устойчивыми аналогиями в древностях венделъского периода), изготавливал ладейные заклепки, ножи, стрелы (найдено до десятка изделий и 25 заготовок), а также занимался бронзолитейным делом…

Овальная скорлупообразная фибула, фрагмент гривны с «молоточком Тора», фризские гребни (с этого времени — один из устойчивых предметов ладожского производства, как и ювелирные изделия, поделки из янтаря, а в следующих десятилетиях — стеклянные бусы), как и два кресала — североевропейского и славянского типов, достаточно определенно говорят и о североевропейском происхождении, и о ремесленно-торговом роде деятельности населения»[146].

Ну да, особенно фризские гребни. Их же, безусловно, никто кроме скандинавов, завезти не мог. Сами фризы по морям, надо так понимать, не плавали. И поморские славяне, контачившие с ними напрямую (в отличие от шведов, живших довольно далеко), тоже. Это ничего, что в «датском» Хедебю (где подавляющее большинство населения в УШ веке — саксы и северные фризы) славянские могилы появляются в начале IX века, а шведские — веком позднее (о чем, кстати, пишет и сам Лебедев). И что именно с южного берега Балтики пришли славяне в Приладожье. Скандинавы завезли эти гребни в Ладогу, и все! Так же, как и фибулы, распространенные по всему северу (и пришедшие в Скандинавию с континента).

К тому же времени относится и находка остатков нескольких «длинных домов» на столбах, которые часто считают отличительной чертой скандинавов. Оно, конечно, норманны в таких жили. Но… жили и другие германцы. И не только германцы. Что говорят о местах распространения этого типа жилищ историки?

«Искать его (место, где появился «длинный дом») следует далеко на северо-западе Европы, в Голландии, Дании, в особенности в Ютландии и на северо-западе Германии, где он известен уже в эпоху латена и существует вплоть до позднеримского времени, особенно ярко проявляясь в раннеримское время в Ютландии», — пишет М. А. Тиханова[147]. Исследовательница почему-то считает, что таким образом доказывает германское (слава богу, не скандинавское) происхождение жилищ. Однако в указанное время германцев там как раз не было, а были фризы и кельты.

А. Л. Монгайт, описывая «большие дома» северо-запада Германии III–IV веков, предположил, что они принадлежат догерманскому местному населению[148]. До сих пор кельтоязычные области Британии (Шотландия, Уэльс), а также Ирландия сохраняют своеобразие в постройке жилищ, отличающее их от англосаксов. Это своеобразие заключается как раз в сооружении «длинных» домов, в которых под общей крышей заключены жилые и хозяйственные отделения. Так что такие жилища трудно однозначно считать германскими.

Но даже если и согласиться с тем, что среди первых жителей Ладоги были скандинавы, что с того? Ведь одновременно там зафиксированы и грунтовые могильники с сожжениями финского типа, и славянская керамика (только славянская!). Через десять же лет в ладожских древностях уже нет ни следа скандинавов. Квадратные избы с печами в углу, амбар «на пнях». «Кузнечная мастерская» перестает работать, но зато начинают в Ладоге отливать украшения из сплавов олова, родиной которых является Левобережье Днепра. Между прочим, такие же литейные формы археологи находят и на чудских городищах, Камно и Рыуге. Украшения того периода тоже характерны для славянских культур, в том числе Подунавья.

Еще лет через пятнадцать — двадцать появляется стеклянная мастерская, базирующаяся на восточной технологии и привозном сырье. Отсюда, я думаю, надо сделать вывод, что в Ладоге поселились масса каких-нибудь персов или арабов. Чем этот вывод хуже идеи отождествлять скандинавского кузнеца с господством здесь шведов? И уж тем более с существованием торгового пути на юг? На восток — об этом, в очередной раз можно говорить, но и только.

Ну, дальше, как вы можете догадаться, в слоях Ладоги продолжают находить вещи, которые можно соотнести со славянами, финнами, скандинавами, фризами и так далее. Ну, что ж, в Бирке, к примеру, львиная доля керамики — славянская.

Причем скандинавские вещи (гривна с молоточками Тора, деревянный «став» с рунической надписью) относятся уже как минимум к середине IX века. Даже скорее к началу X.

К примеру, знаменитые овальные фибулы (напомним, что одну такую нашли в «кузнечной мастерской»). Так вот, по мнению занимавшейся их исследованием В. С. Дедюкиной, относятся они на самом деле к X–XI векам. И в Скандинавии-то скорлупообразные фибулы получили широкое распространение только с X века, хотя встречались и ранее. Вообще, кроме «набора кузнечных инструментов», все остальные «скандинавские» находки наиболее надежно датируются все же X веком.

В одном с ювелирной мастерской слое Ладоги мы видим типичные для Руси жилища — срубы с печами. Правда, есть один-два «больших дома», которые можно считать пристанищем скандинавской дружины (как раз в них и найдены скандинавские вещи), но основное население явно остается славянским. То есть скандинавы выглядят не постоянными жителями этих мест, а приходящими сюда по приглашению ладожских князей наемниками. Тогда и вещи «приходят» вместе с ними, а не путем торговли. А кое-что изготавливается на месте, по «импортным» образцам.

Теперь, собственно, к могилам. И начнем не со скандинавов, а с того, как, судя по могилам, расселялись на севере славяне.

Славяне на севере будущей Древней Руси представлены двумя культурами, называющимися как раз по их типичным захоронениям. Первая — культура длинных курганов, связанная с кривичами. Вторая — культура сопок, сопоставляемая историками с ильменскими словенами.

Вот как она распределяется[149] (см. карту 14).

Карта 14.

Курганы IX–X вв. Словенской земли: а — курганы ильменских словен: б — курганы псковских кривичей: в — курганы веси: г — курганы со скандинавским инвентарем; д — могильники води; е — могильники эстов

Уже отсюда мы видим, что основная полоса расселения словен тянется от берега Балтики в районе впадения туда Луги к Ильменю и дальше на восток, в сторону Волги. А если говорить о пути на юг (или с юга), то маршрут явно идет по Великой, а не по Ловати.

Но это просто размышления над картой. Посмотрим, что пишут о маршрутах движения на север славян историки.

«…Представляется более чем вероятным, что сперва кривичи пришли все-таки на территорию современной Белоруссии», — пишет С. В. Алексеев[150]. И дальше, на основании археологических находок славянских вещей в поселениях балтов тушемлинскй культуры, рисует картину продвижения на север. В первой трети V века — Могилевское Поднепровье (по рекам к северу от Припяти). В первой половине того же века — верховья Ловати (один из древнейших длинных курганов — Полибино в этом районе). Но далее, «основным для движения славян являлось направление вниз по реке Великой и далее по обоим берегам… Псковского и Чудского озер»[151]. И только отдельные группы кривичей в начале VI века удаляются на восток от основной массы — в верховья Луги и даже до Белозерья.

То есть мы видим тут то, что уже отмечали на основании летописного матриала: по крайней мере первоначальное славянское население верховьев Ловати связь имело не с При-ильменьем, а с псковскими землями. Куда оно, напомним, и бежало в 1167 году из осажденных Великих Лук.

Теперь обратимся к словенским круглым сопкам. А тут картинка следующая.

«В последних десятилетиях VII века на землях Поволховья появились новые славянские пришельцы. Они называли себя «словене» или «венды»[152]. Пришли они, как теперь совершенно ясно, из Полабья и Поморья.

Но куда? Древнейшая из «новгородских сопок» расположена в верховьях Луги (Репья). Древнейший город — Люб-ша — в низовьях Волхова. Крупнеешее селище — на ручье Прость в двух километрах южнее Новгорода. Вполне понятно становится, что пришли словене с Запада либо по морю, либо вдоль берега его. А потом по Луге поднялись на восток. Таким образом, пути на юг по Ловати они явно не знали.

Если кто его и знал, так это кривичи. В первой половине УШ века их вытесняли из Приильменья на юг. И за несколько десятков лет кривичи плотно заселили верхнее и среднее течение Западной Двины, верховья Днепра и даже Волги. Но опять же: кривичам путь на север был не актуален. Там сидели враждебные им словене. А в Балтику можно было ходить по Двине.

Это же следует из исследований другого Алексеева, упоминавшегося уже Леонида Васильевича, крупнейшего археолога-слависта, занимавшегося Белоруссией. Он указывает, что изо всей кривичской территории наименее заселенными были водоразделы Западной Двины и Днепра, где зафиксированы единичные курганы. Так что у славян вряд ли был особо оживленный торговый путь даже с Двины в Днепр, не говоря уж о Ловати.

И вообще профессор Могилевского университета Я. Г. Риер еще в начале восьмидесятых годов прошлого века выяснил, что заселение Полоцкой и Смоленской земель зависело не от рек, а от лесов. Славяне на территории нынешней Белоруссии и Смоленской области селились не на крупных, а больше на мелких реках и на опушках леса. Стало быть, водные пути не играли в их жизни столь уж большой роли.

г. «Гробница Рюрика» и прочие раритеты

Вернемся теперь к нашим норманнам. Первый могильник, который считают скандинавским, расположен на нижней береговой террасе Волхова, напротив ладожской крепости. Даты этих могил относят к 870–880 годам («времена Рюрика»). В некоторых из них найдены ладейные заклепки (от 40 до 200), на основании чего захоронения считаются скандинавскими. Де имело место сожжение в ладье, а это типично скандинавский ритуал. Правда, в кургане № 6 (самом сохранившемся) найдена всего одна заклепка. Зато есть деревянный гроб (правда, пустой), остатки столба, а также серебряная лунница. «Лунница, типично «восточнославянской» формы (заимствованной у авар), украшена в технике филиграни, известной по датским фибулам типа «Терслев», изготавливавшимся в юго-западной части Балтики, на островах Эланд и Готланд, а также в бассейне оз. Мелар (там, где в предшествующий период IX в. прослеживалась активность христианских миссий и немецкого художественного ремесла).

Лунницы отливали, судя по найденным формам, в Хедебю, Бирке и в Ладоге; в качестве украшений их носили только славяне (восточные и западные). Позолоченная серебряная лунница из кургана № 6 Плакуна покрыта декором, типичным для искусства викингов и была, очевидно, изделием ремесленника-профессионала Ладоги Х в.»[153]. Так что могила все же славянская. Так же как вряд ли скандинавская могила расположена в кургане № 11. Там тоже есть гроб, каменные плиты, перекрывающие яму погребальной камеры, да и заклепки расположены по оси, перпендикулярной другим захоронениям (хотя их найдено 40). В общем, получается, что наличие заклепок — еще не признак скандинавского происхождения похороненного.

Вообще, вопрос захоронений, а особенно сожжений в ладье не так просто, как иногда кажется норманистам. Ну, представьте себе такую картину: где-нибудь на Волге помирает предводитель норманнской дружины или состоятельный купец. Его дружинники (или товарищи по торговой компании) торжественно укладывают его в ладью, помещают туда необходимые в загробном мире вещи и сжигают (историки-норманисты считают, что именно это описано у Ибн Фадлана). После чего тихо-мирно плетутся в Швецию… пешком. Через море, видимо — по льду, как русская армия в войне со шведами в начале XIX века. А как же иначе? Ведь судно, на котором они отправились в путешествие, сожжено. Или историки-норманисты думают, что сделать корабль, способный выдержать путешествие через море, в те времена мог любой? Вот уж вряд ли. Да и долгонько это. А если покупать новую, то не скажете ли, сколько стоил норманнский корабль? Думаю, не дешево, иначе с чего бы это их было немного. Швеция, кстати, в XII–XIII веках для всенародного ополчения выставляла максимум 280 кораблей[154]. И еще: кто его строил на той же Волге?

Гораздо логичнее представляется использование отслужившей свое обшивки ладьи в качестве дров для погребального костра. «К сожалению, обнаружение заклепок от лодок в могилах, в которых погребен прах после кремации, не обязательно означает, что труп был сожжен в лодке. Если для погребального костра использовалась старая лодочная древесина, в обгорелых остатках вполне могут оказаться заклепки», — справедливо пишет Питер Сойер[155].

Кстати, тот же Сойер говорит, ссылаясь на шведских исследователей, что пояса обшивки на скандинавских кораблях между собой склепывались, но к шпангоутам привязывались еловыми корнями. Это придавало им гибкость на волне. А с другой стороны, позволяло (об этом, как раз, не пишется, но это и так ясно) в случае повреждения или износа обшивки легко ее снимать и менять. Понятно, что остов корабля мог служить дольше. А доски обшивки вряд ли годились куда-нибудь еще, кроме как на костер.

Вот где гарантия, что пользовались ими только скандинавы? Да и вообще, что остальные, кораблей не знали? Между прочим, предки финских народностей плавали по морю и били тюленей (а то и китов) в каменном веке, как о том свидетельствуют петроглифы. Кстати, «ранние (каркасные) лодки петроглифов… увенчаны головами лося; такие же головы венчают ладьи более поздних изображений… Байдары, типа эскимосского умиака, в первоначальных изображениях показаны нередко с «ушками» на носу и корме для перетаскивания легкого суденышка, у эскимосов они делались иногда из дерева. Эта деталь конструкции, по мере появления более развитого каркаса килевой лодки, превращается в «сдвоенные штевни», хорошо заметные на неолитических петроглифах и затем в изображениях ладьи эпохи бронзы, которые, в свою очередь, соответствуют описаниям судов «свионов» начала нашей эры у Тацита»[156].

То есть и скандинавы-то свои суда попервоначалу взяли у соседей. «Скандинавы долго видели в «финнах» могущественных колдунов, владык полярной ночи и зимнего холода, знатоков тайн земли и моря. У лапландцев, как свидетельствуют саги, они перенимали опыт изготовления крупных мореходных лодок, «в производстве которых саамы были, оказывается, большими мастерами»[157].

Так на каком основании нам отказывать остальным народам Балтики в том, что они тоже делали себе суда с обшивкой, скрепленной заклепками? Можно подумать, что чудь, к примеру, шведскую Сигтуну грабить явилась в 1187 году вплавь. Это, кстати, не я, такой неграмотный, про нескандинавские заклепки рассуждаю. К примеру, В. В. Фомин со ссылкой на А. Стальсберг пишет, что «ладейные заклепки из Плакуна ближе к балтийской и славянской, нежели скандинавской традиции»[158].

д. Что видел посланец халифа?

Вы можете спросить: «А как же все-таки быть с Ибн Фад-ланом? Ведь он-то описал именно сожжение в ладье, причем не с чьих-нибудь слов, а как очевидец». Так я же и не утверждаю, что такого обряда не было вообще. Просто при чем тут скандинавы? Ведь на деле у сторонников норманнской теории ход мыслей простой: описывается сожжение в ладье, значит, фадлановы русы были норманнами. Но скорее это указывает как раз на то, что русы эти в Булгар приплыли не издалека и вполне могли позволить себе домой добраться посуху.

К тому же ряд историков указывает, что в обрядах, описанных Ибн Фадланом, ничего специфически скандинавского нет.

«…погребальный обряд, описанный Ибн Фадланом, стал «скандинавским» лишь потому, что ибнфадлановские русы заранее зачислены в викинги. Скандинавских параллелей «многим деталям» обряда сжигания в ладье попросту нет… Например, археологи отмечают, что «в большинстве курганов, датируемых эпохой викингов, похорднены, в основном, мужчины, но в Скандинавии обнаружены и женские могилы, очень богато убранные». Однако совместные мужские и женские захоронения в Скандинавии отсутствуют. А в славянском Поморье они есть», — пишет Сергей Цветков[159].

И дальше указывает, что ритуальное убийство лошади и собаки известно как у скандинавов, так и у славян, а вот петухов в более позднее время резали с магическими целями преимущественно на Украине. Нет в скандинавской археологии и мифологии ничего похожего на три столба, являющихся входом в загробный мир. Зато у балтов в царство мертвых, во владения бога Дивса, вели трое серебряных ворот. Балтославянские культурные связи хорошо известны, чего не скажешь о скандинавском влиянии на балтскую мифологию.

Некоторые важные черты «русского» погребения сопоставимы, по словам Цветкова, с похоронным ритуалом хеттских владык. Умершего царя хеттов хоронили на четырнадцатый день после его смерти (похороны знатного руса также длились не менее 11 дней). Труп вначале сжигали; прах ссыпали в сосуд и, завернув его в богатые ткани и красивые одеяния, помещали под землю или в «каменный дом» — личную усыпальницу (то есть в ту же «срубную камеру», характерную для киевских могильников). Погребение сопровождалось жертвоприношениями в честь умершего и богов и завершалось пиром[160].

То есть с таким же успехом, как к скандинавам, ибнфадлановских русов можно приписать к балтам и поморским славянам (к хеттам трудно, ибо к этому времени они уже давно вымерли, но только поэтому).

Заметим между делом, что сжигали в ладье очень знатного руса, а не кого попало. Между прочим, Ибн Фадлан четко говорит о том, что для сожжения бедного человека специально делают «небольшое судно». Надеюсь, никто не будет утверждать, что для таких похорон используют настоящий корабль?

Но самое интересное другое. Если Ибн Фадлан видел захоронение скандинава, стало быть, археологи должны находить в Волжской Булгарии массу таких могил. Однако… «Возможно, в Поволжье не известно «чисто» скандинавских погребений», — указывает археолог И. Л. Измайлов, занимавшийся этим вопросом[161]. Проанализировав находки, он приходит к выводу, что в поволжских захоронениях встречаются, конечно, скандинавские вещи. Но точно так же там можно найти венгерские, западноевропейские и славянские. Причем в одних и тех же могилах. К примеру, в знаменитых Балымерских курганах есть захоронение, в котором имеются согнутый пополам каролингский меч (черта, считающаяся скандинавской) и поясной набор с накладками «венгерского типа».

Вообще в Волжской Булгарии не найдено, по утверждению Измайлова, топоров и наконечников копий скандинавских типов. Есть шпоры с украшением и ледоходные шипы так называемого русско-скандинавского типа, но относятся они к концу X века. Так же, как и фибулы в мужских захоронениях. То есть тогда, когда на Руси уже вырабатывался единый стандарт «дружинной культуры». Археолог полагает, что принадлежали эти могилы финнам, испытавшим на Руси влияние этой культуры, а никак не скандинавам.

е. А может, все же финны?

А, кстати, где зародился обычай «кремации в ладье»? Что о нем пишет Лебедев? Выясняется, что «именно в среде шведских поселенцев на Аландах появились самые ранние сожжения в ладье. В наиболее изученном могильнике Кварнбаккен 2 кургана с обрядом типа В относятся к VII в., 4 датированы VII–VIII вв., 1 — VIII в., 6 комплексов — рубежа VIII–IX вв., 6 — эпохи викингов. Серия сожжений в ладье открыта на финляндском побережье.

Новый обряд, выработанный за пределами сферы гегемонии вендельской знати, с начала IX в. широко распространяется в материковой Швеции, а затем и за ее пределами; аналогичные процессы прослеживаются и в других районах Скандинавии»[162].

На самом деле это означает: традиция сжигать покойных с использованием досок от корабельных обшивок (и, возможно, предводителей — в настоящих кораблях) появилась на стыке скандинавов с финнами (у которых эти скандинавы учились делать мореходные суда). Между прочим, финны дольше всех на Балтике сжигали своих покойников. Так что с тем же успехом (а, пожалуй, и с большим основанием) можно утверждать, что именно финны ввели такой обычай захоронения. Тогда вполне понятно, откуда он в IX веке в Ладоге, стоящей на финских землях (и, думается мне, судя по ее положению и названию, основанной финнами). А также на Сяси, расположенной в финских же (вепсских) землях реке, по которой можно было через систему речек попасть в Волгу, и на которой зафиксированы «сожжения в ладье».

Кстати, переход от трупоположения к трупосожжению всегда считался признаком смены верований, если не вообще населения данной местности. Кроме, как можно заметить, случая со скандинавами. Не знаете почему?

Дальше: между прочим, именно из областей, занимаемых угро-финнами, пришла в Скандинавию культура ладьевидных топоров. «В Швеции она распространяется около 2000 г. до н. э. из основного ареала своего формирования, Финляндии», — пишет Лебедев. Правда, он считает эту культуру индоевропейской, просто проникшей в Финляндию раньше, чем на Скандинавский полуостров.

На стыке же с Финляндией и южнобалтийскими землями появляется следующий ладьевидный «признак скандинавского происхождения» — знаменитые ладьевидные каменные кладки. Они больше всего распространены на острове Готланд, где их продолжают воздвигать (с непонятными для современных исследователей целями) до времен викингов. Но при этом такие кладки обнаруживаются на восточном берегу Балтийского моря, по юго-западному побережью Финляндии, на северном берегу Финского залива, в бассейне реки Пирита в Эстонии и на Курземском полуострове в Латвии. Стало быть, опять в финских, преимущественно, районах. Норманисты, конечно, считают это признаком начала освоения скандинавами данных территорий еще в бронзовом веке. Но это пусть остается на их совести. Сами же говорят, что жители Скандинавии строить ладьи учились у финнов.

Это одна из возможных гипотез. Сергей Цветков, ссылаясь на Саксона Грамматика, делает вывод, что обряд сожжения в ладье зародился на стыке поморских славян с датчанами. Дело в том, что Саксон Грамматик, описывая войну датского конунга Фротона III с рутенами, сообщает: «Фротон, созвал племена, которые победил, и определил, согласно закону, что всякий отец семейства, который был убит в этой войне, был предан захоронению под курганом со своим конем и всем снаряжением… Тела же каждого центуриона или сатрапа должно было сжечь на кострах, воздвигнутых в собственных кораблях… Каждый павший герцог или король должен был сжигаться в собственном корабле. Он пожелал, чтобы совершенно точно осуществлялись погребения павших, дабы не допустить одинакового для всех обряда погребения». По тексту можно понять, что у побежденных Фротоном хунов и рутенов были обряды захоронений с конем и сожжений в ладье. Правда, у кого что — не понятно. Но если учесть, что рутены описаны выше как народ, выставивший массу кораблей, на каждом из которых размещались по 300 гребцов и 1200 воинов, видимо, именно им можно приписать сожжения. Правда, хуны у Саксона Грамматика — это не привычные гунны — тюрки (или угро-финны), а фризы. И все равно, конники скорее они.

Правда, сам Фротон III — личность легендарная, так как о таком короле данов III века нашей эры знают лишь средневековые писатели типа Торфея или Саксона Грамматика, которые описывают «историю» данов (и их соседей) аж с I века н. э. При этом не совсем понятно, насколько их «даны» были скандинавами. И уж точно они не были шведами.

ж. Как хоронили в Швеции?

Между прочим, а как вообще хоронили в Швеции (Норвегию оставим в стороне, ибо нам же объяснили, что Востоком интересовались именно шведы)? Начнем с так называемого Вендельского периода (550–800). Да, кстати, только с VII–VIII веков вообще, по мнению лингвистов, можно говорить о собственно обособлении норманнов от германской языковой группы. Об этом пишет все тот же Лебедев. Это, между прочим, лишний раз говорит в пользу того, что «даны» Фротона III — не скандинавы, а в крайнем случае, германцы.

Так вот, в списке погребений этого времени мы находим камерное погребение, сожжение и ингумацию (захоронение) под плоскими курганами (первое наиболее характерно для Средней Швеции) и, наконец, погребение в ладье. «Этот тип обряда надежно зафиксирован не ранее 570–600 гг. Он резко отличен от традиционного для Средней Швеции обряда кремации, с захоронением под курганной насыпью. Погребения вендельского типа занимают совершенно особое место во всей совокупности погребальных обрядов Скандинавии VII–VIII вв. К этому времени обычай ингумации мертвых широко распространился в южной части Скандинавии (Ютландия, Зеландия, Вендсиссель, Борнхольм, Эланд, Готланд, Сконе), нигде, однако, не вытеснив полностью обычая кремации (в Средней Швеции остававшегося господствовавшим). Чрезвычайно однороден инвентарь рядовых погребений (в мужских могилах — детали одежды, иногда — фибулы, бытовые вещи, привешенные к поясу: ножи, оселки, отдельные предметы вооружения; в женских — наборы украшений: две фибулы на плечах, третья — на груди, ожерелья, подвески, булавки и подвешенные к поясу игольники, ключи, ножи). Эти вещи найдены в погребениях с разными способами захоронения (кремация — ингумация) и разнообразными погребальными конструкциями (курганы, каменные оградки — от прямоугольных до ладьевидных, намогильные стелы — поминальные камни, bautastenar); они представляют собой развитие местных, племенных традиций, как правило, зафиксированных на каждой из территорий еще в раннем железном веке. Картина осложняется, правда, общескандинавским процессом постепенного распространения с юга на север обычая ингумации мертвых, а также различными взаимными влияниями, естественными в условиях соседства. Однако для каждой области можно выделить особый, только ей присущий, или ведущий, тип могил (в Средней Швеции — урновые сожжения под невысоким курганом, в Сконе — «могилы с очагами» и т. д.). В то же время другие встречающиеся здесь варианты обряда имеют точные соответствия в соседних областях (так, в Сконе из Норвегии проникает традиция каменных оградок, из Средней Швеции — обычай возводить курганы). Пестрота обряда объясняется, во-первых, наличием древних племенных традиций, во-вторых, их взаимодействием», — пишет Лебедев[163].

В общем, к началу VIII века в Швеции не было никакого обряда, по которому можно было бы однозначно определить, что тут похоронен швед. Да и шведов-то как таковых не было. Были люди различных племен, придерживающиеся различных традиций. Причем что касается погребений в ладье в вендельский период, то «в каждом могильнике этого круга на одно поколение приходилось по одному мужскому захоронению в ладье»[164]. После чего нас хотят уверить, что в чужих странах на похороны скандинавов обязательно расходовалась ладья.

Между прочим, та же многоголосица обрядов захоронения свойственна и для «эпохи викингов». «Ансамбль некрополя скандинавов эпохи викингов объединяет несколько разновидностей более или менее массовых (статистически характеризуемых) вариантов и типов обряда: кремации — типа А (в урне); В (в ладье); С (без урны, на кострище); ингумации — типа В (в грунтовой могиле, в гробу); в погребальных камерах (типы D2, Е, F); в ладье (производный от вендельского обряда Vt тип Bg и подкурганные погребения типа Nt). Каждый тип и вариант обряда характеризуется особым набором признаков, относящихся к виду погребения (кремация-ингумация), способу захоронения (в урне, гробу, камере и т. д.), конструкции погребального сооружения (размеры и структура насыпи, грунтовой могилы)»[165].

Понятно, что при таком разнообразии под разряд скандинавского можно подвести практически любое захоронение. И вот что самое интересное: практически все упомянутые типы только скандинавскими не являются. Достаточно почитать внимательно «Эпоху викингов», как заметишь, что погребальные обряды в Швецию приходят с южных берегов Балтики. К примеру, «домковые» и «лицевые» урны поздней бронзы пришли из Польского Поморья, курганные погребения — из широкого круга культур от Словакии до Рейна и от Альп до южной Балтики, погребения в каменных ящиках — с низовьев Эльбы и юга Ютландии (где, кстати, в то время жили, похоже, даже не германцы, а венеды, которые до сих пор непонятно кто). «Погребальный обряд камерных могил… устойчивым набором своеобразных деталей… ближе не к ранним скандинавским камерным погребениям, а к аналогичным могилам VII–VIII вв. (начала IX в.) Северной Германии (прежде всего Вестфалии)», — признает вслед за скандинавскими историками Лебедев[166].

То же касается захоронений в гробу. Относительно этого типа захоронений П. П. Толочко вообще указывал, что в материковой Скандинавии их нет, в Бирке они составляют всего 10 процентов, зато наиболее характерны не только для Вестфалии, но и для Нижней Фрисландии. Это дало основание А. С. Греслунду считать их погребениями опять же фризов-торговцев[167]. Может, и на Руси это были фризы? Те самые, которые фризские гребни к нам завозили. И которые, кстати, под натиском скандинавов и природы (Фризия уходила под воду) переселялись к западным славянам.

Но даже если камерные погребения Бирки считать скандинавскими, то, как справедливо указывает К. А. Михайлов, лишь менее десяти из них относятся к IX веку. Большинство — к X веку. В Хедебю такие появились тоже на рубеже веков[168].

И вообще, «к счастью для археологов, захороненных в землю здесь (в Бирке) было больше, чем в то время было принято в этом регионе»[169]. Как результат, «разнообразие могильных обрядов Бирки привело немецкого ученого Й, Херрмана к выводу, что здесь оседали фризы, финны и «славяне с низовьев Одера»[170]. И где чьи захоронения?

Между прочим, кто такие вообще скандинавы? По наблюдениям антропологов, один и тот же антропологический тип в Швеции (особенно на Готланде) господствует на протяжении минимум четырех тысячелетий.

В. П. Алексеев считает, к примеру, что «основная масса предков современного населения севера Европы происходит с юга». В то же время он находит «совершенно очевидным», что «в эпоху неолита и тем более мезолита, может быть, даже и в эпоху бронзы они не говорили на германских языках. В то же время антропологически устанавливается преемственность между неолитическим и современным населением. Этим ставится вопрос о значительной роли субстрата в сложении европейских народов, говорящих на германских языках, и в частности, народов Скандинавии»[171].

з. Это особое Гнездово

Если вернуться на Русь, то мы увидим следующее: «этноопределяющих» сожжений в ладье крайне мало. В Ладоге, к примеру, это фактически только урочище Плакун. Здесь найдено четыре кургана, в которых обнаружены ладейные заклепки в приличном числе (100–200 штук) и общий вид захоронения похож на скандинавские. Правда, Г. Ф. Корзухина считает курганы № 5 и 7 — женские (в обоих обнаружено множество бус, гребни). Тогда, правда, не вполне ясно, с чего это женщин хоронили в ладье? То есть, если принять эту трактовку, она тем более становится аргументом за использование ладейных досок для погребальных костров. А знаменитое захоронение № 4 в сопке на Плакуне (считающееся кое-кем из историков могилой Олега Вещего) ориентировано не с северо-востока на юго-запад, как все остальные, а строго на север. К тому же в этой сопке сделано несколько захоронений по славянскому образцу. Кроме того, здесь же захоронены два коня. Конечно, в Скандинавии захоронения с конями тоже встречаются, но характерны они больше для культур, имеющих истоки на юге, в степях. В том числе так хоронили славянские племена, имеющие среди своих предков аланов или аваров. В общем, даже сами исследователи сопки не уверены, сжигали ли тут кого-то в ладье или только «в части лодьи»[172].

Так что, за исключением единичных случаев, мы можем говорить только о Гнездове. Что ж, почитаем, что о нем пишут люди, которым нет необходимости делать поправки на мнения авторитетов русской норманистской школы.

«В полемике по поводу крупного кладбища эпохи викингов в Гнездове, вблизи Смоленска, заявление о том, что присутствие в захоронении скандинавских предметов доказывает скандинавские корни усопшего, привело к крайне плачевным последствиям.

В Гнездове насчитывается более 3000 могил, а монеты и другие предметы, найденные в них, показывают, что этим кладбищем пользовались в X–XI веках. Многие захоронения были раскопаны в XIX веке, а за последние пятнадцать лет советский археолог Д. А. Авдюшин (так в книге, на деле имеется в виду Д. А. Авдусин. — Примеч. авт.) исследовал еще более сотни. Среди находок из этого археологического пункта имеются и некоторые предметы скандинавского производства, есть также и другие, скандинавского типа, но, вероятно, изготовленные на Руси.

Тот факт, что одна из крупнейших могил представляет собой захоронение в лодке, доказывает, что там было погребено какое-то число скандинавов, есть и еще несколько могил, которые обоснованно можно назвать скандинавскими, но в целом доля скандинавского элемента была сильно преувеличена. Профессор Бронстед, безусловно, ошибается, заявляя, что «по большей части в этих могилах захоронены шведы»… конечно же, обнаруженного скандинавского материала недостаточно, чтобы подтвердить заявление Арбмана о том, что это шведское кладбище, последнее пристанище представителей шведской колонии. Право слово, лучше бы признать, что это место служило кладбищем для русских»[173].

Вот так вот! Между прочим, даже Лебедев, говоря о Гнездове, использует слова «при всей дискуссионной проблематики Гнездовского археологического комплекса…». И не мудрено. Ведь мужских погребений, которые можно было бы соотнести со скандинавскими, в Гнездово крайне мало. Зато много женских, в которых найдены «скандинавские» фибулы. И именно на этом основании Ю. Э. Жарнов заявил в начале девяностых, будто четверть гнездовских могил является скандинавскими. Хотя фибулы эти в разных местах находят вместе с элементами типично славянских или финских женских украшений. Так, например, у прибалтийских ливов скандинавские фибулы в первых столетиях II тысячелетия нашей эры вошли в состав местного этографического костюма и были дополнены вполне самобытными роскошными нагрудными подвесками. В курганах Приладожья фибулы встречаются в сочетании с финскими шумящими подвесками. Причем подвески, играющие роль амулетов, подвешены к фибулам. Так что В. В. Седов с полным основанием утверждал, что находки вещей скандинавского происхождения (скорлупообразные фибулы, широкие выпукловогнутые браслеты, плетеные браслеты, подвески) не являются этноопределяющими, а показывают только, что среди финской части населения лесной полосы Северной Руси (веси) скандинавские украшения были в моде.

Больше того, в подавляющем большинстве российских захоронений по одной фибуле, хотя в скандинавском костюме их традиционно две. Так, в Гнездове скорлупообразные фибулы найдены в двух десятках могил. При этом в шестнадцати — по одной!

Да и относительно соотношения частоты находок фибул и формы захоронения… В Бирке они найдены в 155 могилах. Причем в 124 случаях мы имеем дело с трупоположением. В Гнездове 46 фибул, из них 41 — в могилах с сожжением трупов. Между прочим, в Ладоге фибулы (их всего несколько штук) тоже не имеют следов воздействия огня, то есть их владелиц не сжигали!

В Бирке фибулы найдены в 47 женских захоронениях в гробах. В России — ни в одном! Так же, как нет ни одного парного захоронения, в котором были бы фибулы, в отличие от Бирки![174]

Примерно то же — с оружием. В Бирке в 1170 раскопаных могилах найдено 20 боевых топоров скандинавского типа, в Гнездове в 850 — один. Зато у нас девять кольчуг, а в Бирке — одна. В Гнездове очень мало, даже меньше, чем в других местах, ланцетовидных наконечников копий, свойственных Скандинавии. В основном наши, ромбовидные. И так далее.

В общем, не очень понятно, кто все-таки был захоронен в «скандинавских» могилах. Несмотря на это, Л. В. Алексеев, обобщая результаты гнездовских исследований, говорит о «более 100 скандинавских курганов» из 3 тысяч. Ну ладно, Бог ему судья. При всем при том захоронения эти, даже если их признать скандинавскими, пути от Новгорода до Смоленска по Ловати не маркируют (очевидно, что в Гнездово можно было прийти по Западной Двине).

Еще немного задержимся в Гнездове. По хронологии, разработанной В. А. Булкиным, начало гнездовского комплекса относится к IX веку, второй этап — к следующему веку, третий (затухание жизни в городе) — к началу XI века, когда на смену Гнездова пришел Смоленск. Правда, расцвет города приходится на X век (точнее, второе — пятое десятилетие). Именно на это время падает, к примеру, две трети найденных в тамошних курганах арабских серебряных монет. Впрочем, их на самом деле немного, всего 57, что вряд ли позволяет говорить о столь уж серьезном включении местного населения в товарно-денежное обращение.

Есть еще в курганах и торговые гирьки, и некоторые привозные вещи. В том числе, с юга (амфора с кириллической надписью). Делают в Гнездове изделия по скандинавским мотивам. Сторонники норманнской теории предпочитают считать, что это скандинавские мастера поселились среди славян и испытали их влияние. Хотя с таким же успехом можно полагать восприятие славянскими ремесленниками скандинавских образцов.

При этом уже в X веке появляется масса захоронений, в которых нет фибул или молоточков Тора, хотя обрядность похожа на скандинавскую. Их считают (и справедливо) могилами высшего слоя славянских дружинников, решивших копировать «скандинавов». Что мешает считать и некоторые хотя бы могилы со скандинавскими вещами принадлежащими славянам же, только пользующихся привозным добром, мне лично не понять.

Нельзя не отметить еще и то, что вся керамика Гнездовского могильника — славянская. В 90 процентах случаев она сделана на гончарном круге. Между тем в Бирке 90 процентов посуды вылеплено вручную.

Причем находится славянская керамика и в тех могилах, которые традиционно считают скандинавскими. Но ведь даже Ю. Э. Жарнов, при всем его крайнем норманизме, говорит: керамика — основной датирующий фактор. «Своей массовостью она служит надежнейшим этническим признаком», — считает А. В. Арциховский.

В общем, это, безусловно, интересное городище может, кончено, служить аргументом в пользу проживания ограниченного числа скандинавов в верховьях Днепра. Но если учесть время расцвета Гнездово (920–950 годы, то есть время летописного князя Игоря) и все прежние наши наблюдения, сложно утверждать, что оно играло столь уж огромную роль в функционировании пути «из варяг в греки». Если и играло, то как раз на Волго-Балтийском маршруте. А потом, во второй половине X века, вверх по Днепру стала распространяться власть киевского князя. И захоронения гнездовских «бояр» становятся похожими на могилы некрополей Киева и Чернигова, в которых нет специфически скандинавских черт.

и. Молоточки Тора и каролингские мечи

Ничего определенного не говорят о скандинавском происхождении большого числа похороненных на территории Руси людей и находки в других могилах и городищах. Да, в целом ряде мест встречаются фибулы, подвески с «молоточками Тора», кое-где есть пара вещей с руническими надписями. Но, как справедливо заметил тот же Сойер, «очевидно, что находки в захоронениях на территории России или Ирландии мечей или фибул скандинавского производства еще не доказывают того, что люди, погребенные в этих могилах, были скандинавами или имели скандинавских предков. Предметы такого рода могут переходить из рук в руки, нередко оказываясь очень далеко от народа, который их изготовил или пользовался ими первым. Это может показаться ясным как день, но порой об этом забывают. Некоторые ученые воспринимают обнаружение скандинавских предметов, особенно в России, как доказательство тесных связей со Скандинавией»[175].

К тому же в средневековых западноевропейских документах зафиксировано, что среди лютичей было племя, которое молилось Водану, Тору и Фрейе. Так что молоточки могли принадлежать и таким людям. Между прочим, гривна с молоточками Тора была обнаружена в Ладоге в «Большой постройке» на Варяжской улице, которая даже Лебедевым признается близкой культовому сооружению у славянского городища Гросс-Раден под Шверином. А то, в свою очередь, имеет параллели в кельтских святилищах.

А вообще-то амулеты в виде молоточков еще в первой четверти VIII века уже появились у славян на юго-западе. Если точнее, то у хорутан, нынешних словенцев. Те контачили с баварами и от них-то, как считают исследователи, восприняли германские обереги. Но… ««Молоточки Донора» легко становились для славянина «молоточками Перуна», — пишет С. В. Алексеев[176]. То есть славяне воспринимали их как свои.

Очевидно, и изготавливали. «Находки IX в. в Микульчице (Великая Моравия) показывают единые корни почитания болтами, славянами и скандинавами бога-громовника и его атрибутов. Фигурка Перуна… снабжена молотом», — указывает В. И. Кулаков[177]. «Молоточки Тора» встречаются, к примеру, во множестве на фибулах ливов!

И вообще, как указывает этот исследователь, факт заимствования образов Вотана-Одина и Донара-Тора из кельтского пантеона является общепризнанным. Так что в любом случае, если где-то обнаружен молоточек, это совершенно не обозначает, что хозяин его был германцем (тем более скандинавом).

Смешнее всего дело обстоит с мечами. Прекрасно известно, что производились они не в Скандинавии, а на территории бывшей франкской империи. А также, что еще Карл Великий в 805 году (причем можно понять так, что не в первый раз) запретил продавать их норманнам и славянам. Так что викинги свои каролингские мечи брали, скорее всего, в бою.

Между прочим, скандинавские конунги, не говоря уж о простых воинах, долго предпочитали в деле копья и топоры, а меч был предметом особой гордости рода. Вот что об этом говорит шведский историк Эрик Нюлен в своей «Эпоха викингов и раннее средневековье в Швеции»: «Тремя основными видами оружия были меч, топор и копье. Их считают нередко специфически северными, «норманнскими»; но в действительности это вооружение — общеевропейское (хотя можно выделить и собственно скандинавские его формы)… Меч считался ритуальным оружием, которое часто наследовалось от отца к сыну; ему приписывались сверхъестественные свойства. Более употребительным оружием был широкий, обычно неорнаментированный боевой топор (секира). Копье, божественный атрибут Одина, бога воинов, в связи со своим сакральным значением украшалось серебряной насечкой, часто на него наносили изображения зверей, имевшие магический смысл».

Но историки упорно твердят о том, что на Русь мечи завозили скандинавские торговцы. И любую находку меча в могиле стремятся объявить свидетельством скандинавского происхождения похороненного. Не смущает их даже то, что «из 165 западноевропейских клинков с фирменными клеймами мастеров, которые считались лучшими и отсюда ценились особенно высоко, лишь 1 (!) обнаружен в Швеции, тогда как в землях южнобалтийских славян их найдено 30, в Латвии — 22, в Финляндии — 19, Эстонии — 7, Литве — 5. 11 таких мечей обнаружено в пределах Киевской Руси»[178] (см. карту 15).

«Мечей так называемого скандинавского типа (точнее будет сказать — клинков франкского производства с рукоятями, орнаментированными в «скандинавской» традиции) на территории бывшего СССР найдено всего 87 (в одной Норвегии их обнаружено более 1500)… Наиболее распространены мечи с клеймом мастерской «Ульфберт» (найдено 15 таких клинков), находившейся на среднем Рейне. Но поручиться за то, что все эти «скандинавские» мечи принадлежали викингам, не может ни один норманист, потому что клинки производства этой мастерской, кроме Скандинавии и Руси, встречаются также на Британских островах, в Финляндии, западнославянских землях, Волжской Булгарии.

Карта 15. Карта находок мечей пяти типов

Принадлежность «скандинавских» мечей, обнаруженных на территории Древней Руси, исключительно норманнам сомнительна, Норманисты влагают их в руки викингам лишь на основании «скандинавского» орнамента на рукояти, который на самом деле характерен не для одной Скандинавии, а для всей Северной Европы. Никаких других скандинавских этнических меток на этих мечах нет. Зато на «норманнском» мече из Волжской Булгарии (Алъметьево) ясно читается славянское имя», — продолжает его Цветков[179].

И вообще мечи, аналогичные рейнским, демаскированные, с характерным «муаровым» узором металла, производились (правда, с X века) на Руси, в Латвии и Польше, но не в Скандинавии. Об этом пишет Херрман.

Заглянем к Г. С. Лебедеву. Он в своей «Эпохе викингов…» приводит карту (см. карту 15) находок мечей эпохи викингов на территории Восточной Европы, составленную Л. С. Клейном[180].

На ней изображено распределение мечей пяти типов (если быть точным, то, скорее, с рукоятками пяти типов). Причем, последний — это чисто русский вариант, не находящий себе аналогов в Скандинавии. Кстати, сюда относится и знаменитый, долго считавшийся скандинавским, меч с надписью «Коваль Людота».

«Скандинавские» мечи классифицированы по Яну Петерсону, чья типологизация была предложена еще в начале XX века. По подсчетам А. Н. Кирпичникова[181] 20 экземпляров относится к группе I — простейшей форме, использовавшейся в самом начале IX века, когда викинги только осваивали каролингские мечи. Тридцать один меч — к группе III, наиболее распространенной во времена викингов. Однако, судя по виду рукояти, это уже позднее, ближе к середине X века оружие. Именно в X веке богато украшенное оружие начинает широко распространяться в Скандинавии, о чем пишет и Лебедев[182]. Двадцать один экземпляр относится к группе IV. Она — еще более поздняя, скорее ближе к концу X века. Наконец, пять мечей группы VI — это вообще вопрос, насколько «скандинавские» творения, поскольку в нем проявляются и четкие восточные мотивы. Вроде сильно изогнутой гарды, что совершенно не свойственно западному оружию, но вполне обычно для кочевников. «Русских» мечей Кирпичников фиксирует девять штук.

Итак, что мы видим? Во-первых, особо много мечей найдено в двух местах: Днепро-Двинском междуречье и в Ладожско-Онежском межозерье. Первое — путь из Балтики не столько даже на Днепр, сколько на Волгу, как уже указывалось. Второе — самый древний вариант дороги на Север, к Белому морю. Причем в обоих регионах есть все типы «скандинавских» мечей, но нет «русских».

Дальше: оружие первой группы, то есть IX века, не встречается в Новгороде и Приильменье вообще. Нет его и на Волге (за единственным исключением в низовьях Оки), так же, как и южнее Киева. Вообще в районе Киева данный тип тянется полоской с Припяти через Днепр на Десну. Между Полоцко-Смоленской и Киевско-Черниговской полосами находок — разрыв.

Не знаю, как вас, но меня это заставляет сделать вывод, что если мечи эти сюда занесли и скандинавы, то в IX веке они ходили через Ладогу (кстати, в Ладоге-то каролингских мечей и нет!) на север, через Двину — на восток. Но не по Днепру на юг. В Киев они должны были тогда попадать с Запада по Припяти. Скандинавы? Может, это все же были какие-то другие германцы? Или даже западные славяне? Значительно проще представить себе каких-нибудь ляхов, разжившихся в войнах на Западе мечом, а потом пришедших на Русь.

Между прочим, в Гнездове, в так называемых Больших курганах (где, как считается, хоронили «верхушку» того времени), со «стальными мечами из рейнских мастерских» соседствуют скрамасаксы — короткие мечи, излюбленное оружие саксов (хотя применявшееся и скандинавами). Может, нужно признать людей, похороненных в таких могилах, саксами. Теми самыми, которые жили в «датском» Хедебю, плавали по Балтийскому морю, когда скандинавов там еще и не было, соседствовали с западными славянами и фризами и вполне могли завезти в ту же Ладогу упомянутые выше фризские гребни.

Единственный вид рукояток, получивший широкое распространение, — тип III. Вот такие мечи нашли по всем, практически, водным путям Древней Руси (смотри границы ее на карте, обозначенные линией точек). Но это, как мы помним, уже середина X — начало XI века. То есть время, когда скандинавские наемники привлекаются в дружины русских князей! И, конечно, вместе с ними плавают везде. Больше того, как вполне справедливо замечает Лебедев, «принесенная варягами мода на роскошное оружие утвердилась как культурная норма в дружинной среде и русские дружинники киевских князи разнесли ее по всей территории Древней Руси»[183]. То есть наличие где-то таких мечей может совершенно не свидетельствовать о скандинавском происхождении их обладателей. Заметим, как, впрочем, и о скандинавском происхождении рукоятей (вспомним коваля Людоту)!

к. Чем южнее, тем хуже

До сих пор мы, говоря о захоронениях на Руси, касались преимущественно сожжений в ладье. Потому что, когда речь идет о Северной Руси, именно их сторонники норманнского освоения русских просторов считают главным маркером скандинавства.

Но, между прочим: на юге Руси захоронений в ладье-то как раз и нет. Там главным признаком норманнского происхождения почему-то признаются трупоположения в срубных гробницах.

Зачин в этом сделан был Клейном, Лебедевым и Назаренко в сборнике «Исторические связи Скандинавии и России»[184]. По мнению авторов, даже те скудные сведения, которыми обладала археологическая наука на тот период, позволяли отметить сходство не только в устройстве камер в Киеве и в Бирке, но и в ориентировке на север, северо-запад и юго-запад. Погребальный инвентарь в киевских могилах, как правило, далеко не полный, также находил много аналогий в Бирке (оружие, конская упряжь, фибулы, игральные фишки, ларцы). «И в Бирке, и в Киеве эти погребения характеризует высший слой дружинной или торговой знати. В пользу мнения Т. Арне и X. Арбмана об этнической принадлежности этого погребального обряда говорит и наличие подобного типа памятников в двух крупных политических центрах Древней Руси (Киеве и Чернигове), для которых наличие в составе военно-дружинной знати некоторого числа норманнов засвидетельствовано письменными источниками»[185].

Однако все оказалось далеко не так просто, как хотелось бы уважаемым авторам, опиравшимся на одну археологию да свою ярую приверженность норманистским идеям. К примеру, исследования антропологом Т. П. Алексеевой захороненных останков из киевских и черниговских могил привели ее к выводу, что, по антропологическим данным, германская примесь в трупоположениях Киева не прослеживается, а в Шестовицах под Черниговым она незначительна. То есть в «скандинавских» могилах лежат не германцы.

А кто? Одной из особенностей срубных погребений Киевщины является захоронение вместе с ним женщины и коня. Вернее, как сообщает М. К. Каргер, в пяти срубных гробницах Киева похоронен «дружинник» с конем, в трех его сопровождает женщина, а в двух есть и то, и другое. Еще в одной ни коня, ни женщины нет, хотя в остальном она вполне соответствует характеристике срубных гробниц.

Захоронение с конем — черта, отсылающая нас к скифам, сарматам и другим кочевникам Причерноморских степей (например, аварам). Но сарматское и аварское влияние в Европе прослеживается далеко на север, вплоть до Прибалтики. К примеру, с III–IV веков у западных балтов распространяется обычай погребения с конем. Правда, это сожжение. При этом, как отмечают ряд исследователей, аналогичное сожжение встречается и в некоторых могильниках Гнездово.

Еще одна цепочка, ведущая в глубь времен, — кельтские захоронения в камерах. Их можно проследить до VII–VI вв. до новой эры. В первом столетии новой эры они получили распространение на территории нынешних Польши и Чехии.

В Швеции (Бирке) камерные трупоположения с конем появляются только в X веке. При этом, как признает тот же Лебедев, они генетически связаны с «княжескими могилами» Средней и Западной Европы. Правда, историк все равно приписывает их германцам. «В позднеримское время, — замечает он, — складывается специфически германский вариант этого обряда (Лойна, Хозлебен). Непосредственными предшественниками скандинавских камер были германские погребения позднего этапа эпохи Великого переселения народов». Но, как справедливо указывает А. Г. Кузьмин, Лойна и Хозлебен — это район Залы, притока Эльбы, где жили не германцы, а венеды. Относительно же происхождения последних идут до сих пор жаркие споры. А «княжеские могилы» больше всего распространены в междуречье Одера и Вислы, на территории оксывской культуры, которую германской уж никто не считает.

А С. С. Ширинский указывает, что есть множество параллелей между захоронениями в Киеве и в Великой Моравии. Например, с самыми богатыми срубными гробницами, по его словам, сопоставимы захоронения в Колине и Желенках. И там и там есть следы костров над могилами и остатки стравы (погребального пиршества языческих традиций), хотя в самих захоронениях находят нательные кресты. Этакая смесь язычества и христианством!

Так что причисление срубных гробниц к скандинавским еще более натянуто, чем тот же вывод в отношении сожжений в ладье. Скорее встает вопрос: а не являются ли срубные гробницы в Бирке (где их процентов десять) следствием проживания там славян? Тем более, в проживании в этом центре шведской торговли славян сомневаться не приходится, а вот характерную для них форму погребений в Бирке ученые как-то не выделяют.

Но даже и без этого: разве можно делать выводы относительно продвижения скандинавов вдоль Днепра с севера на юг, если в одном месте им приписывается один обряд захоронения, а в другом — совершенно иной?

Кстати: в Киеве «скандинавских» захоронений вообще-то, почитай, и нет. Значительно больше их насчитывают в Шестовицах под Черниговом. По материалам 130 насыпей, систематизированным в последние годы, выясняется, что в составе кладбища наряду со славянскими представлены погребения тех, кого сторонники норманнской теории именуют «варяжскими дружинниками». «Это около 10 богатых камерных могил, некоторые сожжения (в трех женских погребениях найдены наборы скандинавских фибул, в мужских — мечи типов Н, Y и типа V — единственная на Руси находка, на Западе представленная серией комплексов первой половины X в. мечи вместе с однолезвийными норманнскими боевыми ножами скрамасаксами найдены в парных погребениях воина, в сопровождении женщины и коня, близких камерным могилам типа Р в Бирке)», — пишет Лебедев[186]. Правда, почему нужно считать, что находки фибул, модных украшений, свидетельствуют о национальной принадлежности похороненных в Шестовицах женщин, знает, как всегда, только Глеб Сергеевич.

При этом некрополи черниговских бояр и их приближенных плотным кольцом окружают город (могильник летописного Гюричева, курганы «в Березках», группа насыпей «Пять Углов», Олегово Поле, Болдино. Троицкая группа и др.). Монументальные курганы, подобные центральным насыпям всех этих групп, есть и в составе собственно городского могильника — Черная Могила, Курган княжны Черны. Относительно их тот же Лебедев пишет, что «в обряде Черной Могилы, Гульбища, Безымянного кургана, исследованных археологами, выступает исключительно сложный и пышный ритуал языческих сожжений, близкий по масштабам обрядности гнездовских «больших курганов», но в целом развивающийся на основе несколько иных, среднеднепровских традиций и никак не связанный с варяжским обычаем сожжений в ладье»[187].

В связи с упоминавшейся выше проблемой фибул интересно наблюдение М. К. Каргера над двумя серебряными украшениями, обнаруженными в погребальных комплексах киевского некрополя и украшенными филигранью и зернью. Одна из них была использована в женском уборе уже не как фибула, а как подвеска-медальон, для чего к ней с тыльной стороны было прикреплено проволочное кольцо. По одной из версий И. П. Шаскольского, «обе женщины были славянками, фибулы приобрели путем покупки и носили их просто под влиянием скандинавской «моды»[188]. А В. Я. Петрухин, наоборот, считал, что это скандинавки, хотя и признавал, что в их украшения входят славянские височные кольца. Он полагал: это свидетельство ассимиляции скандинавов на Руси. Однако, как замечает В. В. Фомин, ссылаясь на Седова, «восточнославянские височные кольца (в данном случае «волынского типа») представляли собой женский племенной убор, специфический для «племенных образований, известных по русским летописям»[189].

В Киеве скандинавских вещей вообще очень мало, не более двух десятков. Причем ни одна из них, как утверждает Фомин, не имеет отношения к IX веку. Каргер пишет о скорлупообразных фибулах, двух кольцевидных фибулах с длинной иглой. И делает вывод: перечисленные во всей возможной полноте «скандинавские» вещи свидетельствуют о том, что даже в социальных верхах Киева IX–X веков скандинавы не занимали существенного места.

Кстати, еще одна интересная подробность о Киеве: в нем и византийских вещей очень мало. Еще меньше, чем скандинавских. «В погребальном инвентаре киевского некрополя вещей византийского и, в частности, херсонесского происхождения, почти нет, если не считать четырех византийских монет X века… одного местного… подражания и херсонесского ключика», — указывает он[190].

Так что для Киева что с севером, что с югом никакой особой торговой связи не читается. Вот с Халифатом — это да! Тут есть не только множество монет, превращенных в подвески, но и другие находки. Из Западной Европы — каролингские мечи. А вообще-то Каргер признает: наиболее богатые погребения, в том числе с византийскими и арабскими монетами, относятся ко второй половине X века. То есть ко времени не раньше Святослава, который ходил и на Византию, и на Хазарию, имеющую тесные связи с арабским Востоком.

л. Скандинавская Русь или славянская Скандинавия?

Результируем. По утверждению самых ярых норманистов, на территории Руси в 70 местах найдено около 1200 предметов вооружения и быта, украшений, амулетов, а также орудий труда и инструментов VIII–XI веков, которые могут быть приписаны скандинавам. Однако большая часть находок происходит из погребений X века.

Т. А. Пушкина пишет: «Наиболее ранние археологические следы скандинавов происходят из низовий Невы (?!) и Поволховья, где они подкрепляются дендродатами Старой Ладоги и Рюрикова Городища… К востоку от Старой Ладоги… предметы скандинавского происхождения найдены примерно в 23 пунктах, расположенных по берегам небольших рек, но только в двух случаях можно говорить о конце IX в. Отдельные вещи и скандинавские погребения этого же времени встречены еще дальше на восток… Прежде всего это материалы Тимеревского комплекса. Следующий район… это верховья Западной Двины и междуречье Двины и Днепра… В Смоленском Поднепровье два пункта дают основную массу находок скандинавских вещей — это Новоселки и Гнездово, но подавляющее большинство из них связано с комплексами X в. Южнее Гнездова в Поднепровье находки скандинавских комплексов или отдельных вещей IX в. отсутствуют».

То есть люди, пользующиеся скандинавскими вроде бы вещами, присутствуют на Руси в небольшом количестве, нигде не составляя, если судить по распространенности их вещей, существенной прослойки. Причем в IX веке их совсем немного, в X — побольше, а в XI — уже совсем вроде бы нет. Последнее особенно интересно, поскольку мы же знаем из летописей, что как раз во времена Владимира и Ярослава Мудрого скандинавы служат русским князьям! Но раскопки их вещей практически не дают.

Между прочим, если говорить о раскопанных вещах, то «в Южной Швеции выявлен значительный комплекс западнославянских древностей IX–XI вв. Южнобалтийская керамика известна в большом количестве вплоть до Средней Швеции, а в X в. она преобладала в Бирке»[191]. В Лунде, по утверждению В. В. Седова, найдено 10 тысяч (!) глиняных горшков славянского типа.

Кстати, и на Руси эта керамика встречается гораздо чаще, чем те же «молоточки Тора». В Пскове она составляет более 80 процентов, в Городке на Ловати (том самом, единственном в среднем течении реки, который стал потом Великими Луками) — 30, в Городке под Лугой — 50. Масса ее в Ладоге, Дубовике (на Волховских порогах), Изборске. Причем это данные не каких-нибудь злостных антинорманистов, а того же Г. С. Лебедева, к примеру.

А ведь именно керамика является одним из самых надежных признаков той или иной археологической культуры, а в более позднее время — народности. Пожалуй, даже более надежным, чем тип захоронения (последний явно менялся при смене верований). И это правильно. Хотел бы я видеть купца, который потащит горшки через море. Не долго же он поторгует.

Нет, керамику, скорее всего, делали на месте. И если в Швеции много обычной домашней посуды южнобалтийского типа, то, очевидно, что либо ее делали там славяне, либо шведские ремесленники хорошо перенимали чужие формы и приемы. Но в первом случае трудно говорить о господстве викингов над Балтикой, а во втором ясно, что точно так же (даже с большей вероятностью) формы скандинавских украшений могли перениматься мастерами на других берегах моря.

Керамикой славянские следы в Бирке не ограничиваются. «Характерная особенность «элитарной культуры» Бирки — ее насыщенность восточными и особенно восточноевропейскими элементами… В погребениях Бирки представлены восточноевропейские дружинные наборные пояса, сумки-ташки, восточного покроя шаровары, запашная одежда (типа кафтана) с бронзовыми пуговицами и тесьмой по краю, меховые «русские шапки», женские плиссированные льняные и шелковые рубахи, бусы и другие виды украшений», — указывает Лебедев[192].

Седов перечисляет подробнее. Так, в Скандинавии обнаружено более 30 славянских подвесок-лунниц. Есть еще масса височных колец — характернейшего предмета славянского женского костюма. В Бирке в двух богатых мужских могилах найдены украшения с зернью, которые в Скандинавии не делались до второй половины X века. Причем у одного «владельца» этих украшений еще и топор салтовского типа.

Вообще, в Скандинавии найдено 12 топоров с оттянутым вниз лезвием, придуманных на Руси, и много иного оружия. В основном тоже столь любимых викингами топоров.

Рис. 3. Женская одежда из Бирки (Швеция) — славянского покроя рубаха и платье, скрепляющееся скандинавскими фибулами

Так что же получается: это славяне составляли дружину в Бирке? По крайней мере, логика у этого вывода такая же, как и у рассуждений норманистов относительно места скандинавов в Новгороде и Киеве.

Ну, и, наконец, в Бирке уже в самых ранних могилах (IX в.) обнаружены остатки вышитых полотняных рубашек (см. рис. 3). «Этот чуждый для Скандинавии вид одежды, очевидно, был позаимствован у восточных славян», — пишет Херрман[193]. А может, славянки его там и носили? Так же, как не были шведами те, кто принес в VIII–X веках обычный для арабско-персидских территорий кафтан, отороченный шелковой лентой. Ведь отделка женских сарафанов местного покроя под влиянием арабско-персидского кафтана (или византийского кавалерийского плаща) видоизменяется в Бирке, так же как и в Польше и Поморье.

Честно говоря, предыдущие два раздела можно было бы и не писать. Просто сослаться на ряд (ну, может быть, довольно длинный ряд) работ и предоставить читателю возможность самому порыться в литературе. Проблемами поиска письменного или археологического доказательства существования пути «из варяг в греки» (или его отсутствия) занимались многие. Вопрос не в отсутствии материала, а скорее в его интерпретации.

Кроме того, я бы не взял на себя смелость утверждать, что о нем (пути) не говорилось в каком-нибудь не дошедшем до нас (или дошедшем, но пока не извлеченном из архивов) документе, И уж тем более что археологи не выкопают из-под земли что-нибудь новое, после чего обсуждение вопроса можно будет начинать заново.

Но теперь мы рассмотрим свидетельства значительно более долговечные, чем бумага и черепки и к тому же находящиеся у всех на глазах, однако для решения вопроса привлекаемые куда реже.

И дело тут даже не в нежелании, а скорее в развитии специализации и отсутствии междисциплинарных связей. «К несчастью, общение между учеными, работающими с источниками разного уровня, иногда оказывается нарушенным, и не только из-за того, что быть в курсе всех последних достижений непросто — хотя, безусловно, это так и есть, — а еще и потому, что не всегда должным образом понимаются сама природа этих свидетельств и те ограничения, которым должно подчиняться их использование. Например, историки не всегда осознают, насколько велика может быть погрешность датировки в археологии, а археологи и нумизматы нередко забывают о том, что письменные источники требуют такого же специального изучения, как и их собственный материал», — пишет по этому поводу Питер Сойер.

— А вы не проводили исследований уровня Ладоги в VIII–IX веках? — поинтересовался я у исследователя Любши Евгения Рябинина. Как раз перед этим он признал, что им самим приходила в голову мысль: а не стояли ли Ладога и Любша на берегу тогдашнего озера?

— Хотели, но нам денег никто не дал. Это же не археологические исследования, нужно гидрологов нанимать, — ответил он.

И вот так всегда. Конечно, археолог может снизойти до того, чтобы заглянуть в летописи, или источниковед — полюбопытствовать, что там раскопали исследователи древней материальной культуры. Но уж у специалистов по географическим дисциплинам, так же, как биологов, экономистов и всяких прочих, они почти наверняка не соберутся поинтересоваться: а может ли на деле быть так, как им представляется? К примеру, сколько кочевого населения может прокормить степь при тогдашних методах ведения хозяйства или при погодных условиях, свойственных тому периоду времени? И тому подобное.

В нашем случае вопрос, напомним, выглядит так: что из себя представляют водоемы, по которым пролегал летописный путь «из варяг в греки»? Когда и на чем можно по ним плавать?

Итак: Нева, южная часть Ладожского озера, Волхов, Ильмень, Ловать, Усвяча, Западная Двина, Каспля, Днепр, Черное море.

«Нева вытекает из Ладожского озера двумя рукавами, образующими небольшой остров Орехов, на котором расположена Шлиссельбургская крепость. Вход в реку усеян песчаными рифами, что препятствует судам с осадкой в 5–6 (1,86 м) футов свободно проникать из озера в Неву. Наиболее доступный фарватер идет от Кошкина маяка на Ладожское озеро (в 5 верстах от устья Невы) вдоль западного берега; глубина его в начале на протяжении 1/2 версты не более 7 (2,17 м) футов, иногда же уменьшается до 4 (1,25 м) футов, затем глубина увеличивается, достигая местами 21 фута; ширина фарватера 200 саженей»[194].

То есть река не слишком-то подходит для плавания более или менее крупных судов, если уж на самом лучшем фарватере глубина иногда составляет всего 1,25 метра. Знающим нынешнюю Неву это представить трудно, но, как вы понимаете, составителям знаменитого словаря врать резона не было.

Плюс к тому, на реке этой располагались еще и пороги.

«Порогов в обычном понимании на реке Неве нет. Ивановскими же порогами называют двухкилометровый участок реки между впадением рек Тосны и Святки (в 43,7 и 45,7 км от устья соответственно). Начало Ивановских порогов — это быстроток, образованный резким сужением русла до 210 м у мыса Святки. Скорость течения здесь весьма велика — до 4,0–4,5 м/сек. Такой скоростью течения обладают далеко не все горные реки. Бурный поток воды, вырвавшийся из сужения, устремляется к правому берегу, но, встретив здесь каменистую отмель, круто поворачивает на юг и юго-запад к левому берегу и затем широко разливается (до 1000 м) у устья реки Тосны. Примерно посредине расширения находится обширная каменистая отмель — Ивановская луда, а к северу от нее, у правого берега, — Большепорожская луда»[195].

Напомним, что 4 м/с — это 14,4 км/ч, или в пересчете на более привычный для моряков язык — примерно 7,8 узла. 4,5 м/с — это 16,2 км/ч, или 8,7 узла. Так что мои детские воспоминания вполне верны: не проходит Неву против течения судно со скоростью ниже 7 узлов. Вернее, как удалось убедиться после изучения отчетов о разных плаваниях яхтсменов и тому подобное, и разговоров с людьми, при низком уровне воды в Ладоге и Неве скорость там может быть и 4—5 км/ч. Зато в высокую воду достигает иногда всех 18 км/ч. Нежихов-ский, кстати, об этом тоже пишет: «Любопытно, что система течения в Ивановских порогах непостоянна. При больших и средних расходах воды поток почти полностью устремляется по правому, или спусковому, фарватеру, создавая тем самым в левой части реки тихоход. При малых расходах поток рассредоточивается по всей ширине реки»[196].

Причем нужно учитывать еще, что в настоящее время порогов в районе поселка Ивановское на деле не существует. Первые крупные работы по расчистке фарватера там проходили еще в 1756 году. Потом в 1820 году, в 1913 году и так далее. Последние масштабные работы велись в конце 70-х годов прошлого века. О результатах этих работ информационносправочный сайт «Водные пути России» WWW.INFOFLOT.RU сообщает следующее: «Соткрытием Волго-Балта движение по Неве значительно увеличилось. Чтобы обеспечить нормальные условия судоходства в районе Ивановских порогов, Невско-Ладожский технический участок пути выполнил здесь большой объем взрывных и дноуглубительных работ, в результате которых скорость течения реки значительно снизилась, спусковой фарватер стал шире и глубже».

Стало быть, во времена викингов пройти вверх по Неве своим ходом представляется совершенно не реальным. Скорость хода их судов, правда, — величина не слишком известная. Однако «на судне «Викинг» 13 норвежских моряков… за 40 суток прошли от Бергена… до Чикаго… При плавании максимальная измеренная скорость составляла 11 узлов»[197]. Это про «новодел» знаменитого судна из Гокстада, шедший в открытом море, под парусами, да еще и поставившем на форштаге фор-стаксель, которого на древнескандинавских не было. Капитан Магнус Андерсон иначе не мог, по его собственному утверждению, справиться с тем, что судно приводилось к ветру, тем самым теряя, между прочим, скорость.

Но это максимальная скорость. Понятно, что средняя будет значительно меньше. Вот что о ней говорит болгарский путешественник Асен Дремджиев, предпринявший поход на яхте по античным маршрутам Черного моря.

«Вообще данные о средних скоростях, показанных судами, плавающими под парусами, публикуются редко… Но и из того, что нам известно, можно сделать вывод: даже у современных яхт нормальная скорость не превышает 7 узлов. Установив это, мы можем (при небольшой доле фантазии, конечно) проникнуть и в тайну средних скоростей древних парусных судов.

Редкие письменные источники (например, библиотека Диодора, I век до н. э.) свидетельствуют, что при благоприятном ветре расстояние от Родоса до Александрии в 330 миль покрывалось обычно за четверо суток со средней скоростью 3,4 узла.

Значительно позднее арабский путешественник и писатель Идриси (XII век), описывая черноморские порты, рассказывал, что от Трапезунда до Константинополя надо плыть девять с половиной суток. А это означает, что корабли продвигались со средней скоростью 2,2 узла. Анализируя эти факты, я пришел к мысли, что в эпоху парусного судоходства до новой эры средней скорости в 6,5 узла с большим трудом могли достигнуть только крупные торговые суда»[198].

Ну, насчет 6,5 узла — это болгарский исследователь, думаю, подзагнул. Впрочем, что такое крупные торговые суда «до новой эры», Бог знает. Может, и были такие, что ходили по южным водам со скоростью нынешних яхт. Но вот относительно северных морей, то даже очень любящий своих соотечественников Хольгер Арбман, на которого нередко ссылаются наши норманисты, определяет скорость скандинавских судов под парусами в открытом море так: «Определенный отрезок пути (откорректированный в соответствии с течениями), который проходил корабль Отера за день, очень хорошо согласуется с обычным днем плавания ладьи, описанным в сагах, — 100 миль со скоростью 4 узла»[199].

На реке даже с такой скоростью идти нельзя. И ветер на ней поменьше, и дует он не с такой постоянной силой и направлением, как в шторм на море. Кроме того, река петляет, и ширина ее как раз у Ивановских порогов минимальная — 200 метров. Тут особенно-то не покрутишься, выбирая наиболее удобный ветер. К тому же в восточной части Невы с мая по август преобладают северо-восточные (стало быть, встречные для поднимающихся вверх по реке) ветры. Да и вообще ветров северной части горизонта (с северо-запада до юго-востока) на Неве, как свидетельствуют все описания, значительно больше.

Получается, что в районе порогов путешественники должны были останавливаться и проводить суда на буксире. То есть идти берегом, таща их на канате. И рискуя посадить на камень или мель. Дело это не быстрое, и уж в этом случае следует ожидать, что либо кто-то должен был упомянуть о существовании такой трудности, либо археологи у Ивановских порогов просто обязаны были найти следы поселений. Что мы и увидим позже у порогов на Волхове, да и не только там. Если есть постоянное движение судов в трудном для их проводке месте, тут же появляются лоцманы из местных, «бурлаки», торговцы, которые стремятся использовать вынужденную задержку моряков, чтобы им что-то продать и у них что-то купить. «Места переходов обживались в первую очередь», — пишет Нежиховский[200]. Однако про городища в этом районе я что-то ничего не слышал. И не только я. Недавно задал этот вопрос Петру Сорокину, руководящему раскопками Ланд-скроны и Ниеншанца. Он сперва заметил, что там и копать негде, поскольку в районе порогов сплошь поселки. Но потом уточнил: если бы было городище, все равно что-нибудь да осталось бы. Так что, похоже, ничего и не было.

Есть, пожалуй, возможное объяснение. Помните, я спрашивал: почему летописец не знает Невы, а говорит о каком-то устье, ведущем из Нево в Варяжское море? И почему скандинавские источники называют реку Неву именем близким к слову «новая»?

Так, может, никакой Невы в VIII–X веках еще не было? Напомним, что географы описывают возникновение ее так.

Около 10 000—7500 лет назад на месте нынешнего Балтийского моря находился пресноводный замкнутый Анциловый бассейн, или Анциловое озеро. Водоем занимал лишь часть Балтийского моря, его восточный берег находился в районе Кронштадта. Уровень в Анциловом озере был ниже, чем в океане, и на 3–4 метра ниже, чем в современном Балтийском море.

Реки Невы тогда не существовало. На ее месте текли река Тосна, которая впадала по нынешнему Морскому каналу в Анциловое озеро за Кронштадтом, и река Мга, направлявшая свои воды в сторону Праладоги. Сама Праладога была обособленным озером и имела выход в Анциловый бассейн на севере Карельского перешейка по линии Приозерск — Выборг (то есть по нынешней Вуоксе).

Приблизительно 7500 лет назад вследствие опускания суши произошло отделение Ютландского полуострова от южной Швеции и образовались проливы Большой и Малый Бельты. Воды Северного моря хлынули через проливы в Анциловый бассейн, превратив его в море. Это море получило наименование Литоринового по названию населявшего его моллюска-обитателя прибрежных районов моря, сильно опресненных речными водами.

Литориновое море занимало большую площадь, чем нынешнее Балтийское, и вдавалось в сушу узким проливом по Приневской низменности; уровень воды в нем был на 7–9 метров выше современного. Ладожское озеро представляло тогда залив моря и соединялось с ним через широкий пролив на севере Карельского перешейка.

В период существования Литоринового моря происходили два важных процесса — поднятие суши Фенно-Скандии и похолодание. Вследствие последнего часть осадков, выпадавших в высокогорных районах и приполярных материковых областях, перестала возвращаться в океан и пошла на пополнение вечных снегов и льдов. Поступление воды в океан уменьшилось, и уровень в нем начал падать.

В результате поднятия суши и понижения уровня океана Литориновое море стало сокращаться, отступать, образовав в результате этой регрессии около 4000 лет назад Древнебалтийское море. Уровень воды в этом море был на 4–6 метров выше, чем в современном Балтийском. Берег Древнебалтийского моря прослеживается в Петербурге в виде невысокого пологого уступа, окаймляющего дугой островную часть города.

Поднятие суши происходило неравномерно. Северная часть Ладожского озера находилась в области более быстрого поднятия земной коры, чем южная. Вследствие этого протока на севере Карельского перешейка постепенно отмирала. Ладога превратилась в обособленное озеро и начала переполняться. Воды озера покрыли значительные участки суши на южном побережье, затопив торфяники, древесную растительность и стоянки доисторического человека. Наполнение озера продолжалось до тех пор, пока его воды не затопили всю долину реки Мги и не подошли к узкому перешейку, разделявшему реки Мгу и Тосну. Наконец, воды озера, поднявшись более чем на 12 метров и превысив уровень моря на 17–18 метров, хлынули через водораздел. В результате этого прорыва около 4000–4500 лет назад образовалась река Нева. В месте прорыва остались Ивановские пороги.

Но, может быть, правы те ученые, которые считают, что прорыв Ладоги произошел не четыре, а всего одну тысячу лет назад? И в интересующие нас времена его не было, а потому никто по Неве и не ходил. Ходили по системе нынешней Вуоксы — тому самому древнему стоку Ладоги, который в те времена был еще полноводен. Он, между прочим, действовал еще в XVI веке, хотя, как отмечал в начале прошлого века историк В. П. Крохин в работе «История карел», «в это время на нем было уже до восьми волоков, некоторые в одну шестую мили длиною, так, что большие и тяжело груженные лодки не могли быть отправлены по этому пути»[201].

Путь этот существовал, по оценкам историков, как минимум с VIII века, поскольку именно на нем найдены все три известные на Карельском перешейке памятника этого времени[202]. Полноводная Byокса, вытекая из озера Сайма, имела два основных рукава. Один пересекал Карельский перешеек с севера на восток и впадал в Ладожское озеро. Второй делал резкий поворот на запад, к Финскому заливу.

Движение по Вуоксе в IX–X веках может быть подтверждено картографированием археологических памятников этого времени и двумя кладами арабского монетного серебра, найденными близ Выборга (X в.) и близ Приозерска (IX в.).

Потому-то на вуоксинском пути и стоит та же Корела (Кякисалми, «Кукушкин пролив», откуда и шведское Кексгольм), которую Татищев, ссылаясь на Иоакимовскую летопись, считает одним из древнейших городов (в нем умер будто бы отец Гостомысла Буривой). А на противоположной стороне, на месте еще одного карельского поселения шведы в 1293 году построили Выборг. Прошло два года, и отряд во главе с рыцарем Сигго Лоба (Siggo Loba) прошел на судах от Выборга по Вуоксинскому водному пути до Ладожского озера и захватил Корелу. В тот же год новгородцы их выбили. Напомню: на Неве в это время никто еще ничего даже не пытался строить. Строительство Ландкроны началось пятью годами позже.

А в среднем течении реки расположено Тиверское городище (четыре километра южнее пос. Васильево Приозерского района Ленинградской области), комплекс X–XI веков которого характеризуется очень разнородным по происхождению керамическим материалом и весьма редкой для поселения находкой навершия рукояти меча. Вообще-то возник Тиуринлинна (по-карельски «город на пороге») не позднее начала X века, если судить по археологическим находкам. Стоял городище на пороге (очередной привет Ивановским порогам, на которых ничего нет!) и контролировал путь от Выборга к Кореле. За что шведы его в набеге конца XIII века и разрушили. Хотя, до начала XV века Тиверск точно додержался, поскольку упомянут в летописях под 1411 г.: «Того же лета приходшиа свеаратью и взяша новгородский пригород Корельский».

Был ли Тиверск единственным городком на Вуоксе? Питерский историк Г. С. Усыскин, в 1983 году по заданию Географического общества СССР прошедший дважды на байдарках весь маршрут с рекогносцировкой берегов и русла реки, считает, что близ каждого из серьезных порожистых участков Вуоксы возникали подобные укрепленные поселения. Есть ли этому подтверждения? Пока только косвенные. У селения Хейнийоки (Вещево) был обнаружен клад древнегерманских монет. А ведь именно здесь, по определению Усыскина, в результате поднятия почвы произошел «перелом» водной системы Вуоксы, после чего пройти по ней насквозь стало невозможно. «И сегодня еще видно, что при большой воде эти два потока — основной вуоксинский и воды системы Финского залива — соединяются», — пишет он[203]. Так что Вуоксинский путь явно был в первоначальные времена важнее Невского.

Кстати, Ладожское озеро в таком случае вполне могло стоять серьезно выше нынешнего уровня, заливая земли на своем южном берегу до линии глинта. То есть у устья Волхова — до уровня Ладоги и Любши. Этому можно найти еще одно подтверждение. Как сказал мне Петр Сорокин, все поселения ижоры в Приневье расположены не в долине реки, а дальше от нее, на возвышенных местах в районе глинта. Он считает это свидетельством того, что по Неве было активное движение, и жить на ее берегах было опасно. Но может быть, поселения отдалены от нынешних берегов как раз потому, что сами берега были в другом месте?

Можно предложить и еще одну гипотезу. Выше нынешнего уровня стояли и Ладожское озеро, и Финский залив (бог весть по какой причине). Вместе они заполняли почти всю Приневскую низменность, смыкаясь у Ивановских порогов. Оставался только двухкилометровый участок шириной более 200 метров. Это вполне можно было бы назвать устьем (для Вуоксы такое название — большая натяжка). Объясняется и название «Новая», поскольку река сформировалась на глазах людей по мере отступления залива и обмеления озера.

Этой версии придерживаются еще большее число исследователей. К примеру, Н. Е. Бранденбург еще в конце XIX века писал, что Нева была «в свое время много шире, чем теперь, и имела даже вид пролива в Финский залив, пролива, быть может, не исчезнувшего даже около времени Нестора»[204].

«Путь из Финского залива в Ладожское озеро едущим мог представляться скорее каким-то заливом или проливом, чем рекой», — подхватывает Брим[205].

И, наконец, Д. А. Мачинский обращает внимание, что в Повести временных лет упоминается Волхов, «озеро великое Нево» и «устье», а в новгородской летописи XIII века уже «Ладожьское» или «Водьское» озеро и Нева. «Не исключено, что в VIII веке, когда славяне и варяги познакомились с этим районом, будущая Нева была еще не рекой с разработанной дельтой, а широким протоком, устьем Ладоги», — указывает он[206].

Можно еще сослаться и на древний письменный источник. Им будет знаменитый автор «Гетики» Иордан: «Скандза имеет с востока обширнейшее, углубленное в земной круг озеро, откуда река Ваги, волнуясь, извергается, как некое порождение чрева, в Океан». В. С. Кулешов считает, что тут описана именно ситуация, когда Ладожское озеро в районе Ивановских порогов стекает в Финский залив широким потоком, ставшим позднее Невой.

Я не берусь утверждать, что так и было, у меня данных явно не достаточно. Вариант с «устьем» представляется, пожалуй, все-таки предпочтительным. Ведь, к примеру, исследования Ландскроны показывают: в каменном веке тут было поселение. Но 3–4 тысячи лет назад оно было буквально смыто и засыпано сверху чистеньким песочком. Причем до появления Ландскроны там больше люди не жили! Почему?

Прошу заметить: в скандинавских письменных источниках Нюйа появляется только в географических сочинениях, довольно поздних («Великие реки» датируются по самому раннему списку началом XIV века). Т. Н. Джаксон относит этот гидроним к «поздней этнографичесой традиции», объединяющей географические сочинения, скальдические Тулы и саги о древних временах. То есть произведения, написанные начиная с XII века.

В русских летописях Нева появляется под 1228 годом: «Новгородъци же стоявъше въ Неве неколико днии, створиша вече и хотеша убиты Судымира, и съкры и князь въ насаде у себе; оттоле въспятишася въ Новъгородъ, ни ладожанъ ждавшие»[207]. Стояли они так, между прочим, в ожидании еми (финнов), напавших на Приладожье. Но те, хотя пришли на судах, отступать решили берегом. Причем каким — не понятно. Летописец говорит сперва, что ладожане (выступившие раньше новгородцев) настигли противника где-то у Олонца («Олоньсь»). И новгородцы ушли к себе, не дождавшитсь у Невы ладожан. Стало быть, можно предположить, что бились у восточного берега. Но потом высадившихся финнов добивают ижоряне и карелы, живущие на южном и западном берегу озера. Так что о пути, которым пришла емь, говорить сложно.

А первую крепость — Орешек — новгородцы построили на Неве еще веком позже. «В лето 6831 [1323]. Ходиша новгородцы съ княземь Юрьемь ы поставиша город на усть Невы, на Ореховомь острове; ту же прыехавше послы велыкы от свеыского короля и докончаша миръ вечный съ княземь и с Новымьгородомь по старой пошлине»[208]. Кстати, Орешек-то стоит по этому известию на устье Невы, хотя, по нынешнему состоянию, на истоке. Может, и вообще новгородцы во всех этих летописных статьях и договорах, говоря о Неве, имеют в виду озеро Нево? То бишь Ладогу, которую они называют то тем, то другим названием? А река Нева у них так и продолжает именоваться просто устьем Нево?

Шведы же попытались обосноваться на Неве в 1300 году, позже, чем построили Выборг. И это уже известно и из русских, и из шведских хроник.

«В лето 6808 [1300]. Того же лета придоша изъ замория Свей в силе велице в Неву, приведоша изъ своей земли мастеры, из великого Рима от папы мастеръ приведоша нарочитъ, поставиша городъ надъ Невою, на устъ Охты рекы, и утвердиша твердостию несказанъною, поставиша в немъ порокы, похволившеся оканънии, нарекоша его Венець земли: бе бо с ними наместникъ королевъ, именемъ Маскалка; и посадивше в немъ мужи нарочитый с воеводою Стенемъ и отъидоша; князю великому тогда не будущю в Новегороде.

В лето 6809 [1301]. Ириде князь великыи Андреи с полкы низовъскыми, и иде с новгородци къ городу тому, и приступиша к городу, месяца мая 18, на память святого Патрикия, въ пяток пред Сшествием святого духа, и потягнуша крепко; силою святыя Софья и помощью святою Бориса и Глеба твердость та ни во чтоже бысть, за высокоумье ихъ; зане всуе трудъ ихъ безъ божия повеления: град взят бысть, овыхъ избиша и исекоша, а иныхъ извязавше поведоша с города, а град запалиша и розгребоша. А покои, господи, въ царствии своем душа техъ, иже у города того головы своя положиша за святую Софью»[209].

Может, потому на Неве раньше никто не пытался обосноваться, что ее просто не было? Вот как появилась (и была упомянута в летописях), так сразу же обе стороны, и шведы, и новгородцы, попытались поставить там свои крепости для контроля за этой водной артерией. А то, честно говоря, не слишком понятно, чего же они столько ждали?

Петр Сорокин считает: новогородцы не ставили на Неве своих крепостей, потому что опасались, что их будет не защитить от нападений шведов. А ижоры крепостей вообще не имели, все их поселения — не укрепленные. В отличие от карелов, для которых укрепленные поселения — нормальное явление.

Но если принять эту версию, она говорит тогда о том, что условия плавания от Ладоги до Невы были настолько тяжелыми, что новгородцы не рассчитывали быстро успеть туда в случае нападения с моря шведского флота.

Да, еще одно замечание: в 1240 году шведское войско стояло, прилично не дойдя до Ивановских порогов. Причем некоторые исследователи последних времен удивляются: и чего это шведы остановились и стояли тут несколько дней? Даже шатры на берегу разбили. Что бы им не пойти сразу на Ладогу? Автор парадоксальной книжки «Александр Невский. Кто победил в Ледовом побоище?» Александр Несторенко даже на основании этого делает вывод, что к речке Ижоре приплыло никакое не войско, а караван шведских купцов, который разграбил молодой Александр. Войску-де незачем было столько стоять! Но, может быть, все дело как раз в том, что оно не могло преодолеть Ивановские пороги и ждало, к примеру, встречного сильного ветра?

А князь Александр Ярославич пошел на шведов, если верить традиционной версии, на конях, лесами и болотами, а не по воде. Хотя по воде мог бы вроде перебросить побольше людей. Но у русских на Ижоре, точно, лодей не было, иначе они наверняка напали бы на шведский флот и с реки. Ан, не было этого!

Ну и, наконец, уже в XVII веке (1634 год) немецкий ученый Адам Олеарий едет в Москву с голштинским посольством как раз по интересующему нас участку пути «из варяг в греки»[210]. Прибывает по суше из Нарвы в Ниеншанц (новую шведскую крепость на Неве), потом в Нотебург (Орешек). Оттуда до Новгорода посольство идет водой. Причем делает оно это на множестве гребных лодок, да и то преодолевая каждый отрезок пути в несколько приемов. И, прошу заметить, первый раз Олеарий упоминает лодки среди средств передвижения посольства только при отбытии из Нотебурга: «…мы на 7 ладьях поехали в путь через Ладожское озеро»[211]. До этого же гольштинское посольство путешествует сушей, несмотря даже на то, что автор путевых заметок и называет современную ему Неву «судоходной водой».

Нет, еще раз: я ничего не утверждаю. Но мне хотелось бы все же услышать внятный ответ: как проходили плывущие «из варяг в греки» купцы и воины Ивановские пороги? Пока на этот вопрос ответ не дан, можно смело изобретать любые гипотезы, и они не будут менее вероятными, чем драккары, развивавшие восемь узлов на веслах. И еще: ну, почему же все-таки в германских языках Нева именовалась «новой»?! Между прочим, B. К. Тредиаковский еще в XVHI веке пытался доказать, что Нева и в русском языке — не от финского то ли «болото», то ли от «небольшой порог», «река с быстрым течением» (есть две версии), а от «нова». Над ним тогда посмеялись, а может, зря?

«Ладожское озеро (Ладога, Нево — в летописях Нестора), самое значительное из европейских озер, в Европейской России, между Финляндией и губерниями С.-Петербургской и Олонецкой. Форма Л. оз. — овал, вытянутый с СЗ к ЮВ; длина 194,5 версты, ширина до 122,5 версты; площадь 15 820 квадратных верст… Глубина Л. оз. значительна: средняя — 23 сажени; наиболее глубокие места в северной части (до 125 саж.); южная часть мелководна — Кошкинский рейд у истоков Невы имеет глубину в 4–7 футов»[212].

Самое крупное озеро в Европе не зря в древности называли морем. По крайней мере шторма на нем бывают — о-го-го. К примеру, во время шторма 18 ноября 2005 года высота волн достигала, по официальным сообщениям, трех метров. И нынешним-то судам приходится несладко.

— А древние плавали вдоль берега, так что им было все равно, — возразили мне как-то на мои реплики относительно бурного нрава «моря Нево».

Так, дорогие мои, в том-то и дело, что как раз южная Ладога, особенно огромная бухта Петрокрепость — самое неприятное место на всем озере! Ветра здесь по преимуществу дуют с северных направлений. Они гонят волну с глубин на мелководье. Соответственно, высота волны растет. И серьезно, если учесть, что вне бухты глубина раза в два-три больше. С разгона ударившись о берег, волна отбрасывается назад. В результате в бухте возникает толчея волн, самый настоящий кипящий котел. Кстати, именно в этом котле гибли во время Второй мировой суда, переправлявшие людей из осажденного Ленинграда. Дорога-то жизни проходит как раз через бухту Петрокрепость.

— Ладога — единственное известное мне место, где судоводители не любят южную часть акватории. Везде хуже дело обстоит на севере, а в Ладоге наоборот, — всегда говорил мне отец, в шестидесятых годах прошлого века ходивший на разъездном теплоходе начальника Северо-Западного речного пароходства по всем рекам и озерам региона. — Поэтому мы шли либо сразу по фарватеру на Свирь, либо по Круголадожскому каналу. Что нам у южных берегов с их мелями было делать?

Да, уж, на мелководье, при песчаном дне, не так чтобы трудно сесть на мель. Любой серьезный шторм может изменить рельеф дна. К тому же год от года уровень воды в Ладожском озере может меняться на 1,5–2 метра в ту или иную сторону. Плюс, как свидетельствуют специалисты, при сгонном (южном) ветре уровень воды может понизиться на 30–50 сантиметров, а высота волны составить до полуметра. При нагонных (северных) ветрах, правда, повышение уровня воды способно составить 90 сантиметров, так что это должно компенсировать еще большую, чем при южных ветрах, высоту волны. Но все равно лучше здесь не плавать.

Что касается любимого многими историками вытаскивания кораблей на берег при угрозе шторма, то люди эти явно не ходили вдоль южного берега Ладоги. И даже на карту внимательно не смотрели. Иначе бы знали, что там сплошные болота, да еще во многих местах отделенные от воды узкими песчаными косами. Если на такой берег вытащишь суда, спихнуть их потом с него в воду будет нелегко. Так же, как и найти сухую стоянку.

Вот что говорит относительно условий плавания по южной Ладоге Петр Сорокин. В июле 2002 года он ходил по Ладожскому озеру с научно-исследовательской экспедицией «Древности Ладоги». Причем путешествовали ученые на «Славии», копии древнерусской ладьи.

В результате путешествия историк пришел к следующим выводам: «В мелководной южной части озера, за исключением устьев крупных рек, укрытий от штормов нет. Мелководные прибрежные воды, а также Каредежская коса, Стороженецкий и Волховский рифы, на много километров выдающиеся в озеро со стороны южного берега и перерезающие кратчайшие водные пути от истоков Невы к устьям Волхова, Сяси и Свири, делают плавание здесь чрезвычайно опасным. В этих условиях характерное для Ладоги быстрое изменение погоды, когда в течение нескольких часов может разыграться сильный шторм с короткими захлестывающими волнами, приводило и приводит к гибели здесь многих судов».

По словам П. Сорокина, именно в южной Ладоге экспедиция столкнулась с наибольшими сложностями, выдержав целую череду штормов и аварий. Особенно опасным участком был Стороженецкий риф, где шторм продолжался 4 дня и существовала угроза сноса ладьи в открытое озеро. Далее — в нескольких километрах от устья реки Сяси во время сильного шквала ладья была выброшена нагонной волной далеко на прибрежную мель. Для возвращения на глубокую воду потребовалась ее полная разгрузка. В условиях ночного плавания под парусом при сильном попутном ветре ладья налетела на каменный риф у окончания Каредежской косы, в результате чего был сорван руль и потеряно управление судном.

Вот условия плавания в северной Ладоге Петр Сорокин оценивает значительно выше. По его мнению, «Северная Ладога с ее изрезанными берегами и многочисленными островными архипелагами, защищающими суда от непогоды, по своим навигационным условиям напоминает Фенноскандию»[213]. То есть как раз там, где проходит путь с Вуоксы на Свирь и дальше — на восток и север, для скандинавов были привычные условия плавания. А на юге было множество проблем. Так зачем же им было лезть в южную Ладогу?

Между прочим, почему-то сторонникам того, что по южной Ладоге плавать легко, не приходит на ум вопрос: зачем же тогда Петр I затеялся строить так называемый Староладожский канал? А еще позже был построен и Новоладожский. Ответ же прост: если военные парусные корабли через Ладожское озеро еще пройти могли, то торговые суда и баржи там благополучно тонули или садились на мель. Пришлось искать обходные пути. «Староладожский канал был прорыт по указанию Петра I в 1730 г. на некотором удалении от береговой полосы озера, между реками Волхов и Нева, Он стал частью Вышневолоцкого водного пути, вступившего в строй в 1709 г. Сооружение его было вызвано тем, что Ладожское озеро часто штормило и многие речные суда терпели аварии. Вторая часть канала, которая тянется в обход Ладожского озера, между реками Волхов и Сясь, была построена в 1766–1802 гг. А третью — от устья Сясь до устья реки Свирь — построили в 1802–1810 гг. вместе с Мариинской системой. Взамен обмелевшего Староладожского канала спустя несколько десятилетий (в 1866–1883 гг.) были прорыты новые каналы, получившие название Новоладожского канала»[214]. О том же — значительно более древние Брокгауз и Ефрон: «Вдоль южного берега оз. между реками Свирью и Невою прорыто 6 каналов (старые: имп. Петра I, Екатерины II, Александра I; новые: имп. Александра II, Марии Федоровны и Александра III), с целью избежать плавания по озеру речных судов… Грузы, отправляемые в Петербург из русских рек по Волхову, Сяси и Свири, главным образом, идут обходными каналами».

Да что там, сам Петр в 1718 году в указе о строительстве канала вдоль южного берега Ладоги писал: «Какой великий убыток по вся годы чинится на Ладожском озере, что одним сим летом с тысячу судов пропало, а с начала строения сего места более 10 тысяч»[215]. Вот так: в начале XVIII века в Ладожском озере ежегодно гибнет по тысяче судов! А нас хотят убедить, что в VIII–X веках тут регулярно ходили купеческие караваны! Если хотите, верьте!

«Волхов, река, вытекает из озера Ильменя, в 8 верст выше Новгорода, протекает на северо-восток по Новгородскому и Новоладожскому уездам, впадает в Ладожское озеро в 1 верст ниже г. Новой Ладоги. Длина 208 верст, ширина при истоке 600 сажень, у Новгорода 110, у Новой Ладоги 300. Глубина 1–8 сажень. Падение 48 футов, в том числе на порогах 33 футов… Пороги: Пчевские между 70—57-й верстой, Волховские или Ладожские между прист. Гостинопольской и дер. Дубовики (на протяжении 10 верст)… Волхов судоходен на всем протяжении, пароходство от истока, а до прист. Гостинопольской и от д. Дубовиков до устья»[216].

Если читатель помнит, с Волхова-то все и началось. С его способности течь назад. Кстати, позже я нашел первую ссылку на это событие в летописях: «Въ лето 6684 [1176]. Иде Вълхово опять на възводье по 5 днии»[217]. Причем обращаю внимание: опять. Стало быть, река подобные фортели выделывала неоднократно.

Но это все же в летописные времена — феномен, заслуживающий занесения в летопись. А мы поговорим о другом природном явлении, делающем Волхов еще менее проходимым для крупных судов. Это те самые упомянутые Брокгаузом и Ефроном пороги, которые разрывают судоходство между «пристанью Гостинопольской и деревней Дубовики (на протяжении 10 верст)».

«Пороги на Волхове находятся в нижней части течения реки в Петербургской губернии, а именно: Пчевские — тянутся на протяжении 9 верст 100 саженей; образовались вследствие пересечения реки 12 каменистыми косами; падение около 3 футов; для судоходства не опасны, хотя представляют для последнего неудобства вследствие узкого фарватера и крутых поворотов. Волховские или Ладожские пороги начинаются в 1 версте ниже Гостино-польской пристани, простираются на 8 верст 200 саженей до села Михаила Архангела. Волхов здесь 120 саженей ширины, берега скалистые, отвесные, высотой 110 футов. Пороги расположены уступами и состоят из двух частей, разделенных между собой плёсом в 3 версты. Верхняя часть — Белицкая у села Вельсов; здесь особенно неудобен для судоходства так называемый Белицкий руб; в древности здесь суда обыкновенно разгружались и товары везли сухим путем для обхода порогов. Петропавловская часть порогов состоит из 5 рубов и 4 каменных кос. Дно Волховских порогов состоит из плитняка. Глубина весной до 2,5 (1,78 м) аршин, осенью же в мелководье 0,5–1,5 (1,05 м) аршина, вследствие чего большинство судов наполовину разгружаются на специальные суда и вновь нагружаются по проходе порогов. Падение воды в Волховских порогах 29 футов 6 дюймов (более 9 м), течение бурливое»[218]. А вот как описывает прохождение этого места Адам Олеарий.

«В семи верстах от Ладоги (пять верст составляют одну немецкую милю) на этой реке пороги и еще через семь верст другие, через которые очень опасно переезжать в лодках, так как там река стрелою мчится вниз с больших камней и между ними. Поэтому, когда мы прибыли к первым порогам, то вышли из лодок и пошли берегом, дожидаясь, пока наши лодки сотнею людей перетаскивались через пороги на канатах. Однако все прошли счастливо, за исключением последней… Когда эта лодка сильнее всего боролась с течением, вдруг разорвался канат, и она стрелой помчалась назад. Она, вероятно, достигла бы опять порогов, через которые ее с трудом перетащили, и, без сомнения, разбилась бы тут, если бы по особому счастью, канат, значительный обрывок которого еще остался на лодке, не закинулся случайно за большой выдававшийся из воды камень…»[219]

Причем хотелось бы напомнить: голштинское посольство шло в Новгород на небольших лодках, вмещавших, судя по описанию, не более 15 человек. («Пристав действительно выехал навстречу с 15 разодетыми русскими в лодке».) Нам же предлагают поверить, что через эти пороги в массовом порядке ходили древние суда, способные добраться до Волхова через море.

Нет, какое-то движение по реке, безусловно, было. И оно, кстати, в отличие от Невы хорошо маркировано древними городищами. Если идти снизу вверх, то ниже Волховских порогов расположено городище Дубровик, упомянутое еще в договоре Новгорода с Ганзой 1270 года. Выше этих порогов — Гостиное Поле. То же самое — у Пчевских порогов.

Глеб Сергеевич Лебедев утверждает, что культурные слои этих поселений по материалу близки Любше, относительно которой достаточно хорошо известно, что она прекратила свое существование в середине IX века[220]. Правда, конкретных данных он предпочитает почему-то не приводить.

Но не вызывает сомнения и то, что перед Волховскими порогами крупные суда разгружали и весь товар переносили на мелкие. Что признают и сторонники существования пути «из варяг в греки».

«Ганзейская грамота 1270 года подробно описывает условия перехода через пороги: товар с немецких «коггов» перегружали на местные новгородские ладьи… Специальные люди должны были сопровождать суда на протяжении 19 км, вдоль которых тянулись пороги. Опасность этого плавания подчеркивалась тем, что по условиям договора Новгорода с Ганзой в случае гибели на порогах немецкий гость не отвечал за утрату ладьи, но и новгородский лоцман — за погибший товар»[221].

О следующей части пути — озере Ильмень, я ничего особого сказать не могу.

Только то, что «Ильмень, озеро в западной части Новгородской губернии. Длина 40, ширина 32 верст, площадь 807 квадратных верст. Берега плоские, на юге болотисты; глубина 1–1,5 сажени… Вследствие мелководья (особенно среди лета) и бурности озера реки Мета и Волхов соединены каналами Сиверсовым и Вишерским»[222].

Как вы видите, опять-таки, перед нами водоем, который и в значительно более поздние времена признавали бурным. И сочли необходимым по мере возможности обходить. Причем каналы строились, чтобы избежать всего-то 10-километрового пути от устья Меты до истоков Волхова. Причем Сиверсов канал, построенный в начале XIX века, оказался неудачным, слишком мелким, так что пришлось строить еще один, Вишерский.

А уж что тут говорить про плавание через Ильмень на юг?! К примеру, австрийский посол Августин Мейерберг в середине XVII века с Шелони в Новгород шел не по Ильменю, а параллельно его северо-восточному берегу 30 километров по реке Веряже. А на юг от впадения Шелони, по отзывам исследователей городища в устье Псижы Б. Д. Ершевского и В. Я. Конецкого, высокие обрывистые берега, не позволяющие, в случае чего, пристать к ним. Кроме, именно, впадения Псижы, где археологи и раскопали следы явной стоянки купцов.

Единственно, что стоит, пожалуй, заметить, если гипотеза о том, что Волхов когда-то тек назад, из Ладоги в Ильмень, окажется верна, то в те времена озеро было значительно больше. Однако основная низменность — на севере, как раз там, где теперь прорыты каналы. Так что это могло изменить условия плавания на восток, в Мету, но не на юг, в Ловать, которая нас интересует.

На самом деле Ловать — ключевой участок классического пути «из варяг в греки». Как мы уже говорили, из Днепра вполне можно было идти в Двину и не забираться на север. Пройдя же северную часть пути до Новгорода, вполне реально было уйти на восток по Мете, Тверце, Волге. Так что именно от того, проходима ли Ловать, зависит, по большому счету, ответ на вопрос о существовании летописного маршрута.

Так, что же об этом говорят источники?

«Ловать, река, берет начало в озере Завесно Витебской губернии, Городокского уезда. Всего течения 444 верст, первая часть течения до озера Меже — на юго-восток, затем главным образом на северо-восток по уездам Ве-лижскому, Невельскому (Витебской губернии), Великолуцкому, Холмскому (Псковской губернии) и Старорусскому (Новгородской губернии). Вообще в верхнем течении до города Великих Лук Ловать несудоходна, проходит через несколько озер, глубина мала. Берега до оз. Меже отлоги, ниже вообще круты. Среднее течение от Великих Лук до границы Новгородской губернии. Здесь Ловать уже сплавная, судоходство затрудняется многими порогами. Ширина до 50 сажень, глубина очень изменчива, в малую воду на порогах до 2 футов и менее. Течение довольно быстро, и ложе каменисто. Нижняя часть судоходна в разлив, летом же препятствует мелководье. Ловать местами расширяется до 100 сажен. Берега по большей части круты, но невысоки. Ловать судоходна на протяжении 125 верст, сплав же производится на 238 верст. Ловать впадает в оз. Ильмень, образуя при устье своем дельту. От устья вверх по Ловати до д. Бол. Юрьева в половодье ходят пароходы. Судоходство по Ловати производится главным образом весною, в остальное время оно затруднительно вследствие порожистого и местами каменистого дна».

Это все те же Брокгауз и Ефрон. А вот еще, пожалуй, более любопытное свидетельство. Взято оно с сайта Великих Лук[223], где было опубликовано 28.12.2003 года.

«Михаил Иванович Семевский писал: «Ловать была встарь столь полноводной, что по всему ее течению свободно плавали в Ильмень-озеро. Народное предание говорит, — пишет далее Семевский, — что мельчать Ловать начала с 1707 года, когда в Великих Луках был Петр 1(13 и 19 октября) и Ловатью отправился в Новгород: «Отплыл царь-батюшка и начала мелеть Ловать великая».

К сожалению, это не так: Ловать в своем верховье, у Великих Лук, никогда ни великой, ни полноводной не была.

В своем дневнике Ян Зборовский, командир одной из частей армии польского короля Стефана Батория, штурмовавшей великолуцкую крепость в конце XVI столетия, пишет об окрестностях Великих Лук так: «Но река Ловать в верхних своих частях была так мелка, что через нее можно было во многих местах переправиться вброд».

Польская армия переправлялась через Ловать не только в пешем и конном строю, но и вместе с артиллерией, и это было в августе месяце и писалось в 1580 году, за 127 лет до визита Петра I в Великие Луки.

В «Географических известиях 1774 года» пишется про Ловать так: «По сей реке, расстоянием от Великих Лук в 20 верст начинаются каменные пороги, коих числом более 150 и величиной иные без мала на версту, а другие на полверсты и менее и продляются без мала 200 верст… Из Великих Лук по реке Ловать ходят суда-водовики до Новгорода и Санкт-Петербурга, в которых весной грузу бывает до 400 пудов (6,5 тонны) и более, а в межень по 200 пудов и менее… В вышеупомянутых порогах во время прохода судов с товарами весной, особенно в межень, от мелководья и от множества каменья бывают немалые остановки и приключаются многие повреждения судов и товарам подмочка. Порожние суда обратно не возвращаются».

Прошу прощения за столь обширную цитату, но уж больно она, хороша. Сам я дневников Яна Зборовского в руках не держал, но без особых проблем нашел подтверждение приведенным выше словам у Рейнгольда Гейденштейна в третьей книге его «Записок о московской войне». Действительно, Замойский, командовавший войсками при осаде Великих Лук, несколько раз переправлял свои войска вброд через Ловать. Хотя был случай, когда он пользовался плотом. А однажды отряд Радзивилла не смог перейти реку, поскольку с ним не было проводников. То есть глубины на Ловати были, но и бродов предостаточно.

Но наиболее примечательно то, что по Двине, и даже по Усвячи поляки везли свою артиллерию водой (хотя остальная армия и даже обоз шли берегом). Но от Усвята на Луки все двигались по суше. Причем это была дорога от Смоленска на Луки, по которой, по словам Гейденштейна, московский царь водил всегда свои войска. А поскольку шла она во многих местах по болотам, то по ней были проложены большие «мосты» (гати).

И никакого тебе пути «из варяг в греки». Так что автор приведенной выше цитаты (жаль, там нет его фамилии) вполне закономерно пришел к следующему выводу:

«А как же Великий водный путь «из варяг в греки»? А так: с большими трудностями, то и дело застревая на порогах и отмелях, плыли до Великих Лук, а в Луках, может быть, напротив Пятницкой церкви, там пологий берег, а может быть, на левом берегу, напротив Веденщины (ее тогда еще не было) перегружали товары на маленькие лодки, которые то по воде, где было можно, то посуху волоком тащили до Западной Двины». Хотя точнее нужно было бы, наверное, сказать: никто и не собирался здесь плавать. Кому и зачем нужны были подобные приключения, когда есть значительно более удобные пути?

И опять заметим: подробно расписывая городища севернее Новгорода, Г. С. Лебедев, при всех своих стараниях доказать существование легендарного пути, на Ловати называет лишь Городок на Ловати возле Великих Лук. И чтобы хоть как-нибудь обосновать такую бедность маркировки, пишет: «Это тот участок речного пути, где мореплаватели находятся в наибольшей зависимости от контактов с местным населением»[224]. Хотя из описания реки ясно видно, что максимальные сложности ожидали путешественников как раз в верхнем течении. И это еще примерно половина пути.

Так что положение Великих Лук на переходе от несудоходной к частично судоходной Ловати, конечно, выгодное, но, если не передергивать, означает оно, очевидно, только то, что выше этого места по воде просто не ходили. Городок на Ловати, скорее всего — то место, в которое сушей свозили с округи товары, чтобы отправить их вниз по реке. И здесь же раскупали те, что были привезены снизу. Такой вот торг местного значения, а уж никак не «один из важнейших «ключей» Пути из Варяг в Греки в земле ильменских словен»[225].

Интересно отметить, что изучавшая Городок на Ловати В. М. Горюнова время его существования датирует X–XII веками. Поговаривает о возможности нахождения здесь поселения с конца IX века, но очень осторожно. В X веке тут «поселение усадебного типа» со следами ремесла и торговли. Масса балтских украшений. Почти шестьдесят процентов лепной керамики относится к некому типу, промежуточному между смоленскими и псковскими кривичами. Тридцать процентов гончарной — западнославянской, близкой к посуде с Рюгена. Анализ состава сплавов, из которых ловатские ремесленники делали всякого рода украшения, показывает: они аналогичны тем, которыми пользовались в Латвии, а не в Новгороде[226]. Североевропейских вещей («Скандинавия, в частности») — одна фибула, одна крупная бусина, костяные шашки[227]. То есть минимум. Сама археолог делает вывод: «Итак, все, вместе взятое: особенности употребления сплавов, широкое применение серий каменных форм, глубоко древние формы тиглей — существенно отличает технологию ювелирного производства Городка на Ловати от новгородской школы и позволяет говорить о существовании в X веке в прибалтийской зоне металлообработки особого региона, который сформировался в результате развития традиций КДК (кривичской культуры длинных курганов. — Прим. авт.). Можно предположить, что в этот регион входило также ювелирное производство Гнездовского поселения»[228]. То есть Городок на Ловати сообщался скорее со Смоленском и Двинским путем, чем с Приильменьем!

Самое смешное, что археологические находки более позднего периода настойчиво утверждают: в конце XII века у Городка на Ловати опять связь больше со Смоленском, чем с Новгородом! Об этом особенно ярко свидетельствует керамика. Если во второй половине XI века в городке много полоцкой и новгородской посуды, то через век уже господствуют смоленские горшки и миски. «Это обстоятельство находится в противоречии с установлением с XI века политических связей Лук с Новгородом», — удивляется Горюнова[229]. Да, в общем-то, ничего странного. Просто нужно отказаться от необоснованного представления о существовании в этих местах торгового пути от Ильменя на Днепр, и все встанет на свои места. Политически Новгород мог подчинить среднее течение Ловати, а вот экономически… Ну, неудобно из Новгорода сюда вещи везти, и все!

И вообще на Волхове на два порога приходится целых четыре городка, а на Ловати на 150 — один? Ладно, готов к нему приплюсовать еще пару мест, где археологи предполагают наличие древних городищ (деревни Курско, Верясско). Вот, только все это опять-таки в низовьях.

Причем заметьте: в устье крупного городища нет. Есть Старая Русса, поселение явно древнее, да только располагается оно не на Ловати, а на Полисте, впадающей в Ловать уже в самом низовье. Вернее даже сказать, формирующую с Ловатью и Полой нечто вроде дельты, по предположениям некоторых ученых, в древние времена залитой водами Ильменя.

Существуют такие полезные документы, которые называются «описания маршрутов для туристов-водников». Ученым мужам в них заглядывать, насколько я понимаю, не серьезно. Но мы люди не гордые и ознакомимся с тем, что там пишут. Тем более рекомендации-то даются для народа, путешествующего не по карте, а на всамделишных байдарках.

Справочник «Старинные водные пути»[230] представляет вниманию туристов как минимум два варианта пути «из варяг в греки». Первый — по реке Ловать, озеру Комша, реке Еменка, озерам Невель, Еменец, Езерище, рекам Оболь и Западная Двина.

«Начало маршрута — от… моста через Ловать перед деревней Узкое. В этом месте ширина Ловати — 10–12 м, река очень извилиста, местами сильно заросла. Перед деревней Мельны мелкий, каменистый перекат, проводка 300 м. Ниже, у села Березовка, высокий правый берег. На этом участке кроме мелких перекатов могут встретиться завалы.

Дойдя до села Комша, повернуть налево, в протоку длиной 1 км в озеро Комша с сильным встречным течением. Пройдя узкое, длинное (5 км) озеро Комша, заросшее у берегов, идти вверх по Еменке. Речка узкая, извилистая, шириной 6—10 м. Встретятся завалы из затонувших деревьев и коряг. Берега высокие, лесистые. Дойдя до Невеля, продолжать путь по озерам, соединенным протоками, в озеро Невель, а затем в озеро Еменец, откуда предстоит волок 19 км в озеро Езерище. Из южной части озера вытекает река Оболь (длина 148 км), впадающая справа в Западную Двину на 493-м км от ее устья.

Продолжать водную часть маршрута лучше не от озера, а ниже железнодорожного моста через реку. Сперва Оболь течет в высоких берегах, русло узкое, с множеством камней. При низкой воде здесь не избежать проводки судов».

Второй — по реке Ловать, озерам Ужанское, Голыши, Узмень, Усвятское, рекам Усвяча и Западная Двина. Это практически классика, то, о чем так упорно пишут историки.

«Спуститься на байдарках по Ловати до деревни Пруды (5 км). Волок из Ловати в озеро Ужанское осуществляется по водораздельному болоту Волочинский Мох. Оно дренируется многими ручьями, стекающими как в Ловать, так и в озеро. Самый значительный из них впадает в Ловать близ деревни Пруды. Ручей меньшего размера впадает в озеро Ужанское севернее деревни Прудищи. Верховья этих ручьев соединены цепью «окон» и полосой камыша, проходящего по моховому болоту, которые похожи на остатки старого, давно заросшего канала. Длина его 2 км, ширина — 6–8 м, глубина местами до 1,5 м. Никаких документов, проливающих свет на происхождение Копанки, ее строительство и эксплуатацию, нет. Поверхность Ужанского всего на 3 м выше уровня воды в Ловати, и 10-километровый волок через водораздел (такова длина ручья и Копанки) при 3-метровой разнице уровней — хороший вариант пути «из варяг в греки». Дальше путь продолжается по озерам Узмень и Усвятское к реке Усвячи.

Хочу обратить внимание читателя: все рекомендации относятся к плаванию на байдарках. Тем не менее в одном случае речь идет о 10, а в другом — о 19 километрах волока. Кроме того, при низкой воде возможна еще и проводка байдарок на некоторых перекатах. А также преодоление завалов (вряд ли в прежние времена деревья падали реже). Как все это проходилось на древних судах? Они все же побольше байдарок были!

«Усвят (Усвятка, Усвяча) — река Витебской губернии, правый приток Западной Двины. Берет начало в озере Гордосно, близ Псковской губернии, орошает Велижский уезд, течет в южном направлении, впадает в Западную Двину в 3 верстах выше города Суража. Длина 79 верст, ширина 10–20 сажень, глубина до 12 футов, летом много бродов. Берега круты; правые — заселены, левые большею частью покрыты лесами. По Усвяту сплав производится на 42 верст; в 1899 г. с пристаней Усвят отправлены 54 судна (с грузом в 152 тысяч пудов) и 301 плот, весом в 1110 тысяч пудов»[231].

Что я могу сказать об этом отрезке пути «из варяг в греки»? Пожалуй, только то, что древний Усвятск (Въсвячь), упомянутый в летописях во времена Ярослава Мудрого, стоит километрах в десяти как минимум от того места, к которому выводит упомянутая выше Копанка. На переходе от одного озера к другому. А вот что писал по поводу этих мест упоминавшийся выше Гейденштейн:

«Король, направясь от У свята к Лукам, вначале снова встретился с такими же неудобными дорогами, с непрерывными и, как мы выше указали, весьма густо заросшими и нарочно перепутанными лесами, при этом еще с топкой и весьма затруднительной для прохода почвой. Потом дорога стала несколько более удобною и представляла сухую и почти песчаную почву.

Король оставил при пушках, которые следовали от У свята по сухому пути довольно медленно, Николая Сенявского с русскими войсками; этим приходилось терпеть тем больше, чем медленнее они шли, по причине находившихся при них обозов»[232].

То есть поляки шли от Усвята на Великие Луки сушей. Стало быть, за У святом нормального речного пути не было. А вот до него — был. «Пушки же и другие военные снаряды вместе с теми, которые Замойский отправил королю после взятия Велижа, шли по реке Усвяче вверх против течения»[233].

В общем, создается впечатление, что мы имеем здесь дело не с городом на торговом пути, а с местным рынком, как и в случае с Великими Луками. Товары завозятся и вывозятся в населенный пункт, расположенный в конечной точке судоходства, а там уже распространяются по округе. Между прочим, Л. В. Алексеев писал, что на Усвятском озере, если судить по количеству сосредоточенных здесь курганов, был один из центров расселения кривичей.

Отметим, что Великие Луки — земля новгородская, и товары из них могут идти вниз по Волхову, а Усвят — владения Полоцка и будет, стало быть, вывозить продукцию окрестных земель вниз по Усвяче и Двине. Ситуация схожая. Но сформировалась она во втором случае точно не раньше XI века. Так же, как похоже, и в первом.

Западную Двину мы в этом месте описывать не будем, поскольку кусок ее между Усвятой и Касплей невелик. Перейдем сразу к Каспле.

«Каспля, река, левый приток Западной Двины. Берет начало в Поречском уезде из озера. Каспля и впадает в Двину при городе Сураже. Длина течения 120 верст, ширина от 10 до 20 сажень, а глубина весною до 25 футов. Берега реки вначале круты и самые крутые у села Каспля, затем отлого холмисты до деревни Лукихи, низменны до Поречья и затем снова круты. От села Каспли она сплавная. Главный предмет сплава лесные материалы на плотах (2109 тысяч пудов) и хлеба, 166 тысяч пудов. Главные препятствия к судоходству — каменные гряды (при селе Храпунах)», — повествуют нам Словарь Брокгауза и Ефрона.

Вот против возможности плавания здесь возражать трудно. Как видим, сплавной Каспля является на всем протяжении. В другом месте у тех же авторов указано, что от города Поречье (нынешний Демидов) она судоходна. По сведениям автора упоминавшегося справочника «Старинные водные пути», предлагающего туристам маршрут по Каспле, обмеление ее началось в XIX веке, и только после этого Поречье потеряло значение речного порта.

Кроме того, по Каспле стоит несколько старинных населенных пунктов, существующих и доныне. Так, в низовьях — село Каспля с древним городищем у него, известное как минимум с XII века. По крайней мере, оно упомянуто в Уставе Ростислава Смоленского 1136 года в качестве одного из пунктов сбора дани. А Алексеев доказывает, что дату создания этого поселения нужно отнести в XI век, ибо устав Ростислава писался на основе более раннего документа 1054 года[234]. В среднем течении есть упомянутое Поречье, у впадения в Двину — Сураж. То есть картина разительно отличается от той, которую мы имеем на Ловати.

Правда, трудно не заметить, что все эти населенные пункты тоже относятся ко времени, когда путь «из варяг в греки» свое функционирование вроде бы прекратил, так что речь идет, по-видимому, опять о местном водном сообщении. Но по крайней мере тут можно хоть с определенной долей уверенности говорить о том, что река использовалась на всем протяжении.

Зато с волоками к Днепру — полный провал. Ну, не подходит нигде Каспля к Днепру хотя бы так же близко, как Ловать к Усвячи. Если верить карте перехода с Двины на Касплю Лебедева и Жвиташвили, приведенной в этой книге, единственная ниточка (да и то довольно хлипкая, поскольку нет четкой временной привязки) тянется с Каспли к Днепру через речки Клец, Удру, озеро Купринское и речку Катынку.

Можно, конечно, по карте подобрать еще ряд маршрутов. В. С. Нефедов в статье «Смоленское поднепровье и путь «из варяг в греки» в IX–X вв.» обозначил следующие варианты, выстроенные на основе топографии находок, которые он связывал со скандинавами:

1 а) р. Усвяча — р. Каспля — р. Рутавечь — р. Клец — оз. Каспля — оз. Купринское — р. Катынка — Гнездово;

16) р. Каспля — р. Жереспея — р. Лущенка — оз. Пениснарь — Гнездово (этот маршрут историк считает пригодным лишь для зимнего времени);

2) р. Западная Двина — р. Сертейка — оз. Сапшо — р. Васильевка — р. Дряжня — р. Царевич — р. Вопь — р. Днепр до Гнездова;

За) Гнездово — р. Сож.

36) Переход с пути 2 в р. Сож: р. Днепр — р. Арефинка — дорога через водораздел до р. Сож.

Беру карту-двухкилометровку Смоленской области и… ничего не понимаю! Первого маршрута существовать не может как такового, поскольку Рутавечь с Клецом близко друг к другу не подходят так же, как озера Каспля и Купринское. К тому же надо иметь о-очень большое воображение, чтобы залезть в маленькую Рутавечь, с нее перебраться в столь же маленький Клец, и все для того, чтобы попасть в оз. Каспля, в которое можно спокойно приплыть по большой Каспле.

Второй логичнее, поскольку Жереспея все же приличная по размерам речка. С Лущенкой, правда, посложнее, но по крайней мере она действительно тянется до указанного озера. Но вот от него… Ну, так километров пятнадцать минимум до ближайшей воды, по которой можно попасть в Днепр. Да, не зря Нефедов про зиму сноску сделал!

Едем дальше. От Серетейки до оз. Сапшо тоже, оказывается, километров пятнадцать. Причем там такой неслабый водораздельчик, с вершинами метров за двести высотой. Зачем его преодолевать, если из Сапшо вытекает река Елыпа, впадающая через 70 километров в Межу, приток Западной Двины, мне лично непонятно. Такие вот выверты исторического сознания!

С Васильевки в Дряжню еще один волок, правда, небольшой. Следующий волок — из Дряжни в Царевич, километров шесть. При этом последние три реки — очень небольшие, особенно в тех местах, где сближаются.

В общем, в любом случае плавание во многих местах на этих маршрутах вряд ли возможно. Разве что проводка, да и то по очень большой воде. Каковая здесь где-то с середины до конца апреля. То есть тогда, когда в эти реки с Ловати еще не попасть.

Ну, про варианты с Сожью я не говорю. Сожь — река приличная, со среднего течения даже сейчас признана судоходной. Только непонятно, зачем с Днепра тащить суда за 15 километров в его приток, чтобы потом опять оказаться в Днепре?!

Между прочим, сам Нефедов выше пишет: «Отмеченные участки Днепра, Каспли и Западной Двины, по данным XVIII–XIX вв., изобиловали порогами и другими препятствиями, сильно затруднявшими навигацию даже в период половодья (на Днепре — только в межень). Все это заставляет усомниться в существовании стабильного сообщения по упомянутым участкам рек в конце I тыс., тем более что весенние паводки в тот период были намного ниже современных».

Вроде бы уж про эту часть пути «из варяг в греки» и писать нечего. Днепр — река судоходная, хождение судов по ней зафиксировано с глубокой древности. Правда, если вспомнить Константина Багрянородного, то его русы почему-то свои суда делали только в Киеве, а дотуда лишь стволы (будущие кили) сплавляли. Ну, может, византийский император просто не знал реальной ситуации.

Гораздо интереснее другое, о чем писал еще Иловайский. Вниз по Днепру через пороги сплавляться — еще туда-сюда. А вот как их вверх проходить? Это же будет потруднее, чем на Волхове! А что там творилось, мы с вами уже знаем.

Выход найден был тогда же: вниз можно идти по Днепру, а вверх — по Дону, Северскому Донцу, Осколу и так далее. С переходом потом, к примеру, в ту самую Десну, которая, как я уже упоминал, удостоена была чести попасть в список рек Севера в ПВЛ вместе с Днепром, Двиной, Волгой и Волховом. Но тогда, в сущности, не понятно, зачем вообще по Днепру через пороги тащиться? Плавай себе по Дону, «Русской реке» восточных авторов, и все.

Иловайский, правда, предлагал другой маршрут.

«Такой путь действительно был. На него указывает Боплан в своем описании Украины. Рассказывая о возвращении запорожцев из своих походов по Черному морю, он поясняет, что, кроме Днепра, у них была и другая дорога из Черного моря в Запорожье, а именно: Керченским проливом, Азовским морем и рекой Миусом; от последнего они около мили идут волоком в Тачаводу (Волчью Воду?), из нее в Самару, а из Самары в Днепр. В настоящее время такие степные реки, как Миус или Волчья Вода, не судоходны. Но они, как видим, были судоходны еще в XVII веке? Судя по Боплану, пространство между Днепром, Самарой и Миусом в его время еще было обильно остатками больших лесов. В XIII веке Рубруквис, описывая свое путешествие к татарам, также говорит о большом лесе на запад от реки Дона. Отсюда можно заключить, какие густые леса росли в более глубокой древности; а они-то и обусловливали значительную массу воды в реках этого края. Особенно в полную воду судоходство могло совершаться беспрепятственно и сам волок между Волчьей Водой и каким-либо ближним притоком Миуса или Калмиуса, по всей вероятности, покрывался водой», — писал он[235].

При этом в качестве доказательств, что такой путь описывался, ссылался на византийских писателей, упорно отправлявших русских князей от Константинополя к Боспору Киммерийскому. Да еще на упоминание в Ипатьевской летописи под 1170 годом Соляного и Залозного путей.

«Профессор Брун в прекрасной своей статье «Следы древнего речного пути из Днепра в Азовское море» (Записки Одесск. Общ. т. V) весьма удовлетворительно разъясняет, что пути эти шли из Днепра к соляным озерам Перекопским, Геничским и Бердянским по рекам Калмиусу и Миусу. По его мнению, одну из них (вероятно последнюю) должно подразумевать под именем «Русской реки» у Эдриси, арабского писателя XII века, и на генуэзских картах XIV и XV столетий. То же судоходное сообщение, по словам г. Бруна, объясняет и заблуждение некоторых средневековых географов, которые думали, будто Днепр одним рукавом изливается в Черное море, а другим в Азовское», — утверждает Иловайский[236].

Интересно, что все эти рассуждения самым непосредственным образом связаны и с последним участком легендарного пути: по Черному морю до Константинополя. Вернее было бы сказать: из Константинополя.

Дело в том, что в Черном море — сильные морские течения.

«Существует основное замкнутое кольцо течения шириной от 20 до 50 миль, проходящее в 2–5 милях от берега против часовой стрелки, и несколько соединительных струй между его отдельными частями. Средняя скорость течения в этом кольце равна 0,5–1,2 узла, но при сильных и штормовых ветрах она может достигать 2–3 узлов. Весной и в начале лета, когда реки приносят в море большое количество воды, течение усиливается и становится более устойчивым», — указывает М. В. Агбунов[237].

Взглянув на приведенную карту (см. карту 16), мы можем заметить: если из Днепра к Константинополю идти на самом деле лучше вдоль берега, в 5–8 километрах от него (а лучше еще подальше), то возвращаться… Кому, скажите, нужно выгребать против течения? Между прочим, два узла при тогдашней скорости (вряд ли больше четырех узлов для торговых судов, военные были побыстрее) — не так уж мало. А если еще учесть, что в древности сток рек мог быть значительно сильнее, поскольку их вода не так активно расходовалась на поливы и прочие хозяйственные нужды, то можно предположить: скорость течения могла быть и выше. Особенно на участке от Дуная до Босфора, где оно и сегодня самое большое.

Карта 16. Карта течений Черного моря

С другой стороны, течение помогает тому, кто хочет от берегов Малой Азии отправиться в обратный путь либо напрямую к Крыму, либо через кавказское побережье X Керченскому проливу. Не отсюда ли упорное стремление византийских авторов отправить русских князей после поражения у стен Константинополя к Боспору Киммерийскому. Кстати, и часть разбитого воинства Игоря почему-то возвращается не вдоль Фракийского побережья, а отступает к Малоазиатскому. С чего бы это? Может, и вправду, подхваченные у пролива течением, русы возвращались назад длинным, зато вполне проходимым для их судов путем вдоль Кавказа? Потому что вдоль фракийского берега нужно было плыть довольно далеко в море, чтобы не попадать во встречное течение. Тогда понятно, как были связаны киевские русы с таманскими, следы которых в истории довольно хорошо просматриваются. А от Тамани на самом деле прямой путь назад по Дону.

Попробуем теперь суммировать данные по всем участкам легендарного пути. Суда древних мореплавателей, стремящиеся из Балтийского моря в Черное, сперва должны пройти далеко на восток (хотя могут свернуть по более короткому пути на юг). Потом им предстоит подняться вверх по реке с течением, каковое не всегда есть и у горных рек. Преодолеть пороги, для прохождения которых нужно развить скорость не менее 7 узлов (или провести свои суда с помощью канатов). Дальше предстоит пересечь бурное озеро-море, причем в самой неприятной его части, где часты штормы, вполне способные выбросить корабль в болото или посадить его на внезапно появившуюся после предыдущего шторма мель. Подняться вверх по течению еще одной реки, преодолев при этом два порога, на одном из которых тоже нужна проводка судна после его предварительной разгрузки. Пройти еще одно, мелкое, но при этом бурное озеро. Наконец, преодолеть 150 порогов и перекатов, на некоторых из которых глубина не превышает 30 сантиметров. Причем 20 километров почти непрерывных перекатов расположены в долине с высокими обрывистыми берегами. Так что в случае чего не очень-то и высадишься.

И все это для того, чтобы потом еще волочь суда 10–20 километров по суше (вернее, по болотам). В результате ты попадешь в Западную Двину, по которой прекрасно можно было подниматься от самого Балтийского моря. Пройдешь по довольно неплохой речке, но потом опять километров тридцать потащишься волоком и проводкой до Днепра.

И сделать все это ты должен в рекордно короткое время. Ведь Ловать, к примеру, вообще проходимой считается (даже для байдарок) только по полной воде, в мае — июне. А Нева с Ладогой ото льда освобождаются не раньше первой декады мая. Соответственно, весь маршрут можно пройти один раз.

При этом я исхожу из реальной практики плавания реконструкторов на копиях древних судов. Так, в 1993 году путь от Стокгольма до Новгорода прошел корабль-реконструкция «Айфур». Затратил он на это 47 суток. Причем на дорогу из старой Ладоги в Новгород ушло 10 суток. 500 километров от устья Ловати до ее верховьев — это еще примерно дней двадцать (с учетом преодоления порогов и плавания вверх по течению). По словам Г. С. Лебедева, на преодоление волоков его экспедиции на ялах «Варяг» и «Русь» ушло две недели. 10–12 ходовых дней отводит на прохождение пути от деревни Узкое в низовьях Ловати до Витебска и справочник Плечко (понятно, что байдарки тащить легче, чем ялы). Ладья «Княгиня Ольга» шла со средней скоростью в три с небольшим километра в час. Чтобы подняться по Неве до Ладожского озера и вверх по Волхову дойти до Ильменя, двум десяткам гребцов потребовались три недели.

В общем, меньше, чем месяца в полтора, маршрут по северной речной части пути «из варяг в греки» явно не укладывается. Стало быть, даже доплыв только до верховьев Днепра, обратно возвращаться придется уже на следующий год.

Причем какие суда предлагается провести по этому маршруту? Вот размеры знаменитого судна из Гокстада: длина 23,3 метра, наибольшая ширина 5,2 метра, высота борта, включая киль — 2,1 метра. Собственная масса около 9 тонн, осадка без экипажа и груза — 0,75 метра, при экипаже, обеспеченном всем необходимым для длительного путешествия, — около 0,9 метра. Длина реи на мачте — 10,7 метра, длина весел — более 5 метров. Это, по мнению скандинавских специалистов, середина IX века[238].

А вот данные по ладье «Нево», построенной в 1991 году в Ленинграде на основании изучения находок, связанных с древнерусским мореплаванием: длина 12 м, ширина — 4 м, осадка — 0,7 м.

Наконец, параметры упоминавшейся ладьи «Славия»: длина — 9,4 м, ширина — 2,7 м, осадка ладьи — 0,4–0,5 м.

Для чего я привожу эти цифры? Да очень просто: при осадке 0,7–0,9 метра корабль не проходит через перекаты на Ловати. Гокстадский корабль в верховьях и по ширине не вписывается, поскольку там она 10–15 метров, а у судна из Гокстада размах весел с учетом ширины корпуса более 15 метров. Кроме того, высота мачты у этого плавсредства 11–12 метров, а длина реи — более 10 метров. А Ловать до Великих Лук течет в долине, высота берегов которой достигает 15–20 метров при ширине, как уже было сказано, не превышающей местами 10 метров. Так что парус тоже не особо поставишь, концы реи за береговые откосы задевать будут. Остается волочь судно бечевой, предварительно частично разгрузив. Да и то не во всех местах пройдет.

Конечно, были у скандинавов и более маленькие суда. К примеру, лежавшая вместе с гокстадским кораблем почти 10-метровая ладья имеет высоту борта вместе с килем 0,67 метра и даже в грузу по перекатам, скорее всего, проползет. Вот только оно явно не предназначено для морского перехода, даже по Балтийскому морю. На гокстадском корабле малые ладьи, похоже, выполняли роль буксируемых шлюпок. Малый кнорр из Скуллелева (длина 13,3 метра, ширина 3,3 метра, высота с килем 1,4 метра, время постройки — около 1000 года) уже по Ловати, очевидно, ходить не мог, поскольку имел даже не в грузу осадку более 0,3 метра.

Между прочим, почти к тем же выводам (с поправкой на традиционный норманизм) пришли скандинавские исследователи.

«По мнению шведского археолога Э. Нюлена, большие корабли викингов типа Гокстадского и Усебергского использовались для Атлантического плавания, на Балтике же применялись плавсредства типа «море — река», которые должны были легко и быстро передвигаться как на веслах, так и под парусом, без особых затруднений переволакиваться через водоразделы и при этом иметь достаточные размеры и грузоподъемность для морского плавания. К таким судам исследователь отнес судно, обнаруженное в озере Тингтаде на Готланде, с размерами 8 метров в длину и 2 метра в ширину. Датский ученый О. Крумлии-Педерсен полагает, что суда, проходившие из Швеции через русские реки в Византию, были легкие и узкие, длиной до 12–16 метров, что обеспечивало их маневренность при преодолении порожистых рек. Он исключает возможность использования для таких мероприятий судов, аналогичных найденным в Скульделеве и Гокстаде», — пишет в своей статье о проблемах изучения древнего мореплавания Петр Сорокин[239].

Кстати, пять — девять тонн по болотам не очень-то и потаскаешь. Сколько народу было на кораблях викингов, теперь установить невозможно. Понятно, что на крупных, типа описанного корабля из Гокстада — не менее 35 (на нем 16 пар весел). Упоминавшийся Йохан фон Фирке считает, что на гокстадском судне было 70 человек (двойная смена). И все равно можете себе представить 70 доблестных мореплавателей, волочащих по болоту 9-тонный корабль? Да нет, не девяти, на нем же еще должны быть припасы, снаряжение, да и товары (иначе какой же это торговый путь?). А тогда, кстати, и мореплавателей разместится меньше.

«Что это вы все твердите: не ходили, не ходили?.. — вполне может спросить меня читатель. — Сами же пишете при этом, что реконструкторские суда по маршруту Нева — Волхов — Ловать — Усвяча проходили. Даже подсчеты какие-то на основании этого производите».

Что ж, присмотримся поближе к попыткам доказать реальность существования пути «своими ногами».

«Осенью 1984 года на кафедре археологии ЛГУ появился элегантный усатый красавец. Представившись врачом-хирургом, действительным членом Географического общества Жвиташвили Юрием Борисовичем, он спросил: «Кто здесь у вас занимается Путем из варяг в греки?» И пояснил, что намерен пройти этот путь от Балтики до Черного моря. На мои возражения, что это невозможно, он коротко ответил: «Мы сделаем это». Так начиналась работа экспедиции «Нево», названной летописным именем Ладожского озера. Летом 1985 года мы с Юрой Жвиташвили и эрмитажным археологом А. Микляевым (трагически погибшим два года назад) на вертолете отряда Геофизической обсерватории обследовали с воздуха наименее ясную часть трассы — от устья Невы до Великих Лук на Ловати. Были выделены и размечены отдельные участки пути, где пойдут шлюпки (на первом этапе мы решили воспользоваться шестивесельными ялами, по своему типу близкими древним судам, но знакомыми современным мореходам), а где — байдарки (имитируя славянские однодревки-«моноксилы»)», — описывает первые попытки Лебедев[240].

Как признает историк, необходимо было решить ряд вопросов. В какой мере и в какие навигационные сроки проходим речной путь по Неве, Ладожскому озеру, Волхову, Ильменю, Ловати, Усвяче, Двине, Каспле и Днепру от Финского залива Балтийского моря до Днепро-Бугского лимана Черного моря? На какие отрезки, различные по условиям и темпам плавания, он делится? Связаны ли с ними известные археологические памятники и находки, и если связаны, то как выявляется такая связь?

При этом решить проблемы средствами «традиционной археологии» (разведочные обследования, раскопки курганов и поселений) было нельзя. Натурное обследование памятников требовалось дополнить данными о рельефе и гидрографии окружающего ландшафта; расстояния между памятниками оценить с точки зрения проходимости древних судов; обследования «с воды» — оценкою качеств речной или озерной акватории (глубины, подходы, скорость течения), сопоставить с техническими условиями и возможностями судостроения и мореплавания Древней Руси и эпохи викингов.

О дальнейшем ходе экспедиции Лебедев говорит следующее:

«Летом 1987 года ялы «Варяг» и «Русь», укомплектованные курсантами Высшего инженерно-морского училища, со сменявшими друг друга байдарочными группами, присоединявшимися на отдельных участках, совершили под началом Жвиташвили и моим научным руководством за один летний сезон переход от Выборга до Одессы. 2720 км пути «Варяг» и «Русь» прошли на 80 процентов «своим ходом» под парусом и на веслах. В акваториях водохранилищ и портов (особенно на Днепре) при шлюзовании мы использовали буксир, но 56 «чистых» экспериментальных дневных переходов позволяют, в сочетании с другими данными установить: путь «из варяг в греки» проходим в континентальной части за 85–95 дней, и не более двух недель из них потребовало бы преодоление древних волоков»[241]. Однако если не доверять слепо рассказу одного увлеченного человека, каким бы знаменитым ученым он ни был (тем более завзятому норманисту), а обратиться к другим источникам, то картина получается несколько иной. Петр Сорокин, на основании материалов которого позже тот же Жвиташвили строил свою «реплику» древнерусской ладьи — упомянутую «Нево», — свидетельствует: «В 1987 году за один сезон на ялах «Варяг» и «Русь» было совершено плавание от Выборга до Одессы, общей протяженностью 2720 км. При этом на наиболее труднопроходимом участке пути от Средней Ловати до Смоленска пришлось воспользоваться наземными транспортными средствами для перевоза ялов и их команды».

Еще один участник плаваний говорил о том же Андрею Никитину. Тот пишет:

«Насколько он (путь «из варяг в греки») труден и недостоверен, можно судить по предпринятой группой ленинградских энтузиастов во главе с Г. С. Лебедевым попытке пройти его летом 1987 г. И хотя их ялы и шлюпки были легче и маневреннее древнерусских и скандинавских лодей, а уровень воды в гидросистемах стоял почти на 5 метров выше, чем в IX–XI вв, большую часть маршрута они смогли преодолеть только с помощью тяжелых армейских вездеходов, на которых везли свои суда от озера к озеру (личное сообщение А.М, Микляева)»[242].

Очевидно, именно после этого археолог Микляев, с самого начала участвовавший в проекте «Нево», и занялся обоснованием собственной гипотезы: путешествие «из варяг в греки» совершалось не по воде, а по льду, зимой.

Кроме того, заметим, что только большое желание подтвердить свою правоту могло заставить Глеба Сергеевича Лебедева утверждать, что шестивесельные ялы подобны скандинавским судам, а байдарки — однодревкам. Характеристики яла: длина 6,11 м, ширина 1,83 м, высота от киля до планширя 0,78 м, масса 600–650 кг. А что касается байдарки… Интересно было бы посмотреть, много ли груза она увезет? Плавали, знаем: самих гребцов с необходимыми им вещами. Однодревки же, по Константину Багрянородному, везли не по одному десятку людей с грузом. И после дооснащения ходили до Константинополя (хотя и плохо).

Впрочем, и сам Глеб Сергеевич в других своих статьях делает определенные поправки к нарисованной картине. Так, время прохождения трассы он указывает побольше, «вспомнив», что без отдыха никто девяносто дней не гребет. Так что с дневками на путь затрачивается уже до 115 дней. Да и две недели на преодоление волоков уходит, по его собственным словам, «при протяженности отдельных волоковых участков не более 5–7 км»[243]. А мы помним, что волок в Усвятское озеро заведомо больше 10 км, да и волоки на Каспле тоже.

Следующей после походов экспедиции «Нево» попыткой пройти маршрут была экспедиция «Havørn i Austerveg». Норвежец Свейн Эрик Ойя в 1992 году построил в Старой Ладоге четырехвесельную рыболовецкую лодку «Эрнинге», типичную для западной части Норвегии. 6 июля интернациональный экипаж на смоленском яле «Дир» и норвежской лодке «Эрнинге» отправились против течения Волхова из Старой Ладоги в Новгород. Далее лодки были перевезены в Смоленск.

Кстати, одновременно с этим копия гокстадского корабля в 2/3 натуральной величины «Хаворн» (длина 15,6 м, ширина 3,7 м, осадка 0,95 м) продирался через мели Западной Двины. И поскольку лето было очень засушливым, из Даугавпилса на Днепр его тоже пришлось везти.

То есть попытка оказалась неудачной. Выяснилось, что даже по Западной Двине крупные морские суда не всегда могут пройти.

Следующей стала экспедиция «Holmgard» на реконструированном шведском корабле времен викингов «Айфур».

Приведу описание первой части этой экспедиции, сделанное Петром Сорокиным, выступавшим в этой экспедиции в роли консультанта:

«В 1994 г. по историческому водному пути из Центральной Швеции в Северо-Западную Русь проходила научно-исследовательская экспедиция на судне «Айфур». Это судно, представляющее собой собирательную реконструкцию, основанную на материалах более раннего шведского проекта «Крампмакен» (1979–1980 гг.), судовых находках из могильника Вальсгерде, изображениях судов на рунических камнях, было построено на Готланде в 1991–1992 гг. группой энтузиастов, объединенных в ассоциацию. Размеры его составляют — 9 м в длину и 2,2 в ширину. Для его изготовления использовались различные материалы: сосновые доски обшивки были соединены в клинкер медными заклепками; шпангоуты были изготовлены из ели, а руль и судовые блоки из дуба. В движение судно приводится с помощью прямоугольного паруса площадью 20 кв. м и восемью гребными веслами, расположенными по четыре с каждого борта.

На корабле «Айфур»

С 27 июня по 15 июля «Айфур» проследовал из озера Меларен к Аландским островам и далее вдоль побережья Финляндии, находясь все время в пределах видимости берега, дошел до Выборгского залива. На этом участке маршрута было сделано несколько дневных остановок и плавание в условиях открытого моря в основном совершалось под парусом…

Общая протяженность пути в водах северо-западной России составляла около 550 км. Плавание здесь происходило в 3 этапа: 1 — Выборг — Санкт-Петербург с 17 по 19 июля, 2 — Санкт-Петербург — Старая Ладога с 21 по 28 июля, 3 — Старая Ладога — Новгород, Рюриково городище с 30 июля по 6 августа. Наибольшая часть маршрута — около 310 км, в основном, по рекам Неве и Волхову, была пройдена на веслах — в условиях почти полного отсутствия ветра; около 200 км, преимущественно в Финском заливе и на Ладоге, прошли под парусом; и около 40 км, в местах с быстрым течением (районы Ивановских порогов на Неве, Волховских и Пчевских порогов на Волхове), были преодолены путем переволакивания судна с помощью каната вдоль берега. На все это плавание было затрачено около 155 часов чистого времени, таким образом, средняя скорость составляла около 3,5 км/ч. Наибольшая скорость достигалась в Финском заливе — 6,4 км/ч., а наименьшая при прохождении Невы — 2,1 км/ч.

На участке от Петербурга до Новгорода экспедиция сопровождалась группой на грузовом автомобиле, в задачу которой входила транспортировка снаряжения, заготовка продуктов и воды. Экипаж судна, состоявший из 9—10 человек, менялся в процессе экспедиции»[244].

Обращаю внимание читателя: по рекам шли на веслах, на порогах — осуществляли проводку (в том числе, как я и писал раньше, на Ивановских порогах). При этом снаряжение, еду и воду за ними везли берегом. То есть судно шло налегке. Последнее не очень значимо с точки зрения расчета скорости (все же на веслах сидели далеко не профессионалы, так что условия были просто выровнены), но представляет серьезное отступление от чистоты эксперимента с точки зрения проходимости той или иной реки. Ведь у менее груженного судна и осадка меньше, а стало быть, оно может пройти там, где более груженное застрянет.

Правда, на этапе от Швеции до Новгорода это особой роли не играет. Зато на следующем отрезке…

В 1996 году «Айфур» продолжил путешествие из Новгорода. Обычно путешествие описывают так: река Ловать вверх по течению оказалась очень мелководной, и переход через первый водораздел был очень долгим. Далее команда продолжила свой путь по рекам Усвята, Двина и Каспля. При переходе через второй водораздел корабль помещали на простые колеса, которые делались прямо на месте, и тянули к Днепру (ни по какому не по волоку, а просто по современному шоссе, ведущему от Смоленска к селу Каспля). На этом этапе сухопутного перехода к команде «Айфур» присоединились ребята из смоленского спортивно-экспедиционного клуба «Викинг-Нево», которые оказали посильную помощь путешественникам.

Вот как смоляне описывают встречу.

«Наша первая встреча с современными викингами произошла на шоссе недалеко от поселка Каспля. Группа людей катила на деревянном лафете девятиметровое судно — дрокар (ладью) под названием «Айфур». Через каждые 20 минут путешественники делали остановку, чтобы передохнуть и смазать ось лафета. Тянули ладью цугом, взявшись попарно за перекладины, 12 человек. За день команда преодолевала 20-25 километров».

Обращаю внимание: на «волок» ушел не один день. Понятно, что по болотам на брюхе суда двигались еще медленнее.

Экспедиция «Айфур». Волок

Экспедицию «Айфур» завершил в Херсоне, пройдя 1568 километров. В итоге за 113 дней путешественники одолели в два приема 2950 километра.

Так что скандинавская экспедиция считается самой чистой. Действительно, шли по летописному пути с традиционной поправкой на Касплю и Усвячу. Где надо волоком, тащились волоком (правда, заметим, по крайней мере, на втором волоке — по асфальту, какового в IX веке не было). Ну, подсобили местные чуть-чуть, так это и в прошлом могло быть. Разве что прежних Ивановских и Волховских порогов скандинавам проходить не пришлось.

Так я и изложил историю похода «Айфура» изначально. Но потом переговорил с Петром Сорокиным, шедшим со скандинавами по Ловати. И… оказалось, что «Айфур» тоже не прошел эту заколдованную для реконструкторов реку. Дошел только до Селеева, значительно выше не то что Лук, но даже Холма. Потом, как вспоминает П. Сорокин, его пытались тянуть на колесах, но колеса ломались. И, значительно не доходя до Великих Лук, судно вынули из воды и повезли к Западной Двине. Вот так!

Тем интереснее заключение, к которому пришли участники экспедиции:

«Опыт показывает, что для северной части древнего пути «из варяг в греки» подходили только очень легкие суда. При этом участки в верховьях Ловати и Каспли могли быть пройдены только весной после снежных зим и за короткий период времени. И даже тогда путешественники должны были справиться с очень сильным течением и множеством порогов на реке Ловать.

Фактическое месторасположение северной части древнего водного пути не ясно. Возможно, что этот участок пути использовался в зимнее время. При помощи лошадей, по льду можно было покрыть большие расстояния за достаточно короткое время. Южная часть пути не вызывает никаких сомнений. Днепр между Смоленском и Черным морем был и остается огромной, широкой рекой».

Насмотревшись на скандинавов, наши решили не отставать. И вот летом 2001 года в путь двинулась украинско-белорусско-российская экспедиция на ладье «Княгиня Ольга». Ладья была сконструирована на Украине «с использованием древних технологий». Вес судна составлял более 5 тонн, длина — 11 метров, а ширина — 3 метра. Оно было рассчитано на 12 весельных мест и оснащено прямоугольным парусом. С 12 июня по 3 июля 2001 года интернациональная команда прошла водным путем более двух тысяч километров, от Санкт-Петербурга до Киева.

Но как выясняется, на интересующем нас участке «Княгиня Ольга» тоже сработала против сторонников гипотезы о пути по Ловати. Поскольку в городе Холм корабль поставили на платформу и по железной дороге перевезли в Смоленск. Правда, об этом руководители экспедиции в своих статьях почему-то не говорят. Только в новгородских газетах остались любопытные упоминания.

«В этом году эпопея была продолжена. Правда, тоже в несколько усеченном виде. Сначала «Княгиню Ольгу» железной дорогой перевезли в Санкт-Петербург. Там спустили на воду и отбуксировали в Шлиссельбург, символизирующий для участников экспедиции недостижимых пока варягов. А уж оттуда ладья пошла в Ладогу и Волхов»[245].

То есть эта экспедиция и Невы-то не проходила. И еще:

«В этот же день экспедиция «Киевская Русь» покинула наш город и двинулась на Холм. Изначально остановка в Старой Руссе не планировалась, но по техническим причинам преодолеть весь путь «из варяг в греки» по воде, как в старину, невозможно. Поэтому от Холма до Смоленска ладья поедет по железной дороге и уже от истоков Днепра пойдет через территорию Белоруссии в Киев»[246].

Ну вот вам и практический опыт. Что и требовалось доказать.

Любят, правда, говорить о том, что в прежние времена реки были глубже. Но мы же с вами на примере Ловати видели, что это, скорее всего, миф. Точнее же утверждать нельзя, поскольку, как я понимаю, вопрос до сих пор не исследован. В результате авторы работ по варяжской проблеме говорят либо о том, что в VIII–X веках воды было метров на пять больше, либо что ее было на столько же меньше.

Интересно, что взгляды на проблему уровня воды не до конца зависят даже от взглядов ученого на существование пути «из варяг в греки». Так, в книге норманиста Лебедева говорится, что «уровень воды (в Бирке) в эпоху викингов был на 5 м ниже современного»[247]. Это, правда, относится к Балтике, а не к Ладоге и русским рекам. Но тем интереснее, что, по данным того же Сойера, «уровень воды в Бирке был примерно на 15 футов (4,5 м) выше современного»[248].

Еще свидетельство, от руководителя Смоленского спортивно-экспедиционного клуба «Викинг-Нево» С. Сухорученкова и научного сотрудника Смоленского музея-заповедника Д. Валуева, участвовавших в реконструкторских походах в конце 80-х — начале 90-х годов прошлого века. 29 ноября 1993 года в смоленской газете «Рабочий путь» они поместили статью под названием «Сенсация, рожденная в пути! Новая версия о пути «из варяг в греки». В ней люди, так сказать, своими руками измерившие водные маршруты от Балтики до Черного моря, утверждали, что климат I — начала II тысячелетия был засушливым и в VIII–X веках уровень вод во всем северном полушарии был низок. Подтверждение этому они видели в том, что положение ряда курганов, сопок на трассе предполагаемого пути по сравнению с современным уровнем воды очень низкое. Весенними половодьями все эти памятники затапливаются чуть ли не целиком, а в дождливые годы в течение всего лета оказываются под водой.

Кстати, поскольку по их собственному опыту проход из Днепра в Западную Двину мог происходить водным путем с волоками, только если высота воды была бы метра на четыре выше нынешней (иначе волоки становились бы слишком длинными и неподъемными), смоляне выдвинули «зимнюю версию», аналогичную высказанной Микляевым. По их мнению, из Скандинавии суда могли выходить в октябре. В это время их быстрому ходу способствовал попутный западный ветер. Расстояние до Новгорода могло преодолеваться за 2–3 недели. Примерно такое же время могло потребоваться для прохождения Ловати. Далее предстояла стоянка в ожидании ледостава и снежного покрова. После чего суда волокли на санях.

Усилий одного экипажа, по мнению авторов идеи, было достаточно, чтобы преодолеть за день 15–20 км. С использованием конной тяги скорость могла возрастать в 3–4 раза. И если за начало волока взять район Великих Лук, то продолжительность волока до Гнездова могла быть в пределах 15–20 дней.

После волока предстояла стоянка в ожидании сезона таяния льда и снега. Высокая половодная вода обеспечивала беспрепятственное прохождение верхних участков рек и порогов.

Тут тоже есть свои «тараканы». К примеру, осенью Ловать вряд ли проходима, как я уже указывал. Откуда в лесах и болотах верхней Ловати могли взяться лошади в количестве, достаточном для того, чтобы тащить множество судов, тоже вопрос. Таким образом, очевидно, можно было проводить достаточно небольшое число лодей.

В общем, не имея надежных свидетельств по вопросу о высоте воды в IX веке, оставлю вопрос открытым. Будет, над чем поработать.

Кстати, даже если верна гипотеза о более высоком уровне воды в Ладоге в VIII–IX веках, для решения вопроса о тогдашней глубине Ловати это ничего не дает. Потому что все упирается в причину этой многоводности. Если из-за того, что климат был более влажный, то это и на Ловать распространяется. А вот если из-за отсутствия стока по Неве, это только на уровне Ильменя скажется, а на реках практически, нет.

Относительно же влажности климата разнобой не меньше, что относительно уровня воды (понятно, что между собой эти вопросы связаны). Авторы книги «Повесть о великих реках русской равнины» Л. Л. Ильина и А. Н. Грахов писали, что «I тысячелетие нашей эры было теплым и характеризовалось малой водностью… Во II тыс. началось похолодание, сопровождающееся увеличением осадков»[249]. Но это довольно нечетко, потому что для нашего случая даже сто лет — уже серьезная разница, а тут рассуждают в пределах тысячелетия!

Примерно та же ситуация — в работах одного из крупнейших палеоклиматологов советского периода А. В. Шнитникова. Он тоже пишет о стоянках человека в поймах русских рек (Волги, Днепра, Камы, Дона, Оскола) и на берегах Ильменя: «На многих стоянках впоследствии наблюдается новая эпоха понижения уровня водоемов и высыхания торфяников, относящаяся к первому тысячелетию н. э., за которой последовала еще одна эпоха увлажнения и затопления, принадлежащая к середине текущего тысячелетия»[250]. Или: «Состояние мест прежних стоянок в настоящее время свидетельствует о том, что современный уровень водоемов стоит выше того, при котором они существовали в суббореальном периоде и в сухую эпоху I тысячелетия н. э.»[251]. По анализу увлажненности торфяников у него выходит, что период пониженной влажности затрагивает IV–XIII века.

Однако в сборнике «Изменчивость климата Европы в историческом прошлом» (М., 1995) группа ученых указывает, что на основании анализа годовых отложений ила в озерах можно утверждать: влажность увеличивается начиная с 800 года. Правда, особенно резко (рост на 20 процентов) это заметно на юго-западе, в бассейне Днепра. На северо-западе увлажнение нарастает медленно, где-то века до XII.

Но в той же самой книге, в разделе, посвященном анализу увлажненности торфяников, другие исследователи пишут, что в болотах восточной части Русской равнины с III до IX века влажность повышена, а в IX–XI веках — понижена. Зато на западной части сушь наступает примерно на век позже. Правда, в VII–IX веках тут было местное падение влажности. В общем, как раз для интересующего нас периода VIII–X веков ничего не понятно.

Даже у одного и того же автора могут быть разные данные. Взять, к примеру, Л. Н. Гумилева, который климату в своих построениях уделял много внимания. В своей «Гетерохронности увлажнения Евразии в Средние века» в таблице изменения степени увлажненности Евразийского континента, построенной на материалах палеоэтнографии, он указывает, что в гумидной (лесной) зоне с V по XI век было сухо. За исключением X века, выпавшего из этого ряда. А в комментариях к графику колебания уровня Каспия, по данным Хазарской экспедиции Эрмитажа, сухое время безо всяких исключений продолжается до XII века. Притом что по графику видно: с Vin века начался новый подъем воды в Каспии. Правда, медленный, но все же был. А Каспийское море питается, в основном, водой из лесной зоны, от истоков Волги, Оки и Камы. Значит ли это, что там в это время стало более сыро?

Четкого ответа я так и не вижу. Думается, в X веке воды все же было больше. По крайней мере, определенные косвенные свидетельства этому я все же нашел. В том числе у Сергея Цветкова в его «Русской истории». Он пишет, что в X веке Днепр часто затоплял киевский Подол. Особенно высокое стояние весенних паводков приходится на 913–972 годы. Цветков при этом ссылается на исследования К. Гупало[252]. Наводнения были такие страшные, что люди покинули Подол. И по Нестору, «на Подоле не сидели люди, но на горе».

Вот вам и пожалуйста! В X веке воды стало больше из-за того, что зимой было больше снега. Следовательно, на это время приходится увлажнение климата. Потом климат снова становится более сухим (как сейчас) и жизнь на Подоле восстанавливается. Пожалуй, отсюда и у Гумилева X век.

Но… это же годы деятельности Игоря и Святослава. А они как раз севером не интересовались, и на их период летописных свидетельств о хождении из Новгорода в Киев нет.

Существует косвенное свидетельство увлажнения, приходящегося на X век, происходящее с севера, из Новгородчины. Анализ срезов деревьев при составлении дендрохронологической шкалы для Новгорода, привел исследователей к выводу, что в X веке условия для произрастания деревьев здесь были более благоприятными, чем в более раннее время.

То есть возможность пройти маршрут из Новгорода в Киев водой появилась, похоже, только в X веке. И именно в это время там что-то никто не ходил. Такая любопытная ситуация.

Итак, мы убедились, что письменные источники о пути «из варяг в греки» молчат. Археологические находки скорее показывают, что в районе Ловати был разрыв и северная часть Руси развивалась длительное время независимо от Поднепровья. К тому же прохождение традиционного маршрута «из варяг в греки» весьма проблематично.

Теперь обратимся к вопросу, который, возможно, нужно было бы поставить первым: а было ли ради чего огород городить? Чтобы прокладывать торговый путь, нужно иметь, чем торговать. Могла ли Скандинавия что-то предложить Византии? Причем такое «что-то», чего не способна была дать находящаяся гораздо ближе Русь да и южнобалтийские земли тоже.

О скандинавской торговле норманисты говорят исключительно в возвышенных тонах. Объемы ее определяются столь впечатлительные, что иногда перестаешь понимать, о каком времени речь идет. К примеру, Г. С. Лебедев считает, что «общий объем денежных ресурсов и ценностей, поступивших в Скандинавию за время становления и расцвета «скандобалтийской цивилизации эпохи викингов», следует определить как эквивалентный объему порядка 5 миллиардов долларов США».

Правда, когда присмотришься, как были получены эти цифры, на память невольно приходит бессмертное «сорок и сорок — рубль сорок». Судите сами. За основу своих расчетов Глеб Сергеевич берет английские серебряные монеты. Их общее число он оценивает в 40 тысяч, «если к скандинавским находкам присоединить 1600 монет из кладов и погребений Прибалтики и Древней Руси, попавшие сюда через скандинавские страны». Почему только через скандинавские, известно только Лебедеву, априори считающему славян и балтов людьми, не способными быть дружинниками у скандинавских конунгов.

Ну да ладно. Дальше археолог выписывает из английских хроник суммы «датских денег», то есть выплат викингам, начиная с 991 и заканчивая 1016 годом. Опять-таки не понятно, почему подсчет заканчивается на этой дате. Питер Сойер справедливо указывает, что Кнут Великий, став правителем объединенной Дании и Англии, продолжал активно использовать скандинавских наемников. Например, держал флот из шестнадцати кораблей, оплачивая его матросам по восемь марок на весло, о чем сообщает «Англосаксонская хроника». Вообще остатки скандинавской гвардии в Англии ликвидировал только Эдуард Исповедник в 1051 году. А до этого английское серебро продолжало поступать на полуостров, что подтверждает хотя бы клад в Гандарве на Готланде. В нем 212 английских монет, самая поздняя из которых датируется 1046–1048 годами.

Ну да ладно, оставим дату прекращения поступления английского серебра в Скандинавию на совести Г. С. Лебедева и вернемся к его подсчетам. Всего у него набегает 226 тысяч фунтов, или 452 тысячи марок серебра, считая 204,7 грамма на марку. Далее уважаемый ученый делит 450 тысяч на 40 тысяч и получает некий коэффициент, определяющий, по его мнению, пропорцию «зарываемости» монет в Скандинавии. Ну, а потом все просто: этот коэффициент умножает на 60 тысяч арабских монет (хотя их на деле 55,9 тысячи), учитывает, что дирхем почти в три раза тяжелее динария, и получает 3,23 миллиона марок серебра восточного, ввезенного-де в Скандинавию во времена викингов.

Расчеты просто замечательные. Начать, хотя бы с того, что если 450 тысяч разделить на 40 тысяч и умножить на 180 тысяч, то получится всего 2,025 миллиона, а никак не 3,23!

Ну, для историка, возможно, правила математики не обязательны. Тогда зададимся другим вопросом: насколько правомерно коэффициент, выведенный для «датских денег» распространять на куфическое серебро? Интересно, если я вам скажу, что доля денег, откладываемых россиянами на банковских счетах и в кубышках в 2006 году, та же, что была и в 1986-м, вы мне поверите? Боюсь, что нет. А ведь логика точно такая же, только временной интервал взят куда как меньший. Г. С. Лебедев утверждает, что в VIII–IX веках шведы (а на их долю приходится львиная доля кладов, не важно, какие в них монеты) зарывали в землю точно такое же количество денег, как и в конце X — начале XI века (см. табл. 2). Что на Готланде (а именно на долю этого острова приходится больше половины кладов с арабскими монетами) это делали так же часто, как в материковой Швеции (в которой сосредоточены главные клады английских монет). Что купцы, которым деньги нужны были для торговли, зарывали их в землю так же охотно, как и воины, получившие свою долю дани или награбленного имущества.

Таблица 2

Распределение кладов эпохи викингов по странам

Это при том, что до сих пор так до конца не известно вообще, почему такое количество серебра зарывали? Одни ученые (Лебедев, Сойер) склонны говорить о стремлении спрятать деньги от грабителей в тревожное время, другие (Цветков) — о ритуальных целях, выражении таким образом почтения к Матери-Земле.

Понятно, кажется, что в первом случае в земле должно остаться меньше денег. К тому же их меньше будет в спокойное время и больше в бурное. Насколько отличаются VIII–IX века от X–XI по напряженности внутрискандинавских отношений? Сойер отмечает: на Готланде на каждое десятилетие с 840 по 1100 год приходится в среднем по два найденных клада, но в 860–870 годах зарывали значительно больше. И еще больше — в середине X века. В 940–949 годах закопали десять отрытых нынче кладов, а в 950–959 — 20! В Дании выделяется период с 1050 по 1065 год. В Норвегии — вся первая половина XI века, кроме периода 1035–1045 годов.

А если, к примеру, в более ранний период клады зарывали в дань богам, а в более поздний — пряча от разбойников?

Не такое уж невозможное предположение. Ведь в VIII–IX веках денежное обращение в Скандинавии (так же, как и на Руси) было развито заведомо меньше, чем в X–XI.

И еще: если клады зарывались из соображений безопасности, тогда они должны располагаться рядом с жильем своего хозяина. Стало быть, скандинавы закапывали их в Скандинавии. А на территории Руси и Южном берегу Балтики — славяне, балты и финны. Но, между прочим, «соотношение кладов арабского серебра в Северной и Восточной Европе по количеству ввезенных монет составляло (для Готланда, наиболее значимого центра восточной торговли») в течение четырех «периодов обращения дирхема в Восточной Европе» до 1,5 % от восточноевропейского объема — в I период (780–833), 22–25 % — во II период (833–900), 46–50 % —в III период (900–938), 44–49 % — в IV период (939—1000)»[253]. Сергей Цветков уточняет: «Итак, кто же наладил поставку восточного серебра в Западную Европу? Чтобы ответить на этот вопрос, оставим в стороне эмоциональные ссылки на неутолимую жажду приключений, владевшую храбрыми викингами, и обратимся к бесстрастным цифрам.

Естественно, прежде всего нас будет интересовать ранний период: VIII — первая треть IX века. Монетные находки этого времени разделяются следующим образом: 25 кладов и 30 отдельных монет на древнерусских землях и 16 кладов и 13 отдельных находок в Балтийском регионе. При этом в материковой Скандинавии обнаружен всего один клад — в Упланде; еще три клада находятся на острове Готланд. Остальные 12 кладов ничего общего со Скандинавией не имеют: половина из них найдена в землях поморских славян — Померании и Мекленбурге, другая — в Пруссии. Древнейшая на Балтике аббасидская монета 765 года покоилась в земле славянского Старграда; упландский клад сокрыт в землю лишь около 826 года»[254].

Так что, как видим, примерно такая же картина — в Прибалтике и балтийском Поморье. Именно там обнаружены самые старые клады арабского серебра. О торговле мехами Адам Бременский писал, что Sembi или Pruzzi, живущие на острове Samland: «Золото и серебро ценят очень мало. В изобилии у них диковинные меха, слава которых отравила наш мир». Цитирую по Питеру Сойеру, у Лебедева перевод несколько отличается, но смысл не изменяет: с Западной Европой мехами торгуют балты.

А раз так, то скандинавы не выглядят главными торговцами и воинами на Восточном пути. Кстати, прошу заметить: восточные (и византийские) монеты найдены, преимущественно, на Готланде, наиболее близком к южному берегу Балтики, где археологи прослеживают значительное влияние поморских славян.

Если же зарывали не от опасения лишиться имущества, а в дар богам, тогда, скорее всего, в земле оказалось большинство накопленного викингами серебра и золота. Конечно, археологи вырыли не все. И все же процент найденного довольно высок, поскольку копаются в Скандинавии уже не один век. А еще потому, что, если посмотреть на карту распределения кладов на полуострове, видно: сосредоточены они в строго определенных местах, известных по хроникам. И именно там сосредоточены были основные усилия археологов. Что еще больше повышает вероятность нахождения до сего времени основного числа кладов.

Да, кстати, интересно бы было знать еще, почему пять шестых английских монет найдено в Швеции? Ведь грабили-то Англию и откуп с ее королей брали датчане и норвежцы. Может, вообще только шведам (или того чище, жителям Готланда, где найдено более половины кладов) было свойственно зарывать монеты в землю?

Но норманисту до этих соображений дела нет. Главное, выдать цифру побольше. И вот Г. С. Лебедев пишет дальше, что общее количество серебряных вещей и лома в кладах X — начала XI веков составляет еще столько же, так что за эпоху викингов (с 793 по 1006 год) в Скандинавию поступило 7 миллионов марок (около 1,4 тысячи тонн) серебра.

Ладно, посчитаем, что нужно было на эту сумму продать. Самыми дорогими северными товарами на юге являлись, по-видимому, пушнина и рабыни. Так вот, по поводу последних Лебедев утверждает, что они ценились в арабских странах в 2,25 тысячи дирхемов за человека (это я беру по максимуму). А всего поступило на Север, по утверждению Глеба Сергеевича, 500 миллионов дирхемов. Что равнозначно, как не трудно убедиться, продаже 222 тысяч рабынь! Черт побери, где же они столько взяли?!

Нет, конечно, понятно, что продавали не только рабынь. Но любой иной товар будет потребен в еще большем количестве. Так, американец Т. Нунен оценивает годовой оборот Волжского пути в шкурках пушных зверей и говорит о том, что он составлял 500 тысяч шкурок, или 1,125 миллиона дирхемов (заметим, это гораздо скромнее все же подсчетов Г. С. Лебедева, да и касается всего Восточного пути, а не одной Скандинавии).

И все это требует для перевозки места на ладьях. А как мы помним, по оценкам специалистов, по рекам могли нормально идти только небольшие суда. Правда, мы рассматривали путь на Днепр, а не на Волгу (в Византии, кстати, рабы стоили несколько дешевле, а на рабынь ажиотажного спроса и вообще не было). Но на втором тоже есть свои пороги и волоки. К тому же Питер Сойер, к примеру, считает, что у скандинавов вообще большинство судов были небольшими. «Для большинства норвежских захоронений в кораблях были использованы суда менее 33 футов (10 м) в длину… тот факт, что среди множества норвежских захоронений этого типа лишь пять судов больше 66 футов, означает, что едва ли большинство кораблей викингов по своему размеру могло сравниться с гокстадским»[255].

Еще одним доказательством небольших размеров основного числа скандинавских торговых судов может служить расположение одного из важнейших торговых центров Балтики IX–X веков — «датского» Хедебю. Расположен он у истоков реки Шлей, впадающей в Балтику, и лишь 17 километров по суше отделяет его от другой реки — Трины, оканчивающейся в Северном море. Длина Шлей равна примерно 35 километрам, но ширина местами не превосходит 200 метров. Трина длиннее и уже. Местами между ее берегами не более 15 метров. Больше того, вход в озеро, на котором стоял Хедебю, очень мелоководен. Так что до самого города могли дойти лишь суда с небольшой осадкой, к тому же весельные (на реках с парусом не развернуться) и небольшие. «Эти ограничения и необходимость транспортировать товары сушей между Хедебю и Холлингстедтом означали невозможность использования маршрута для большегрузных перевозок, и предпочтение должно было отдаваться относительно легким и ценным товарам», — справедливо считает Сойер[256].

Кстати, хорошие гавани практически отсутствуют и на Готланде, который, судя по числу находок, явно был главным местом скандинавской торговли.

Стало быть, исходя из размеров, и грузоподъемность у скандинавских судов была небольшая. Какая, можно прикинуть. В свое время для гипотетических русских ладей сделал это Г. Г. Литаврин.

«Размеры таких ладей колебались в длину от 9 до 14 м. Крупные поднимали до 40–60 человек… Их разгружали, и одни из них перетаскивали волоком по суше, а другие переносили на плечах на расстояние примерно в 2,5 километра, выставив стражу против внезапных налетов печенежских банд. Следовательно, разные по размерам и по весу моноксилы не должны были быть слишком тяжелыми для 20–40 мужчин, одновременно прилагавших свои силы. Попытаюсь представить себе грузоподъемность и собственный вес «корабля», поднимавшего 40 воинов. Вес самих воинов составлял примерно 3000 килограммов, вес продуктов на месяц пути — по 1 килограмму сухого продукта на каждого на день — 1200 килограммов на 40 человек (у запорожцев это было обычно пшено, свиное сало, сухари, куры — их везли живыми. Кур имели в плавании и русы — конечно, не только для языческих жертвоприношений), вес снаряжения и скарба (канаты, якоря, парус, весла, смола, оружие, одежда и т. п.) — примерно 300 килограммов.

Итого грузоподъемность такой крупной ладьи достигала 4,5 тонны. Принимая коэффициент утилизации водоизмещения для речных деревянных плавательных средств равным 0,6 (по самым осторожным допускам), можно определить и собственный вес такой просмоленной ладьи — он будет равен примерно 3 тонн. Вес, конечно, непосильный для того, чтобы 40 человек перенесли ладью на плечах на расстояние в 2,5 километра, — такую ладью они могли только волочить «на катках». А переносили вдвое более легкую, обладавшую полезной грузоподъемностью не более чем в 2250 килограммов.

В связи с этим перед организаторами торговой флотилии вставал несомненно не легкий вопрос: нагрузить как можно больше товаров и в то же время обеспечить каждую ладью необходимым экипажем и для прохода через пороги, и для плавания по морю.

Максимум грузоподъемности предназначался под товары, Но необходимо было разместить и гребцов, и рабов (для продажи), и прислугу послов и купцов, и их самих. Причем воины имелись в каждой ладье (хотя и купцы тоже могли играть роль воинов): когда какую-либо ладью ветер выбрасывал на берег, и печенеги были готовы напасть, все приставали к берегу, чтобы сообща отразить нападавших. Можно предположить, что торговая ладья брала на борт вдвое меньше людей, чем военная, то есть в большую вместо 40 воинов брали 20 человек, в малую — 10 вместо 20, Вдвое уменьшив скарб и продукты, в большую могли погрузить более 2 тонн товара, а в малую — более тонны»[257].

А теперь несколько замечаний, исходя из опыта реконструкций судов викингов (поскольку мы пытаемся прикинуть, какие скандинавские суда могли ходить по внутренним рекам Руси). 23-метровый корабль из Гокстада мог брать на борт, по расчетам специалистов, до 70 человек. И весил около 9 тонн. Но мы помним, что по замечаниям специалистов, суда для пути «из варяг в греки» были, по крайней мере, раза в два меньше. Если исходить из опыта «Айфура», то даже в три. Стало быть, весили они тонны две-три. И брали на борт где-нибудь 20 человек максимум. То есть примерно столько же, сколько и предположительные литавринские ладьи. За счет уменьшения числа гребцов наполовину, они, действительно, не могли взять на борт больше тонны. Или десяток рабынь.

Подробную таблицу размеров найденных при раскопках в Скандинавии судов приводит в своей работе «Славяне и норманны в ранней истории балтийского региона» Йоахим Херрман. Вот она (см. табл. 3).

Как видим, средняя длина балтийского торгового судна в IX–X веках составляла 11 метров. Причем у скандинавов они несколько побольше, но все равно за 14 метров не выходит. Осадка — 0,5–1 метр. Военные корабли побольше, за 20 метров, но и осадка — метра под два. Так что при всей своей большей вместимости для путешествия по рекам они явно не годятся. И мы опять приходим к тем же размерам, для которых делали расчеты выше. Причем не важно, чьи это были суда: скандинавские или славянские.

Таким образом, если исходить из расчетов Лебедева, в арабских странах за три века должно было побывать 22 с лишним тысячи скандинавских судов. То бишь более 70 каждый год, с завидной регулярностью. А если учесть, что распределение кладов по годам свидетельствует о резком нарастании потока серебра во второй половине IX века и столь же резком убывании его через век, получается, что сто лет в арабские страны ежегодно плавало около 200 викингских кораблей. То есть примерно столько же, сколько в ХIII веке вся Швеция могла выставить при объявлении всеобщего ополчения. Что, как вы понимаете, заведомо невероятно, так что вышеуказанные объемы, очевидно, существуют только в воображении норманистов.

А это мы еще не учли, что две трети серебра оставалось на самой Руси. Так что его тоже нужно было привозить. Стало быть, по водным путям с севера на юг и обратно каждый день во время навигации (два-три месяца с учетом глубины рек) должно было проходить минимум шесть кораблей. Неплохая картинка, да?! И вы в нее верите?

Таблица 3

I. Тоннаж и другие параметры найденных грузовых кораблей (по Д. Элльмерсу с дополнениями)

II. Тоннаж и другие параметры найденных боевых кораблей (по Д. Элльмерсу с дополнениями)

А, собственно говоря, что скандинавы могли продавать кроме рабов и шкур? Ведь этими двумя товарами вполне могли и без них торговать. Да и делали это. Вспомним, что говорил летописный Святослав, объясняя, почему ему хочется сидеть в Переяславце на Дунае. «Нелюбо ми есть въ Киеве бытии, хочю житии в Переяславци на Дунай, яко то есть середа земли моей, яко ту вся благая сходятся: отъ Грекъ злато, паволоки, вина и овощеве розноличныя, изъ Чехъ же, изъ Угорь серебро и комони, изъ Руси же скора и воскъ, медъ и челядь»[258]. То есть шкурами и рабами торговала как раз сама Русь. А это, как мы помним, вторая половина X века.

Вот что пишет о шведской торговле Сойер: «Кладбище Бирки дает некоторое представление о предметах импорта… Куда меньше известно об его экспорте. Вероятность того, что в нем могли производиться монеты, будь то в качестве украшений или платежного средства, заставляет предположить, что здесь была развита металлообработка. Кроме того, в городе найдено несколько частично обработанных рогов северного оленя. Там вполне могли существовать и другие местные ремесла, как это, по-видимому, было несколько ранее на соседнем острове Хельге, где были обнаружены следы ковки железа, а значительное количество битого стекла наводит на мысль об изготовлении стеклянных бусин, возможно, из битых отходов. Самый ценный товар, который, вероятнее всего, купцы привозили в Бирку и вывозили оттуда, — меха и кожи… Однако есть веские основания, чтобы усомниться в том, что Бирка когда-либо играла особенно важную роль в меховой торговле в качестве центра сбора пушной дани.

Более правдоподобным кажется то, что она была рынком, где купцы, богатые мусульманским серебром, не могли устоять перед соблазном потратить его»[259].

И немного дальше: «Тесная связь между упадком Бирки и прекращением импорта серебра из Булгарии доказывает — Бирка в первую очередь была не пунктом накопления товаров для продажи за мусульманское серебро в Булгарии, а рынком, на котором тратились вырученные в Булгарии монеты. Если бы в Бирке концентрировались меха и другие товары для отправки в Булгарию, то упразднение маршрута на Волгу означало бы лишь то, что купцам пришлось бы найти себе каких-то новых покупателей. А потенциальные покупатели, разумеется, существовали, как это вскоре доказали жители Готланда. Бирка не нашла нового рынка для своих товаров, потому что экспорт для нее никогда не имел особого значения»[260].

Интересно, что уважаемый английский историк не до конца, похоже, осознает, что сказал. Кто тратил в Бирке «вырученные в Булгарии монеты»? Купцы? Представьте себе торговца, смотавшегося через полсвета с товаром, продавшего его и после этого выручку прогулявшего на родине! Смешно! И еще один интересный факт: в Бирке нашли одни купеческие складные весы, на бронзовой чашечке которых нанесена руническая надпись: «Дьярв получил от земгалъского мужа эту весовую чашу в… земле». То есть земгал, балт, подарил своему скандинавскому партнеру весы! Дарят деловым партнерам обычно вещь нужную, но которой у человека нет, не правда ли?

Безусловно, закоренелые норманисты не согласны со столь низкой оценкой торговой активности шведов. Лебедев цитирует арабского географа Ибн Хаукаля: «Вывозимые из их (хазар) страны в исламские страны мед, свечи и пушные товары ими (хазарами) ввозятся только из местностей руси и булгар. Так же обстоит дело и с вывозимыми по всему миру бобровыми мехами. Они (бобры) водятся только в этих северных реках в местностях булгар, руси и Krbanah. Те бобровые меха, что имеются в Андалусии, составляют лишь часть находящихся в реках Сакалиба. Они (меха) в вышеописанном морском заливе, лежащем в земле Сакалиба, грузятся на корабли… Большая часть этих мехов, да почти все, добыты в стране русое, некоторые же из этих мехов, наивысшего качества, попадают из местности Гога и Магога на Русь, потому что она соседствует с этими Гогом и Магогом и ведет с ними торговлю; затем они перепродают их булгарам»[261]. И почему-то считает это доказательством того, что упомянутые товары поставляли шведы. Хотя у древнего писателя четко говорится: почти все меха идут из Руси. И только некоторые, наивысшего качества, от легендарных Гога и Магога. Впрочем, для норманиста Русь — это скандинавы. Гог и Магог, как выясняется, тоже (Лебедев делает примечание «североскандинавские племена»). Хотя античная традиция (а арабы восприняли именно ее) помещает эти племена скорее на севере Урала. «На пушной охоте специализировались финно-угорские племена Пермской земли и предгорий Урала. Из-за суровых условий края… земледелие было малопродуктивным. Однако в этих землях развилась своеобразная и яркая культура, отмеченная прежде всего изобилием бронзовых украшений. Несомненно, источником богатства этого края была пушная торговля. Она осуществлялась в двух направлениях, прежде всего на юг, через Булгар… Там белое и черное мягкое сокровище принимали арабы», — пишет об этом Херрман.

Однако, по словам немецкого историка, достаточно рано был проложен путь и на Балтику, который вел вверх по Волге, далее на Белоозеро и Старую Ладогу либо вдоль Волги до верховий Западной Двины. Коммуникации между Белоозером — Старой Ладогой могли использоваться уже в середине IX века. «Вполне вероятно, — указывает Херрман, — этим обеспечивается распространение браслетов и гривен пермского типа с VIII в., так же как и арабских монет, поступивших по этому пути в Северную Европу».

В общем-то, когда Г. С. Лебедев забывает о том, что нужно во что бы то ни было доказать огромную роль скандинавов в торговле с югом, он и сам помнит о северных финнах. И пишет, что уже в УШ веке по Волге — Каме — Белой — Печере и по Иртышу — Оби в обмен на пушнину, рабов и другие товары арабское и иранское серебро достигает Северного Приуралья, низовьев Оби и священного острова Вайгач. В лесных святилищах хантов, манси и других финно-угорских народов на ветвях священных елей развешивали иранские серебряные блюда с изображениями Сасанидских царей и поклонялись им как образу верховного бога обских угров — Мир-суснэ-хума.

Но когда речь заходит о викингах, в попытке доказать, что у арабских авторов имеет место описание скандинавской торговли, ученый даже к «сакалиба» делает примечание: «В более широком собирательном значении — северяне, обитатели северных стран». Так что у нас теперь и славяне стали скандинавами.

Примерно то же делается им и с сообщением арабского же географа Мухаммеда ал-Мукаддаси. Тот пишет, что «соболь, белка, горностай, чернобурая лиса, лисы, бобровые шкуры, пестрые зайцы, козьи шкуры, воск, стрелы, береста, шапки, китовый ус, рыбий зуб, бобровая струя, янтарь, выделанная кожа, мед, лесные орехи, ястребы, мечи, панцири, кленовая древесина, славянские рабы, мелкий скот и быки — все это из Булгара»[262]. Лебедев добавляет от себя, что китовый ус и рыбий зуб — с побережья Северной Атлантики (хотя они с тем же успехом могут быть с Белого, Баренцева и Карского морей, то есть с финских территорий, куда за ним, кстати, ездил норвежец Оттер), мечи — это «каролингские мечи франков и викингов» (хотя прекрасно известно, что викинги ими не торговали, разве что в набеге потерять могли), а славянских рабов скандинавы захватывали по пути на восток.

На самом деле совершенно очевидно: Скандинавии VIII–X веков торговать-то с Востоком было особенно и нечем. С Русью и финнами — еще куда ни шло. Отсюда и серебро свое получить можно было (то самое, «восточное», поступавшее по Волжскому пути в Приладожье). И понятно, что оседало оно на Готланде, промежуточном пункте посреди моря.

Самое интересное, что тот же самый Лебедев в той же самой книге, из которой взяты цитированные выше утверждения о скандинавской торговле с Востоком, рисует и гораздо более объективную картину, близкую сойеровской: «Важнейшей статьей вывоза была пушнина: соболь, горностай, чернобурая лисица, бобр — из Восточной Европы; меха куницы, белки — из Восточной Европы и скандинавских стран; шкуры оленя, моржа, тюленя — из Скандинавии»[263]. То есть, как мы видим, Скандинавия могла вывозить только значительно менее ценные товары, чем Восточная Европа.

Наконец, одно наблюдение Херрмана, по-моему, снимает всякие сомнения, кто именно занимался основной торговлей мехами. Историк указывает, что в европейских языках имеют место заимствования из древнерусского слов, обозначающих ценный мех. Так слово «куна» в древнерусском означало «куница, куний мех, деньги». В старофризском языке есть слово «сопа» — «монета». Русское слово «соболь» в немецком языке через средневерхненемецкое «sabel» превратилось в «zobel».

Взглянем еще на другие «центры скандинавской торговли» — Хедебю и Скирингссаль (Каупанг) (см. карту 17). Что там мы знаем об их импорте и экспорте?

Хедебю возник еще в начале VIII века, как фризское торгово-ремесленное поселение. Расцвет его приходится на вторую — третью четверть X века. В 965 году, когда его посетил купец Ибрагим ибн Якубат-Тартуши, еврей из арабской Испании, он писал, что «город беден добром и жизненными благами. Основное пропитание его жителей составляет рыба, потому что она здесь в изобилии».

А чем же славился Хедебю раньше? Там есть достаточное число находок, связанных с местным ремеслом: остатки стеклодельной печи (стекло шло на изготовление бус), железные шлаки, литейные формы и матрицы. Найдены также полуфабрикаты костяных гребней разных стадий изготовления, янтарные изделия и заготовки. С начала X века в Хедебю производилась и гончарная керамика.

А привозились моржовая кость с Северного моря, жировик и цветной сланец (шифер) из Норвегии, железо из Швеции, рейнское стекло, базальтовые жернова из Германии и с Пиренейского полуострова, хрустальные и сердоликовые бусы из Причерноморья, смола из Прибалтики, металлические украшения из Ирландии, Готланда, Прибалтики. Вплоть до рейнской и западнославянской керамики.

Карта 17. Источники различного сырья на Балтике IX–X вв.:

1 — железо; 2 — жировик; 3 — янтарь; 4 — соль; 5 — стеклянное сырье; 6 — кораблестроение; 7 — пушнина; 8 — рабы

В норвежском Скирингссале картина примерно такая же. Экспорт: сосуды из местного огнеупорного жировика, точильные бруски, железо, пушнина. Импорт: рейнская керамика, бронза с Британских островов.

Как видим, кроме бус, все — местные товары, которые можно найти вокруг Балтики или в Западной Европе. И производство местных ремесленников тоже рассчитано на удовлетворение потребностей людей из ближайших стран.

А раз так, откуда вообще следует, что скандинавские купцы чем-то на Востоке торговали? Вот со славянами они дела вели. Лебедев указывает: славяне продавали скандинавам гончарную керамику и покупали каменные сосуды, железные и ювелирные изделия. Как раз в пределах того списка импорта-экспорта, который мы видели выше.

Херрман список славяно-скандинавского экспорта-импорта уточняет. К примеру, по его оценкам, из славянских стран в значительном количестве вывозился на запад и северо-запад мед. И не исключено, что по крайней мере часть многочисленных славянских сосудов, с VII–VIII веков получивших распространение в таких скандинавских торговых центрах, как Бирка и Хедебю, поступили с южного побережья Балтики как тара для меда.

Железо и железные орудия труда у славян свои были не хуже. По оценкам немецкого исследователя, шведскую железную руду ввозили в Данию и на Готланд, а вот уже на южном берегу Балтики такого ввоза не зафиксировано. Так что и орудия труда страны в каждой стране производили свои. Нет, конечно, иногда попадаются импортные, но только в виде исключения, не позволяя говорить о регулярной торговле.

Вот сосуды из норвежского жировика экспортировались. Но… преимущественно в Данию и по Рейну вниз. Из славянских приморских торговых мест обломки этих сосудов известны пока только в Волине и Ральсвике. Вот, в принципе, и все. Есть еще немного украшений, гребней и тому подобное. Причем гребни продавали как скандинавы славянам, так и наоборот, что доказывает распределение мест находок этой продукции.

Если же вернуться к южным связям, надо вспомнить, что все написанное выше было про торговлю с арабами. С Византией северяне, похоже, торговали и того меньше. Напомним, что находок византийских монет ничтожно мало по сравнению с арабскими и западноевропейскими. По Лебедеву — 400 монет на Готланде и 30 в Швеции, а это самые большие из встреченных мною цифр. Византийских вещей тоже мало. «По-видимому, у Бирки едва ли были контакты с Византией, — считает Сойер. — Из могил извлечены всего три византийские монеты, две серебряные и одна медная, а также один римский динарий. Редкость византийских монет в Скандинавии в целом можно объяснить, предположив, что обмен был пропорциональным и на север попадали товары, а не монеты, но ни в Бирке, ни где-либо еще в Швеции не найти и нескольких предметов, которые бы выглядели продукцией ремесленных мастерских Византийской империи»[264].

Да, на самом деле и восточных товаров вообще (кроме монет) не то чтобы много было. В Бирке (главном торговом городе Швеции, напомню) в могилах находят, конечно, импортные вещи. К примеру, в камерном погребении № 735 X века (захоронение воина с конем в сопровождении женщины) — массивная булавка с длинной иглой, украшенная тремя масками, по манере изображения близкая маске из гнездовского клада. Особенно интересен набор вооружения: меч с опущенным перекрестием (черта, по мнению специалистов, восточная), пика и овальные стремена. В женском погребении, кроме скандинавских фибул, найдены азиатское зеркало, остатки шелковой материи, бубенчик восточноевропейского происхождения. Ясно, что все это завезено с востока. Но вот кто там похоронен? Про происхождение захоронений с конем я говорил выше. А совсем недавно узнал, что на Готланде раскопали могилу, в которой по «скандинавскому» обряду захоронен человек с монголоидными чертами. Так, может, и вообще камерные погребения с конями и женщинами никакого отношения к скандинавам не имеют?

Рис 4. Фризская посуда, средиземноморские стеклянные бусы, западноевропейские металлические украшения, восточноевропейская пушнина. IX–X вв.

В других могилах найдены разнообразные украшения, стеклянные предметы и кольца, включая изделие, украшенное аметистом с арабской надписью, которое было доставлено с мусульманской территории к юго-востоку от Каспийского моря. Многие из этих вещей, похоже, берут свое начало из восточных частей Халифата. Но это означает, что вывозили их Волжским путем. А вот о том, торговец ли их привез или воин, это уж как кому хочется. Думаю, кольца вполне могли и на пальцах викинга приехать. Или вообще взяты были на берегах Балтики при грабительском набеге. Кольцами, кстати, если верить разного рода средневековым эпосам, как раз очень любили разживаться воины, обирая побежденного противника. И понятно: стоили они дорого, дороже монет (особенно если с драгоценными камнями), а увезти легко.

Но как бы там ни было, изучение материальных находок в Швеции, по оценке Питера Сойера, «подтверждает созданное благодаря изучению монет впечатление, что Бирка, как и вся восточная Прибалтика, поддерживала связи скорее с Волгой, нежели с Днепром»[265].

Ряд вещей, найденных в Бирке, происходит из Финляндии, Прибалтики и лесной зоны Древней Руси (от Смоленщины до Ярославского Поволжья). Это подковообразные пряжки круглого, треугольного и четырехугольного сечения, некоторые виды бубенчиков (прорезанные с пояском), подвески-уточки, гребни с фигурной спинкой.

Следующий ареал аналогий — Прикамье. Отсюда, в частности, происходят известные ажурные кресала. Кто их мог завезти, я выше уже говорил, ссылаясь на Лебедева: торговцы финны.

Наконец, есть серия вещей, связаных с ареалом салтово-маяцкой культуры (поясные бляшки, солярные привески, оружие, сбруя). Напомню, что салтово-маяцкие (аланские) вещи находят в ранних слоях Ладоги. Так что ими торговали широко, и жители Бирки могли получить эти вещи и от тех же славян. Хотя опять-таки нельзя забывать, что аланы и сами на берегах Балтики в свое время жили. Вполне возможно, не все они ушли во время Великого переселения народов.

Таким образом, наличие торговли циркумбалтийской фиксируется относительно уверенно. Так же, как и ее довольно небольшие объемы. Но при чем тут Византия? Ясно, что на север (на Русь и в Скандинавию) поступали дорогие ткани. Об этом применительно к Руси пишет Константин Богрянородный. Остатки таких тканей археологи находят в захоронениях и на Руси, и в Скандинавии. К примеру, в Бирке в сорока пяти могилах из раскопанных пары тысяч найден шелк. Правда, из Византии ли он пришел или из Халифата? «Хотя основная его часть, видимо, не отличалась высоким качеством и происхождение его неизвестно, найдены и остатки очень хорошего шелка с золотым узором, который, вероятно, был привезен из Китая», — пишет Сойер[266]. Китайский же шелк, скорее всего, пришел через мусульманские страны Волжским путем.

А между прочим, было ли в это время самой Византии, чем торговать?

Вопрос кажется нелепым, поскольку мы привыкли считать Константинополь сосредоточием огромных богатств, а Ромейскую империю — передовым государством того времени. На самом деле Г. Л. Курбатов в своем исследовании[267] убедительно показал, что VIII–IX века были в Византии периодом такого серьезного спада, что торговать-то ей было нечем. Страна в то время превратилась практически в аграрную. Города вымирали, а вместе с ними — и ремесленничество. Население Константинополя составляло, хорошо, как 100 тысяч человек, раз в десять меньше, чем раньше. «Византия этого времени не располагала не только соответствующими возможностями для производства значительной массы ремесленных изделий для внешней торговли, но и торговым флотом, способным и заинтересованным в международной торговле», — делает выводы историк[268]. Даже из Херсонеса купцам приходилось самим плавать на южный берег Черного моря за хлебом, привозить его было некому! Исследователь видит подтверждение этому в советах Константина Багрянородного: как заставить Херсонес подчиниться, если там возобладают сепаратистские настроения? Император основное внимание сосредотачивает на недопущении херсонесских судов в гавани южного берега и только в самом конце, буквально мимоходом упоминает о необходимости не выпускать в море византийские торговые суда «и лодки».

Подъем Константинополя начался только в X веке. Но и тогда в его торговле значительное место занимали овощи, фрукты и вино. Товары, которые далеко на север не потащишь.

По большому счету, пожалуй, и все. Хорошенькая получается торговля: меха и рабы в обмен на парчу. Явно не стоило для этого затевать такое длинное путешествие. Потому русы и болгары, по оценке Курбатова, и предпочитали заключать с Византией договоры не столько о торговле, сколько о выплате последней дани. Только с государства и было-то что взять!

И, уж точно, не было смысла отправляться в дальнее путешествие скандинавским торговцам. Все то же самое, что были способны привезти на юг они, могли продавать купцы Руси, причем, так сказать, с меньшими издержками. Кстати, скандинавские торговые люди иногда, если верить сагам, чаще всего носили прозвище «Гардский», но не «Грикский» или «Серкландский». То есть торговали они с Русью, а не с Византией или Халифатом.

Взять, к примеру, Гудлейка Гардского. О нем рассказал в «Саге об Олафе Святом» Снорри Стурлусон. Плавание Гудлейка в Гардарики он вплетает в рассказ о конфликте Олава Харальдсона норвежского и Олава Шетконунга шведского. По ходу саги можно прикинуть, что было это около 1017 года. Так, вот, этот Гудлейк «был великим мореходом и купцом, богатым человеком и совершал торговые поездки в разные страны. Он часто плавал на восток в Гардарики, и был он по этой причине прозван Гудлейк Гардский»[269]. Другого купца, прозванного Гардским, Гили из «Саги о людях из Лаксдаля», «называли самым богатым из торговых людей»[270]. Наконец, Олав Трюггвасон в Англии и на южном берегу Балтики, когда вынужден скрываться после изгнания из Норвегии и готовиться к борьбе за власть, выдает себя за Оли Гардского.

Кстати, в истории о Гудлейке интересно еще то, что там норвежский купец едет на Русь, чтобы купить товары для своего конунга. И что это? «Гудлейк отправился летом по Аустрвегу в Холъмгард и купил там драгоценные ткани, которые, он думал, пойдут конунгу на торжественные одежды, а также дорогие меха и роскошную столовую утварь»[271]. Так что, как видим, меха скандинавы сами предпочитали покупать на Руси. А нас пытаются уверить, что они торговали мехом с арабами!

Ну а к тому же, если посмотреть, откуда викинги брали свои богатства на Западе, то вполне очевидно: это по преимуществу военная добыча. Кстати, напомню: западноевропейских монет (франкских и англо-саксонских) в Скандинавии обнаружено больше, чем арабских и уж тем более греческих (см. табл. 4).

Тогда почему бы это на востоке дело должно обстоять по-другому? Ну, ограбили восточных соседей, так же как и западных. А то и наемниками в рядах русских дружин сходили на юг. При чем здесь торговля?

Это признают даже самые ярые норманисты. «Основные товары северного экспорта могли поступать на рынки в результате неэкономической деятельности (как дань или военная добыча)… Точно так же и встречный поток товаров достигает Севера не только в результате торговых сделок… Военное вмешательство и морской разбой так же, как систематические грабежи торговых центров… существенно корректировали динамику обращения товаров», — пишет Лебедев[272].

Кстати, замечу еще одно. Русские князья, начиная чеканить свои деньги, за образец взяли все же византийские монеты. А вот в Скандинавии в подобном же случае подражали даже не арабским, а все тем же западноевропейским. При этом первые подражания каролингским монетам появились в Хедебю и Бирке где-то в 820–830 годах. Если относительно полубреактетов Хедебю середины X века можно говорить, что на западноевропейские они похожи, поскольку в это время Хедебю находилось под германским владычеством, то веком ранее этого вроде бы не было. А результат был тем же. По-моему, направление торговых (да, честно говоря, и всех прочих) устремлений очевидно.

Таблица 4

Распределение импортных монет в кладах Скандинавских стран эпохи викингов

Ну и, наконец, предлагаю читателю самостоятельно решить задачку: где должно осесть арабское серебро, если скандинавские или славянские купцы свои товары везут в Халифат? Ответ очевиден: остаться на месте. Не понимаете? Ну, если ты привез свой товар за тридевять земель, продал его и получил деньги, что ты будешь с ними делать? Назад потащишь? Ага, спросите у любого торговца: любит ли он гонять обратно свой транспорт порожняком? Как бы не так! Он стремится наполнить его тамошними товарами, чтобы потом выгодно продать их на родине. Доход будет заведомо выше, чем если привезти обратно деньги и покупать потом на них местные товары.

Тем более, кому в тогдашней Скандинавии или на Руси особо-то нужны деньги? Даже подати платились в натуральном виде. Так что еще не факт, что тебе за это чужеземное серебро что-то продадут. Другое дело — редкие товары. Вот их с удовольствием возьмут и свои взамен дадут. Причем по выгодному «курсу». Это же элементарная экономика!

То же самое справедливо для арабских и булгарских купцов, приезжающих в Скандинавию и на Русь. Им тоже выгоднее привозить свои товары и увозить местные. Так что и тут ожидать большого поступления восточного серебра на север не приходится.

Чтобы в землях, из которых вывозятся товары, в результате торговли появились чужестранные деньги, необходимо, чтобы торговля была неэквивалентной. То есть у противоположной стороны нечего было предложить взамен. Вы верите, что купцам нечего было привезти из Халифата на север?

Нет, ну, можно, конечно, предположить, что на Руси и в Скандинавии народ был такой дикий, что ни восточные ткани, ни благовония, ни арабское оружие или еще какие красивые товары им не нужны были. А нужно было серебро. Не в качестве платежного средства, а как украшение. Арабский дирхем в роли стеклянной бусины для туземца. Вот только что-то не слишком много найдено монет, использованных как подвески. Есть такие, конечно, но по сравнению с общим объемом серебра мало. Или, думаете, их переплавляли? Сойер вот считает, что золотых монет в Скандинавии мало потому, что их все на украшения пускали. Но тогда другая проблема: слишком много найдено целых серебряных дирхемов. Почему их не переработали? И еще: почему везли монеты? Дешевле было бы покупать не отчеканенное серебро, лом всякий и так далее. Особенно если считать, что купцы с севера сами к арабам ездили.

Нет, с торговлей что-то не вяжется. Другое дело, если деньги ты не выручил за свой товар, а получил в качестве платы за службу. Или захватил при набеге. Во втором случае монеты брать выгоднее, чем прочие вещи, потому что везти назад не так трудно, места мало занимают. А в первом, отслуживший свое наемник все жалованье тоже на месте потратить вряд ли мог. Исходя хотя бы из тех же соображений: где отставному воину взять транспорт, чтобы тащить домой много вещей? В таком случае как раз в страну, откуда воин этот происходил, и должны были поступать монеты иностранного производства. Потом какая-то часть тратилась, конечно, на покупку товаров. Но опять-таки: хозяйство-то вокруг натуральное, так что много в той же Скандинавии на серебро не купишь. И если не хочешь его превращать в украшения (в упомянутой могиле № 735 в Бирке как раз найдена монета более старых времен, чем само захоронение, превращенная в подвеску), остается только одно. Догадались, что? Ну, конечно, спрятать в землю. Либо на черный день, чтобы можно было бы серебро это продать по весу. Либо чтобы богам приношение сделать в благодарность, что помогли живым вернуться, да еще и с достатком. Вот вам и клады!

В свете вышесказанного любопытными представляются соображения Питера Сойера относительно того, почему в Западной Скандинавии так мало найдено европейских серебряных денег IX века. Действительно, это было время походов на Западную Европу, значительные области которой уже давно были знакомы с монетой. Согласно хроникам того времени, в 845 г. Карл Лысый отдал викингам серебра на сумму в 7000 фунтов за то, чтобы они оставили долину Сены. В течение 861 года франки платили им еще дважды, сначала 5000 фунтов серебром, а затем 6000 фунтов серебром и золотом. В 877 году от норманнов удалось откупиться при помощи 5000 фунтов серебром. По подсчетам историков, общая сумма составила 685 фунтов золота и 43 042 фунта серебра. Подобное происходило и в Англии.

Тогда почему во всей Скандинавии найдено всего 125 английских и франкских монет IX века? Причем рассеяны они между пятьюдесятью кладами, в том числе гораздо более позднего периода.

Сойер обратил внимание на то, что и куфических кладов IX века в Западной Скандинавии мало, хотя на Готланде и в Швеции их порядочно. И пришел к выводу: западноевропейские монеты IX века просто редко попадали в Скандинавию, так же как и арабские — в Норвегию и Данию.

«Фактическая малочисленность английских и франкских монет вызывает удивление лишь в том случае, если предположить, что викинги привозили собранную ими дань обратно в Скандинавию. Однако есть основание думать, что грабители не забирали своих трофеев домой, а использовали их как средства, необходимые для того, чтобы обосноваться на новом месте. «Англосаксонская хроника» описывает, как в 896 г. распалась армия Хостинга: «Датская армия разделилась, одна часть направилась в Восточную Англию, а другая в Нортумбрию; а те, у кого не было денег, добыли себе корабли и поплыли на юг через море к Сене». Смысл ясен — у тех, кто поселился в Восточной Англии и в Нортумбрии, деньги были; именно для того, чтобы их приобрести, они и вступили в грабительские отряды, а, получив желаемое, не вернулись в Данию, а основали колонии», — пишет английский историк[273].

Заметим, между прочим, что так же можно объяснить и отмеченный выше парадокс: англосаксонские деньги преимущественно найдены в Швеции, хотя получали их в качестве выкупа датские и норвежские конунги. Просто шведские наемники в походы на запад ходили не для того, чтобы осесть там, а чтобы пограбить и вернуться. Впрочем, очевидно, и на восток тоже. Поэтому и монеты оказались в шведской земле, а не там, где были отчеканены. Потому что, еще раз скажем: в Скандинавии они были ни к чему!

Меня могут спросить: а что, есть свидетельства, что скандинавские воины совершали набеги на страны Халифата? Или служили у арабских властителей?

Тут, для начала, давайте вернемся опять к анализу кладов арабского серебра на Руси и в Скандинавии. Выше (в главе об археологических свидетельствах) мы делали его, исходя места чеканки монеты и направления ее движения. А теперь посмотрим на время и место распространения выкопанных из земли сокровищ и их количество.

Ох, как бы нужна для этого была сводная работа по русским, прибалтийским, польским, немецким и скандинавским кладам! С указанием по каждому: где, когда и при каких условиях найден; где и когда отчеканена каждая из его монет; в каком состоянии монеты находятся? К тому же, чтобы она была свежей, хотя бы начала века. Ведь клады постоянно находят!

К сожалению, таковой не нашел и даже ссылок на нее не видел. Была работа Маркова, появившаяся в свет еще в 1910 году, и все! Похоже, ученые нескольких стран ни разу не смогли сговориться, чтобы осуществить совместный проект. Да, по-моему, и внутри своей страны никто такого не сделал. Это же какой объем работы: опубликовать в одной монографии десятки тысяч монет!

Приходится пользоваться массой отдельных работ, из которых вылавливать различные данные. Так что не могу утверждать, что приведенный ниже анализ не страдает погрешностями. Но, думаю, основные тенденции определены точно.

А получается следующее. Восьмым веком датируются всего несколько кладов, содержащих арабские монеты. Причем все они, за исключением одного (Калининград, 845 г.), относятся к концу века. Как справедливо отметил В. В. Кропоткин[274], все клады эти сохранились не полностью.

То есть нельзя быть уверенным, что в них не было более поздних монет. Стало быть, можно с большим основанием полагать: закопаны они были в начале IX века.

Если взять это самое начало (800–810 гг.), то мы видим: в подавляющем большинстве они приходятся на славянские, балтские и финские территории. По данным Кропоткина, есть лишь один клад этого времени, зафиксированный на Готланде. И ни одного — в материковой Скандинавии. Что же касается Восточной Европы, то здесь четко выделяются два региона. Один — южный (Дон, Донец, Сейм). Второй — северный (Приладожье, Прибалтика, южное побережье Балтики). Причем второй по количеству находок превалирует. Но еще раз уточним: со Скандинавией он еще не связан. Конечный пункт — прибрежные районы Восточной Германии, в то время заселенные славянскими племенами.

Сказать, каким путем поступало это серебро на берега Балтики, трудновато. Понятно одно: какие-то западные славяне в южные края в начале IX века наведывались, но наверняка лишь изредка. То же делали и финны с балтами (возможно, вместе со славянами). Торговали или воевали? При таком небольшом числе кладов скорее речь может идти об отчаянных путешественниках, ходивших в неизведанное. Ну наверное, что-то там и продали, только о регулярной торговле речи явно нет.

Кстати, в южных (донских) кладах монет гораздо больше. Вполне допустимо предположить, что как раз южные (скорее всего, аланские) молодцы в страны Халифата ходили в походы, потому и монет у них было больше.

И, наконец, в кладах этой поры много африканских монет. То есть это так называемый западный поток, не тот, который достигал Скандинавии.

В следующие 20 лет число зафиксированных кладов значительно больше. И картинка становится более понятной. Четко прорисовываются два маршрута, вдоль которых «выпадают» клады. Первый — Северский Донец — Сейм — Десна — Днепр — Припять, с уходом на Балтику разными путями. Второй — Дон — Ока — Волга — Тверда — Мета, также с дальнейшим продолжением в Финский залив различными путями. Кстати, второй маршрут заставляет думать, что передвижение по нему шло действительно не по воде, а сушей. То ли по льду рек, то ли их поймой. Поскольку из Дона в Волгу можно было попасть проще, с одним-единственным волоком на месте нынешнего Волго-Дона. Нет, шли там, где нужно было перетаскиваться из реки в реку не один раз. Даже йз Окского междуречья в Волгу попадали не прямо по Оке, а через кучу речек, идущих на север. Тем самым, правда, срезая дугу и оказываясь прямо там, где Волга уже течет на запад. То есть расстояние оказывалось явно важнее. А это говорит за сухопутный вариант, поскольку по реке плавание, даже на большее расстояние, занимает все же меньше времени, чем волок.

А что происходит в это время на южных берегах Балтики? Оказывается, насколько я могу судить, появляются клады на территории нынешней Польши. И увеличивается их число на Готланде. Но все же там их еще очень мало, считаные единицы. В. М. Потин насчитал для периода с начала века по 833 год 83 монеты в Скандинавии против 6,5 тысячи в Восточной Европе[275].

Опять-таки говорить, что о торговле, что о каких-то массовых набегах скандинавов на юг явно рано. Однако появление на карте расположения кладов Польши и Готланда позволяет предположить, что «конечный пункт» смещается с запада на восток. И еще: Готланд, где появляется арабское серебро, связан в это время не со Скандинавией, а с южным берегом Балтики. Возможно, местной торговлей. Правда, привозить монеты на Готланд и даже захоранивать их там вполне могут славяне и балты, присутствие которых на острове, как я уже указывал выше, зафиксировано.

Далее, до конца века интенсивность выпадения кладов на территории Восточной Европы несколько снижается, а в Скандинавии, судя по всему, возрастает. Но надо отметить: основной рост приходится на Готланд. По Сойеру, к IX веку относится 32 готландских клада с четырьмя тысячами монет. По всей остальной Скандинавии кладов всего 15. Причем 10 из них найдено в Восточной Швеции. Можно считать (как это делает и Сойер): в IX веке, за редчайшим исключением, арабское серебро за пределы Восточной Швеции не выходило. То есть как платежное средство, похоже, не использовалось, а было чисто «средством накопления» или «даром богам». Исключение может составлять только Готланд. Но опять-таки… Выходит, что готландцы арабского серебра почему-то не использовали в своей торговле с другими странами Запада. Странно!

Кстати, клады в Скандинавии и в это время значительно меньше по размерам, чем в Восточной Европе. На территории последней, по подсчетам Т. Нунена, в кладах IX века было обнаружено 25,6 тысячи монет. Правда, на вторую половину их приходится всего шесть (по Нунену) или восемь (по Потину) тысяч. Но все равно больше, чем в Скандинавии.

В собственно Швеции арабские дирхемы появляются, судя по датам кладов, только во второй половине IX века. То есть уже после того, как викинги начали свои нападения на материковую Европу (в них принимали участие и шведы, хотя и меньше, чем датчане и норвежцы). Случайно ли это или шведские викинги свои первые дирхемы «заработали» при набегах на поморских славян (а про такие набеги скандинавская средневековая литература повествует неоднократно)? Между прочим, Потин указывает: на 850-е годы приходится вообще всего один клад (правда, с 277 монетами). Нет, ну точно, следствие какого-то набега! Награбил некий вождь денежек и закопал в благодарность Одину за помощь.

С 860-х годов число кладов в Швеции растет. Потин пишет, что до конца века на каждое десятилетие приходится примерно по 800—1000 монет. Ну и примерно по десятку кладов (в материковой Скандинавии, повторюсь, по три-четыре). Все равно вдвое меньше, чем в Восточной Европе. Хотя к этому времени относятся летописная «варяжская дань» и «призвание варягов». То есть с северных районов будущей Руси в это время наверняка вывозится масса серебра, полученного далеко не торговым путем. Но все равно число захоронений арабских монет на северном берегу Балтики остается меньше, чем на южном. Не говорит ли это за то, что скандинавы в рядах «варягов» были, но не составляли там большинства? И что свои дирхемы они просто захватывали при нападении на славянское Поморье, Прибалтику и побережье Финского залива, а не в походах в страны Халифата?

Для X века обстановка несколько иная. Кладов этого времени в Скандинавии много, распространены они по всей территории (хотя на Готланде и в Восточной Швеции все равно больше), и некоторые отличаются очень крупными размерами (1–2 тысячи монет). Напомним, что на территории Восточной Европы такие появились веком ранее.

Так что лишь с X века можно говорить о сколь-нибудь серьезно развитых связях. Но с кем: с южными странами или с зарождающейся Русью, в которой как раз уменьшается число кладов с последними монетами иракской чеканки и возрастает значение «восточного потока»? То есть состав кладов на Руси и в Швеции становится практически идентичным, и приводившееся выше возражение Болина против экспорта серебра в Швецию из Руси отпадает окончательно.

Зато появляется довод о наличие такого «экспорта». В русских кладах первой трети X века практически нет монет IX века. Куда они подевались? Болин предполагает: их вывезли в Швецию. В которой, между прочим, хотя и в уменьшенном количестве, монеты IX века встречаются даже в кладах XI века. А как вывезли-то? С помощью торговли такого не сделать. Остается допустить, что на рубеже веков скандинавы Русь вчистую пограбили. Или у русских князей в массовом порядке служить начали. А те им платили серебром. Своим-то дружинникам можно было и другим образом платить, а наемнику что, кроме серебра, дашь?

Последнее, кстати, реальнее. Все же мы не знаем случаев разграбления викингами крупных русских городов (с сел много серебра не возьмешь) в конце IX века. Зато можем судить и по летописям, и по археологическим раскопкам, что на рубеже веков на Руси развивается государственность. И наем скандинавских дружин представляется вполне реальным делом. Конец IX — начало X века — это период активности летописного Олега. А откуда он был, как мы помним, бог весть (но, точно, не местный). Может, летописи и не врут, и с севера пришел. Тогда наверняка мог набрать викингов в свое войско. При этом ему не обязательно самому быть скандинавом. Удачливый вождь с южных берегов Балтики вполне мог привлечь к себе кого угодно. Еще раз: письменными источниками того времени зафиксировано, что викингами были далеко не одни шведы с норвежцами, а и славяне, и балты, и финны. Кто больше на море грабил, тот и викинг!

Но даже если Олег был и южанином, ничто не мешало как раз в период его активности скандинавам усилить свое проникновение в Приладожье и Подвинье. К началу X века относится более-менее точно датированное появление на севере будущей Руси скандинавских по облику вещей, захоронений со скандинавскими чертами и тому подобное. Как я уже указывал в главе, посвященной археологии, более ранние датировки вызывают обоснованные сомнения у многих ученых, не зашоренных норманизмом. Скандинавские дружинники могли понадобиться даже не столько самому киевскому князю, сколько тем, кто в это время правил в других землях, для защиты от Киева. А такие правители наверняка были. Я уже указывал, что даже собственно русские летописи практически не подтверждают связей между Новгородом и Киевом с Олега до Святослава. Зато подтверждают независимость Полоцка, и не его одного. Вот вам и основа для скандинавского проникновения в Ладогу, Гнездово, Сарское городище.

При этом на первую треть X века приходится все еще не такое уж значительное число скандинавских кладов. Ситуация меняется в третьем десятилетии. Потин пишет: «Около 925 года число кладов с куфическими монетами на территории Швеции начинает расти, достигая наибольших размеров около 955–970—975 гг.»[276]. Но вот что интересно: в кладах, зарытых после 940 года, по данным Болина, приводимых Сойером, очень мало новых монет. Болин считает: это потому, что приток денег с Руси прекратился. То есть сам признает: никакие шведы никуда на юг не ходили, серебро у соседей брали. А почему приток денег мог прекратиться? Торговать, что ли, стало вдруг нечем? Нереально. Куда реальнее другое: князья киевские, создав наконец государство, способное контролировать территорию Руси, перекрыли скандинавским разбойникам источник «дохода». И в то же время начали опираться на свои силы, а не на наемную северную дружину.

А что самих кладов стало больше, так вот тут, видимо, и можно говорить об ухудшении внутренней обстановки в самой Скандинавии и сокрытии кладов по причине увеличения числа охотников за чужими богатствами. Как раз в Норвегии и Швеции начинается борьба между конунгами, претендующими на главенство над всей страной, и прочей знатью. И серебришко начали прятать. Как средство платежа оно по-прежнему было не нужно, а держать открыто стало опасно. Помните, я говорил, что причины образования кладов в разные периоды времени могли быть разными?

Вот и получается, что прокладывать торговый путь «из варяг в греки» было просто не для чего. Великий Волжский путь — тот явно действовал. Между прочим, Питер Сойер указывает на один фактор (который почему-то забывают оценить), делающий путь на юг через Волгу предпочтительнее для скандинавов, чем дорога по Днепру. Начиная с западного входа в Финский залив, путь этот проходил по местности с финноязычным населением. Любому путешественнику, способному изъясняться по-фински, по дороге к Волге, скорее всего, не приходилось сталкиваться с особыми языковыми проблемами. Ведь Средняя Швеция расположена очень близко к финноязычным регионам, так что для жителей Бирки не составляло большого труда найти возможность научиться этому языку у финских пленников, рабов или у собственных жен финского происхождения[277]. А женились шведы на финках, если верить их собственным сагам, часто.

Но и тут все не так чисто, как хотелось бы. Путь от Среднего Поволжья на север вроде бы неплохо маркирован кладами. Больше того, еще с неолита поселения ряда археологических культур располагались вдоль рек, тянущихся в меридиональном направлении от Балтики к Волге. К примеру, фатьяновская культура второго тысячелетия до н. э. Или дьяковская культура, связываемая исследователями с расселением финского племени меря. Эта дотянула до X века н. э.

Хотя… «Переход по водной системе, связывающей Балтику с Волгой, был в эпоху Средневековья сопряжен со многими трудностями и опасностями», — пишет Дубов[278]. Дело в том, что реки на пути к Волге довольно мелкие и имеющие много порогов и перекатов. Да и сама Волга в верховьях — далеко не та великая река, которую мы обычно представляем.

А что касается пути с Поволжья к Киеву… В начале девяностых историки и археологи Татарстана и Украины провели совместные исследования на предмет выявления маршрутов торговли Волжской Булгарии с Киевской Русью. И что же оказалось? А оказалось, что, как пишет В. Н. Зоценко, не то что в IX, но даже и в середине X века купцы-русы в страны Халифата по Волге не ходили! Историк при этом напоминает строки Ибн-Хордадбеха о том, что они (русы, которые одна из разновидностей славян) спускаются сперва в Черное море, оттуда идут в Дон и уж через него — в Волгу. А еще через век Ибн ал-Факих писал, что русы «идут по морю к Самкушу-Еврею, после чего они обращаются к Славонии. Потом они берут путь от Славянского моря, пока не приходят к Хазарскому рукаву, где владетель хазар берет с них десятину. Затем идут к Хазарскому морю по той реке, которую называют Славянской рекой»[279].

То есть, утверждает историк, до походов Святослава, разгромившего Хазарию, юг Руси с Востоком общался по Донскому пути. Причем, обращаю внимание: даже не по речной системе Днепр — Дон, а через Черное и Азовское моря. Вот с последней четверти X века устанавливается путь по Днепру — Десне — Сейму — Оке — Волге. И в конце того же века в Киеве, Чернигове, Вышгороде появляются булгарские замки в виде фигурок животных, бусы из горного хрусталя, сердолика и аметиста и так далее. А в XI веке в Киеве даже булгарская керамика делается. Причем местами на Подоле ее до трех процентов общего числа находок.

Был еще и сухопутный маршрут, который вел прямо из Булгара в Киев. Совместные исследования татарских и украинских археологов помогли его практически полностью реконструировать. Даже стоянки, располагавшиеся каждые 35–40 километров (расстояние дневного перехода каравана), обнаружили практически там, где и предполагали. И, по мнению многих исследователей, работал он даже более интенсивно, чем водный. Ну, хотя бы потому, что был значительно короче. Да и караваны приходили в Булгар из Средней Азии сушей. Напряженно было их в Булгаре на суда перегружать, проще дальше отправить. Но, хотя отдельные городища на маршруте возникли еще в конце VIII века, расцвет пути наступил уже в XI веке.

Любопытен еще один вывод, сделанный учеными: Булгарии и Руси до XI века и торговать-то было между собой нечем! Они просто посредниками выступали в торговле Востока и Запада. Ну, что-то вроде нынешней Прибалтики.

Так что, скорее всего, в VIII–IX веках путь из Халифата доходил до Булгарии сушей, а дальше на север, возможно, везли товары и водой то ли булгары, то ли кто еще. Но вполне может быть, что ехали и по суше, только пользуясь долинами рек как местами, по которым можно пройти через тогдашние сплошные леса. На юг же, очевидно, двигались именно по суше.

А что касается пути с Волги в Балтику, можно вспомнить, что княгиня Ольга занялась установлением оброков и даней (если верить летописи) на Мете и Луге. То есть по рекам, которые позволяли выйти в Финский залив, минуя проблемный участок Волхов — Ладога — Нева.

Лужский путь жителями Приильменья для торговли использовался, похоже, даже активнее, чем волховский. Он был не только безопаснее, но и короче. Правда, Луга в верховьях для судов слишком мелка. Ну, да оттуда и по суше до Новгорода недалеко. И древних городищ на этой реке не меньше, пожалуй, чем на Волхове.

По Луге явно активная торговля шла еще в XIII веке. По крайней мере во время Русско-ливонской войны 1240–1242 годов (той самой, которая — Ледовое побоище) именно на Луге немцы захватили купцов, о чем сообщает летопись.

Между прочим вот, что пишет про «Лужский путь» мой любимый Глеб Сергеевич Лебедев:

«Лужский путь» с северо-запада на юго-восток рассекает также и зону начального славяно-финского контакта, а от Приильменья прямым продолжением его выступает «Серегерьский путь» в том же направлении с северо-запада на юго-восток, в зону древнего балто-финнского и прабалтофиннского пограничья. Очевидно, использование этой трассы «Северо-Запад — Восток» со времени оформления осуществлялось в обоих направлениях движения, и если с севера он открывал дорогу в лесную зону Восточной Европы для германцев (скандинавов), то с юга он точно так же определял пути продвижения славян в земли финских аборигенов края, к побережью Финского залива Балтики»[280].

«Серегерьский путь» (озеро Селигер — река Пола — Ильмень) считает более ранним и более нахоженным и Е. Н. Носов. Он, правда, продолжает его дальше на Волхов, но это скорее «дань моде». Впрочем, И. В. Дубов в «Великом Волжском пути» указывает: по трассе Ильмень — Мета— Молога — Волга клады более ранние. На Мете у деревни Потерпилицы — 866 г. (младшая монета), в верховьях Мологи — несколько кладов, датируемых 830–870 годами. А в верховьях Волги клады преимущественно относятся к X веку.

Но это уже споры относительно продолжения. А возвращаясь к Лужскому пути, нельзя не отметить, что в Московский Руси в этих местах проходила Ивангородская государева дорога. А теперь именно через Лугу предлагают проектировщики проложить трассу канала — дублера Невы. В 2008 году, если верить председателю комитета по архитектуре и градостроительству Ленинградской области Валерию Киму, именно маршрут Свирь — Волхов — Тигода — Луга был выбран как окончательный вариант.

Есть и еще одна река в тех же краях, на которой раскопаны древнейшие крупные поселения, — Сясь. Там, кстати, есть свои «сожжения в ладье», более 60 фибул, масса мечей.

Главное поселение этих мест — так называемое Сясьское городище у деревни Городище. Здесь открыты довольно значительное поселение, большое число бус, куски дирхемов, несколько производственных построек. И… никакой керамики! Крупный (свыше 16 килограммов) клад серебряных монет (главным образом германских!) обнаружен у деревни Вихмесь. Там же — много железных изделий. И славянская керамика!

По количеству и качеству вооружения, найденного в могилах, население этих мест считается учеными самым воинственным после «гнездовцев» и жителей Ярославского Поволжья (Сарское городище). Ярые норманисты поспешили даже объявить их скандинавами. Хотя именно тут найдены те самые шумящие подвески в сочетании с скорлупообразными фибулами, что заставляет считать население Южного Приладожья все же финнами. Просто здесь проходила одна из трасс на Волгу, вот и попадали в эти места вещи из разных регионов мира.

Хочу обратить ваше внимание. От Новгорода по Мете — Цне — Тверце водный путь проходил издревле. Там даже город Вышний Волочек стоит. А у впадения Волги в озеро Серж, как писал Нежиховский, можно было видеть позеленевший от времени камень с надписью о том, что сын ладожского посадника Иванко Павлович в 1133 году собирался здесь соединить Волгу с Волковым через Ловать и Полу (упомянутый Селигерский путь).

При Петре I на основе Меты — Тверды была создана Вышневолоцкая водная система. Появился Тверецкий канал между Твердой и Цной (1703–1708 годы). Но на этом пути мешали пороги на Мете и Волхове, а также мелкое место на Волге между Рыбинском и Тверью.

И в начале XIX века появилась вторая — Тихвинская (по Сяси — Тихвинке — Соминке — Чагадоще — Мологе), действовавшая, между прочим, еще в начале XX века. Она была короче и не имела порогов, но оказалась узкой и мелковатой.

Тогда в середине того же века построили третью — Мариинскую (Свирь — Онежское озеро — Вытегра-Ковжа — Белое озеро — Шексна). Сейчас это Волго-Балт, а первым этот путь проверил еще Петр. Все эти дороги соединяли в конечном итоге Финский залив с Волгой.

Появились также каналы, соединяющие Волгу с Доном, Буг с Припятью. Ну, про Волго-Дон рассказывать не нужно, его все знают. А вот о том, что Днепр давным-давно соединен с Вислой (точнее, приток Припяти, река Пина с притоком Буга, рекой Мухавец) и через нее с водными путями Европы, многие как-то и не догадываются. Между тем путь из Балтики в Черное море этим маршрутом, по мнению ряда ученых, действовал еще в эпоху верхнего палеолита — неолита. И уж точно — с начала нашей эры.

Припятский путь обычно показывается по течению Припяти до ее истоков. В действительности ситуация была намного сложнее. Как указывет Ф. Д. Климчук[281], водный путь шел по Припяти от ее устья, то есть места впадения в Днепр, до района нынешнего Пинска. Здесь он разветвлялся. Южная ветвь шла по Припяти до ее истоков. Отсюда всего несколько километров до Западного Буга. По Западному Бугу — в Вислу, по Висле — в Балтийское море.

Средняя ветвь от района Пинска шла по Пине до южной части нынешнего Дрогичинского района Белоруссии. Отсюда по речкам — притокам Пины и Мухавца — в Мухавец, по Мухавцу — в Западный Буг.

Северная ветвь от района Пинска шла по Ясельде до северной части нынешнего Дрогичинского района (район Хомска или средневекового Здитова-на-Ясельде). Здесь она, в свою очередь, разветвлялась. Северное ее ответвление проходило далее по Ясельде до ее истоков; отсюда — к истокам Нарева до его впадения в Западный Буг, или к верховьям притоков Немана, затем в Неман. Южное ответвление: по притокам Ясельды и Мухавца — в Мухавец.

Был тут же и сухопутный путь. Он проходил по высокому берегу Припяти от ее устья до места впадения Горыни. Здесь путь отклонялся к северу, проходя вблизи нынешних Кожан-Городка, Лунинца, Лунина, Погоста-Загородского; затем поворачивал на юго-запад к району нынешнего Пинска. Отсюда южная ветвь шла вблизи северного берега Пины до южной части нынешнего Дрогичинского района (район Ляхович); затем — по сухопутью вблизи нынешних Валов-ля, Городца к району Кобрина на Мухавец. Северная ветвь от района Пинска — по южному берегу Ясельды. В районе Хомска — Здитова-на-Ясельде эта ветвь тоже делилась. Южное ее продолжение проходило вблизи нынешних Симонович, Торокани, Городца к району Кобрина. Северное шло по Ясельде, до ее истоков. Здесь оно, в свою очередь, тоже разветвлялось. Одна ветвь шла в бассейн Нарева, другая — в Понеманье. От района Кобрина рассматриваемый путь проходил вблизи берега Мухавца к району Берестья. Часть сухопутного пути от района Пинска, у южного берега Ясельды, затем к Кобрину именовалась «Старинным Загородским шляхом». Этот участок пути, а также его продолжение от Кобрина к Бресту имел важное значение в Средневековье.

И это еще не все. Припятские пути пересекались путями погорынскими. Водный путь шел с юга на север по реке Го-рынь, затем по участку Припяти от устья Горыни до устья Случи Северной, затем по Случи Северной. Сухопутный путь шел по высокому левому берегу Горыни или вблизи его почти до устья этой реки. Здесь путь разветвлялся. Одна ветвь шла на северо-восток в район Турова, другая пересекала Припять. Здесь она сливалась с припятским путем. Ответвление от нее шло на север вблизи Случи Северной.

Припятский путь пересекал еще один путь. Он шел с Понеманья на Волынь. Проходил этот путь по Ясельде от ее истоков до района Хомска — Здитова-на-Ясельде, затем по притоку Ясельды, речке-«струге» Лосинцы, до истоков, затем по Пине, от истоков до района села Ляховичи. Весь этот участок, а также южная часть пути по левому притоку Припяти, реке Турья, удобны и для водного транспорта, и для передвижения по суше. В местности, расположенной между селом Ляховичи и Припятью, много болот. На этом участке путь проходил по болотистым протокам, сухопутным путям и «зимникам». Кстати, на указанном пути на Пине близ ее истоков возник нынешний районный центр Брестской области Дрогичин (Дорогичин).

Вот такая разветвленная система путей. И ее решено было восстановить, как только водные торговые пути снова стали играть существенную роль в Европе. Первые работы по строительству канала здесь начались еще в 1775 году, в Речи Посполитой. Через десять лет его ввели в строй в качестве «Королевского канала». Похоронил эту водную артерию раздел Польши. В 1848 году канал вернули к жизни, и по своим техническим характеристикам он был тогда одним из самых совершенных в Европе.

В советские годы грузооборот достигал 1,8 млн т в год. Уже в 1940-м канал реконструировали, доведя до уровня, приемлемого для плавания судов типа «река — море». Навигация стала возможной с апреля по октябрь.

Теперь, правда, Днепровско-Бугский канал в Вислу не ведет, в Бресте реку Муховец перегораживает плотина.

Хотя власти Белоруссии ее периодически разбирали, чтобы пропустить в Польшу проданные туда речные суда. А нынче вообще занялись приведением канала к европейским нормам, чтобы сделать действующей частью европейского транспортного коридора Е40 (Гданьск— Варшава — Брест — Пинск — Мозырь — Киев — Херсон). Плюс белорусы надеются таким образом подключиться к восстанавливаемой в Польше системе каналов Буг — Висла — Нотець — Одер, то есть получить прямой выход в Западную Европу. Неужели вы думаете, что предки были настолько дурные и не смогли оценить прелести данного пути?

Есть еще один маршрут, по которому вполне могли ходить в древности: Днепр — Неман. Там, кстати, тоже есть канал, хотя и совсем заброшенный. Идет он между рекой Щара, притоком Немана, и рекой Ясельда, притоком Припяти (канал Огинского). Построен он был в 1784 году дядей и тезкой знаменитого композитора и Великим гетманом Литовским. И оказался столь выгодным, что у Огинского его пытались купить англичане. Но завладела после раздела Польши Россия и эксплуатировала до Первой мировой. Окончательно загнулся маршрут уже после Великой Отечественной. Теперь белорусы его снова хотят восстановить.

А вот что пишет про Неманский путь Г. С. Лебедев: «Первоначальная направленность «серебряного потока» с низовьев Волги и из Предкавказья на северо-запад, к берегам Балтики убедительно документируется картографированием монетных находок верховьев Дона, Днепровского Левобережья, Средней Десны и Немана: «Днепровско-Неманский путь» выводил к Янтарному берегу Балтики, торговым центрам Тру со и Кауп в Самбии и в начале IX века»[282].

Надо бы еще вспомнить, что, по словам Адама Бременского, именно обитатели Самбии завалили ценными мехами Европу. «Тамошние жители очень низко ценят золото и серебро, а чужеземных шкурок, запах которых донес губительный яд гордыни в наши земли, у них в избытке. На Семланде это добро держат за навоз, полагаю, к осуждению нашему, ибо мы, задыхаясь, всеми правдами и неправдами рвемся к одеждам из куньего меха, как будто к высшему благу. И вот: за шерстяные одеяния, которые мы называем фальдонами, здешние жители дают столь драгоценные [для нас] куницы», — пишет Адам. То есть главным поставщиком меха даже в Европу является не Скандинавия, а южный берег Балтики. Интересно, почему бы это на юге дела должны были обстоять иначе?

Ну, и, наконец, еще один возможный путь. Латвийские власти предлагают белорусским коллегам построить канал между Витебском и Оршей, тем самым соединив Днепр и Западную Двину. То есть сделав судоходным для современных речных судов старый Днепровско-Двинский путь. Но отметим: изо всех возможных вариантов этот — единственный, на котором канала так и нет. Возможно, потому, что на нем и канал нужно строить, по расчетам современных специалистов, самый длинный — около 80 километров, от Витебска до Орши. Остальные покороче, 50–60 километров (это я считаю без рек, чисто каналы). Понятно, что в древности можно было повыше по рекам забраться, но, думается мне, суть остается та же: на переходе из Западной Двины в Днепр условия хуже, чем на других трассах.

Канал Огинского

И все же там искусственные водные системы есть или хотя бы могут скоро появиться. А вот по маршруту пути «из варяг в греки», из Ильменя в Днепр, никто канал проложить так и не собрался. Хотя есть данные, что Петр изучал возможность соединения Ловати с Двиной. Но… Другие пути проложили, а этот нет. Как вы думаете, почему? Не иначе, чтобы норманистам напакостить!

Собирались сделать это же и в более позднее время. И опять-таки: проекты остались не реализованными. Бернштейн-Коган, который, как помним, был специалистом как раз по водным путям и их экономической выгоде, в своей работе по пути «из варяг в греки» причины нереализованности проектов не разъясняет. Пишет только о том, что «позднейшие проекты соединения Западной Двины с Ловатъю через озеро Невельское и Оболь (XVIII в.) оказались неудачными, а в Новейшее время (1936 г.) в проекте Б. Днепра водный путь от Западной Двины до Ловати был намечен от Сурожа через Усвят и Лозовицу, впадающую в Ловать ниже Великих Лук»[283]. Но по совокупности всей его работы можно понять: дорога тут была экономически не выгодна. К тому же Ловать в верховьях крайне труднопроходима. Потому-то исследователь и отмечает, что Лозовица впадает в Ловать ниже Лук.

Стало быть, картина получается такая. С Днепра к Константинополю торговый путь вроде как был (кроме летописей, свидетельствует Константин Багрянородный). Правда, работал он в режиме: один караван в год. С берегов Балтики в Приладожье и Приильменье и назад плавали (правда, этот путь пролегал, возможно, не по Неве и Волхову). Видимо, и дальше на север и восток тоже ходили (по крайней мере этим наверняка занимались местные жители северо-запада будущей Руси). Хотя, собственно говоря, даже обилие арабского серебра на Руси — не показатель того, что его привезли туда славянские купцы. Как-то мы забываем упомянутых Г. С. Лебедевым восточнофинских бродячих торговцев-коробейников — «перми».

А вот в реальность существования устойчивого водного торгового пути между Новгородом и Киевом можно поверить только ну при о-очень большом желании. Поскольку, как мы видим, на деле никаких подтверждений тому, что там кто-то ходил, нет. Исходя из условий плавания (волочения) судов по маршруту Ловать — Двина — Днепр и удивляться этому нечего: не было там нормального пути.

А где он был? Сам же Лебедев называет ряд европейских магистралей из Скандинавии на юг. Во-первых, это «Янтарный путь» по Висле на Дунай, соединивший в I веке н. э. берега Балтики с Римской империей. Затем «Неманско-Днепровский путь» из Самбии (восточная часть того же «Янтарного края») в Среднее Поднепровье славянской Киевщины. И, наконец, более северная, Западнодвинская «ветвь пути «из варяг в греки».

Судя по всему, дальше на Запад были еще маршруты по Эльбе (Лабе) и Одеру (Одре). Вверх по течению и дальше — на Дунай, торную дорогу еще с тех же римских времен. Правда, и тут не известно, насколько водными были эти пути. А. Л. Никитин, к примеру, утверждает, что путь по Дунаю шел… вдоль реки.

«В античное время путь этот начинался в дельте Дуная, где еще в VII в. до н. э. милетскими колонистами был основан большой город, получивший название Истрос/Истрия, и шел вверх по реке до знаменитых дунайских порогов, аналогичных днепровским… При этом путь «по Дунаю» был не водным, а сухопутным, как и все торговые пути, пролегавшие по рекам», — указывает он[284].

Маршрут этот начинался у стен Константинополя, шел через Адрианополь, выходил на «Троянову дорогу», которая от Истрии вела к Филиппополю (ныне Пловдив), далее шел на Средец (совр. София) и постепенно сближался с Дунаем в районе современного города Русе (Русь). Следуя вверх по правому берегу Дуная, путь, проходя через Ниш, достигал Белграда и там раздваивался. Одна его ветвь уклонялась к западу, на Триест и Адриатику. Другая поднималась вдоль Дуная и с его верхнего течения переходила на Рейн (это был путь во Фландрию, Фризию и на Британские острова). Или на Эльбу, Одер и даже на Вислу, что выводило путешественника кратчайшим путем на славянское Поморье, к Ютландии (Дании) и далее в Швецию и Норвегию. Именно здесь, на славянском Поморье, в устье Одера у Волина, как говорил, если вы помните, Адам Бременский, начинался путь на юг. Между прочим, согласно припискам начала XIV в. в Ермолаевской летописи, «Поморие Варязское» находилось «у Стараго града за Кгданскомъ». То есть к западу от современного Гданьска. Так что мы имеем дело как раз с путем «из варяг в греки»!

Кстати, по этому маршруту ходили еще в раннем неолите (IX–VIII тыс. лет до н. э.). Например, вдоль него находят раковины Spondylus, живущие лишь в Черном, Мраморном и Эгейском морях. Или бронзовые сосуды «унетицкой культуры». Назад же шел янтарь: и к Риму, и в Малую Азию.

Между прочим, именно по Висле и притокам Дуная прошел из Балтики в Черное море шведский археолог Эрик Нюлен, когда его экспедицию не захотели пускать в Советский Союз. Прошел успешно.

Впрочем, Никитин утверждает, к примеру, что путешествовали не по рекам, а по их долинам с открытыми и ровными поймами и речными террасами. Там, где прокладывали свои дороги римляне и где стояли римские крепости. По рекам ездили, только если не нужно было ничего перетаскивать более чем по одному небольшому волоку.

С ним солидарен Климчук. «Старинные торговые, а позже и военные пути были водными и сухопутными. Наиболее удобно сочетание одного и другого вида путей, когда параллельно с водным путем проходит сухопутный. Для этого необходимо, чтобы хотя бы один берег реки был относительно высоким или чтобы возвышенная местность отделяла от течения реки неширокая ее пойма», — пишет он[285].

Одним из ярких показателей того, как в древности (правда, более старой, чем та, которая нас интересует) ходили с Балтики к Черному морю, служит история движения готов в изложении их главного историка Иордана.

Жили готы на острове Скандза, под которым большинство историков готовы понимать даже не Скандинавский полуостров вообще, а остров Готланд. Ну, он-то по одному своему названию с готами явно связан. Хотя и в Швеции был Гаутланд, земля гаутов.

Приблизительно в I в. до н. э., при короле Бериге, готы высадились на южном побережье Балтийского моря, где-то между Одером и Эльбой, и назвали это место Готискандзой. Дальнейший двухтысячекилометровый бросок из Польского Поморья в Крым очерчен Иорданом довольно бегло. Во время правления пятого после Берига короля Филимера, в конце I — начале II века, «когда там выросло великое множество люда», войско готов вместе с семьями двинулось на юг «в поисках удобнейших областей и подходящих мест». Переправившись через Вислу где-то в среднем ее течении, готы спустя некоторое время достигли местности, которую Иордан именует Ойум. Надо полагать, перед ними лежали Волынь и Подолия — благодатные в климатическом и хозяйственном отношении земли. Но путь туда преграждала некая сильно заболоченная река — очевидно, Буг. Готы начали переправу через реку по мосту, однако тот обрушился, и готы оказались разделенными на две части, «так что никому больше не осталось возможности ни перейти, ни вернуться».

Одна часть готов, переправившаяся на другой берег вместе с Филимером, «завладела желанной землей». После этого они напали на племя спалов и разгромили его. Плиний Старший знает спалов под именем «спален», расселение которых он соотносит с рекой Танаисом (Доном). Отсюда уже, как победители, двинулись готы «в крайнюю часть Скифии, соседствующую с Понтийским морем», и поселились около Меотиды (Азовского моря). Их стали называть остроготами, или остготами.

Сородичи остроготов, оторвавшиеся от них при переправе, получили имя везеготов, или вестготов. Они двинулись вдоль течения Буга и далее по долинам Днестра и Прута в Северное Причерноморье и наконец обосновались в устьях Дуная и Днестра.

Так что, как видим, готы идут вдоль Вислы, Южного Буга, Днестра и Прута, но не Днепра. Днепр они явно переходят по пути на восток, к Дону. Интересно, почему это они не захотели открыть даже южный участок пути «из варяг в греки»? Наверное, не нужен был. Они-то с племенами, жившими на южном берегу Балтики, контачили тесно, так что путь на юг знали. И вы что думаете, их потомки, сохранившие название готы и осташиеся жить на Готланде, про эту дорогу забыли? Предпочли в дебри Руси забираться, чтобы на юг двигаться?

И еще: идут-то они не по рекам, а сушей. Хотя Иордан и повествует, что перебрались готы в Европу именно на кораблях. Но, переселившись на материк, морской, казалось бы, народ о судоходстве начисто забыл. Кстати, и оказавшись у Черного моря, не очень-то вспомнил. Готы сильным морским народом так и не стали, даже осевши после всех скитаний в Крыму. Кто там был, помнит, где расположены готские города: в горной местности. Да и называли их племена — грейтунги (степные) и тервинги (лесные). А флотом для своих походов они пользовались чужим (в Крыму — боспорским и херсонесским).

И что же мы получаем в результате всех исследований? Какая вообще разница, где и как ходили древние купцы?

Разница, оказывается, существенная. Собранные данные говорят о том, что в VIII–IX веках нахоженного пути между Киевской и Новгородской Русью не было. Климат в это время был более сухим, реки — мельче и потому непроходимые. А на суше, через дебри и болота, тем более двигаться было трудно.

Стало быть, очень сомнительными становятся и политические связи между севером и югом. В том числе знаменитая история о призвании варягов и последующем подчинении ими Киева. Становится понятно, почему скандинавские саги не знают на Руси (в Гардарике) конунгов раньше Владимира. Похоже, север и юг Руси развивались долгое время совершенно независимо друг от друга. То есть, как и доказывают многие историки, Аскольд и Дир, Олег и Игорь никакого отношения к Рюрику (если таковой бывал когда-нибудь на Руси, а не являлся героем истории ободритов, перенесенным на новгородскую почву при переселении туда поморских славян) не имели, будучи персонажами южной истории.

Во вполне самостоятельную область выделяется и будущая Полоцкая и Смоленская земля. Находясь на старой дороге, вдоль которой со времен неолита шли контакты между Прибалтикой и Поволжьем (скорее, вдоль рек, а не по рекам), этот регион развивался даже быстрее, пожалуй, севера и юга, подтверждением чему является Гнездово и другие городки Подвинья и верхнего Поднепровья. Но интересы этой территории направлены были именно в меридианальном направлении. Возможно, имелся определенный контакт с киевским югом (по крайней мере, по составу кладов), но вряд ли с новгородским (ладожским) севером.

Косвенным подтверждением этого может служить и последующее враждебное отношение между Новгородской землей и Полоцким княжеством, их постоянные войны. Начавшиеся, кстати, если верить летописи, со времен Владимира и Рогвольда. Последний, между прочим, описан как самостоятельный правитель, не связанный с «Рюриком».

И дочь его предпочитает киевского Ярополка новгородскому Владимиру. Может, это как раз отзвук в легендарной истории старого отношений между землями?

Положение начинает меняться в X веке. Климат становится более влажным, реки — многоводными, и создается возможность для использования их в торговле. К тому же именно в это время на севере Руси появляются в относительно серьезном количестве скандинавы и поморские славяне, что засвидетельствовано археологическими находками (теми же фибулами и керамикой).

Перелом наступил, похоже, во времена Владимира. Этот новгородский князь с неясным происхождением (что-то слабо верится в его реальную связь со старой киевской династией, не зря он даже в летописях — бастард!) с помощью наемных варяжских дружин сумел захватить Полоцк и Киев. Только после этого сложилась реальная возможность для функционирования торгового речного пути по Днепру и Ловати до Новгорода. Да и то он был, скорее, поделен на несколько отрезков, на каждом из которых передвижение грузов обеспечивали свои купцы. При этом, как показывают анализ речных систем и попытки прохождения пути реконструкторами, вполне возможно, кусок пути между Смоленском и Великими Луками проходил по суше (немудрено, если зимой).

Одновременно захват Владимиром Полоцка подорвал контакты Балтики с Поволжьем по главной то ли водной, то ли сухопутной артерии, что вылилось в резкое прекращение поступления арабского серебра в Скандинавию. Напомним, что как раз в конце X века загнулась Бирка. В Полоцке разрыва связей князьям Киева никогда не простили и всю оставшуюся историю Древней Руси проводили самостоятельную политику, зачастую враждебную центральной власти.

Путь же по Днепру имел преимущественно внутреннее, а не транзитное значение. И международная торговля Руси осуществлялась опять из двух независимых центров: из Киева — сушей на Западную Европу (продолжение пути из Булгара), из Новгорода — морем вдоль берегов Балтики.

Захватив дважды в течение полувека Киев (Владимир и Ярослав) и обосновавшись в нем, новгородские князья стали сочинять себе родословную, обосновывавшую их «исконность» на киевском престоле. Так в XI–XII веках возникло летописание с варяжской версией. Тогда же в текст летописи был внесен и путь «из варяг в греки». Эта вставка выполняла двоякую функцию: привязать и южную и северную Русь к византийскому христианству (через легенду об апостоле Андрее), а также обосновать давнюю связь Новгорода и Киева. Правда, в XI веке климат опять стал суше и плавания по Днепру к Новгороду, похоже, прекратились. Но была уже сухопутная дорога, и автор летописи описывал ее, не заботясь о том, насколько можно здесь ходить водой.

Вот такая получается картинка, далеко не соответствующая общепринятой, зато объясняющая многие факты. В том числе и то, почему на самом деле единой Киевской Руси практически никогда не было! Ее пытались сколотить минимум из трех независимых в своем развитии частей: Приильменской, Подвинской и Среднеднепровской. Если бы существовал древний торговый путь «из варяг в греки», это объединение произошло бы легко и естественно. Но его не было, а потому попытка не удалась. Киевская, Полоцкая и Новгородская земли всегда развивались сами по себе, в постоянном противостоянии! Потому, кстати, думается мне, «братские русский, украинский и белорусский народы» и общего языка до сих пор найти не могут! А мы все удивляемся: с чего бы это? Ведь нас приучили думать, что это три части исторически единого народа.

В заключение: автор открыт для конструктивной критики (не той, которая ведется по принципу «сам дурак»).

Вполне допускаю, что что-то я упустил. Например, и сам не удовлетворен подробностью рассмотрения скандинавских источников (но, к примеру, сагу о Хрольве Пешеходе в русском переводе не нашел, говорят, такового еще нет). Не видел и оригиналов еще ряда документов (а, к сожалению, уже приходилось сталкиваться с неточностями при ссылках на первоисточники в исторических исследованиях). И вообще, чтобы писать нормальный обзор источников, хорошо бы знать все языки, на которых они написаны. Но это, к сожалению, вряд ли возможно для одного человека.

Не обнаружил, как я уже писал, и достаточно надежных сведений о климате того времени и тем более о гидрологии. А ведь от этого, готов признать, сильно зависит возможность прохождения рек.

В общем, тут нужна коллективная работа. К чему я и призываю людей не зашоренных, которым попадется в руки эта книга. Особенно это касается гидрологов, климатологов и прочего геолого-географического народа, к помощи которого до сих пор, насколько я понимаю, никто не прибегал.

А от чистых критиков из числа историков (то есть тех, кто просто объявит все написанное бредом, поскольку оно не соответствует общепринятому) в первую очередь хотел бы все-таки получить ответы на следующие вопросы:

1. Почему нет ни одного описания старинного плавания из Новгорода в Киев или обратно?

2. Как проходили пороги на Неве? И если волоком, где следы поселений в том месте?

3. Почему у шведов Нева называется «новой»?

4. Почему путь «из варяг в греки» никто не восстановил в более позднее время?

5. Чем могла торговать на юге Скандинавия таким, чего не было у славян и финнов?

Ну, хотя бы на эти. А там уже будем разбираться дальше.