Судьба сказки на Руси необычна и трудна, под стать судьбе народа. Сказку долго считали «низким», «подлым» чтивом, сказку перевирали, приспосабливали для «изящной» публики, сказку запрещали. Два замечательных ученых прошлого столетия, положивших начало научному собиранию русской сказки, — Александр Николаевич Афанасьев и Иван Александрович Худяков были затравлены самодержавием. Афанасьев, лишенный службы, средств к существованию, в расцвете сил и таланта погиб от чахотки. Худяков, активный деятель «Земли и воли», сподвижник Н. Г. Чернышевского, погиб на тридцать пятом году жизни в сибирской ссылке, куда был отправлен на вечное поселение. Однако и в заточении он не прекращал работу по собиранию фольклора, одним из первых заинтересовавшись памятниками словотворчества малых сибирских народностей…

И всё-таки родник поэзии поистине неиссякаем. Только за минувшие двести лет радетелями русского слова собраны тысячи сказок, напечатаны сотни сборников. «У нас неисчерпаемые запасы фольклорного материала, — ещё в 1938 году писал в газете «Правда» Алексеи Николаевич Толстой. — Часть его, будучи опубликована в разных старых изданиях, представляет теперь библиографическую редкость. Другая часть… лежит неопубликованной в архивах. И, наконец, третья состоит из огромного количества новых записей… Все эти фонды… недоступны не только для широкого, но и среднего читателя. Наша обязанность собрать эти фонды… и вернуть народу его сокровища».

«Бой на калиновом мосту» — попытка представить развитие русской героической сказки на материалах лучших (и то далеко не всех) сказочных сборников, книга, представляемая на читательский суд, — всего лишь малая крупица народного эпоса — полная антология заняла бы десятки томов!

Отрадно сознавать, что этой книге дает жизнь именно Ленинград, колыбель революции, где впервые в истории человечества воплотилась в явь когда-то сказочная мечта о свободе, равенстве, братстве всех людей Земли. Именно здесь, в городе на Неве, было опубликовано немало замечательных сборников, сказки из которых составляют значительную часть «Боя на калиновом мосту». По ним можно судить, насколько весом вклад ленинградцев в сказочную сокровищницу. Примечательно и то, что именно здесь, в Пушкинском доме, готовится к изданию стотомный Свод русского фольклора. В нём наконец, будем надеяться, найдут свой путь к читателю все героические русские сказки, большинство из которых давно уже не публиковались. Кстати, при работе над настоящим сборником его составитель, писатель и литературовед Ю. Медведев в основном ориентировался на классификацию волшебных сказок, предложенную для Свода ленинградской исследовательницей Е. Тудоровской. Напомню читателю, что несколько лет тому назад Ю. Медведев подготовил к печати и прокомментировал сокращенное издание основополагающего труда А. Н. Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу» (Афанасьев А. Н. Древо жизни. М., Современник, 1982–1983).

…Во все времена сказка была тесно переплетена с явью. «Фантастические представления взяты из действительности, а самые верные представления о действительности по необходимости оживляются дыханием фантазии», — писал В. И. Ленин. С ранних лет увлекался он сказками Пушкина, Ершова и, конечно же, народными. Ленинские слова: «У нас есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил, и в прекрасном размахе, который дала народному творчеству революция, — чтобы создать действительно могучую и обильную Русь», — всегда будут актуальными.

Сказка не стареет.

Был-жил старик, у него было три сына: двое умных, а третий дурак, которого называли Иванушкою-дурачком. Он никакой другой работы не делал, как только пас у отца скотину.

Старик был колдун и перед смертью своей приказывал всем своим сыновьям ходить каждую ночь к нему на могилу по очереди.

Когда же он умер, то по жеребью досталось на первую ночь идти большому брату. Он знал, что отец его был колдун, то и боялся идти к нему на могилу, почему начал нанимать меньшого своего брата Иванушку-дурачка, чтоб сходил вместо его. Иванушка-дурачок спросил его: «Что ты мне за то дашь, ежели я за тебя приду к отцу на могилу?» Тот ему обещал дать старые онучи; а дурак на то с великою охотой согласился, и, взяв с собой хлеба, пошел к отцу своему на могилу, и, пришедши туда, лег на нее. В самую полночь вдруг камень с могилы свалился, да и могила раскрылась, а оттуда вышел старик, отец Иванушки-дурачка, и спросил: «Который сын пришел ко мне сию ночь?» Дурак отвечал: «Я, батюшка, пришел, большой твой сын Фома». Старик на то ему сказал: «Спасибо, что ты пришел, и за то надобно тебя наградить». Лишь только что старик, вымолвил сии слова, вдруг крикнул громким голосом своим: «Гей, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь его бежит, ажно земля дрожит, из ушей дым столбом, из ноздрей пламя пышет. Старик тому коню в ушко влез, напился, наелся, а из другого вылез, и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать.

Тут сказал он своему сыну Иванушке-Дурачку: «Возьми, мой любезный сын, этого коня себе, он тебе пригодится». Потом, оборотись к коню, сказал: «Конь ты мой добрый, Сивка-бурка, послужи ты моему сыну верою и правдою так, как мне служил». Потом влез опять коню в ушко, разрядился, а в другое вылез, стал опять по-прежнему и отпустил коня. Как скоро петухи пропели, старик упал в могилу, а Иванушка-дурачок положил на неё камень и пошел домой, лег спать в печку, потому что он всегда в ней спал. Поутру вставши, большой брат его спросил: «Что, дурак, привиделось тебе на отцовой могиле?» — «Ничего, — отвечал он, — я как пришел на могилу, и лег на ней спать, и проспал до самого рассвета».

На другую ночь досталось по жеребью идти к отцу на могилу середнему брату, и тот так же был труслив, как и большой, начал равно нанимать дурака, чтоб сходил вместо его к отцу на могилу, и обещал ему за то дать старые лапти. Дурак был доволен и лаптями, взял хлеба, и пошел на могилу, и лег на нее, как и прежде. В полночь могила раскрылась, и старик из неё опять вышел и спросил, который сын к нему пришел. Дурак сказал, что средний. Тогда старик опять крикнул громким голосом: «Гей, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышет. Старик тому коню в ушко влез, напился, наелся и нарядился, а из другого ушка вылез, стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сказал своему сыну: «Сын мой любезный, возьми этого коня себе, владей им так, как я владел: это последнее тебе от меня благословение». Потом, оборотясь к коню, сказал: «Слушай, Сивка-бурка, служи ты моему сыну так, как мне служил». Тогда старик влез опять коню в ушко, разрядился, а из другого вылез и стал по-прежнему, и отпустил коня в чистое поле. Когда же петухи пропели, старик упал в могилу, а дурак наложил на неё камень, пошел домой и лег в печке спать. Поутру середний брат начал спрашивать дурака: «Дурак, что тебе в сию ночь у отца на могиле приснилось?» Дурак ему сказал то же, что и большому брату.

На третью ночь пришла очередь Иванушке-дурачку идти к отцу на могилу, он, дождавши обыкновенного часа, пошел туда, взяв с собою хлеба, и, пришедши на кладбище, лег на отцову могилу.

В самую полночь опять камень с могилы свалился и могила раскрылась, а оттуда вышел старик, его отец, и спросил: «Который сын сию ночь ко мне пришел?» Иванушка-Дурачок ему отвечал: «Я, батюшка, дурак, меньшой твой сын к тебе пришел». Тогда старик крикнул своим громким голосом: «Гей, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышет. Старик влез коню в ушко, напился, наелся и нарядился, а из другого ушка вылез, стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сказал своему сыну, Иванушке-дурачку: «Сын мой любезный, возьми себе вместо последнего моего благословения этого коня и владей им так, как я владел, он тебе пригодится». Потом старик влез опять коню в ушко, разрядился и в другое вылез, стал опять по-прежнему и отпустил доброго того коня в чистое поле, в зеленые луга гулять, и когда петухи пропели, старик упал в могилу, а Иванушка-дурачок, наложив на неё камень, пошел домой и лег спать.

Царь той области, именем Гестон, имел у себя дочь, прекрасную Бастру, которую вздумал сочетать браком с достойным её женихом, чего ради начал клич кликать, кто его дочь, прекрасную царевну Бастру, поцелует сидящую в окне и поменяется с нею перстнем (покои же высотою до окна двенадцать венцов), за того обещает дочь свою в супружество отдать, и положен был срок на три месяца. Когда услышали про то в иных землях царевичи и королевичи и все знатные князья и бояры, то съезжалися на срок ко двору царя Гестона. Когда же наступил день, чтоб доставать царевну за двенадцать венцов, то братья Иванушки-дурачка начали сбираться идти смотреть того позорища.[1] Иванушка-дурачок сказал своим братьям: «Братцы, возьмите и меня с собою». Братья его на него закричали; «Куда тебя, дурака, нелегкое несет: сиди-ка лучше дома и лежи в печи». Дурак им сказал: «Дайте мне хоть корзинку, я пойду в лес да грибов вам наберу». Они дали ему корзинку, и пошёл дурак в чистое поле, в зеленые луга, положил корзинку под кустик и крикнул своим громким голосом: «Гей ты, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышет, и, прибежав к Иванушке-дурачку, сказал: «Какая служба, какая нужда? Сказывай мне скоро и садись на меня, на доброго коня». — «Ах! ты гой еси, мой добрый конь! — сказал ему Иванушка-дурачок, — Царь наш клич кликал, чтоб поцеловать его дочь, прекрасную Бастру, за двенадцать венцов и перстнями с нею поменяться, то сослужи ты мне эту службу». Вымолвил сии слова, влез он к тому коню в ушко, напился там, наелся и хорошенько нарядился, а в другое вылез и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сел он на коня, и начал бить коня по крутым бедрам. Конь осержается, от земли отделяется, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, долы и горы хвостом устилает, малые речки меж ног пускает, большие реки переплывает, и так он разъярился, что прекрасную царевну Бастру только за два венца не достал. Тут царь Гестон закричал: «Держи, держи!» Однако не могли Иванушку-дурачка удержать, он ускакал в чистое поле, в зеленые луга, и, как приехал на то место, где на коня сел, то слез с своего доброго коня, потом влез ему в ушко, разрядился, а в другое вылез, стал опять по-прежнему и отпустил своего доброго коня гулять, а сам взял корзинку, пошел в лес и, набрав грибов, принес домой. Братья его, пришедши вскоре после него, начали между собой разговаривать. «Куда, братец, какой сегодня один был молодец, — сказал один другому, — что чуть было царевну не достал». — «Да ведь и я там был», — подхватил речь его Иванушка-дурачок. «Где тебе там, дураку, быть, — сказали ему братья, — лежи в печи да молчи».

Царь Гестон опять начал клич кликать, чтоб съезжалися все цари-царевичи, короли-королевичи, князья и бояра, и когда пришел реченный день, то братья Иванушки-дурачка опять начали собираться идти смотреть того позорища. Дурак стал братьев просить, чтоб его взяли с собою, но они его не взяли и сказали ему на то, как и прежде. Когда же дураковы братья ушли, то Иванушка-дурачок взял корзинку и пошел в чистое поле, в зеленые луга, и положил корзинку под кустик, крикнул громким голосом: «Гей ты, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой».

Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, из ноздрей пламя пышет, и, прибежав к нему, сказал: «Какая служба, какая нужда? Сказывай мне скорее и садись на меня, на доброго коня». — «Ах! ты гой еси, мой добрый конь! — сказал ему Иванушка-дурачок. — Царь Гестон клич кликал, чтоб его дочь, прекрасную Бастру, поцеловать и перстнями обменяться чрез двенадцать венцов, то сослужи ты мне эту службу». Вымолвив сию речь, Иванушка-дурачок влез коню в ушко, напился, наелся и нарядился, а в другое ушко вылез, стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сел на своего доброго коня, и бьет его по крутым бедрам. Конь осержается, от земли отделяется, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, долы и горы хвостом устилает, малые речки меж ног пропускает, большие реки переплывает, и так он разъярился, что прекрасную царевну Бастру только за один венец не достал. Царь Гестон тогда, закричал:

«Держи, держи!» Однако не могли Иванушку-дурачка удержать, он ускакал в чистое поле, в зеленые луга, и, как приехал на то место, где на коня сел, слез с своего доброго коня, потом влез ему в ушко, разрядился и в другое ушко вылез, стал по-прежнему и отпустил своего доброго коня гулять, а сам взял корзинку и, набрав грибов, пошел домой. Братья его, пришедши скоро после него, начали меж собою разговаривать: «Куда, братец, какой сегодни один молодец был, что лучше ещё вчерашнего, и за один венец только царевну не поцеловал». Дурак, перебив их разговор, сказал: «Ведь и я там был». — «Где тебе, дураку, там быть, — закричали на него братья, — лежи на печи да молчи».

Царь Гестон в третий раз начал клич кликать, чтоб съезжалися все цари-царевичи, короли-королевичи, князья и бояра, и когда пришел реченный день, то братья Иванушки-дурачка опять начали сбираться идти смотреть того позорища. Дурак стал братьев просить, чтоб его взяли с собою, но они, его не взяв, сказали: ему, чтоб он сидел дома. Когда же они ушли, то Иванушка-дурачок взял корзинку и пошел в чистое поле, в зеленые луга, и, положив, корзинку под кустик, крикнул своим громким голосом: «Гей ты, мой Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой».

Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышет; седельце на нем черкасское, а уздечка шелку шемаханского, и, прибежав к Иванушке-дурачку, сказал: «Какая служба, какая нужда?

Сказывай и скорей и садись на меня, на доброго коня». — «Ах! ты гой еси, мой добрый конь! — сказал ему Иванушка-дурачок. — Царь Гестон клич кликал, чтобы дочь его, прекрасную Бастру, чрез двенадцать венцов поцеловать и перстнями поменяться, то сослужи ты мне эту службу». Вымолвив сию речь, влез коню в левое ушко, напился, наелся и нарядился, а в правое ушко вылез и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сел на своего доброго коня, и бьет его по крутым бедрам. Конь его осержается, от земли отделяется, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, долы и горы хвостом устилает, малые речки меж ног пропускает, большие реки переплывает; и так он разъярился, что перескакнул чрез все двенадцать венцов и прекрасную Бастру в сахарные уста поцеловал и перстнями поменялся. Царевна же Бастра влепила ему в лоб алмазную звезду и сама уже закричала: «Держи, лови, лови!» Однако не могли Иванушку-дурачка никак поймать, он ускакал в чистое поле, в зеленые луга, и как приехал на то место, где на коня сел, то слез с своего доброго коня, потом влез ему в правое ушко, разрядился, а в левое ушко вылез, стал по-прежнему и отпустил своего доброго коня гулять, а сам взял корзинку и набрал грибов, а потом, перевязав голову тряпкою, чтоб не видно было во лбу алмазной звезды, пошел домой. Братья его пришли скоро после него, начали меж собою разговаривать: «Куда, братец, какой сегодни молодец был, что лучше ещё и вчерашнего, и за все двенадцать венцов перескочил, и царевну поцеловал, и перстнями с нею поменялся, да и конь под тем молодцем какой славный, что так высоко скачет». Иванушка-дурачок им сказал на то: «Да ведь и я там был». — «Где тебе, дураку, там быть, — закричали на него братья, — лежи на печи да молчи; видно, ты с кем-нибудь дрался, что голову тряпкою обвязал». Дурак им на то сказал, что будто бы он угорел.

В то самое время, как Иванушка-дурачок поцеловал царевну Бастру и поменялся перстнем, и царь велел его держать, однако не удержали. Тогда царь Гестон отдал приказ, чтоб ко всем градским воротам приставить крепкие караулы и никого из города не выпускать, кто б таков ни был, а другой приказ отдал, чтоб на другой день со всего города все князья и бояра и жители градские мужеска полу от старого до малого сбиралися во дворец к царю Гестону.

Наутрие начали по сему приказу сбираться во дворец все приезжие цари-царевичи, короли-королевичи, князья и бояра и все жители градские. Братья Иванушки-дурачка также начали сбираться идти во дворец, а Иванушку-дурачка особой же берут. Когда же они ушли, то Иванушка-дурачок вылез излечи, Оказал: «Стань, печка, на куриные ножки и ступай за мной». Печь тотчас стала на куриные ножки и пошла за ним. Он пошел ко дворцу царя Гестона, и печка за ним туда же, и, пришедши, Иванушка-дурачок ко дворцу, против окна остановился и, затопя печку, начал печь блины. Когда же все жители градские мужеска полу собрались во дворец, тогда прекрасная Бастра каждого человека призывала к себе поодиночке и давала всем награждение денежное. Как скоро она всех пересмотрела, тогда столь печальна стала, что не нашла возлюбленного, своего обруче. Она пошла в свою спальню, села под окном, пригорюнившись, и нечаянно взглянула на улицу и увидела Иванушку-дурачка, что блины печет, тотчас приказала его привесть пред себя. Когда же его привели пред нее, то спросила она Иванушку-дурачка, для чего у него голова обвязана тряпкою. Он ей сказал, что голова болит. Однако царевна скинула у него с головы тряпку и увидела ту алмазную звезду, которую она ему в лоб влепила, тотчас взяла его за руку, повела к своему отцу, царю Гестону, и ему сказала: «Милостивейший государь-батюшка, ваше величество! Вот мой обрученный жених, я его нашла». Царь Гестон весьма обрадовался и начал Иванушку-дурачка спрашивать, какого он роду, и какого отца сын, и как его ио имени зовут. Иванушка-дурачок сказал ему о себе точь-в-точь. Царь Гестон приказал тотчас Иванушку-дурачка одеть в драгоценное платье и отвесть во дворце особливые покои, где б ему до брака жить можно было.

Потом послал по дурачковых братьев, и когда они к нему пришли, то приказал и им жить во дворце, и после пожаловал их царь всех знатными чинами. Братья Иванушки-дурачка весьма тому дивилися, что брата их дурака хочет царь женить на своей дочери; прекрасной Бастре. Царь Гестон приказал делать заготовление к свадьбе, и когда все было приготовлено, тогда повезли Иванушку-дурачка в церковь вместе с прекрасною царевною Бастрою, и обвенчали, и, приехав от венца, посадили их за столы дубовые, за скатерти браные.

И тогда на том пиру все пили, ели и прохлаждалися и разными разговорами забавлялися, а потом повели Иванушку-дурачка с прекрасною царевною Бастрою в брачную горницу и положили их на ложе брачное с великою честию, и для такой великой радости были великие забавы во всех городах царя Гестона сряду месяц целый. Братья же Иванушки-дурачка как скоро получили чины, то сделались такими грубыми, что все придворные господа начали на них иметь великую злобу и старались, как бы их отдалить от двора царя Гестона. Один из придворных господ выдумал для того вот что: он пришел к царю Гестону и ему сказал: «Милостивейший государь! Любезные ваши зятья похваляются, будто бы могут они достать вашему величеству яблонь золотую, на ней растут яблоки золотые и серебряные, да и листья на ней золотые ж и серебряные, а растет она за тридевять земель в тридесятом царстве, в заповедных лугах». Царь Гестон обрадовался, услышав о сем от своего придворного, и захотелось ему весьма той яблони, для чего призвал к себе двух больших братьев зятя Иванушки-дурачка и сказал им: «Зятевья мои любезные! Я слышал, что вы похваляетесь достать мне золотую яблонь с золотыми и серебряными листочками и яблочками, то берите себе казны, сколько вам надобно, и поезжайте туда, куда вам надобно». Братья Иванушки-дурачка сказали царю Гестону, что они совсем тем не похвалялись. Однако царь им сказал, что ежели они той яблони ему не привезут, то велит их обоих казнить злою смертию. Они, устрашась казни, взяли по доброму коню и золотой казны на дорогу, поехали, не зная сами куда.

Иванушка же дурачок, услышав, что братья его поехали доставать золотую яблонь, то и он не утерпел, чтоб не ехать, и, пришедши к царю Гестону, своему тестю, начал проситься, чтоб и его отпустил. Царь не хотел было его отпустить, однако отпустил, и Иванушка-дурачок взял вместо доброго коня коростовую кобылу, и сел на неё задом к голове, а передом к хвосту, и, взявши за хвост, поехал с царского двора, и когда он выехал в чистое поле, разорвал кобылу пополам, повесил на шест и закричал: «Сбегайтесь, серые волки, слетайтесь, черные вороны, вам царь Гестон свежего мяса прислал».

А после вскрикнул своим громким голосом: «Гей, Сивка-бурка, вешняя конурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышет, и, прибежав к Иванушке-дурачку, сказал: «Какая служба, какая нужда? Сказывай мне скоро». Иванушка-дурачок ему сказал; «Царь Гестон посылает меня за тридевять земель в тридесятое царство и велел достать и ему привезть золотую яблонь, то сослужи ты мне эту службу». Тогда конь молвил: «О! это не служба, а службишка, служба ещё вся впереди. Возьми ты с собою веревку, и когда приедешь к той яблоне, то привяжи веревкою к самому корню одним концом, а другим к моему хвосту, тогда я ту яблонь вытащу из земли и с корнем». Иванушка-дурачок влез коню в ушко, напился, наелся и нарядился, а в другое ушко вылез, и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сел на своего доброго коня, и бьет его, по крутым бедрам. Конь его осержается, от земли отделяется, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, долы и горы хвостом устилает, малые речки перескакивает, широкие реки переплывает.

И так он ехал на коне, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, и наконец приехал за тридевять земель в тридесятое царство, в заповедные луга. И стоит там яблонь золотая, как красное солнышко, и весь луг освещает. Иванушка-дурачок по-сказанному, как пописанному, взял веревку, привязал одним концом под корень яблони, а другим к хвосту своего доброго коня. Тогда добрый конь его разбежался вдруг и выдернул ту золотую яблонь, а Иванушка-дурачок взял её в руку, поехал назад и, не доезжая до государства царя Гестона, остановился на той дороге, по которой братьям его ехать должно было, слез с своего доброго коня, пустил его по траве, а сам лег подле него, а яблонь поставил поодаль от себя. Братья его ездили несколько лет по разным государствам, не могли проведать о той золотой яблоне, а ехали уже назад, чтоб принять казнь от царя Гестона, которую он им обещал, и наехали вдруг на своего брата Иванушку-дурачка; однако его не узнали и увидели ту золотую яблонь, весьма ею прельстились и говорили между собою: «Конечно, эта та самая яблонь, за которою нас царь Гестон посылал».

Потом, подъехав к Иванушке-дурачку, начали его спрашивать: «Добрый молодец! Не продашь ли ты нам сию золотую яблонь?» Иванушка-дурачок им молвил: «У меня эта яблонь не продажная, а заветная, и завет вот какой: ежели вы отрубите у себя на руке по пальцу и мне их отдадите, то я вам и яблонь отдам». Братья его долго о том думали, а после на то согласились, отрубили у себя с рук по пальцу и отдали Иванушке-дурачку, а яблонь взяли и поехали к царю Гестону в великой радости.

Как скоро они из виду от Иванушки-дурачка уехали, тогда он встал с травы и, сев на своего доброго коня, поехал к царству своего тестя, и когда приехал на то место, где на коня сел, слез с своего доброго коня, влез ему в ушко, напился, наелся, а в другое вылез, стал по-прежнему, и отпустил своего доброго коня в чистое поле гулять, а сам настрелял сорок и ворон, и пошел на царский двор, и, пришед на двор, начал кормить собак сороками и воронами, потом пошел к прекрасной царевне Бастре, своей супружнице. Она начала мужа своего уговаривать, чтоб он не дурачился, а Иванушка-дурачок ей сказал: «Прекраснейшая моя и всего света любезнейшая царевна Бастра! Пожалуй, не учи меня, я знаю сам, что делаю». Скоро после того братья Иванушки-дурачка приехали и вручили золотую яблонь царю Гестону. Царь весьма был рад, что получил такое сокровище, и наградил зятьев своих за то золотою казною и чинами. Братья Иванушки-дурачка, как скоро получили новые чины, то пуще сделались грубыми против всех придворных господ и думали, что уже лучше их никого у царя нет. Придворные господа начали за то на них иметь превеликую злобу и старались, как бы их совсем отлучить от двора царя Гестона, то один из придворных господ выдумал ещё для того вот что: он пришел к царю Гестону и ему сказал: «Ваше величество! Любезные ваши зятья похваляются, что будто бы могут достать свинку-золотую щетинку, которая клыками землю пашет и хвостом засевает, а ходит она за тридевять земель в тридесятом государстве, в заповедных лугах». Царь Гестон обрадовался, услышав о том от своего придворного, и весьма хотел той свинки-золотой щетинки, для чего призвал к себе двух больших зятьев и им сказал: «Зятья мои любезные! Я слышал, что вы на стороне похваляетесь достать свинку-золотую щетинку, то берите себе казны, сколько вам надобно, и поезжайте, а ежели ту свинку мне не привезете, то я вас злою смертию казнить велю».

Братья Иванушки-дурачка устрашились казни и, взяв себе по доброму коню и золотой казны на дорогу, поехали и сами куда не знают.

Иванушка же дурачок, услышав, что братья его в поехали доставать свинку-золотую щетинку, не утерпел, чтоб не ехать, и, отпросись у царя Гестона, сел на коростовую кобылу задом к голове, а передом к хвосту, я, взявши кобылу за хвост, поехал в чистое поле, и когда туда приехал, то разорвал кобылу надвое, и, бросив на землю, сказал: «Сбегайтеся, серые волки, слетайтеся, черные вороны, вам царь свежего мяса прислал». После вскрикнул громким голосом: «Гей, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышет, и, прибежав к Иванушке-дурачку, сказал: «Какая служба, какая нужда? Сказывай мне скоро». Иванушка-дурачок ему сказал: «Царь Гестон посылает меня за тридевять земель в тридесятое царство доставать свинку-золотую щетинку, то сослужи ты мне эту службу». Тогда конь ему молвил: «О! это не служба, а службишка, служба ещё вся впереди. Возьми только с собой опять веревку и сделай из неё петлю, и когда мы приедем к той свинке, то ты на всем скаку надень на неё петлю, то и получишь». Иванушка-дурачок влез коню в ушко, напился, наелся и нарядился, а в другое вылез и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать» и сел на своего доброго коня, и бьет его по крутым бедрам. Конь его осержается, от земли отделяется, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, долы и горы хвостом устилает, малые реки меж ног пускает, большие реки переплывает.

И ехал Иванушка-дурачок на коне своем, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, и приехал за тридевять земель в тридесятое государство, в заповедные луга, и ходит там по лугу свинка-золотая щетинка, от щетин её как от солнечных лучей сияет. Иванушка-дурачок по-сказанному, как по-писанному, сделал из веревки петлю, а потом разъярил своего доброго коня, и на скаку надел петлю на шею свинке, и, привязав её к стременам, поехал назад, и, не доезжая до государства царя Гестона, остановился на той дороге, которой братьям его ехать надобно, слез с своего доброго коня, пустил его по траве, а сам лег подле него, а свинку также пустил по траве гулять.

Братья ж его ездили несколько лет по разным государствам, не могли проведать о той свинке-золотой щетинке, и ехали уже назад, чтоб принять казнь от царя Гестона, которою он им грозил, и наехали вдруг на своего брата Иванушку-дурачка; однако его не узнали, и, увидев ту свинку, весьма на неё прельстились, и говорили между собою: «Конечно, это та свинка, за которою нас царь Гестон посылал». И, подъехав к Иванушке-дурачку, начали его спрашивать: «Добрый молодец! Не продашь ли ты нам сию свинку-золотую щетинку?» Иванушка-дурачок им молвил: «У меня эта свинка не продажная, а заветная, и завет вот какой; ежели вы отрубите у себя у ног по пальцу и мне их отдадите, то я вам и свинку отдам». Братья его долго о том думали, а после на то согласились и отрубили у ног по пальцу, отдали Иванушке-дурачку, а свинку взяли и поехали к царю Гестону в великой радости.

Когда они уехали, то Иванушка-дурачок встал с травы, и, сев на своего доброго коня, поехал к царству своего тестя, и когда приехал на то место, где на коня сел, слез с своего доброго коня, влез ему в ушко, а в другое вылез, и стал по-прежнему, и отпустил своего коня в чистое поле гулять, настрелял опять сорок и ворон, и пошел на царский двор, и, пришед туда, начал кормить собак сороками и воронами, потом пошел в палаты к прекрасной царевне Бастре, своей супружнице. Она начала мужа своего уговаривать, чтоб он не дурачился. А Иванушка-дурачок ей сказал: «Прекрасная моя и всего света любезнейшая царевна Бастра! Пожалуй, не учи меня, я знаю, что делаю». Скоро после того братья его приехали и вручили царю Гестону свинку — золотую щетинку. Царь весьма был рад, что получил такое сокровище, и наградил зятьев своих за то золотою казною и чинами. Братья Иванушки-дурачка, как скоро получили новые чины и награждение от царя Гестона, то ещё грубее стали против всех придворных господ и думали, что уже точно лучше их никого у царя нет. Придворные господа начали за то на них иметь превеликую злобу, и так, что старались их совсем искоренить. Тогда один из придворных пришел к царю и ему сказал: «Ваше величество!

Любезные ваши зятья похваляются, Что будто могут достать кобылицу златогривую с двенадцатью жеребятами златогривыми ж, а ходят они все за тридевять земель в тридесятом государстве, по заповедным лугам». Царь Гестон-обрадовался, услыша о сем от своего придворного, и пожелал иметь ту кобылицу с жеребятами, для чего призвал к себе двух больших зятьев и им сказал: «Зятья мои любезные! Я слышал, что вы на стороне приваляетесь достать мне кобылицу златогривую с двенадцатью жеребятами златогривыми ж, то берите себе казны, сколько вам надобно, и поезжайте, а ежели той кобылицы с жеребятами мне не приведете, то я вас злою смертию казнить велю». Братья Иванушки-дурачка устрашились казни, взяли себе но доброму коню и золотой казны на дорогу и поехали, сами куда не знают.

Иванушка же дурачок услышал, что братья его поехали доставать кобылицу златогривую с двенадцатью жеребятами, то и он не утерпел, чтоб не ехать, и, отпросись у царя Гестона, сел на коростовую кобылу, поехал в чистое поле. И как туда приехал, разорвал кобылу, надвое и закричал: «Сбегайтеся, серые волки, слетайтеся, черные вороны, вам царь свежего мяса прислал». Потом крикнул громким голосом: «Гей, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышет, и, прибежав к нему, сказал: «Какая служба, какая нужда? Сказывай мне скоро». — «Ах! ты гой еси, мой добрый конь, — молвил Иванушка-дурачок, — послал меня царь Гестом за тридевять земель в тридесятое царство и велел достать в заповедных лугах кобылицу златогривую с двенадцатью её жеребятами златогривыми ж, то сослужи ты мне эту службу». Как возговорит добрый конь: «Ох! ты гой еси, добрый молодец, удалая твоя головушка! Вот то-то пришла мне, доброму коню, служба, да и тебе также. Однако бог милостив: возьми ты с собою палицу железную в двадцать пуд, и как приедем мы туда, то вырой ты яму четвероугольную, в длину и ширину по десяти саженей, и заклади хворостом и травою, и, когда кобылица на тебя бросится, тогда я поскачу из всей моей силы и, прибежав к яме, вдруг повернусь в сторону, тогда кобылица упадет в ту а ты палицею бей её изо всей своей силы, то и кобылица тебе сдастся и с жеребятами».

Иванушка-дурачок, выслушав коневу речь, влез ему в ушко, напился, наелся и нарядился, и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сел на своего доброго коня, и бьет его по крутым бедрам. Конь его осержается, от земли отделяется, выше лесу стоячего, пониже облака ходячего, долы и горы хвостом устилает, малые реки меж ног пускает, большие реки переплывает.

И ехал Иванушка-дурачок, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, и приехал за тридевять земель в тридесятое государство, в заповедные луга, и тогда начал Иванушка-дурачок рыть яму, какую конь его ему приказал, и заклал хворостом и травою, и лишь только что успел яму вырыть и на своего коня сесть, увидела его кобылица златогривая и бросилась на Иванушку-дурачка, как лев злой. Иванушка-дурачок по-сказанному, как по-писанному, разъярил своего доброго коня, и тогда конь его поскакал как стрела, изо всей силы, а кобылица за ним. И бегала за Иванушкой-дурачком по всему лугу, но не могла нагнать, а наконец прибежал конь к яме и вдруг повернул в сторону, а кобылица за ним не успела и упала в яму. Тогда Иванушка-дурачок начал кобылицу в яме бить палицею и до тех пор её бил, покуда сама сдалась ему и с жеребятами своими. Иванушка-дурачок надел на неё узду, и, вытащив из ямы, привязал к своему коню, и поехал назад, а жеребята сами за кобылицею побежали. Иванушка-дурачок, не доезжая до государства царя Гестона, остановился на той дороге, по которой братьям его ехать надобно, слез с коня, пустил его с кобылицею и с жеребятами по траве гулять, а сам лег подле их. Братья его ездили несколько лет по разным государствам, не могли проведать о той златогривой кобылице, ни о жеребятах, и ехали уже назад, чтоб принять казнь от царя Гестона, которою он им грозил, и наехали вдруг нечаянно на своего брата, и его не узнали, и, увидя кобылицу златогривую и с жеребятами, весьма на неё прельстились, и говорили между собою: «Конечно, это та кобылица с жеребятами, за которою нас царь Гестон посылал». И, подъехав к Иванушке-дурачку, начали его спрашивать: «Добрый и храбрый молодец! Не продашь ли ты нам сию кобылицу с жеребятами?» Иванушка-дурачок им отвечал: «У меня эта кобылица с жеребятами не продажная, а заветная, и завет вот какой: ежели вы вырежете у себя из спины по ремню и мне их отдадите, то я вам кобылицу и с жеребятами отдам».

Братья его долго о том думали, а после на то согласились, и дали ему самому у себя вырезать из спин по ремню. Иванушка-дурачок, вырезав у них но ремню, положил их в карман, а кобылицу с жеребятами отдал. Братья его, взяв кобылицу с жеребятами, поехали к царю Гестону в великой радости.

Когда они уехали, то Иванушка-дурачок встал с травы, и, сев на своего доброго коня, поехал к царству своего тестя, и, как приехал на то место, где на коня сел, слез с своего доброго коня и влез ему в ушко, а в другое вылез, и стал по-прежнему, и, отпустив своего коня в чистое поле, в зеленые луга, гулять, настрелял опять сорок и ворон, и, обвесив их около себя, пошел на царский двор, и, пришед туда, начал кормить собак сороками и воронами, а после пошел к прекрасной царевне Бастре, своей супружнице. Она стала мужа своего со слезами уговаривать, чтоб он не дурачился. А Иванушка-дурачок ей сказал: «Прекраснейшая моя и всего света любезнейшая Бастра! Пожалуй, не учи меня, я знаю сам, что делаю». Скоро после того братья его приехали и вручили царю Гестону кобылицу златогривую и с жеребятами. Царь несказанно был рад, что получил такое неоцененное сокровище, и за то наградил своих двух зятьев великою казною и сделай их первыми при себе.

После сей поездки царь Гестон приказал вытопить баню, и, когда она была совсем готова, тогда царь Гестон пошел в баню, пригласи с собою всех зятьев, хотя большим его двум зятьям и не гораздо хотелось с царем вместе идти париться, потому что у них в спинах вырезано было по ремню. Однако не могли в том царю отказать и с ним пошли. Когда они пришли в баню и все разделись, тогда Иванушка-дурачок сказал царю Гестону: «Ваше величество! Не прикажи казнить, прикажи слово вымолвить». Царь ему на то отвечал: «Говори, любезный мой зять, что тебе угодно». Тогда Иванушка-дурачок качал говорить: «Посмотри, государь, что это у братьев моих спины не целы?» Царь весьма удивился, когда увидел, что у них Но ремню вырезано было, и спрашивал у них, что тому причиною. Но Иванушка перехватил его речь и молвил: «Ваше величество! Ведь не они тебе достали золотую яблонь с золотыми и серебряными листочками и яблочками, не они достали свинку-золотую щетинку, не они тебе достали и кобылицу златогривую с жеребятами, а я трудился и их доставал.

Вот тебе ремни из спины их и пальцы от рук и от ног их». Тогда Иванушка-дурачок рассказал царю обо всем, как что было: как он доставал яблонь, свинку и кобылку с жеребятами и как братьям отдавал. Тут царь Гестон разъярился на двух своих зятьев, и приказал их расстрелять, и мясо их псам отдать за то, что его обманывали, а Иванушку-дурачка наградил до избытка золотою казною и, при старости лет своих, возложил на главу его венец свой, и он начал управлять царством его разумно, и подданные любили его как своего отца.

В некоем царстве, в некоем государстве жил-был царь по имени Ахридей, и тот царь жил с своею супругою Дариею много лет, а детей не имел, и уже приходили они к старости, тогда начали молиться богу, чтоб он даровал им детища. Скоро после того царица Дария обеременела, и через обыкновенное время родила дочь прекрасну, которую назвали Луною. Чрез год царица Дария родила ещё одну дочь, которая красотою своею гораздо превосходила сестру свою, почему и назвали её Звездою. Сии две прекрасные царевны воспитаны и учены с великим попечением, и когда большая царевна была по пятнадцатому, а меньшая по четырнадцатому году, то в некое время пошли они в зеленые сады гулять с своими нянюшками и мамушками, и гуляли они там весьма многое время, как вдруг поднялся превеликий вихрь и унес обеих царевен из глаз их нянюшек и мамушек. Нянюшки и мамушки, испужавшись, побежали к царице Дарии и сказали ей ту великую и горькую печаль. Царица Дария чуть не умерла с той горькой ведомости и после сказала о том своему супругу, царю Ахридею, который не меньше её был опечален о таком случае. Тогда царь Ахридей начал клич кликать: кто дочерей сыщет, то за того отдаст замуж одну из своих дочерей, которую тот пожелает. Однако никто такой человек не сыскался. После того Ахридей собирал волх [в] ов и у них спрашивал о дочерях своих, но и те отреклись от того, потому что и они не ведали, где царевны Луна и Звезда тогда находилися. И так царь Ахридей тужил долгое время о дочерях своих и напоследок начал паки просить бога, чтоб он даровал ему при старости его детище, которое бы по смерти его осталося наследником, и роздал великие и щедрые милостыни бедным и по церквам и по монастырям. Тогда бог услышал Ахридееву молитву и даровал ему сына — прекрасного юношу, которого назвали Иваном-царевичем. И вот Иван-царевич растет не по годам, а по часам, так, как пшеничное тесто на опаре киснет, и когда пришли совершенные его лета, то обучился он разным рыцарским наукам. И проведал Иван-царевич, что есть у него две сестрицы родные, которые без вести пропали, для того вздумал он проситься у отца своего и у матери, чтоб ехать в дальние государства и проведать о любезных и единокровных сёстрах своих. Он пришел к своему родителю и поклонился ему до земли, и стал проситься, говоря так: «Милостивейший государь-батюшка, ваше царское величество! Я пришел к тебе не пир пировать, не совет советовать и не крепкую думушку думати, а пришёл я у тебя просить благословения, чтоб ты дал мне для того, что я хочу идти в дальние государства и проведывать о моих любезнейших сестрицах, которые без вести пропали». — «Ох ты гой еси, младой юноша, Иван-царевич, — сказал ему царь Ахридей, — куда тебя бог несёт и в какую пойдешь ты сторону? Ведь ты ещё млад и к дорожным трудам не привычен». Однако Иван-царевич начал отца своего просить неотступно со слезами, чтоб отпустил его. Тогда Ахридей, приметя в нем великую охоту к тому пути, благословил Ивана-царевича и дал ему власть идти, куда он похочет.

Тогда Иван-царевич господу богу молится, на все четыре стороны кланяется, и с отцом своим и матерью прощается, и после пошел один, как перст, без провожатого. И идет он путем-дорогою несколько месяцев, и случилось ему в некое время идти через большой и густой лес, и услышал в стороне шум, на который и пошел он великим торопом, и когда на то место пришел, то увидел, что два леших дерутся. Он подошел к ним, ничего не испугавшись, и у них спросил: «Послушайте, о чем вы деретесь, скажите мне, я вас тотчас помирю».

Тогда один леший ему сказал: «Добрый человек, рассуди, пожалуй, нашу ссору. Вот посмотри, мы двое шли дорогою и нашли вот эту шляпу-невидимку и эти сапоги-самоходы, да ещё такую скатерть, которую ты на земле видишь и которую ежели развернешь, то двенадцать молодцев да двенадцать же девиц из неё выпрыгнут, и наставят на ту скатерть разных кушаньев и напитков, и станут потчевать того, кто скатерть развернет. Они потчевают также и других, ежели им приказано будет. Так из этой находки беру я себе сапоги да шляпу, а скатерть товарищу моему отдаю, а он хочет, чтоб всем завладеть, и для того начал со мною драку». Иван-царевич на то ему сказал: «Хорошо, я дело ваше разберу, только дайте и мне долю». — «Пожалуй, возьми, — сказал ему другой леший, — только рассуди наше дело хорошенько». Тогда Иван-царевич им сказал: «Побегите ж вы теперь по этой дороге изо всей своей мочи, и кто кого на трех верстах опередит, то тому достанется вся находка». Оба лешие на то с радостию согласились и побежали по показанной Иваном-царевичем дороге. И как скоро убежали они из виду, тогда Иван-царевич надел на себя сапоги-самоходы и шляпу-невидимку и стал невидим, а скатерть взял под мышку и пошел в путь свой. Лешие ж, один другого перегнав, пришли на то место, где лежала их находка; но как не нашли ни Ивана-царевича, ни своей находки, то бросились они в лес, чтобы сыскать Ивана-царевича.

Однако хотя они на него и находили, но не могли его видеть, потому что на нем была надета шляпа-невидимка. И так они, бегав по всему лесу, напоследок разошлись по своим местам, а Иван-царевич шел путем-дорогою несколько дней и увидел на дороге, что стоит маленькая избушка к лесу передом, а к нему задом. Тогда Иван-царевич, подошед к избушке, молвил: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне обернись передом». Вдруг избушка обернулась к лесу задом, а к нему передом, и вошел он в ту избушку, и увидел в ней Егу-Бабу, которая сидела на полу, уперши ноги в потолок, и пряла шерсть. Ега-Баба, увидя Ивана-царевича, сказала: «Фу, фу, фу, как доселева русского духу слыхом не слыхано, а нынече русский дух в очью совершается. Зачем ты, добрый молодец Иван-царевич, сюда зашел? Волею или неволею?

Я здесь живу уже сорок лет, а никакой человек мимо не прохаживал и не проезживал, ни зверь не прорыскивал, ни птица не пролетывала, а ты как сюда забрел?» — «Ох ты, глупая старая баба, — в ответ сказал Иван-царевич, — ты прежде меня, доброго молодца, напой да накорми и тогда уже спрашивай». Ега-Баба тотчас вскочила, собрала на стол, напоила и накормила Ивана-царевича, и в баньке выпарила, и стала опять спрашивать: «Как ты сюда зашел, добрый молодец, и волею или неволею?» Ответ держал Иван-царевич: «Сколько волею, а вдвое того неволею, иду я искать моих родных сестриц Луну и Звезду, и где мне их сыскать, сам не ведаю». — «Добро, Иван-царевич, — молвила Ега-Баба, — молися богу и ложись спать, утро вечера мудренее». И тогда Иван-царевич лег спать, и от дорожного труда заснул весьма крепко., Поутру, лишь только что стало на дворе рассветать, то Ега-Баба начала его будить: «Вставай, добрый молодец, пора тебе в путь ехать». Тогда, встав, Иван-царевич умылся, оделся, богу помолился, на все четыре стороны поклонился и начал с Егою-Бабою прощаться. Тогда Ега-Баба ему сказала: «Что ж ты, Иван-царевич, со мною прощаешься, а не спросишь, куда тебе надобно и в которую сторонушку? Поезжай ты вот по этой дороженьке и увидишь в чистом поле палаты белокаменные; и в тех палатах живет твоя большая сестрица Луна. Только трудно тебе её взять будет, потому что живет с нею нечистый дух, который приходит к ней медведем и после оборачивается человеком, как скоро к ней придет».

Тогда Иван-царевич простился с Егою-Бабою, надел на себя сапоги-самоходы и пошел в путь. На третий день увидел он в чистом поле белокаменные палаты и когда к ним пришел, то вошел он на широкий двор и, ходя по всему двору, не видал ни одного человека, ни скота. Тут надел он на себя шляпу-невидимку и пошел в палаты, и ходил по всем комнатам, и, наконец, вошел в спальню прекрасной царевны Луны, любезной его сестрицы. В то время царевна Луна лежала на своей тисовой кровати и опочивала крепким сном. Иван-царевич подошел к кровати, начал будить родную свою сестрицу, скинув с себя шляпу-невидимку. Прекрасная Луна от сна пробудилась и, увидя пред собою молодого юношу, сказала: «Кто ты таков и зачем сюда пришел?» (Потому что она не знала ещё своего брата.)

Тогда Иван-царевич ей в ответ сказал: «Любезная моя и единокровная сестрица, прекрасная царевна Луна! Не злодея и не иного кого видишь ты пред своими очами, но любезного своего брата Ивана-царевича, который принес тебе челобитье от батюшки твоего царя Ахридея и от матушки твоей Дарии: они вельми по тебе и по сестрице нашей царевне Звезде сокрушаются сердцем своим». Тогда прекрасная царевна Луна вскочила с постели и во слезах начала обнимать Ивана-царевича, и целовалися они и миловалися долго время, а после того царевна Луна Ивану-царевичу сказала: «Вселюбезнейший мой братец, Иван-царевич! Я несказанно рада, что вижу тебя пред своими очами; но опасаюсь, чтоб не пришел сюда медведь, который меня содержит в сих палатах, и тебя бы не съел». — «Не крушись о том, — молвил ей Иван-царевич, — я этого не боюсь». Скоро после того поднялся вихрь, тогда прекрасная царевна Луна Ивану-царевичу сказала в великом страхе: «Любезнейший мой братец, Иван-царевич! Скоро придет сюда медведь, то спрячься ты куда-нибудь, а то съест он тебя, конечно». — «Не бойся», — сказал ей Иван-царевич, а потом надел на себя шляпу-невидимку и сел на стул.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был король, и у этого короля было три сына: первый назывался Василий-королевич, другой Федор-королевич, а третий Иван-королевич. И как уже все три королевича были в совершённом возрасте, а отец, их был в весьма старых летах, то в один день призвал, к себе своих детей и стал им говорить: «Любезные дети! Вы видите, что я весьма стар, то, любя меня, сделайте удовольствие. Я слышу, что есть за тридевять земель, в тридесятом царстве, в Подсолнечном государстве живая и мертвая вода, притом же есть в саду яблонь, на которой растут такие яблоки, от который, можно и старому сделаться молодым». Дети, выслушав от отца своего такую просьбу, стали думать, кому из них прежде ехать. Тогда старший брат, который назывался Василий-королевич, говорил своему отцу: «Милостивый государь батюшка! Позвольте мне прежде начать сие путешествие»… Отец позволил ему сие с великою радостию. После чего приказал оседлать себе королевич лучшего, коня, и взял с собой довольное число денег, и на другой день отправился в путь. И ехавши долгое время путем-дорогою, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело, делается. Наконец, приметя, что дорога та кончилась, по которой он ехал, а в правой стороне увидел маленькую тропинку, то принужден был по ней ехать и, ехавши долгое время, не видал ни одного человека, у которого б мог спросить про то государство, в которое он ехал.

Наконец увидел впереди себя такие горы, и пропасти, и леса непроходимые, весьма изумился и не знал, что делать, ехать ли ему далее или возвратиться назад, и как опасался он более того, чтоб не потерять дороги, то и решился ехать назад к своему отцу и сказать, что нет такого государства нигде. В сих мыслях возвратился в свое государство и приехал во дворец к своему подателю, и как скоро услышал король о возвращении своего старшего сына, то, забыв свою старость, встретил его в комнатах с великою радостию и думал, что уже верно привез он все то, за чем он ездил; но сын его подошел и сказал: «Милостивый государь мои батюшка! Езда моя не принесет вам никакого удовольствия потому что, хотя я и прилагал крайнее старание, чтоб найти то государство, в котором находится живая вода и мертвая и моложавые яблоки, но, однако, нигде найти не мог». Король, услыша такую печальную для себя ведомость, погрузился в отчаяние и не выходил из своих комнат, что видя, другой сын, который назывался Федором, вздумал опробовать своего счастия и, пришедши к своему отцу, сказал: «Милостивый государь мой батюшка! Позвольте мне съездить в тот же путь, куда ездил старший мой брат, может быть, я буду счастливее его и привезу вам то, чего вы столь нетерпеливо желаете». Король, видя усердность своего сына, с великою радостию позволил ему ехать. И как скоро королевич вышел из покоев своего отца, то и приказал оседлать себе лучшего коня и, взяв с собой довольно денег, поехал вон из государства; но по случаю наехал на ту же дорогу, по которой ездил брат его, следовательно, и приехал к тем же опасностям; но как и он опасался, чтоб не потерять дороги, то и возвратился обратно в свое государство и уверял своего отца, что подлинно нет такого государства. Король, услыша от другого сына своего такую печальную ведомость, отдался совсем отчаянию и не выходил из своих покоев. Подданные, видя короля своего столько печального, весьма сожалели, а особливо меньшой его сын Иван-королевич принимал участие в отцовской печали. Наконец, побуждаем будучи усердностию к своему отцу, вознамерился ехать в тот же путь, куда ездили его братья. В сем намерении и пошел к своему отцу, начал говорить: «Милостивый государь мой батюшка! Позвольте мне съездить и увериться, что подлинно ли нет такого государства, как уверяют вас мои братья».

Король, видя любезного своего сына, толико принимающего участие в его печали, говорил ему: «Любезнейший мой сын! Ты ещё млад и не можешь снести такого трудного пути». Но, будучи убежден неотступною просьбою своего сына, наконец отпустил его.

И Иван-королевич, как скоро получил себе от отца своего позволение, то и приказал оседлать себе доброго ком и взял с собою довольное число денег, отправился в путь. Но он совсем поехал не по той дороге, по которой ехали его братья, и таким образом ехал он долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Наконец приехал он в некоторую весьма чистую и ровную долину. Посредине той долины увидел он избушку на курьих ножках, сама повертывается; то как подъехал к этой избушке и сказал: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом». После сих слов избушка остановилась, а Иван-королевич слез с своего коня и привязал его, а сам взошел в ту избушку и увидел в ней сидящую Бабу-Ягу, спрашивающую у него сердитым голосом: «Доселева русского духу слыхом не слыхивано и видом не видывало, а нонече русский дух в очах проявляется. Что ты, волею или неволею?» Иван-королевич отвечал, что сколько неволею, а вдвое того своею охотою, потом рассказал ей, куда он ехал. И как скоро услышала Баба-Яга от него, то сказала ему: «Жаль, что я не могу тебе сказать, однако побудь здесь до завтрашнего дня, а завтрашний день я переменю твоего коня, ибо он очень устал». И так он препроводил весь день у нее, а на другой день, как скоро Иван-королевич встал, то Баба-Яга повела ей в свою конюшню и показала ему коня, велела его оседлать и сказала: «Поезжай, королевич, прямо, там увидишь ты такую же избушку, как и моя, в ней живет сестра моя, и ты скажи ей, что я тебя к ней послала, и ежели она знает, то верно скажет, как тебе получить живую воду и мертвую. А в благодарность мне ты, королевич, как получишь и поедешь обратно назад, то отдай мне в целости моего коня», Иван-королевич обещался все исполнить и, поблагодари её за наставление, поехал в путь.

И, ехавши долгое время, наконец приехал он, как ему сказывала Баба-Яга, к такой же избушке, которая также повертывалась, а Иван-королевич сказал те же слова: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом».

Избушка остановилась. Иван-королевич слез с своего коня и привязал его, а сам взошел в избушку и в ней увидел такую же Бабу-Ягу, которая спросила у него: «Что ты, королевич, волею или неволею, и зачем едешь?» Иван-королевич отвечал, что сколько неволею, а вдвое того своею охотою, и сказал ей, куда и зачем он едет, притом сказал, что сестра её прислала к ней, и просит, чтобы дала ему наставление, как достать то, за чем он ехал. Баба-Яга, выслушав, сказала ему: «Жаль мне, королевич, что я тебя не могу уведомить, однако останься ты у меня до завтрашнего дня, я тебе дам некоторое наставление, а притом и переменю твоего коня». И так королевич пробыл весь день тот у Бабы-Яги, а на другой день, как скоро Иван-королевич встал, то Баба-Яга повела его в конюшню, показала ему коня и приказала ему оседлать, а после сказала: «Поезжай ты прямо по этой дороге, там увидишь ты такую же избушку, как и моя, в ней живет сестра наша, и ты скажи ей, что я тебя послала; и она, верно, тебе скажет о том, что ты ищешь». Притом же приказывала ему, чтоб он, когда поедет назад, то чтоб привел её коня в целости. Королевич обещался сие исполнить и, поблагодари её за наставление, поехал в путь свой и ехал долгое время. Наконец увидел он такую ж избушку, стоящую на курьих ножках, сама повертывается. Королевич проговорил опять такие ж слова, как и прежде, и избушка остановилась. А королевич слез с своего коня и вошел в избушку, в которой увидел сидящую Бабу-Ягу и спрашивающую у него весьма сердитым голосом: «Доселева русского духа слыхом не слыхивано и видом не видывано, а нонече русский дух в очах проявляется. Что ты, королевич, волею или неволею?» Тотчас ответствовал Иван-королевич, что сколько неволею, а вдвое того своею охотою. Потом рассказал ей, зачем он едет и что прислали сестры её к ней, чтоб она дала ему наставление. Баба-Яга, выслушав от королевича все то, переменя свой сердитый вид на ласковый, сказала ему, что она с великою охотою о всем его уведомит, только просила, чтоб он препроводил весь тот день у нее. Королевич принужден был на сие согласиться. А на другой день повела его Баба-Яга в свою конюшню и сказала: «Вот тебе конь, поезжай на нем, а своего оставь у меня». Потом сказала ему, что дорога сия приведет прямо к тому государству, в котором есть живая вода и мертвая, также и моложавые яблоки.

«И тебе никак более нельзя приехать, как ночью, то и надобно, чтоб ты перескочил прямо через городовую стену, хотя она и покажется тебе очень высока, но, однако, конь этот перескочит. И как скоро ты будешь в городе, то поезжай прямо к садовым воротам, и в саду увидишь ты ту яблонь, на которой растут моложавые яблоки, и подле этой яблони увидишь ты два колодца, в которых, живая и мертвая вода, и когда ты все это получишь, то немедля возвратись из саду, и как поедешь опять через городовую стену, то как можно берегись, чтоб конь твой не зацепил ни за одну струну, которые приведены к той стене. Ибо как скоро ты хотя за одну тронешь, то во всем городе сделается колокольный звон и барабанный бой, пушечная пальба и веретенная стрельба, отчего и встревожится весь город, и тогда уже нельзя никак тебе будет уехать».

Королевич, благодаря её за наставление, обещался все исполнить и поехал в путь. И, ехавши долгое время, наконец приехал в ночь к тому государству. И так, не останавливаясь, перескочил через городовую стену и поехал прямо к саду. А приехавши к садовым воротам, увидел столб, в котором ввернуто было два кольца, одно золотое, а другое серебряное, то он не знал, к которому кольцу привязать своего коня. Однако ж продел узду в оба кольца, а сам пошел в сад. Ему нетрудно было сыскать ту яблонь, на которой росли моложавые яблоки, потому что она отличалась ото всех своими яблоками. И как скоро нашел он ту яблонь, то нарвал довольное число яблоков и увидел те колодцы, в которых была живая вода и мертвая. Тогда, налив в склянки той воды, пошел вон из саду и пришел к тому столбу, где привязан был его конь. Иван-королевич отвязал своего коня и поехал из города; и как стал перескакивать городовую стену, то никак не мог уберечься, чтоб конь его не зацепил за те струны, которые протянуты были к стене, отчего и сделался во всем городе колокольный звон, барабанный бой, пушечная пальба и веретенная стрельба. И как скоро услышали в городе, то все встревожились, почему и догадалась Царь-девица, что хранящиеся в саду её драгоценности похищены. Тотчас приказала, оседлать своего коня; а как скоро оседлали и привели, то Царь-девица не медля погналась за королевичем, а он в то время был уже у первой Бабы-Яги, которой рассказал, каким образом он достал все то, зачем ехал.

И как скоро сказал, что он, ехавши назад, зацепил за те означенные струны, то Баба-Яга, не медливши, вывела ему того коня, на котором он прежде к ней приехал, и сказала: «Поезжай, королевич, как можно скорее, потому что Царь-девица сама за тобой в погонь а едет». После чего Иван-королевич поскакал к другой Бабе-Яге, а Царь-девица вскоре после его приехала к первой, у которой Иван-королевич переменял своего коня, спрашивала у нее: «Не видала ли какого проезжающего или проходящего человека?» На что Баба-Яга отвечала, что не видала; притом просила её учтиво, чтоб от такого дальнего и трудного пути успокоилась; также уверяла Царь-девицу, что, верно, она догонит. Царевна склонилась на её просьбу и препроводила весь тот день, а на другой день поехала опять за королевичем в погоню, а он был уже у другой Бабы-Яги, у которой, переменя своего коня, поехал весьма поспешно к третьей; а Царь-девица приехала к другой Бабе-Яге и спрашивала, что не видала ли она кого проезжающего? На что Баба-Яга отвечала ей, что никого не видала, и просила её также с учтивостию, чтоб от такого пути успокоилась. Царевна, склонясь на её просьбу, отдыхала весь тот день у нее, а на другой день поехала за королевичем. Но как Иван-королевич не имел отдохновения, то уже был у последней Бабы-Яги, у которой переменил коня, и, поблагодари её за вспомоществование, поехал поспешно в свое государство. А как приехала после него Царь-девица к третьей Бабе-Яге и испрашивала о нем, то она сказала, что никого не видала, и просила её с учтивостию, чтоб успокоилась от такого пути. Царь-девица, склонясь на её просьбу, препроводила весь день, а на другой день поехала опять в погоню, но, однако, уже королевич был близ своего государства. И когда приехал на свою границу, то Царь-девица, остановясь, сказала: «Счастлив ты, королевич, что не попал в мои руки, однако будь уверен, что я к тебе в гости буду». Королевич, услыша сие, рассмеялся и думал сам в себе: «Когда уже не умела меня в своем государстве ловить, а теперь я и не думаю». После сего королевич поехал уже тише без опасения, а Царь-девица поехала в свое государство.

Иван-королевич как скоро приехал в город, и король, отец его, услышал о приезде своего сына, весьма обрадовался. Забыв свою старость, встретил его с великою радостию, а ещё и больше обрадовался, как услышал, что Иван-королевич привез всё то, чего он столь нетерпеливо ждал. Королевич вынул из кармана две скляночки, в которых была живая и мертвая вода, и сказал: «Прими, милостивый государь-батюшка, сии драгоценные воды». Потом приказал подать блюдо, на которое положил моложавые яблоки, и подал своему отцу. Король, приняв от своего сына такие драгоценности, обнял его с великим восхищением и радостию, потом говорил ему: «Любезнейший мой сын! Теперь я должен тебе моею жизнию и в благодарность мою отдаю тебе мое королевство». После сего король съел несколько яблоков и приметил, что сделался помоложе. На другой день для такой радости сделал король великий банкет, который и продолжался несколько дней. После чего жили благополучно долгое время, а Иван-королевич и не думал о той царевне. Как в один день у короля во дворце было великое торжество, и все были на оном трое его детей, то нечаянно король взглянул в окошко и увидел в заповедном своём лугу раскинутую палатку, тотчас оборотись к своим министрам, спросил: «Кто бы таков столь дерзок был, чтоб осмелился раскинуть свою палатку в моем заповедном лугу?» Но как все сказали королю, что не знают, то послал он своего министра осведомиться, кто таков приехал. Посланный от короля поехал в заповедные луга, и, как скоро подъехал, сошел с коня, и снял шляпу. Подошед к палатке, увидел в ней сидящую отменной красоты девицу, министр учтивым образом сказал: «Милостивая государыня! Здешнего государства король желает знать, кто вы таковы, и зачем приехали?» Царь-девица (ибо это она была) сказала министру, что король после узнает, кто она есть, а что она приехала затем, чтобы король выдал из сынов своих виноватого; ежели выдает виноватого, то отойдет она от города и оставит короля в спокойствий, а ежели не выдаст, то весь вай город до основания разорит. Посланный министр возвратился обратно во дворец и, представши пред короля, объявил ему все сказанное Царь-девицею. И как скоро услышал король от министра, то весьма опечалился, да и веселие все пресеклось. Потом король, оборотясь к старшему своему сыну Василию-королевичу, говорил: «Поезжай, сын, и оправдайся, не ты ли виноватый». Королевич принужден был ехать и немедля отправился к Царь-девице, и, как скоро подъехал к её палатке, слез с своего коня, и, подошед к ней, учтивым образом сказал: «Милостивая государыня! Король, мой отец, прислал к вам с тем, что не я ли виноватый, которого вы требуете?» На что Царь-девица сказала королевичу, что не он и ехал бы спокойно, а прислал бы виноватого. Королевич с радостию поехал, что он не виноват, и как приехал во дворец, то рассказал отцу все сказанное Царь-девицею. Король приказал Федору-королевичу ехать, что и он ездил, то не его ли требуют. Федор-королевич принужден был ехать и немедленно отправился к Царь-девице, которая также и ему сказала, что не он виноватый. И как скоро королевич услышал, то с радостию поехал обратна во дворец, где и сказал королю, своему отцу, что не его требуют.

Тогда догадался меньшой сын Иван-королевич, что приехала Царь-девица и что требует его, то, подошед к своему отцу, говорил: «Милостивый государь мой батюшка! Я признаюсь вам, что меня требуют, ибо я виноватый; только прикажите сделать мост от нашего дворца и до той палатки и чтоб убить весь тот мост золотою парчою». Король, любя своего сына, приказал сие сделать, и как мост совсем поспел, то Иван-королевич приказал собрать тридцать человек ярыжных[3], которым приказал, что как выйдет он из дворца и вступит на мост, то чтоб все вдруг запели песню и позади его всю бы парчу рвали и делили по себе, а наперед бы не выскакивали. После чего вышел королевич из дворца и пошел по мосту, то все ярыжные запели песню и зачали рвать парчу и делить по себе, а Царь-девица смотрела, и как пришел к палатке и сказал ей: «Милостивая государыня! Я пришел к вам, тот виноватый, которого вы требуете». Царь-девица сказала ему: «Когда ты виноват, то что мне с тобою делать?» Королевич ей сказал: «Что вам угодно». Потом Царь-девица ему сказала: «Когда ты был столько хитр, что похитил мои драгоценности, которые с великим рачением я хранила, то я желаю быть вашею женою, ежели не противно». Королевич, услыша сие, весьма обрадовался, после чего Царь-девица подала ему свою руку, и они в провожаний ярыжных пошли во дворец, где и встретил их сам король.

Царь-девица подошла к нему и с учтивостию скапала: «Милостивый государь! Я приехала не с тем, чтоб нарушить ваше веселие, но чтоб умножить оное». Потом рассказала королю, что в том она намерении приехала, чтобы выйти замуж за Ивана-королевича.

Король, услыша сие, весьма обрадовался и приказал изготовить брачную церемонию, и как скоро все было готово, то к великой радости своих подданных и женился Иван-королевич на Царь-девице. Король для такой радости сделал великое торжество, а для простого народа выставлены были с разными винами чаны, и так празднуемо было всеми сие бракосочетание целую неделю. Потом Царь-девица говорила Ивану-королевичу: «Любезный супруг! Ты видишь, что у короля, отца твоего, есть и кроме тебя наследников двое, то поедем в мое государство, там я тебе вручу его в полное владение». Королевич после своего бракосочетания жил у короля, отца своего, шесть месяцев, а потом стал проситься, чтоб его уволил в женино государство. Король, хотя с великим сожалением, однако его отпустил, после чего Иван-королевич отправился с своей супругою в её королевство, где по прибытии сделался королем, потом учинил великое торжество для всех подданных, после чего жили благополучно.

В некотором царстве, в некотором было государстве жил король, и у того короля не было жены; но он имел у себя трех любимиц, от которых получил по сыну. Король сему весьма обрадовался и сделал великий пир для всех министров. Потом отдал их воспитывать с великим рачением. А как уже взошли все трое его дети в совершенный возраст, то король любил их всех равно, как одного, так и другого, и не знал, которому из них поручить вместо себя правление государства. Но матери их жили между собою несогласно, ибо всякой хотелось, чтобы сын её был наследником. Король же, видя их несогласие, не знал, как сделать, чтоб они были в согласии.

Наконец выдумал король, и призвал к себе всех трех сыновей, и говорил им: «Любезнейшие дети! Вы теперь все на возрасте, то время вам думать о невестах». Дети его отвечали: «Милостивый государь наш батюшка! Мы находимся в ваших повелениях, и что вы нам прикажете, то мы и будем делать». Тогда король говорил им: «Сделайте, любезные дети, себе по стреле и надпишите на них надпись; выдьте из города в заповедные луга и выстрелите в разные стороны; чья стрела в которую полетит сторону, в какой город и в чей дом — в министерский или генеральский, то уже та и невеста, и тот город отдается в полное тому владение». Дети, выслушав от него все и будучи весьма довольны его выдумкой, сделали себе по стреле и надписали надпись.

А после, как они совсем поспели, то вышли они в заповедный луг, и прежде выстрелил большой брат в. правую сторону, середний в левую, а меньшой брат, который назывался Иван-богатырь, пустил свою стрелу прямо; но она полетела в сторону. После того пошли все братья к своему отцу и рассказали ему, который в которую сторону пустил свою стрелу. Отец, выслушав от них, приказал им идти искать своих стрел. И так дети пошли в разные стороны. Большой брат нашел свою стрелу у одного министра в доме, у которого была дочь великая красавица, и принц взял её и повез к своему отцу. Середний брат нашел свою стрелу в доме одного генерала, у которого была дочь также прекрасная, и принц взял её и повез к королю, своему отцу. И как приехали оба принца, то король с великим торжеством праздновал их свадьбы.

Но меньшой его сын не мог найти своей стрелы, и был чрезвычайно печален, и положил намерение, чтоб не возвращаться к отцу до тех пор, пока не найдет своей стрелы. И ходил два дни по лесам и по горам, а на третий день зашел в превеличайшее болото. И как шел он по тому болоту дале, то и начал вязнуть. Иван-богатырь, видя такую опасность, не знал, что делать, и стал смотреть на все стороны, где бы лучше ему было выйти из того болота. Наконец увидел сделанный из тростнику маленький шалашик, весьма удивился и говорил сам себе: «Конечно, тут какой-нибудь живет пустынник или пастух, который отстал от своего стада». чтоб увериться точно, то стал тихонько подходить к тому шалашу.

И как подошел и взглянул в тот шалаш, то и увидел в нем пребольшую лягушку, которая держала его стрелу во рту. Иван-богатырь, увидя лягушку, хотел бежать от шалаша и отступиться от своей стрелы, но лягушка закричала: «Ква, ква, Иван-богатырь, взойди ко мне в шалаш и возьми свою стрелу». Иван-богатырь весьма испужался и не знал, что делать, но лягушка говорила ему: «Ежели ты не взойдешь ко мне в шалаш, то не выйдешь вечно из сего болота». Иван-богатырь ответствовал ей, что ему нельзя войти в шалаш, потому что не может пройти за малостию шалаша. Лягушка, не говоря ему ни слова, перекувырнулась, и в то самое время сделалась из шалаша раскрашенная беседка. Иван-богатырь, видя сие, весьма удивился и принужден был взойти в ту беседку, в которой увидел пребогатую софу и сел на нее. Лягушка тотчас ему говорила: «Я знаю, Иван-богатырь, что ты имеешь нужду в пище, потому что ты третий день как не ел» (что и в самом деле было, ибо как он искал свою стрелу, то и не ел все три дни). Лягушка тотчас перекувырнулась, и в ту ж минуту принесли стол со всяким кушаньем и напитками. Иван-богатырь сел за стол, а лягушка во все то время, как он ел, сидела на земле. Потом, как встал он из-за стола, то лягушка опять перекувырнулась, и в тот час стол вынесли. После того лягушка говорила: «Слушай, Иван-богатырь, стрела твоя попала ко мне, то и должен ты взять меня в замужество».

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был крестьянин, у него родился сын, у которого было, медвежье ухо, почему и назван он был Ивашкой-медвежьим ушком. Но как Ивашка-медвежье ушко начал приходить в совершенный возраст, то стал ходить на улицу рогатицу с робятами играть: и кого ухватит за руку, то оторвет руку прочь, кого за голову, то оторвёт голову.

Крестьяне, не стерпя таковых обид, начади, говорить Ивашкину отцу, чтобы он унимал своего сына или бы не пускал со двора на улице играть с ребятами. Отец долгое время бился с Ивашкою, но, видя, что сын его не унимается, наконец решил его сослать со двора, сказав ему: «Поди от меня куда хочешь, а я тебя держать в доме своем не стану, я опасаюсь, чтобы мне не нажить от тебя какой себе беды». И так Ивашка-медвежье ушко, простясь с своим отцом и матерью, пошел путем-дорогой. Шел он долгое время, потом подошел к лесу, увидел человека, копающего дубовые пенья. Он, подошед к нему, спросил: «Добрый человек, как тебя зовут?» — «Дубынею», — отвечал сей, и они с ним побратались и пошли далее. Подходя же к каменной горе, увидели человека, копающего каменную тору, которому сказали: «Бог йа помочь тебе, добрый молодец! Как тебя зовут?» — спросили они. «Имя мое Горыня», — отвечал сей. Они также назвали его своим братом и предложили ему, чтобы он, оставя рыть гору, согласился идти с ними вместе; он согласился на их предложение, и пошли все трое вместе путем-дорогой, и шли несколько времени. Идучи по берегу реки, увидели человека сидящего и имеющего превеликие усы, которыми он ловил рыбу для своей пищи.

Они все трое сказали ему: «Бог на помочь тебе, брат, ловить рыбу». — «Спасибо, братцы», — отвечал он. «Как тебя зовут?»-спросили они. «Усыня», отвечал он. Они и назвали своим братом и звали Усыню с собою, который не отказался.

И таким образом они все четверо шли, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Напоследок, подойдя к лесу, увидели избушку на курьих ножках, которая туда и сюда повертывается. Они, подошед к ней, сказали: «Избушка, стань к лесу задом, а к нам передом». Избушка им повиновалась, и, взошед в оную, стали советовать, как бы им жить да быть. Потом пошли все в лес, набили дичи и настряпали для себя кушанья. На другой день оставили Дубыню для стряпни, а сами пошли в лес для промыслу. Дубыня, приготовя кушанья, сел под окошко и дожидался своих братьев. В то самое время приехала Баба-Яга на железной ступе, пестом погоняет, а языком след заметает, и, взошед в избушку, говорила: «Доселева русского духу слыхом не слыхивала и видом не видывала, а ныне и слышу и вижу». Оборотись же к Дубыне, спросила: «Зачем ты сюда, Дубыня, пришел?» Потом зачала его бить и била до полусмерти, по сем приготовленную пишу всю поела, а сама уехала. Как пришли товарищи Дубынины с охоты своей, то требовали от него кушанья, и он им, не объявляя, что его прибила Яга-Баба, сказал, что занемог, а потому и ничего не стряпал. Таким же образом поступила Баба-Яга с Горынею и Усынею. Напоследок досталось сидеть дома Ивашке-медвежьему ушку; он остался, а товарищи его пошли на добычу. Ивашка всего наварил и нажарил и, нашедши у Бабы-Яги кринку меду, сделал у печи столб, сверху воткнул клин и мед пустил по столбу, а сам на печи, спрятался за оный столб, приготовя три прута железные. Несколько спустя приехала Баба-Яга и закричала: «Доселева русского духу слыхом не слыхивала и видом не видывала, а ныне и слышу, и вижу. Зачем ты, Ивашка-медвежье ушко, сюда пришел да ещё наругаешься моим добром?» И начала по столбу лизать языком мед, а как стала доставать языком по трещине, то Ивашка вынул из столба клин, и, прищемя ей язык, вскочил с печи, и до тех пор сек её теми железными прутьями, дока начала она просить, чтобы он её отпустил, и обещалась с ним жить мирно и к нему более не ездить.

Ивашка согласился исполнить её просьбу, освободил язык и, положа Ягу-Бабу под угол, сам сел под окошко, дожидался своих товарищей, которые вскоре пришли и думали, что и с ним так же поступила Яга-Баба. Но, увидя, что у него кушанье все приготовлено, весьма сему удивились. После обеда рассказал им, как он поступил с Ягой-Бабою, и смеялся им, как они сладить не могли с нею. Напоследок, желая им показать избитую Ягу-Бабу, повел их под угол, но уже её не было, почему вознамерились за нею идти следом и пришли к камню, который подняв, усмотрели глубокую яму, и они вздумали туда опуститься. Но как никто из его товарищей не осмеливался сего учинить, то согласился Ивашка-медвежье ушко, и начали вить веревки, сделали люльку и опустили его в яму. Между тем Ивашка приказывал им дожидаться себя целую неделю, и если в сие время не получат от негр никакого известия, то бы более не ждали. «Когда же я буду жив и потрясу за верёвку, то вытащите люльку, если будет легко, а когда тяжеле, то отрубите, дабы вместо меня не вытащить Яги-Бабы». И, простясь с ними, опустился в ту глубокую подземную пропасть.

Он ходил там долгое время, наконец пришел к одной избушке, в которую взошед, увидел трех прекрасных девиц, сидящих за пяльцами и вышивающих золотом, и оные были дочери Яги-Бабы. И как они увидели Ивашку-медвежье ушко, то спросили: «Добрый молодец, зачем ты сюда зашел, здесь живет наша мать Яга-Баба, и как скоро она сюда придет, то уже теперь не быть живому, она тебя умертвит, но если ты освободишь из сего жилища, то мы тебе дадим наставление, как спасти свою жизнь». Он обещался их вывести из сей пропасти. и они сказали ему, что «как скоро мать наша приедет, то бросится на тебя и станет с тобой драться, но она потом устанет и побежит в погреб, в котором у ней стоят два кувшина с водою, в синем кувшине сильная вода, а а белом-бессильная». Лишь только дочери Яги-Бабы окончили свой разговор, то услышали, что мать их едет на железной ступе, пестом погоняет, а языком след заметает, и сказали о сем Ивашке. Приехав же, Баба-Яга закричала: «Доселе русского духу слыхом не слыхала и видом не видала, а ныне и слышу и вижу.

«Зачем ты, Ивашка-медвежье ушко, пришел сюда? Ты и здесь уже вздумал меня беспокоить?» Бросилась вдруг на него, и начали драться; долгое время дрались оба, и напоследок упала на землю. Баба-Яга, полежав несколько, вскочила и побежала в погреб, куда за ней следом бросился Ивашка, и она, не рассмотри, ухватила белый кувшин, а Ивашка синий, и пили. После сего вышли из погреба и начали опять драться: Ивашка её одолел и, схватя за волосы, бил Бабу-Ягу её же пестом. Она стала просить Ивашку, чтобы он её помиловал, обещался с ним жить мирно, и что сей же час выйдет из сего места. Ивашка-медвежье ушко на сие согласился и перестал бить Ягу-Бабу.

Как скоро она уехала, то он, подошед к её дочерям, благодарил их за наставление и сказал им, чтобы они приготовлялись к выходу из сего места. Как они собрались, то он, подошед к веревке, и потряс за оную, тотчас его товарищи опустили люльку, он посадил большую сестру и с нею приказал, чтобы их всех вытаскали. Товарищи Ивашкины, вытаща девицу, удивились, но, известясь от неё обо всем, и прочих сестер её перетаскали. Напоследок опустили люльку за Ивашкою, и как он в то время наклал в люльку много платья и денег, к тому же сел и сам, то товарищи его, почувствуй тяжесть, думали, что это села Яга-Баба, отрубили веревку и там Ивашку оставили. Между тем согласились на тех девицах жениться, что исполнить не замедлили.

Между тем Ивашка-медвежье ушко долгое время ходил по сей пропасти и искал выхода, наконец, к счастью, нашел в темном месте железную дверь, которую отломав, шел долгое время по оной темноте; потом вдали увидел свет и, шедши прямо на оный, вышел из пропасти. По сем вознамерился искать своих товарищей, которых вскоре нашел, и они уже все трое поженились. Увидя их, стал им говорить, для чего они его оставили в пропасти. Но товарищи, испужавшись, говорили Ивашке, что Усыня отрубил веревку, которого Ивашка убил, а жену его взял за себя, и стали все вместе жить-быть да добра наживать.

У купца Кручины богатого был сынок Иванушка.

Не стало у Иванушки матушки; женился Кручина на другой жене.

Отдали Иванушку в науку; каждый день в училище он ходит, поздно ввечеру домой приходит, в праздники дома на приволье.

Нужда купцу прилунилась ехать в земли иные в дальние города луговые.

Купчиха была молодая, а муж седоволосый. Лишь только что он уехал, стали наезжать к ней гости на беседу, садятся они за одним столом, пьют и едят, пированье идет, а Иван смотрит да спрашивает: «Матушка, что у вас за люди?». Купчиха отвечает: «Все родные мои». — «Хорошо! — молвил Иван тихомолком; Батюшка приедет — расскажу ему».

У купчихи была клюшница-наушница и знала людей портить; подслушала Иванушку и сказала купчихе, что пасынок на уме держит обо всем отцу рассказать.

На конюшне купца стоял жеребец некупленый, а забежал он охотою. Иван за ними ходит кормит и поит, жеребца холит. Жеребец растет и стал пресильный конь, чудный конь; ржет на разные голоса, словно человек говорит, и все знает, понимает, что слышит.

Вот Иван домой из училища идет мимо конюшни и видит: конь повесил голову, опустил уши, понурился. «Что ты пасмурен? — спросил Иван. — Над собой иль тобой, — конь сказал. — Мачеха умышляет тебя извести, хочет тебе вина поднести; смотри не пей вина, вылей».

Иван пошел в дом, мачеха стала потчевать; он отговаривался, мачеха ну упрашивать; делать нечего, рюмку взял да к окошку придвинулся, сам как будто прикушивает, а тихонько вино за окно выплеснул. Под окном росла трава, и траву сожгло. Удивилась купчиха что ничего над Иваном не сделалось.|

На другой день опять Иван домой мимо конюшни идет, зашел погладить коня, смотрит — по-вчерашнему конь стоит невесел, голову повесил.

Спрашивает Иванушка, а конь говорит: «Испекли тебе лепешку на лютом зелье, станут тебя потчевать; смотри не ешь, а тихонько брось».

Так и сделалось. Иван лепешку тихонько оросил; бежала собака да съела; вдруг как начала она на стены метаться, как начала с визгом и лаем кидаться; металась, кидалась, — и разорвало собаку; а Иван здоровехонек, утром пошел в училище.

Клюшница-наушница догадалась, что не Иван узнает, а конь ему сказывает, и с купчихой задумали коня извести; настояли ведро воды лютым зельем: выпьет конь — прилетят тридцать три ворона — железные носы и расклюют коня. Работники взяли коня, повели поить; а конь вдруг вырвался, побежал к воротам, но ворота были притворены.

Работники погнали коня, набросили на шею узду, опутали веревкой за морду и за уши, тянут, а купчиха в окно кричит: «Смотрите, крепче тяните»; но конь бьет копытом, не могут с ним справиться.

На ту пору Иван идет из училища; жаль ему стало коня, кричит он работникам: «Что вы коня доброго мучите?» Они отвечают: «Поить ведем». — «Я сам напою его», — сказал им Иван и к колодезю пошел, воды чистой зачерпнул и коня он напоил.

Видит купчиха, что не удается ей ни Ивана, коня извести, и с досады притворилась больною.

Скоро купец воротился из-за моря, а купчиха лежит в постели и охает. «Видно, свет, нездорова?» — спросил купец. «Нечто, вся больна», — отвечала она с умыслом. «Послать бы за лекарем», — сказал муж. «Был лекарь, — говорила жена, — да сказал, что надо убить жеребца, вынуть из него желчь и ею лечиться». — «Ну, — молвил купец, — конь — дело наживное; пусть убьют жеребца».

Вот работники собрались, точить ножи принялись, а Иван пришел из училища, узнал, что хотят загубить коня, и к отцу побежал.

«Батюшка! — молвил он. — Позволь мне в последний раз коня покормить, по двору поводить». Отец позволил. Иван накормил коня ячменем, взял за узду, вывел на широкий двор, по спине гладит, а сам плачет.

Вдруг конь ударил его пятой, Иван удал и встал. «Прибыло ли в тебе силы?» — спросил конь Иванушку. «Прибыло», — отвечал он.

Конь ударил его в другой раз и опять спросил: «Прибыло ли?» — «Чувствую великую силу, — отвечал Иван. — Теперь я хоть с кем смогу». — «Попроси, отца, не отпустит ли тебя по мостовой разгуляться, в последний раз на мне покрасоваться».

Иван дошел к отцу; говорит ему: «Батюшка, позволь мне на коне прокатиться, в последний раз на нем повеселиться». Позволил отец, а Иван оседлал коня, сел на него, выехал за тесовые ворота и стал разъезжать взад и вперед, а купец стоит у ворот да смотрит. Вдруг Иван присвистнул, приударил коня, а сам молвил: «Прощай, свет мой батюшка, нам не житье у тебя, мачеха хотела меня извести и коня погубить». И, сказав, поскакал.

Выезжает он из города, а навстречу ему едет старуха с возом сена, худая, сухая, только кости одни. Вдруг, воз её повалился, а Иван смеется и говорит: «Старуха! Я подниму воз одною рукою», — соскочил с коня и стал поднимать. «С благословеньем ли ты выехал в путь?» — старуха спросила и из-под сена косу выхватила, Ивана подкосила. «Много на свою силу надеялся! Я свое взяла». Видно, что смерть была. Лежит молодец бездыханный; конь его поскакал в чисто поле.

Летит мимо сокол, крыльями машет, а в когтях несет скляночки живой и мертвой воды. Видит сокол, что птицы середи поля слетелись, клюют белое тело; красавец пропадает задаром, сжалился сокол: влил ему в рот мертвой воды — тело срослось, спрыснул живою — Иван вскочил и думает, что спросонья встал. «Долго б ты проспал, — молвил сокол, — если б не я, век бы лежал ты, не встал».

Ивану не верится, а сокол на лету схватил вороненка, пришиб крылом мертвого бросил, спрыснул живой водой — вороненок опять полетел!

«Ну, видно, что так, — сказал Иван. — Спасибо тебе, ясный сокол. Где же мой конь?» — «Конь твой ушел в дальнее царство, в город, где мраморная ограда, хрустальная застава». — «Сокол, сокол! Покажи мне дорогу к коню моему». — «Ступай в ту сторону, куда я полечу».

Скоро сказка сказывается, а не скоро пришел Иван к мраморной ограде, к хрустальной заставе. Но ограда высока, в заставу не пускают. Только конь послышал его — запрыгал, захрапел и, ударив в плиту копытом, отвалил камень такой, что всему городу не поднять. Однако схватили коня, удержали, в обручи железные заковали, заперли в погреб белокаменный, а Иван прошел в город.

Все смотрят на красивого молодца и говорят: «Он не нашей земли, из чужого царства». И Ивана к царю привели. Царь спрашивал, кто он. «Не знаю», — отвечал Иван. «Откуда?» — «Не знаю».

Что ни спросят его — отвечает: «Не знаю!»

Царь было разгневался, но подумал: тут простота не без хитрости, а такие люди подчас пригодятся. «Будь же ты Незнайкин!» — сказал он Ивану и оставил его служить у себя. Иван служит верно, и царь дал ему ключи от своих кладовых, велел ходить в шесть кладовых, а в седьмую не ходить.

Много ли, мало ли прошло, ходит в кладовые и в раздумье подошел к седьмой кладовой. Вдруг слышит — конь заржал за стеной; не утерпел Иван, отпер дверь за семью замками и узнал коня своего. Окован конь двенадцатью железными обручами, привязан к столбу цепями; на столбе висят ключи от цепей. «Не чаял я дождаться тебя, — сказал конь, — выручал я тебя, теперь ты меня выручи; дай побегать и ноги расправить».

Иван взял ключи, цепи распались, и конь, освободясь, сказал ему: «Никому, кроме тебя, не давал я садиться на себя; сряжайся скорей, накинь узду и обратуй меня, да сними со стены голичок [5] и щетку. Они тебе пригодятся».

Иван снял с крючков голичок и щетку, оседлал коня, накинул уздечку шелковую, и конь взвился как стрела, копытами бьет, камни топчет — искры сыплются, и пролетел за городские ворота, сквозь заставу хрустальную.

Немного погодя говорит конь Ивану: «Слезь да послушай, не гонятся ли за нами? У царя есть конь-ветер да конь-молния, на них нас догонят». Иван припал к земле и слушает. «Скачут! Скачут!» — закричал ой. «Брось же голичок позади себя!» Иван бросил голичок, и вдруг поднялся из земли частый, дремучий лес и загородил путь. Едет Иван, между тем лес срубили и опять за ним гонятся. «Брось за…собой щетку!» — кричит конь. Иван бросил, и поднялись горы каменные, крутые, заслонили Ивана стеною.

Долго ли, скоро ли, Иван приехал в другое царство, в широкие луга, коня пустил на траву и молвил: «Слушай, мой конь, верный конь, прибеги по первому свисту». А сам пошел в сад.

Там за серебряной решеткой росла заповедная яблонь с румяными яблочками наливными, сквозными; прельстился Иван и сорвал что ни лучшее яблочко. Но к яблоньке той молодой были проведены золотые струны, и зазвенело по всему саду; набежала стража, схватили Ивана, к царю привели.

Царь его спрашивал о роде и жмени, волею ли пришел иль неволею? Иван простотой полюбился ему; велел ему царь смотреть за царским садом и дал ему прозванье Незнайка. У царя того были три дочери, две в замужестве, а третья не замужем. Прекрасная царевна вышла в сад и, видя садовника молодого, пригожего, сказала ему: «Что ты, садовник, в саду ходишь, а мне цветов не приносишь?» Жалко Ивана царевне, взяла она тонкий шёлковый плат, обвязала руку Садовнику.

В ту пору разнеслась весть, что соседний неправославный король пришёл воевать царские земли, подступил под город с несметною силою. Началось побоище великое. Иван срубил липку, обтесал дубняку, вышел на луг и крикнул громким голосом, богатырским посвистом. Откуда ни взялся чудный конь его; конь бежит — земля дрожит. Иван скачет, на врагов налетает у одного выхватил меч боевой, у другого сдернул шишак золотой, надел на себя и закрылся наличником; побил Иван силу великую.

Царь дивится и не знает: что за витязь? Откуда взялся? В мысль не придет, что ратует садовник Незнайка. Все думают: не Егорий ли храбрый на белом коне? Неприятели бежали, шатры побросали, а богатырь поскакал, из виду пропал.

Царь, возвратясь во дворец, хвалился воином незнаемым и говорит дочери: «Кто бы ни был он, я за храбрость пожалую; рад отдать за него и дочь свою!» А садовник Незнайка у окна стоит да слушает.

Много ли, мало ли прошло времени, опять подошла к городу сила несметная; началось снова побоище, Иван вышел на луг, свистнул; конь его бежит — пыль из-под копыт вьется перед ним, как по ветру дым; стал ретивой, как лист перед травой, и спрашивает: «Что прикажешь?» — «Послужи ещё службу, — сказал Иван, — понеси на побоище!» Верный конь взвился вихрем; глядят — молодой богатырь, как орел, налетел и побил силу великую.

Опять думают: не Егорий ли храбрый? Копьем машет, врагов побивает, царя спас от смерти, народ от стыда! Неприятели бежать торопились, больше не воротились, а царь велел незнакомца догнать, во дворец его звать.

Явился незнакомец, царь его просил опустить наличник шлема, а царевна, взглянув на руку, свой платок заприметила, покраснела и слова не молвила. «Кто бы ты ни был, — сказал царь, — не отступлю от моего царского слова: если холост ты, отдам за тебя дочь мою, а женат — поделюсь с тобой царством моим». Иван опустил наличник золотого шлема и пред царем до земли поклонился.

Царь изумился. Незнайку узнал, сыном назвал. Незнайка на царевне женился, и рассказали мы вам, по старым речам, об Иване Кручине, купеческом сыне.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь; у этого царя на дворе был столб, а в этом столбе три кольца: одно золотое, другое серебряное, а третье медное.

В одну ночь царю привиделся такой сон: будто у золотого кольца был привязан конь — что ни шерстинка, то серебринка, а во лбу светел месяц. Поутру встал он и приказал клич кликать: «Кто этот сон рассудит и коня того достанет, за того свою дочь отдам и половину царства в придачу». Собралось на царский клич множество князей, бояр и всяких господ; думали, думали — никто не может сна растолковать, никто не берется коня достать.

Наконец доложили царю, что у такого-то нищего старичка есть сын Иван, который может сон растолковать и коня достать. Царь приказал призвать его. Призвали Ивана. Спрашивает его царь: «Рассудишь ли ты мой сон и достанешь ли коня?» Иван отвечает: «Расскажи наперед, что за сон и какой тебе конь надобен?» Царь говорит: «В прошлой ночи привиделось мне, будто у золотого кольца на моем дворе был привязан конь — что ни шерстинка, то серебринка, а во лбу светел месяц». — «Это не сон, а быль; потому что в прошлую ночь на этом коне приезжал к тебе двенадцатиглавый змей и хотел царевну украсть». — «А можно ли достать этого коня?» Иван отвечает: «Можно только тогда, как минет мне пятнадцать лет». В то время было Ивану только двенадцать годочков; царь взял его во дворец, кормил и поил до пятнадцати.

Вот как минуло Ивану пятнадцать лет, сказал он царю: «Давай, государь, мне коня, на котором можно б доехать до того места, где змеи находится».

Царь повел его в конюшни и показал всех своих лошадей; только он не мог ни одной выбрать по своей силе и тяжести: как наложит на которую лошадь свою богатырскую руку, та и упадет. И сказал он царю: «Пусти меня в чистое поле поискать себе под силу коня».

Царь его отпустил.

Иван, крестьянский сын три года искал, нигде не мог сыскать. Идет со слезами обратно к царю. Попадается ему навстречу старичок и спрашивает: «Что ты, парень, плачешь?» Он ему на спрос грубо отвечал, просто-напросто от себя прогнал; старик молвил. «Смотри, малый, не помяни меня». Иван немного отошел от старика, подумал сам с собою: «За что я старика обидел? Стары люди много знают». Воротился, догнал старика, упал ему в ноги и сказал: «Дедушка, прости меня, со кручины тебя обидел. Я плачу вот о чем: три года ходил я по полю по разным табунам нигде не мог сыскать по себе коня». Старик отвечает: «Поди в такое-то село, там у мужичка на конюшне стоит кобыла, а от той кобылы народился паршивый жеребенок; ты возьми его и выкорми: он тебе будет под силу». Иван поклонился старику и пошел в село.

Приходит к мужику прямо в конюшню, увидал кобылу с паршивым жеребенком и наложил на того жеребенка руку. Жеребёнок нимало не поробил; он взял его у крестьянина, покормил несколько времени, приехал к царю и рассказал ему, как добыл себе коня. Потом стал сряжаться в гости к змею. Царь спросил: «Сколько тебе, Иван, крестьянский сын, надобно силы?» Отвечает Иван: «На что мне твоя сила? Я один могу достать; разве только для посылок дай человек шесть». Дал ему царь шесть человек; вот они собрались и поехали.

Долго ли, коротко ли они ехали — Никому не ведомо; ведомо только то, что приехали они к огненной реке, через реку мост лежит, а кругом реки огромный лес. В том лесу раскинули они шатер, достали разных напитков, начали пить, есть, веселиться. Иван, крестьянский сын говорит товарищам: «Давайте, ребята, каждую ночь поочередно караулить: не будет ли кто проезжать через эту реку?» И случилось так: кто ни пойдет из его товарищей караул держать, всякий напьется с вечера пьян и ничего не видит.

Наконец пошел караулить Иван, крестьянский сын; смотрит: в самую полуночь едет через реку змей о трех головах и подает голос: «Нет мне ни спорщика, ни наговорщика; есть разве один спорщик и наговорщик — Иван, крестьянский сын, да и того ворон в пузыре костей не заносил!» Иван, крестьянский сын из под моста выскочил: «Врешь ты! Я здесь». — «А если здесь, то давай поспорим». И выехал змей против Ивана на коне, а Иван выступил пеший, размахнулся своей саблею и срубил змею все три головы, а коня себе взял и привязал у шатра.

На другую ночь Иван, крестьянский сын убил шестиглавого змея, на третью ночь девятиглавого и побросал их в огненную реку. А как пошел, караулить на четвертую ночь, то приехал к нему двенадцатиглавый змей и стал говорить гневно: «Кто таков Иван, крестьянский сын? Сейчас выходи ко мне! Зачем побил моих сыновей?» Иван, крестьянский сын выступил и сказал: «Позволь мне наперед сходить к своему шатру; а после сражаться будем». — «Хорошо, ступай!» Иван побежал к товарищам: «Ну, ребята, вот вам таз, смотрите в него; когда он полон нальется крови, приезжайте ко мне». Воротился и стал против змея, и когда они разошлись и ударились, то Иван с первого раза срубил у змея четыре головы, а сам по колена в землю ушёл; во второй раз разошлись — Иван три головы срубил, а сам по пояс в землю ушел; в третий раз разошлись — ещё три головы отсек, сам по грудь ушел; наконец одну срубил — по шейку ушел. Тогда только вспомянули про него товарищи, посмотрели в таз и увидели, что кровь через край льется; прибежали и срубили у змея последнюю голову, а Ивана из земли вытащили. Иван, крестьянский сын взял змеиного коня и увел к шатру.

Вот прошла ночь, настаёт утро; начали добрые молодцы пить, есть, веселиться. Иван, крестьянский сын встал от веселья и сказал своим товарищам: «Вы, ребята, меня подождите!» — а сам оборотился котом, пошел по мосту через огненную реку, пришел в тот дом, где змеи жили, и стал дружиться с тамошними кошками. А в целом доме осталось в живых только сама змеиха да три её снохи; сидят они в горнице и говорят между собою: «Как бы нам злодея Ивана, крестьянского сына сгубить?» Малая сноха говорит: «Куда б ни поехал Иван, крестьянский сын, сделаю на пути голод, а сама оборочусь яблоней; как он съест яблочко, сейчас разорвет его!»

Средняя сказала: «А я на пути их сделаю жажду и оборочусь колодцем; пусть попробует выпить?» Старшая сказала: «А я наведу сон, а сама сделаюсь кроватью; если Иван, крестьянский сын ляжет, то сейчас помрет?» Наконец сама Свекровь сказала: «А я разину пасть свою от земли до неба и всех их пожру?» Иван, крестьянский сын выслушал все, что они говорили, вышел из горницы, оборотился человеком и пришел к своим товарищам: «Ну, ребята, сряжайтесь в путь!»

Около Киева проявился змей, брал он с народа поборы немалые: с каждого двора по красной девке; возьмет девку да и съест ее. Пришел черед идти к тому змею царской дочери. Схватил змей царевну и потащил её к себе в берлогу, а есть её не стал: красавица собой была, так за жену себе взял. Полетит змей на свои промыслы, а царевну завалит бревнами, чтоб не ушла. У той царевны была собачка, увязалась с нею из дому. Напишет, бывало, царевна записочку к батюшке с матушкой, навяжет собачке на шею; а та побежит, куда надо, да и ответ ещё принесет. Вот раз царь с царицей и пишут к царевне: узнай, кто сильнее змея? Царевна стала приветливей к своему змею, стала у него допытываться, кто его сильнее. Тот долго не говорил, да раз и проболтался, что живет в городе Киеве Кожемяка — тот и его сильнее. Услыхала про то царевна, написала к батюшке: сыщите в городе. Киеве Никиту Кожемяку да пошлите его меня из неволи выручать.

Царь, получивши такую весть, сыскал. Никиту Кожемяку да сам пошел просить его, чтобы освободил его землю от лютого змея и выручил царевну. В ту пору Никита кожи мял, держал он в руках двенадцать кож; как увидал он, что к нему пришел сам царь; задрожал со страху, руки у него затряслись — и разорвал он те двенадцать кож. Да сколько ни упрашивал царь с царицею Кожемяку, тот не пошел супротив змея. Вот и придумали собрать пять тысяч детей малолетних, да и заставили их просить Кожемяку; авось на их слезы сжалобится! Пришли к Никите малолетние, стали со слезами просить, чтоб шел он супротив змея.

Прослезился и сам Никита Кожемяка, на их слезы глядя. Взял триста пуд пеньки, насмолил смолою и весь-таки обмотался, чтобы змей не съел, да и пошел на него.

Подходит Никита к берлоге змеиной, а змей заперся и не выходит к нему. «Выходи лучше в чистое поле, я то и берлогу размечу!» — сказал Кожемяка и стал уже двери ломать. Змей, видя беду неминучую, вышел к нему в чистое поле. Долго ли, коротко ли бился с змеем Никита Кожемяка, только повалил змея. Тут змей стал молить Никиту: «Не бей меня до смерти, Никита Кожемяка! Сильней нас с тобой в свете нет; разделим всю землю, весь свет поровну: ты будешь жить в одной половине, а я в другой». «Хорошо, — сказал Кожемяка, — надо межу проложить». Сделал Никита соху в триста пуд, запряг в неё змея, да и стал от Киева межу пропахивать; Никита провел борозду от Киева до моря Кавстрийского. «Ну, — говорит змей, — теперь мы всю землю разделили!» — «Землю разделили, — проговорил Никита, — давай море делить, а то ты скажешь, что твою воду берут». Взъехал змей на середину моря, Никита Кожемяка убил и утопил его в море. Эта борозда и теперь видна; вышиною та борозда двух сажен. Кругом её пашут, а борозды не трогают; а кто не знает, от чего эта борозда, — называет её валом. Никита Кожемяка, сделавши святое дело, не взял за работу ничего, пошел опять кожи мять.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был мужик. Пришло время — записали его в солдаты; оставляет он жену беременную, стал с нею прощаться и говорит: «Смотри, жена, живи хорошенько, добрых людей не смеши, домишка не разори, хозяйничай да меня жди; авось бог даст — выйду в отставку, назад приду. Вот тебе пятьдесят рублев; дочку ли, сына ли родишь — все равно сбереги деньги до возрасту: станешь дочь выдавать замуж — будет у ней приданое; а коли бог сына даст да войдет он в большие года — будет и ему в тех деньгах подспорье немалое».

Попрощался с женою и пошел в поход, куда было велено. Месяца три погодя родила баба двух близнецов-мальчиков и назвала их Иванами, солдатскими сыновьями.

Пошли мальчики в рост; как пшеничное тесто на опаре, так кверху и тянутся. Стукнуло ребяткам десять лет, отдала их мать в науку; скоро они научились грамоте, и боярских и купеческих детей за пояс заткнули — никто лучше их не сумеет ни прочитать, ни написать, ни ответу дать. Боярские и купеческие дети позавидовали и давай тех близнецов каждый день поколачивать да пощипывать. Говорит один брат другому: «Долго ли нас колотить да щипать будут? Матушка и то на нас платьица не нашьется, шапочек не накупится; что ни наденем, все товарищи в клочки изорвут! Давай-ка расправляться с ними по-своему». И согласились они друг за друга стоять, друг друга не выдавать. На другой день стали боярские и купеческие дети задирать их, а они — полно терпеть! — как пошли сдачу давать: тому глаз долой, тому руку вон, тому голову на сторону! Всех до единого перебили. Тотчас прибежали караульные, связали их, добрых молодцев, и посадили в острог. Дошло то дело до самого царя; он призвал тех мальчиков к себе, расспросил про все и велел их выпустить. «Они, — говорит, — не виноваты: на зачинщиков бог!»

Выросли два Ивана, солдатские дети и просят у матери: «Матушка, не осталось ли от нашего родителя каких денег? Коли остались, дай нам; мы пойдем в город на ярмарку, Купим себе по доброму коню». Мать дала им пятьдесят рублей — по двадцати пяти на брата, и приказывает: «Слушайте, детушки! Как пойдете в город, отдавайте поклон всякому встречному и поперечному». — «Хорошо, родимая!» Вот отправились братья в город, пришли на конную, смотрят — лошадей много, а выбрать не ив чего; все не под стать им, добрым молодцам! Говорит один брат другому.: «Пойдем на другой конец площади; глядь-ка, что народу там толпится — видимо-невидимо!» Пришли туда, протолпилися — у дубовых столбов стоят два жеребца, на железных цепях прикованы: один на шести, другой на двенадцати; рвутся кони с цепей, удила кусают, роют землю копытами. Никто подойти к ним близко не сможет.

«Что твоим жеребцам цена будет?» — спрашивает Иван, солдатский сын у хозяина. «Не с твоим, брат, носом соваться сюда! Есть товар, да не по тебе; нечего и спрашивать». — «Почем знать, чего не ведаешь; может, и купим; надо только в зубы посмотреть». Хозяин усмехнулся: «Смотри, коли головы не жаль!» Тотчас один брат подошел к тому жеребцу, что на шести цепях был прикован, а другой брат — к тому, что на двенадцати цепях держался. Стали было в зубы смотреть — куда? Жеребцы поднялись на дыбы, так и храпят… Братья ударили их коленками в грудь — цепи разлетелись, жеребцы на пять сажен отскочили, вверх ногами попадали. «Вона чем хвастался! Да мы этаких клячей и даром не возьмем». Народ ахает, дивуется: что за сильные богатыри проявилися! Хозяин чуть не плачет: жеребцы его поскакали за город и давай разгуливать по всему чистому полю; приступить к ним никто не решается, как поймать — никто не придумает. Сжалились над хозяином Иваны, солдатские дети, вышли в чистое поле, крикнули громким голосом, молодецким посвистом — жеребцы прибежали и стали на месте словно вкопанные; тут надели на них добрые молодцы цепи железные, привели их к столбам дубовым и приковали крепко-накрепко. Справили это дело и пошли домой.

Идут путем-дорогою, а навстречу им седой старичок; позабыли они, что мать наказывала, и прошли мимо не здороваясь, да уж после один спохватился: «Ах, братец, что ж это мы наделали? Старичку поклона не отдали; давай нагоним его да поклонимся». Нагнали старика, сняли шапочки, кланяются в пояс и говорят: «Прости нас, дедушка, что прошли не здороваясь. Нам матушка строго наказывала: кто б на пути ни встретился, всякому честь отдавать». — «Спасибо, добрые молодцы! Куда вас бог носил?» — «В город на ярмарку ходили; хотели купить себе по доброму коню, да таких нет, чтоб нам пригодились». — «Как же быть? Нешто подарить вам по лошадке?» — «Ах, дедушка, если подаришь, станем за тебя вечно бога молить». — «Ну пойдемте!» Привел их старик к большой горе, отворяет чугунную дверь и выводит богатырских коней: «Вот вам и кони, добрые молодцы! Ступайте с богом, владейте на здоровье!» Они поблагодарили, сели верхом и поскакали домой; приехали на двор, привязали коней к столбу и вошли в избу.

Начала мать спрашивать: «Что, детушки, купили себе по лошадке?»- «Купить не купили, даром получили». — «Куда ж вы их дели?» — «Возле избы поставили». — «Ах, детушки, смотрите — не увел бы кто». — «Нет, матушка, не таковские кони: не то что увести, и подойти к ним нельзя!» Мать вышла, посмотрела на богатырских коней и залилась слезами: «Ну, сынки, верно вы не кормильцы мне».

На другой день просятся сыновья у матери: «Отпусти нас в город, купим себе по сабельке». — «Ступайте, родимые!» Они собрались, пошли на кузницу; приходят к мастеру. «Сделай, — говорят, — нам по сабельке». — «Зачем делать! Есть готовые; сколько угодно-берите!» — «Нет, брат, нам такие сабли надобны, чтоб по триста пудов весили». — «Эх, что выдумали! Да кто ж этакую махину ворочать будет? Да и горна такого во всём свете не найдешь!» Нечего делать — пошли добрые молодцы домой и головы повесили; идут путем-дорогою, а навстречу им опять тот же старичок попадается. «Здравствуйте, младые юноши!» — «Здравствуй, дедушка!» — «Куда ходили?» — «В город, на кузницу; хотели купить себе пр сабельке, да таких нет, чтоб нам по руке пришлись». — «Плохо дело! Нешто подарить вам по сабельке?» — «Ах, дедушка, коли подаришь, станем за тебя вечно бога молить». Старичок привел их к большой горе, отворил чугунную дверь и вынес две богатырские сабли. Они взяли сабли, поблагодарили старика, и радостно, весело у них на душе стало! Приходят Домой, мать спрашивает: «Что, детушки, купили себе по сабельке?» — «Купить не купили, даром получили». — «Куда ж вы их дели»? — «Возле избы поставили». — «Смотрите, Как бы кто не унес!» — «Нет, матушка, не то что унесть, даже увезти нельзя». Мать вышла на двор, глянула — две сабли тяжелые, богатырские к стене приставлены, едва избушка держится! Залилась слезами и говорит: «Ну, сынки, верно вы не кормильцы мне».

Наутро Иваны, солдатские дети оседлали своих добрых коней, взяли свои сабли богатырские, приходят в избу, богу молятся, с родной матерью прощаются: «Благослови нас, матушка, в путь-дорогу дальнюю». — «Будь над вами, детушки, мое нерушимое родительское благословение? Поезжайте с богом, себя покажите людей посмотрите; напрасно никого не обижайте, а злым ворогам не уступайте». — «Не бойся, матушка!

У нас такова поговорка есть: еду не свищу, а наеду — не спущу!» Сели добрые молодцы на коней и поехали.

Близко ли, далеко, долго ли, коротко, скоро сказка сказывается, не скоро дело делается, приезжают они на распутье, и стоят там два столба. На одном столбу написано: «Кто вправо поедет, тот царем будет»; на другом столбу написано: «Кто влево поедет, тот убит будет», Остановились братья, прочитали надписи и призадумались: куда кому ехать? Коли обоим по правой дороге пуститься — не честь, не хвала богатырской их силе, молодецкой удали; ехать одному влево — никому помереть не хочется! Да делать-то нечего — говорит один из братьев другому: «Ну, братец, я посильнее тебя; давай я поеду влево да посмотрю, от чего может мне смерть приключиться? А ты поезжай направо: авось бог даст — царем сделаешься!» Стали они прощаться, дали друг дружке по платочку и положили такой завет: ехать каждому своею дорогою, по дороге столбы ставить, на тех столбах про себя писать для знатья, для ведома; всякое утро утирать лицо братниным платком: если на платке кровь окажется — значит, брату смерть приключилася; при такой беде ехать мертвого разыскивать.

Разъехались добрые молодцы в разные стороны. Что вправо коня пустил, тот добрался до славного царства. В этом царстве жил царь с царицею, у них была дочь царевна Настасья Прекрасная. Увидал царь Ивана, солдатского сына, полюбил его за удаль богатырскую и, долго не думая, отдал за него свою дочь в супружество, назвал его Иваном-царевичем и велел ему управлять всем царством. Живет Иван-царевич в радости, своей женою любуется, царству порядок даёт да звериной охотой тешится.

В некое время стал он на охоту сбираться, на коня сбрую накладывать и нашел в седле — два пузырька с целющей и живущей водою зашито; посмотрел на те пузырьки и положил опять в седло. «Надо, — думает, — поберечь до поры до времени; не ровен час — понадобятся».

А брат его Иван, солдатский сын, что левой дорогой поехал, день и ночь скакал без устали; прошел месяц, и другой, и третий, и прибыл он в незнакомое государство — прямо в столичный город. В том государстве печаль великая; дома черным сукном покрыты, люди словно сонные шатаются.

Нанял себе самую худую квартиру у бедной старушки и начал её выспрашивать: «Расскажи, бабушка, отчего так в вашем государстве весь народ припечалился и все дома черным сукном завешены?» — «Ах, добрый молодец! Великое горе нас обуяло; каждый день выходит из синего моря, из-за серого камня двенадцатиглавый змей и поедает по человеку за единый раз, теперь дошла очередь до царя… Есть у него три прекрасные царевны; вот только сейчас повезли старшую на взморье — змею на съедение».

Иван, солдатский сын сел на коня и поскакал к синему морю, к серому камню; на берегу стоит прекрасная царевна — на железной цепи прикована. Увидала витязя и говорит ему: «Уходи отсюда, добрый молодец! Скоро придет сюда двенадцатиглавый змей; я пропаду, да и тебе не миновать смерти: съест тебя лютый змей!» — «Не бойся, красная девица, авось подавится». Подошел к ней Иван, солдатский сын, ухватил цепь богатырской рукою и разорвал на мелкие части, словно гнилую бечевку; после прилег красной девице на колени: «Ну-ка поищи у меня в голове! Не столько в голове ищи, сколько на море смотри: как только туча взойдет, ветер зашумит, море всколыхается — тотчас разбуди меня, молодца». Красная девица послушалась, не столько в голове ему ищет, сколько на море смотрит.

Вдруг туча надвинулась, ветер зашумел, море всколыхалося — из синя моря змей выходит, в гору подымается. Царевна разбудила Ивана, солдатского сына; он встал, только на коня вскочил, а уж змей летит: «Ты, Иванушка, зачем пожаловал? Ведь здесь мое место! Прощайся теперь с белым светом да полезай поскорее сам в мою глотку — тебе ж легче будет!» — «Врешь, проклятый змей! Не проглотишь — подавишься!» — отвечал богатырь, обнажил свою острую саблю, размахнулся, ударил и срубил у змея все двенадцать голов; поднял серый камень, головы положил под камень, туловище в море бросил, а сам воротился домой к старухе, наелся — напился, лег спать и проспал трое суток.

В то время призвал царь водовоза. «Ступай, — говорит, — на взморье, собери хоть царевнины косточки». Водовоз приехал к синему морю, видит — царевна жива, ни в чём невредима, посадил её на телегу и завез в густой, дремучий лес; завез в лес и давай нож точить.

«Что ты делать собираешься?» — спрашивает царевна. «Я нож точу, тебя резать хочу!» Царевна заплакала: «Не режь меня; я тебе никакого худа не сделала». — «Скажи отцу, что я тебя от змея избавил, так помилую!» Нечего делать, согласилась. Приехала во дворец; царь обрадовался и пожаловал того водовоза полковником.

Вот как проснулся Иван, солдатский сын позвал старуху, дает ей денег и просит: «Поди-ка, бабушка, на рынок, закупи, что надобно, да послушай, что промеж людьми говорится: нет ли чего нового?» Старуха сбегала на рынок, закупила разных припасов, послушала людских вестей, воротилась назад и сказывает: «Идет в народе такая молва: был-де у нашего царя большой обед, сидели за столом королевичи и посланники, бояре и люди именитые; в те поры прилетела в окно каленая стрела и упала посеред зала, к той стреле было письмо привязано от другого змея двенадцатиглавого. Пишет змей: коли не вышлешь ко мне середнюю царевну, я твое царство огнем сожгу, пеплом развею. Нынче же повезут ее, бедную, к синему морю, к серому камню».

Иван, солдатский сын сейчас оседлал своего доброго коня, сел и поскакал на взморье. Говорит ему царевна: «Ты зачем, добрый молодец? Пущай моя очередь смерть принимать, горячу кровь проливать; а тебе за что пропадать?» — «Не бойся, красная девица! Авось бог спасет». Только успел сказать, летит на него лютый змей, огнем палит, смертью грозит. Богатырь ударил его острой саблею и отсек все двенадцать голов; головы положил под камень, туловище в море кинул, а сам домой вернулся, наелся-напился и опять залег спать на три дня, на три ночи.

Приехал опять водовоз, увидал, что царевна жива, посадил её на телегу, повез в дремучий лес и принялся нож точить. Спрашивает царевна: «Зачем ты нож точишь?» — «А я нож точу, тебя резать хочу. Присягни на том, что скажешь отцу, как мне надобно, так я тебя помилую». Царевна дала ему клятву; он привез её во дворец; царь возрадовался и пожаловал водовоза генеральским чином.

Иван, солдатский сын пробудился от сна на четвертые сутки и велел старухе на рынок пойти да вестей послушать.

Старуха сбегала на рынок, воротилась назад и сказывает: «Третий змей проявился, прислал к царю письмо, а в письме требует: вывози-де меньшую царевну на съедение». Иван, солдатский сын оседлал своего доброго коня, сел и поскакал к синю морю. На берегу стоит прекрасная царевна, на железной цепи к камню прикована. Богатырь ухватил цепь, тряхнул и разорвал, словно гнилую бечевку; после прилег красной девице на колени: «Поищи у меня в голове! Не столько в голове ищи, сколько на море смотри: как только туча взойдет, ветер зашумит, море всколыхается — тотчас разбуди меня, молодца». Царевна начала ему в голове искать…

Вдруг туча надвинулась, ветер зашумел, море всколыхалося — из синя моря змей выходит, в гору подымается. Стала царевна будить Ивана, солдатского сына, толкала, толкала, нет — не просыпается; заплакала она слезно, и капнула горячая слеза ему на щеку; от того богатырь проснулся, подбежал к своему коню, а добрый конь уж на пол-аршина под собой земли выбил копытами. Летит двенадцатиглавый змей, огнем так и пышет; взглянул на богатыря и воскликнул: «Хорош ты, пригож ты, добрый молодец, да не быть тебе живому; съем тебя и с косточками!» — «Врешь, проклятый змей, подавишься». Начали они биться смертным боем; Иван, солдатский сын так быстро и сильно махал своей саблею, что она докрасна раскалилась, нельзя в руках держать! Возмолился он царевне: «Спасай меня, красная девица! Сними с себя дорогой платочек, намочи в синем море и дай обернуть саблю». Царевна тотчас намочила свой платочек и подала доброму молодцу. Он обернул саблю и давай рубить змея; срубил ему все двенадцать голов, головы, те под камень положил, туловище в море бросил, а сам домой поскакал, наелся-напился и залег на трои сутки.

Царь посылает опять водовоза на взморье; приехал водовоз, взял царевну и повез в дремучий лес; вынул нож и стал точить. «Что ты делаешь?» — спрашивает царевна. «Нож точу, тебя резать хочу! Скажи отцу, что я змея победил, так помилую». Устрашил красную девицу, поклялась говорить по его словам. А меньшая дочь была у царя любимая; как увидел её живою, ни в чем невредимою, он пуще прежнего возрадовался и захотел водовоза жаловать — выдать за него замуж меньшую царевну.

Пошел про то слух по всему государству. Узнал Иван, солдатский сын, что у царя свадьба затевается, и пошел прямо во дворец, а там пир идет, гости пьют и едят, всякими играми забавляются. Меньшая царевна глянула на Ивана, солдатского сына, увидала на его сабле свой дорогой платочек, выскочила из-за стола, взяла его за руку и стала отцу доказывать: «Государь-батюшка! Вот кто избавил нас от змея лютого, от смерти напрасный; а водовоз только знал нож точить да приговаривать: я-де нож точу, тебя резать хочу!» Царь разгневался, тут же приказал водовоза повесить, а царевну выдал замуж за Ивана, солдатского сына, и было у них веселье великое. Стали молодые жить-поживать да добра наживать.

Пока все это деялось, с братом Ивана, солдатского сына — с Иваном-царевичем — вот что случилось. Поехал он раз на охоту, и попался ему олень быстроногий. Иван-царевич ударил по лошади и пустился за ним в погоню; мчался, мчался и выехал на широкий луг. Тут олень с глаз пропал. Смотрит царевич и думает: куда теперь путь направить? Глядь — на том лугу ручеек протекает, на воде две серые утки плавают. Прицелился он из ружья, выстрелил и убил пару уток; вытащил их из воды, положил в сумку и поехал дальше. Ехал, ехал, увидал белокаменные палаты, слез с лошади, привязал её к столбу и пошел в комнаты. Везде пусто — нет ни единого человека, только в одной комнате печь топится, на шестке стоит сковородка, на столе прибор готов: тарелка, и вилка, и нож. Иван-царевич вынул из сумки уток, ощипал, вычистил, положил на сковороду и сунул в печку; зажарил, поставил на стол, режет да кушает.

Вдруг откуда ни возьмись является к нему красная девица — такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером написать, и говорит ему: «Хлеб-соль, Иван-царевич!» — «Милости просим, красная девица! Садись со мной кушать». — «Я бы села с тобой, да боюсь: у тебя конь волшебный». — «Нет, красная девица, не узнала! Мой волшебный конь дома остался, я на простом приехал». Как услыхала это красная девица, тотчас начала дуться, надулась и сделалась страшною львицею, разинула пасть и проглотила царевича целиком. Была то не простая девица, была то родная сестра трех змеев, что побиты Иваном, солдатским сыном.

Вздумал Иван, солдатский сын про своего брата, вынул платок из кармана, утерся, смотрит — весь платок в крови. Сильно он запечалился: «Что за притча! Поехал мой брат в хорошую сторону, где бы ему царем быть, а он смерть получил!» Отпросился у жены и тестя и поехал на своем богатырском коне разыскивать брата, Ивана-царевича. Близко ли, далеко, скоро ли, коротко, приезжает в то самое государство, где его брат проживал; расспросил про все и узнал, что поехал-де царевич на охоту, да так и сгинул — назад не бывал. Иван, солдатский сын той же самой дорогою поехал охотиться; попадается, и ему олень быстроногий. Пустился богатырь за ним в погоню; выехал на широкий луг — олень с глаз пропал; смотрит — на лугу ручеек протекает, на воде две утки плавают. Иван, солдатский сын застрелил уток, приехал в белокаменные палаты и вошел в комнаты. Везде пусто, только в одной комнате печь топится, на шестке сковородка стоит. Он зажарил уток, вынес на двор, сел на крылечке, режет да кушает.

Вдруг является к нему красная девица: «Хлеб-соль, добрый молодец! Зачем на дворе кушаешь?» Отвечает Иван, солдатский сын: «Да в горнице неохотно; на дворе веселей будет! Садись со мной, красная девица!» — «Я бы с радостью села, да боюсь твоего коня волшебного». — «Полно, красавица! Я на простой лошаденке приехал». Она сдуру и поверила и начала дуться, надулась страшною львицею и только хотела проглотить доброго молодца, как прибежал его волшебный конь и облапил её богатырскими ногами. Иван, солдатский сын обнажил свою саблю острую и крикнул зычным голосом: «Стой, проклятая! Ты проглотила моего брата Ивана-царевича? Выкинь его назад, не то изрублю тебя на мелкие части». Львица рыгнула и выкинула Ивана-царевича: сам-то он мертвый, в гниль пошел, голова облезла.

Тут Иван, солдатский сын вынул из седла два пузырька с водою целющею и живущею; взбрызнул брата целющей водою — плоть-мясо срастается; взбрызнул живущей водой — царевич встал и говорит: «Ах, как же я долго спал!» Отвечает Иван, солдатский сын: «Век бы тебе спать, если б не я!» Потом берет свою саблю и хочет рубить львице голову; она обернулась душой-девицей, такою красавицей, что и рассказать нельзя, начала слезно плакать и просить прощения.

Глядя на её красу неописанную, смиловался Иван, солдатский сын и пустил её на волю вольную.

Приехали братья во дворец, сотворили трехдневный пир; после попрощались; Иван-царевич остался в своем Государстве, а Иван, солдатский сын поехал к своей супруге и стал с нею поживать в любви и согласии.

В некое время вышел Иван, солдатский сын в чистое поле прогуляться; попадается ему навстречу малый ребенок и просит милостыньку. Жалко стало доброму молодцу, вынул из кармана золотой и даёт мальчику; мальчик принимает милостыню, а сам дуется — оборотился львом и разорвал богатыря на мелкие части. Через несколько дней то же самое приключилось и с Иваном-царевичем: вышел он в сад прогуляться, а навстречу ему старичок, низко кланяется и просит милостыньку; царевич подает ему золотой. Старик принимает милостыньку, а сам дуется — обернулся львом, схватил Ивана-царевича и разорвал на кусочки. Так и сгинули сильномогучие богатыри, извела их сестра змеиная.

В некотором царстве, за тридевять земель — в тридесятом государстве жил-был сильный, могучий царь. У того царя был стрелец-молодец, а у стрельца-молодца конь богатырский. Раз ехал стрелец на своем богатырском коне в лес поохотиться, едет он дорогою, едет широкою — и наехал на золотое перо жар-птицы: как огонь перо светится! Говорит ему богатырский конь: «Не бери золотого пера; возьмешь — горе узнаешь!» И раздумался добрый молодец — поднять перо аль нет? Коли поднять да царю поднести, ведь он щедро наградит; а царская милость кому не дорога?

Не послушался стрелец своего коня, поднял перо жар-птицы, привез и подносит царю в дар. «Спасибо! — говорит царь. — Да уж коли ты достал перо жар-птицы, то достань мне и самую птицу; а не достанешь — мой меч, твоя голова с плеч!»

Стрелец залился горькими слезами и пошел к своему богатырскому коню. «О чем плачешь, хозяин?» — «Царь приказал жар-птицу добыть». — «Я ж тебе говорил: не бери пера, горе узнаешь! Ну да не бойся, не печалься; это ещё не беда, беда впереди! Ступай к царю, проси, чтоб к завтрему сто кулей белоярой пшеницы было по всему чистому полю разбросано». Царь приказал разбросать по чистому полю сто кулей белоярой пшеницы.

Жил царь, у этого царя было три сына; говорит царь детям своим: «Привиделось мне во сне, что в некотором царстве, за триста земель, в трехсотенном государстве, есть Елена Прекрасная, и есть у ней живая и мертвая вода и моложавые яблоки; не можете ли вы, детки, достать?»

Старшие два сына и говорят: «Благослови нас, батюшка! Мы пойдем доставать». Он их и благословил, и пошли они; а третий сын, восьмилетний, остался дома. Через два года стал и последний сын проситься, что «и я поеду за своими братьями; что-нибудь и я им помогу». И говорит отец; «Где же тебе с молодых лет идти на чужую сторону?» Потом подумал царь и отпустил его, и стал ему сын говорить: «Батюшка! Пожалуйте мне лошадку». Царь говорит: «Ну, поди — выбирай: у меня в конюшне пятьсот лошадей». Он пошел; которую лошадь ударит по крестцу, так и с ног долой упадет; из пятисот лошадей не выбрал ни одной по себе лошади и сказывает своему отцу, что «я, батюшка, у тебя не выбрал ни одной лошади; теперь пойду в чистое поле, в золеные дуга — не выберу ль по себе лошади в табунах?»

Пошел в чистое поле; долго-долго шел, на пустом месте стоит изобка, а в изобке сидит старая старуха. Спрашивает её Иван-царевич: «Что, бабушка, не знаешь ли ты где табунов и нет ли в табунах хороших лошадей?» Ответ держит: старуха: «На что же лучше — у твоего батюшки пятьсот лошадей!» Говорит Иван-царевич, что «у моего Отца нету по мне ни одной лошади». — «Коли так, поди же ты, Иван-царевич, вот здесь есть село, около села есть гора, на этой горе валяется богатырь заместо собаки; возьми ты спросись у попов: можно ли похоронить этого богатыря? Есть у богатыря конь за двенадцатью дверьми железными, за двенадцатью замками медными, на двенадцати цепях; один меч у него четыре человека на носилках носят». Попы взялись и похоронили этого богатыря; а Иван-царевич собрал поминальный стол и накупил всякого припасу из харчевого, вин, водок, столов и стульев, ножей и ложек. И отобедал народ православный; говорит Иван-царевич: «Бери, народ православный, что кому надобно!»

Тотчас зачали тащить, что кому надобно, и разнесли по домам; остался один Иван-царевич на горе, и гласит ему мертвый богатырь: «Благодарю тебя, млад Иван-царевич, что похоронил меня в честности, и дарю тебе своего коня: стоит он в казенном погребе за двенадцатью дверьми железными, за двенадцатью замками медными, на двенадцати цепях; дарю тебе, и меч и латы мои. Если сможешь, владей на здоровье!»

Иван-царевич пошел в казенный погреб и начал двери он кулаком дверь проломит, а лошадь цепь пепервет. Так Иван-царевич все двери переломал, а лошадь все цепи перервала. И хотела эта лошадь на волю уйтить; но Иван-царевич ухватил её за гриву и говорит: «Стой, конь, волчье мясо, сорокаалтынная кляча! Кому же на вас и ездить, как не нам, добрым молодцам?» Надел на коня узду, оседлал его; на себя наложил латы богатырские, в правую руку меч взял и начал мечом помахивать, ровно как гусиным пером.

Отправляется он в путь-дорогу; ехал много ли, мало ли время, все земли проехал и попал в трехсотенное государство, где только лес да вода. В лесу тропинка есть — только пешему пройти да верхом проехать; Иван-царевич пустился по той тропинке и приехал к избушке. Вошел в эту избушку; там живет красная девушка. Говорит ему девушка: «Куда тебя бог несет?» Отвечает Иван-царевич: «К твоей сестре, Елене Прекрасной, — достать живой и мертвой воды и моложавых яблоков да её портрет». — «Садись же ты, добрый молодец, на моего летучего сокола; а своего коня у меня оставь». Сел он на сокола и полетел. Летел, летел, стоит ещё избушка; вошел — в избушке сидит красная девушка. Спрашивает Иван-царевич: «Как бы мне проехать к твоей сестре, Елене Прекрасной?» Говорит девушка: «Садись на моего сокола, а своего у меня оставь, и прилетишь ты к её дому; там стоят двенадцать церквей, и от всякой церкви все шнуры натянуты. Постарайся ты, как можно, чтобы живо перелететь, за шнуры не зацепить».

Иван-царевич прилетел к дому Елены Прекрасной; вошел в одну горницу, потом в другую: в обеих девушки почивают — одна другой краше! Ступил в третью горницу, а там почивает сама Елена Прекрасная, и стоит у ней на столе живая и мертвая вода, и портрет её тут же; а из этой горницы ход в сад, где моложавые яблоки. Иван-царевич взял живую и мертвую воду и портрет Елены Прекрасной, самоё её облюбил; потом вскочил в сад, сорвал пять яблоков, завязал в платок и вышел из дому; сел на сокола и полетел, да как стал перелетать через шнуры, и говорит сам себе: «Что я за воин храбрый! Дай зацеплю за шнуры».

Зацепили за шнуры, и во всех церквах колокола зазвонили, и проснулась Елена Прекрасная и говорит: «Что такой за невежа был, квашню раскрыл и две полушки на смех положил!» Сейчас крикнула: «Подавайте моего доброго коня, я его на дороге догоню».

А Иван-царевич прилетел в избушку к Елениной сестре, переменил одного сокола на другого и опять вперед полетел. Вслед за ним и Елена Прекрасная к своей сестре приехала и говорит ей: «Для чего вы приставлены? Ничего не видите! Какой-то невежа был, мою квашню раскрыл, на покрышке две полушки положил». Отвечает сестра: «Я сама в дороге была, своего сокола запарила и здесь никого не видала». Елена Прекрасная опять поехала догонять Ивана-царевича; а Иван-царевич приехал в другую изобку и переменил сокола на богатырского коня. Приезжает Елена Прекрасная к другой сестре и говорит: «Что вы смотрите! Для чего вы здесь приставлены? У меня какой-то невежа был, квашню раскрыл — не покрыл, на смех две полушки положил». Отвечает сестра: «Изволь посмотреть моего сокола, весь в поту! Я сама из дороги сейчас приехала».

Иван-царевич приехал в третью изобку, и дала ему старуха платочек: «Если за тобой будут гнаться, то брось этот платочек». Приезжает к старухе Елена Прекрасная и говорит: «Что вы смотрите, для чего вы приставлены? У меня какой-то невежа был, квашню раскрыл — не покрыл, на смех две полушки положил». Отвечает старуха: «Я сама сейчас из дороги приехала».

Елена Прекрасная опять погналась в погоню за Иваном-царевичем, и, как стала догонять его, Иван-царевич бросил платочек — и сделалось ужасное море, что нельзя ни пройтить, ни проехать. Подъехала Елена Прекрасная к берегу и закричала через море: «Кто такой в моем царстве был, царь-царевич или король-королевич?» Отвечает Иван-царевич: «Я ни царь, ни король, а малолетний царский сын». — «Дожидайся ж меня! — сказала Елена Прекрасная. — Через двенадцать лет я к тебе буду на двенадцати кораблях».

Иван-царевич повернул прочь от моря и попал другою дорогою — не там, где прежде ехал, и прискакал к большому дому; въехал на двор, на дворе стоит столб точеный, у столба прибито кольцо золоченое; привязал своего коня к золоченому кольцу, дал ему белоярой пшеницы и пошел в горницу.

Сидит в горнице красная девица и говорит ему: «Неладно, православный, ты сюда попал! Здесь живет ведьма, летает она по дорогам на соколе и ловит крещеный народ к себе на мытарства. Я сама заполонена здесь двенадцатый год; если ты возьмешь меня с собою, то я тебя добру научу: как прилетит ведьма да станет класть тебя на кровать, то смотри к стенке не ложись!» Вот прилетела ведьма и стала его к стенке класть; а он к стенке не ложится. «Мне, — говорит, — надо выходить к лошади». Ведьма сама легла к стенке, а Иван-царевич с краю, да тотчас отвинтил все три винта — ведьма и попала в погреб.

Взял он с собой красну девицу и поехал; много ли, мало ли места отъехал, видит — на дороге яма и лежат около этой ямы два человека. Спрашивает Иван-царевич: «Что вы за люди и чего дожидаетесь?» — «Ах, Иван-царевич! Ведь мы твои братья». — «Что ж вы, братцы, высматривали?» — «Да вот здесь прекрасная девушка посажена». Сказал им Иван-царевич: «Возьмите-ка, братцы, у меня да подержите живую и мертвую воду и моложавые яблоки, а меня опустите в эту яму; я вам достану оттудова прекрасную девушку. Как скоро вы девушку вытащите, опущайте за мной веревку». Тотчас опустился Иван-царевич в яму, добыл там прекрасную девушку и привязал её за веревку. Большие братья-царевичи начали тащить, вытащили девушку и говорят: «Не станем к нему опущать веревку; теперь у нас все есть: живая и мертвая вода, моложавые яблоки, и портрет Елены Прекрасной, и по невесте на каждого». Задумали они взять и коня Ивана-царевича; стали его ловить, а конь им не дается; так и не поймали!

Вот старшие братья пошли к своему отцу домой; а Иван-царевич в той яме так слезьми и обливается. Ходил он там много ли, мало ли время и пришел на нижний свет. Усмотрел избушку, в той избушке сидит старая старуха, и говорит Иван-царевич: «Нельзя ли как-нибудь, бабушка, доставить меня на верхний свет?» Отвечает ему старуха: «Нет, батюшка Иван-царевич, нельзя никак! Разве вот как: у нашего царя есть три дочери, и берут его дочерей змеям на съедение; коли ты царю поможешь, он тебя тож не оставит. Поезжай с богом; я тебе дам сбою лошадь, и латы, и меч».

Иван-царевич оседлал быстрого коня, надел на себя чугунные латы, взял в руки меч и поехал к тому месту, куда змей прилетает. Приехал, а там уж давно сидит царевна на камушке и лютого змея дожидается, Спрашивает её Иван-царевич: «Что ты, царевна, здесь дожидаешься?» Говорит она печально: «Уйди, добрый молодец! Привезли меня сюда змею на съедение», — «А ну, поищи у меня в голове; а как только в море волны заколыхаются, сейчас меня разбуди». Лег к ней на колени и заснул… Волны в море заколыхалися, красная девица начала будить Ивана-царевича и никак не может его разбудить. С великого горя капнула у ней слеза из глаз и попала царевичу на щеку; он проснулся и говорит: «Ах, как ты меня Своей слезой обожгла!»

Прилетел змей осьмиглавый поедать царскую дочь и говорит Ивану-царевичу: «Ты зачем здесь, блоха рубашная?» А Иван-царевич говорит змею: «А ты зачем, гнида головная? Крещёный народ поедаешь, а сыт не бываешь!» — «Я и тебя съем!» — «Нет, попробуй прежде с сильными, могучими плечьми побарахтаться». Говорит змей: «Делай мост по морю, и пойдем с тобой воевать». — «Экий! Ведь я крещёный человек, а ты некрещеный; делай ты мост». Змей только дунул, и сделался по морю ледяной мост. Поехали они воевать. Змей разъехался и ударил Ивана-царевича — только шапку ему с головы свалил; а Иван-царевич разъехался на своем богатырском коне и ударил змея — сразу его убил. Сейчас соскочил с своего коня и положил этого змея под камень; подъехал к красной девице прощаться, и дала ему царская дочь на память свое кольцо золотое. В то самое время был от царя послан Макарка плешивый, косорукий — убрать дочерние косточки, когда змей улетит-. Макарка видел, как Иван-царевич змея убил; прибежал к царевне и говорит: «Скажи своему отцу, что я тебя от смерти спас; а не то — сейчас тебя убью!» Она испугалась и сказала: «Хорошо, будь по-твоему!» Приехали во дворец; говорит царю Макарка: «Я твою дочь спас, змея убил и под камень положил».

Спустя несколько времени присылает другой змей к царю приказ, чтобы привозил свою дочь к нему на съедение. Макарка говорит царю: «Дай мне саблю хорошую, я опять змея убью!»

И повез он другую царскую дочь змею на съедение; привез и посадил её на камень, а сам взлез на самую высокую сосну. Сидит она на камне да слезьми обливается; приезжает Иван-царевич, слез с коня, сел около девушки и говорит: «Поищи у меня в голове, а как только в море волны заколыхаются, сейчас меня разбуди!» Вот заколыхались в море волны, стала она будить его и не могла добудиться, покуда не капнула ему на щеку горячая слеза. Он проснулся и говорит: «Как ты меня долго не будила!» Прилетел змей десятиглавый и говорит Ивану-царевичу: «Что ты, блоха рубашная, поворачиваешься?» А Иван-царевич говорит змею: «А ты что, гнида головная, сюда приезжаешь да народ крещеный поедаешь?» — «Я и тебя съем!» — «Нет, попробуй сперва повоевать со мной!» — «Ну, делай мост по морю». — «Я человек крещеный, а ты некрещеный; делай ты!»

Змей только дунул, и сделался ледяной мост. Вот они поехали воевать. Змей разъехался и ударил Ивана-царевича — он только пошатнулся, сидя на лошади; а Иван-царевич как ударил змея своим мечом, так и снес ему пять голов долой; потом ещё ударил — и убил змея до смерти. Дала ему царевна золотое кольцо; он взял и уехал домой к старушке. Тут Макарка плешивый, косорукий слез с сосны, взял свою саблю, об камень бил-бил, бил-бил, до самой ручки изломал; пришел к царевне и говорит: «Смотри ты, скажи своему отцу, что я тебя от смерти спас, а не то убью тебя!» Приехали они во дворец, и говорит Макарка царю: «Я твою дочку от смерти спас; вот как я постарался, всю саблю изломал!» Царь обещался отдать за него свою младшую дочь замуж.

Потом пишет двенадцатиглавый змей, требует царскую дочь на съедение. Макарка повез третью царевну змею на съедение, посадил её на камень, а сам со страстей взлез выше прежнего на дерево. Царевна сидит да горько плачет; приезжает к ней Иван-царевич и говорит: «Поищи у меня в голове, а как в море волны заколыхаются, сейчас меня разбуди!» Вот волны заколыхалися, стала она будить его; он вскочил и сел на своего доброго коня. Прилетел змей о двенадцати голов и говорит: «Ты что здесь, блоха рубашная, толкаешься?» «А ты что, гнида головная, сюда прилетаешь, только народ поедаешь?»

— «Я и тебя съем!» — «Нет, давай-ка могучими богатырскими плечьми побарахтаемся». Говорит змей: «Ты думаешь, моих братьев убил, так и меня убьешь? Нет, брат, не таковский я!»

Вышли они на поле и зачали воевать. Иван-царевич как разъехался на своем коне, так змею и снес шесть голов; змей и просит: «Дай мне отдохнуть!» А лошадь Ивана-царевича говорит: «Не давай ни одной минуты отдыхать!» Он ещё мечом ударил и убил змея до смерти. Царевна подарила ему свое золотое кольцо; Иван-царевич взял змея, положил под камень, а сам к старухе поехал. Макарка мигом слез с дерева, взял царевну и повел к царю. Царь так возрадовался, что и сказать нельзя; благодарит Макарку, созывает к себе весь народ православный и с музыкою и говорит: «Кто будет играть, тому на радостях много пожалую».

Собрался весь народ и все музыканты; а Иван-царевич купил себе трехалтынную балалайку, пришел к царю в дом и так заиграл, что весь мир-народ удивился; его балалайка бренчит-выговаривает: «Девушка, девушка! Не забудь же меня на чужой стороне». Стали ему царские дочери водку подносить; он выпил у одной царевны и бросил в стакан золотое кольцо — то самое, что она подарила; выпил у другой — то же сделал; выпил у третьей, стал кольцо вынимать… Тут царевны его признали, в один голос закричали: «Вот кто нас избавил, а не Макарка плешивый!» Макарка заспорил, говорит, что «это я всех змеев убил; пойдемте, я вам покажу, куда змеиные тела поклал». Пошли смотреть. Макарка хотел камень поднять, силился, силился, и не мог поднять. «Ах, — говорит, — как камень-то сел!» А Иван-царевич подошел, сейчас камень поднял и тела и головы змеиные показал. Царь приказал Макарку из пушек расстрелять.

Тогда Иван-царевич стал царя просить, чтобы доставил его на верхний свет; царь приказал позвать птицу-сокола и велел соколу Ивана-царевича на тот свет доставить. Сокол говорит царю: «Давай мне четыре дощана говядины, чтобы во всяком дощане было сто пудов». Царь заготовил говядины; сокол привязал к себе четыре дощана говядины, посадил на себя Ивана-царевича и полетел; летел, летел и зачал просить есть. Иван-царевич и начал ему кидать, всю говядину раскидал, а он опять просит; царевич зачал ему кидать пустые дощаны, покидал и те — он все просит; начал кидать свое платье, и то раскидал, нечего стало бросать больше, а сокол все-таки просит.

«Не то, — говорит, — на низ опущусь!» Иван-царевич оторвал свои икры и бросил ему, сокол съел и вылетел с царевичем на верхний свет; тут сокол кашлянул и выкинул его икры и платье.

Вот Иван-царевич пришел к своему отцу, поздоровался; отец и говорит: «Что, сынок, я тебе говорил: не ходи! А вот старшие твои братья принесли мне всего: и живой воды, и мертвой, и моложавых яблоков, и портрет Елены Прекрасной». Иван-царевич отвечал своему отцу: «Что же делать? Их счастье!»

Прошло двенадцать лет, приезжает Елена Прекрасная по морю на двенадцати кораблях и два сына с собой привезла. Как только приплыла она, зачала в пушки палить и говорит: «Подайте мне виноватого!» Дунула Елена Прекрасная, и сделался от её кораблей и до царского дворца хрустальный мост. Говорит царь своим большим сыновьям: «Ступайте, дети! Должно быть, вы виноваты». Вот они и пошли по хрустальному мосту; посмотрела Елена Прекрасная в подзорную трубку и говорит своим детям: «Подите, детушки, проводите вы своих дядюшек в два прутика железные». Они пошли, как зачали их прутьями пороть, только дай бог ноги унести! Насилу царевичи до своего дворца дошли.

Елена Прекрасная опять зачала из пушек бить. «Подавайте, — говорит, — виноватого!» Вот царь стал посылать меньшего сына: «Должно быть, это ты, Иван-царевич, начудил!» Иван-царевич пошел по хрустальному мосту; смотрит Елена Прекрасная в подзорную трубку и говорит: «Подите, детушки, возьмите своего батюшку под ручки и ведите сюда с честью». После того вышла Елена Прекрасная за Ивана-царевича замуж, и рассказал Иван-царевич своему отцу, как братья опустили его в яму и как взяли у него живую и мертвую воду, моложавые яблоки и портрет Елены Прекрасной. Царь приказал их сейчас из пушек убить; вывели их, рабов божиих, в чистое поле и казнили. А Иван-царевич стал жить с Еленой прекрасною.

В некотором царстве, в некотором государстве были болота непроходимые, кругом их шла дорога окольная: скоро ехать тою дорогою — три года понадобится, а тихо ехать — и пяти мало! Возле самой дороги жил убогий старик; у него было три сына: первого звали Иван, второго — Василий, а третьего — Семен-малый юныш. Вздумал убогий расчистить эти болота, проложить тут дорогу прямохожую-прямоезжую и намостить мосты калиновые, чтобы пешему можно было пройти в три недели, а конному в трое суток проехать. Принялся за работу вместе с своими детьми, и не по малом времени все было исправлено: намощены мосты калиновые и расчищена дорога прямохожая-прямоезжая.

Воротился убогий в свою избушку и говорит старшему сыну Ивану: «Поди-ка ты, мой любезный сын, сядь под мостом и послушай, что про нас будут добрые люди говорить — добро или худо?» По родительскому приказанию пошел Иван и сел в скрытном месте под мостом.

Идут по тому мосту калиновому два Старца и говорят промеж себя: «Кто этот мост мостил да дорогу расчищал — чего бы он у господа ни попросил, то бы ему господь и даровал!» Иван, как скоро услыхал эти слова, тотчас вышел из-под моста калинового. «Этот мост, — говорит, — мостил я с отцом да с братьями». — «Чего ж ты просишь у господа?» — спрашивают старцы. «Вот кабы господь дал Мне денег на век!» — «Хорошо, ступай в чистое поле: в чистом поле есть сырой дуб, под тем дубом глубокий погреб, в том погребе множество и злата, и серебра, и каменья драгоценного. Возьми лопату и рой — даст тебе господь денег на целый век!» Иван пошел в чистое поле, вырыл под дубом много и злата, и серебра, и каменья драгоценного и понес домой. «Ну, сынок, — спрашивает убогий, — видел ли кого, чтобы шел а ли ехал по мосту, и что про нас люди говорят?» Иван рассказал отцу, что видел двух старцев и чем они его наградили на целый век.

На другой день посылает убогий середнего сына Василия.

Пошел Василий, сел под мостом калиновым и слушает. Идут по мосту два старца, поравнялись супротив того места, где он спрятался, и говорят: «Кто этот мост мостил — чего бы у господа ни попросил, то бы ему господь и дал!» Как скоро услыхал Василий эти слова, вышел к старцам и сказал: «Этот мост мостил я с батюшкой и с братьями». — «Чего же ты у бога просишь?» — «Вот кабы господь дал мне хлеба на век!» — «Хорошо, поди домой, выруби новину и посей: даст тебе господь хлеба на целый век!» Василий пришел домой, рассказал про все отцу, вырубил новину и засеял хлебом.

На третий день посылает убогий меньшего сына. Семен-малый юныш сел под мостом и слушает. Идут по мосту два старца; только поравнялись с ним и говорят: «Кто этот мост мостил — чего бы у господа ни попросил, то бы ему господь и дал!» Семен-малый юныш услыхал эти слова, выступил к старцам и сказал: «Этот мост мостил я с батюшкой и с братьями». — «Чего же ты у бога просишь?» — «А прошу у бога милости: послужить великому государю в солдатах». — «Проси другого! Солдатская служба тяжелая; пойдешь в солдаты, к морскому царю в полон попадешь, и много будет твоих слез пролито!» — «Эх, люди вы старые, сами вы ведаете: кто на сём свете не плачет, тот будет плакать в будущем веке», — «Ну, коли уж ты похотел идти в царскую службу — мы тебя благословляем!» — сказали старцы Семену, наложили на него свои руки и обратили в оленя быстроногого.

Побежал олень к своему дому; усмотрели его из окошечка отец и братья, выскочили из избушки и хотели поймать. Олень повернул — и назад; прибежал к двум старцам, старцы обратили его в зайца. Заяц пустился к своему дому; усмотрели его отец и братья, выскочили из избушки и хотели было изловить, да он назад повернул. Прибежал заяц к двум старцам, старцы обратили его в маленькую птичку-золотая головка. Птичка прилетела к своему дому, села у открытого окошечка; усмотрели её отец и братья, бросились ловить — птичка вспорхнула и назад. Прилетела к двум старцам, старцы сделали её по-прежнему человеком и говорят: «Теперь, Семен-малый юныш, иди на царскую службу. Если тебе понадобится сбегать куда наскоро, можешь ты обращаться оленем, зайцем и птичкою-золотая головка: мы тебя научили».

Семен-малый юныш пришел домой и стал у отца проситься на царскую службу. «Куда тебе идти, — отвечал убогий, — ты ещё мал и глуп!» — «Нет, батюшку отпусти […]». Убогий отпустил, Семен-малый юныш срядился, с отцом, с братьями простился и пошел в дорогу.

Долго ли, коротко ли — пришел он на царский двор, прямо к царю, и сказал: «Ваше царское величество! Не велите казнить, целите слово вымолвить», — «Говори, Семен-малый юныш!» — «Ваше величество! Возьмите меня в военную службу». — «Что ты! Ведь ты мал и глуп; куда тебе идти в службу?» — «Хоть я мал и глуп, а служить буду не хуже других […]». Царь согласился, взял его в солдаты и велел быть при своем лице. Прошло несколько времени, вдруг объявил царю некоторый король жестокую войну. Царь начал в поход сряжаться; в урочное время собралось все войско в готовности. Семен-малый юныш стал на воину проситься; царь не мог ему отказать, взял его с собою и выступил в поход.

Долго-долго шел царь с воинством, много-много земель за собой оставил, вот уж и неприятель близко — дня через три надо и бой зачинать. В те поры хватился царь своей боевой палицы, и своего меча острого — нет ни той, ни другого, во дворце позабыл; нечем ему себе оборону дать, неприятельские силы побивать. Сделал он клич по всему войску: не возьмется ли кто сходить во дворец наскоро да принести ему боевую палицу и острый меч; кто сослужит эту службу, за того обещал отдать в. супружество дочь свою Марью-царевну, в приданое пожаловать половину царства, а по смерти своей оставить тому и все царство. Начали выискиваться охотники; кто говорит: я могу в три года сходить; кто говорит: в два года, а кто — в один год; а Семен-малый юныш доложил государю: «Я, ваше величество, могу сходить… во дворец и принести боевую палицу и острый меч в три дня». Царь обрадовался, взял его за руку, поцеловал в уста и тотчас же написал к Марье-Царевне грамотку, чтоб она гонцу тому поверила и выдала ему меч и палицу. Семен-малый юныш принял от царя грамотку и пошел в путь-дорогу.

Отойдя с версту, обернулся он в оленя быстроного и пустился словно стрела, из лука пущенная; бежал, бежал, устал и обернулся из оленя в зайца; припустил во всю заячью прыть.

Бежал, бежал, все ноги прибил и обратился из зайца в маленькую птичку золотая головка; ещё быстрей полетел, летел, летел и в полтора дня поспел в то царство, где Марья-царевна находилась. Обернулся человеком, вошел во дворец и подал царевне грамотку. Марья-царевна приняла её, распечатала, прочитала и говорит: «Как же это сумел ты столько земель и так скоро пробежать?» — «А вот как», — отвечал гонец — обратился в оленя быстроногого, пробежал раз-другой по царевниной палате, подошел к Марье-царевне и положил к ней на колени свою голову; она взяла ножницы и вырезала у оленя с головы клок шерсти. Олень обратился в зайца, заяц попрыгал немного по комнате и вскочил к царевне на колени; она вырезала у него клок шерсти. Заяц обратился в маленькую птичку с золотой головкою, птичка полетала немного по комнате и села к царевне на руку; Марья-царевна срезала у ней с головы золотых перышков, и все это — и оленью шерсть, и заячью шерсть, и золотые перышки завязала в платок и спрятала к себе. Птичка-золотая головка обратилась в гонца.

Царевна накормила его, напоила, в путь снарядила, отдала ему боевую палицу и острый меч; после они простились, на прощанье крепко поцеловались, и пошел Семен-малый юныш обратно к царю. Опять побежал он оленем быстроногим, поскакал косым зайцем, полетел маленькой птичкою и к концу третьего дня усмотрел царский лагерь вблизи. Не доходя до войска шагов с триста, лег он на морском берегу, подле ракитова куста, отдохнуть с дороги; палицу боевую и острый меч около себя положил. От великой усталости он скоро и крепко уснул; в это время случилось одному генералу проходить мимо ракитова куста, увидал он гонца, тотчас столкнул его в море, взял боевую палицу и острый меч, принес к государю и сказал; «Ваше величество! Вот вам боевая палица и острый меч, я сам за ними ходил; а тот пустохвал, Семен-малый юныш, верно, года три проходит!» Царь поблагодарил генерала, начал воевать с неприятелем и в короткое время одержал над ним славную победу.

А Семен-малый юныш, как сказано, упал в море. В ту ж минуту подхватил его морской царь и унес в самую глубину. Жил он у того царя целый год, стало ему скучно, запечалился он и горько заплакал.

Пришёл к нему морской царь: «Что, Семен-малый юныш, скучно тебе здесь?» — «Скучно, ваше величество!» — «Хошь на русский свет?» — «Хочу, если ваша царская милость будет». Морской царь вынес его в самую полночь, оставил на берегу, а сам ушел в море. Семен-малый юныш начал богу молиться: «Дай, господи, солнышка!» Перед самым восходом красного солнца явился морской царь, ухватил его опять и унес в морскую глубину.

Прожил там Семен-малый юныш ещё целый год; сделалось ему скучно, и он горько-горько заплакал. Спрашивает морской царь: «Что, али тебе скучно?» — «Скучно!» — молвил Семен-малый юныш. «Хошь на русский свет?» — «Хочу, ваше величество!» Морской царь вынес его в полночь на берег, сам ушел в море. Начал Семен-малый юныш со слезами богу молиться: «Дай, господи, солнышка!» Только чуть-чуть рассветать стало, пришел морской царь, ухватил его и унес в морскую глубину. Прожил Семен-малый юныш третий год в море, стало ему скучно, и он горько, неутешно заплакал. «Что, Семен, скучно тебе?… — спрашивает морской царь. — Хошь на русский свет?» — «Хочу, ваше величество!» Морской царь вынес его на берег, сам ушел в море. Семен-малый юныш начал со слезами богу молиться: «Дай, господи, солнышка!» Вдруг солнце осияло своими лучами, и уж морской царь не смог больше взять его в полон.

Семен-малый юныш отправился в свое государство; оборотился сперва оленем, потом зайцем, а потом маленькой птичкой-золотая головка; в короткое время очутился у царского дворца. А покуда все это сделалось, царь успел с войны воротиться и засватал свою дочь Марью-царевну за генерала-обманщика. Семен-малый юныш входит в ту самую палату, где за столом сидели жених да невеста. Увидала его Марья-царевна и говорит царю: «Государь-батюшка! Не вели казнить, позволь речь говорить». — «Говори, дочь моя милая! Что тебе надобно?» — «Государь-батюшка! Не тот мой жених, что за столом сидит, а вот он — сейчас пришел! Покажи-ка, Семен-малый юныш, как в те поры ты наскоро сбегал за боевой палицей, за острым мечом». Семен-малый юныш оборотился в оленя быстроногого, пробежал раз-другой по комнате и остановился возле царевны. Марья-царевна вынула из платочка срезанную оленью шерсть, показывает царю, в коем месте она её срезала, и говорит: «Посмотри, батюшка!

Вот мои приметочки». Олень оборотился в зайца; зайчик попрыгал-попрыгал по комнате и прискочил к царевне; Марья-царевна вынула из платочка заячью шерсть. Зайчик оборотился в маленькую птичку с золотой головкою; птичка полетала-полетала по комнате и села к царевне на колени; Марья-царевна развязала третий узелок в платке и показала золотые перышки. Тут царь узнал всю правду истинную, приказал генерала казнить, Марью-царевну выдал за Семена-малого юнышу и сделал его своим наследником.

В некоем королевстве служил у короля солдат в конной гвардии, прослужил двадцать пять лет верою и правдою; за его честное поведение приказал король отпустить его в чистую отставку и отдать ему в награду ту самую лошадь, на которой в полку ездил, с седлом и со всею сбруею.

Простился солдат с своими товарищами и поехал на родину; день едет, и другой, и третий… Вот и вся неделя прошла, и другая, и третья — не хватает у солдата денег, нечем кормить ни себя, ни лошади, а до дому далеко-далеко! Видит, что дело-то больно плохо, сильно есть хочется; стал по сторонам глазеть и увидел в стороне большой замок. «Ну-ка, — думает, — не заехать ли туда; авось хоть на время в службу возьмут — что-нибудь да заработаю».

Поворотил к замку, взъехал на двор, лошадь на конюшню поставил и задал ей корму, а сам в палаты пошел. В палатах стол накрыт, на столе и вина и ества, чего только душа хочет! Солдат наелся-напился. «Теперь, — думает, — и соснуть можно!» Вдруг входит медведица: «Не бойся меня, добрый молодец, ты на добро сюда попал: я не лютая медведица, а красная девица — заколдованная королевна. Если ты устоишь да переночуешь здесь три ночи, то колдовство рушится я сделаюсь по-прежнему королевною и выйду за тебя замуж».

Солдат согласился, медведица ушла, и остался он один. Тут напала на него такая тоска, что на свет бы не смотрел, а чем дальше — тем сильнее; если б не вино, кажись бы одной ночи не выдержал! На третьи сутки до того дошло, что решился солдат бросить все и бежать из замка; только как ни бился, как ни старался — не нашел выхода. Нечего делать, поневоле пришлось оставаться. Переночевал и третью ночь; поутру является к нему королевна красоты неописанной, благодарит его за услугу и велит к венцу, снаряжаться. Тотчас они свадьбу сыграли и стали вместе жить, ни о чем не тужить…

Через сколько-то времени вздумал солдат об своей родной стороне, захотел туда побывать; королевна стала его отговаривать.: «Оставайся, друг, не езди; чего тебе здесь не хватает?» Нет, не могла отговорить. Прощается она с мужем, дает ему мешочек — сполна семечком насыпан — и говорит: «По какой дороге приедешь, по обеим сторонам кидай это семя: где оно упадет; там в ту же минуту деревья повырастут; на деревьях станут дорогие плоды красоваться: разные птицы песни петь, а заморские коты сказки сказывать». Сел добрый молодец на своего заслуженного коня и поехал в дорогу: где ни едет, по обеим: сторонам семя бросает, и следом за ним леса подымаются; так и ползут из сырой земли!

Едет день, другой, третий и увидал: в чистом поле караван стоит, на травке, на муравке купцы сидят, в карты поигрывают, а возле них котел висит; хоть огня и нет под котлом, а варево ключом кипит. «Экое диво! подумал солдат. — Огня не видать, а варево в котле так и бьет ключом; дай поближе взгляну». Своротил коня в сторону, подъезжает к купцам: «Здравствуйте, господа честные!» А того и невдомек, что это не купцы, а все нечистые. «Хороша ваша штука: котел без огня кипит! Да у меня лучше есть». Вынул из мешка одно зернышко и бросил наземь — в ту ж минуту выросло вековое дерево, на том дереве дорогие плоды красуются, разные птицы песни поют, заморские сказки сказывают. По той похвальбе узнали его нечистые. «Ах, — говорят меж собой, — да ведь это тот самый, что королевну избавил; давайте-ка, братцы, опоим его за то зельем, и пусть он полгода спит». Принялись его угощать и опоили волшебным зельем; солдат упал на траву и заснул крепким, беспробудным сном; а купцы, караван и котел вмиг исчезли.

Не в котором царстве, не в котором государстве жил-был мужичок и с хозяюшкою. Живет он богатой рукой, всего у него довольно, капитал хороший имеет. И говорят они промеж собой, сидя с хозяйкою: «Вот, хозяйка, довольно всего у нас, только у нас детей нету; станем просить бога, авось господь нам создаст детище хотя бы напоследях, при старости». Стали просить бога, и забрюхатела она, и время пришло — родила детище. Прошел год, и два, и три года прошли, ноги у него не ходят, а должно б ему ходить; восемнадцать годов прошло — все без ног сидит.

Вот пошел отец с матерью на покос убирать сено, и остался сын один. Приходит к нему нищенский братия и просит у него милостыньку: «Хозяинушка! Сотвори старичку господню милостыньку Христа ради!» Вот он ему и говорит: «Старичок господень, не могу я тебе подать милостыньку: я без ног». Вошел старичок в избу. «Ну-тка, — говорит, — встань-ка с постели, дай мне ковшичек». Вот, взявши, дал ему ковшичек. «Поди, — говорит, — принеси мне водицы». Принес ему воды и подает в ручки: «Извольте, старичок господень!» Вот он ему назад и отдает. «Выпей, — говорит, — в ковше всю воду». Опять посылает он его за водою: «Опять сходи, принеси другой ковшик воды». Шедши он за водою, за которое дерево ни ухватится — из корню выдернет. Старичок господень и спрашивает у него: «Слышишь ли теперь в себе силу?» — «Слышу, старичок господень! Сила теперь во мне есть большая: кабы утвердить в подвселенную такое кольцо, я бы смог поворотить подвселенную». Как принес он другой ковшик, старичок господень выпил полковша, а другую половину дал ему выпить: силы у него и поубавилось. «Будет, — говорит он, — с тебя и этой силы!» Помолился старичок господень богу и пошел домой. «Оставайся, — говорит, — с богом!»

Скучно ему лежать, и пошел он копать в лес, свою силу пробовать. И ужахнулся народ, что он сделал, сколько лесу накопал! Вот идет и отец с матерью с покосу.

Что это такое? Лес весь вырыт; кто такой вырыл? Подходят ближе. Жена и говорит своему мужу: «Хозяин, ведь это наш Илюшенька роет!» — «Дура, — говорит он. — не может наш Илюшенька это сделать; пустяки, что это наш Илюшенька!» И подошли к нему: «Ах, батюшка ты наш, как тебе господь создал это?» Вот и говорит Илья: «Пришел ко мне старичок господень, милостыньку просить стал; я ему и отвечаю: «Старичок господень, не могу я тебе милостыньку подать: я без ног». Вот он ко мне и пришел в избу: «Ну-тка, говорит, встань-ка с постели, дай мне ковши? чек!» Встал я и дал ему ковшичек. «Поди, говорит, принеси мне водицы». Принес ему воды и подал в ручки. «Выпей, — говорит старичок, — в ковше всю воду!» Выпил — и стала во мне сила великая!»

Вот сходятся мужики на улицу, говорят промеж собою: «Вона какой он стал сильный, могучий богатырь! — называют этак мужики Илью. — Вишь он наделал какую копать! Надобно, — говорят, — в городе объявить про него». Вот узнал об нем и государь, что есть такой сильный, могучий богатырь; призвал его к себе, и показался (полюбился) он государю, и нарядил его государь в платье, како следует. И показался он всем и служить стал хорошо. Вот и говорит государь: «Сильный, могучий ты богатырь! Подымешь ли мой дворец под. угол?» — «Извольте, ваше царское величество! Хошь набок, как угодно подыму его». Вот у царя дочь прекрасная, красавица такая, что не можно вздумать, ни взгадать, ни в бумаге пером написать. И показалась она ему оченно, и хочет с ней обвенчаться.

Вот как-то государь и поехал в друго государство к королю к другому. Приезжает к другому королю, а у другого короля тоже весьма хороша дочь, и повадился к ней змей летать об двенадцати голов, всю её иссушил: совсем извелась! Вот государь и говорит этому королю: «У меня есть такой сильный, могучий богатырь, он убьет змея об двенадцати голов». Король и просит: «Пожалуйте — ко мне его пришлите». Вот как приехал он в свое государство и разговаривает с своей государыней: «У этакого-то короля повадился змей об двенадцати глав летать к дочери, всю её извел, иссосал». И говорит: «Илья Иванович! Не можешь ли ты послужить, его убить?» — «Извольте, ваше царское величество, могу; я его убью».

Вот государь и говорит: «На почте поедешь и трах-тами пойдешь, так и так-то возьмешь». — «Я верхом один поеду, пожалуйте мне жеребца». — «Войди в конюшню, — говорит ему государь, — выбирай любого». А дочь просит его в другой комнате: «Не ездите, Илья Иванович; вас убьет змей об двенадцати головах, не сможете с ним сладить». Он и говорит: «Извольте оставаться и ничего не думать; я приеду в сохранности и в добром здоровье». Пошел в конюшню жеребца себе выбирать; пришел к жеребцу к первому, наложил на жеребца руку, тот спотыкнулся; перепробовал всех жеребцов в конюшне: на которого ни наложит руку — всякий спотыкается, ни один не удержит. Пришел к самому последнему жеребцу — так, в забросе стоял, — ударил его по спине рукой; он только заржал. И говорит Илья: «Вот мой верный слуга, не спотыкнулся!» Приходит к государю: «Выбрал, ваше царское величество, себе жеребца, слугу верного». Отпущают его с молебном, со добрыми порядками.

Сел на доброго коня, ехал долго ли, мало ли, подъезжает к горе: прекрутая, большая гора, и на ней все песок; насилу въехал. На горе стоит столб, на столбе подписано три дороги: по одной дороге ехать — сам сыт будешь, конь голоден; по другой дороге ехать — конь сыт, сам голоден; по третьей дороге ехать — самого убьют. Вот он взял да и поехал по этой дороге, по которой самого убьют; а он на себя надеялся. Долго ли, мало ли ехал лесами дремучими: не можно взглянуть — такой лес! А тут сделалась в лесу елань такая широкая, а на ней стоит избушка. Подъезжает ой к избушке и говорит: «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, ко мне передом». Избушка поворотилася, стала к лесу задом, к нему передом. Слезает он с доброго коня и привязывает его к столбу. И услышала это баба-яга и говорит: «Кто такой невежа приехал? Русского духу и дед мой и прадед не слыхали, а таперьча и сама русский дух хочу очьми видеть».

Вот, взявши, ударила она жезлом по двери, и дверь отворилась. А у ней в руках коса кривая, и хочет она ею взять богатыря за шею и срезать ему голову. «Постой, баба-яга! — говорит он. — Я с тобой поправлюсь». Взял у ней выдернул косу эту из рук, схватил её за волосы, ударил её и говорит: «Ты бы прежде спросила, какой я фамилии, какого роду и какого поведения и куды еду». Вот она и спрашивает: «Какой ры фамилии, какого роду и куда едете?» — «Меня зовут Илья Иванович, а еду туда-то».

Был-жил король вдовый; у него было двенадцать дочерей, одна другой лучше. Каждую ночь уходили эти царевны, а куда — неведомо; только что ни сутки — изнашивали по новой паре башмаков.

Не наготовится король на них обуви, и захотелось ему узнать, куда это они но ночам уходят и что делают? Вот он сделал пир, созвал со всех земель королей и королевичей, дворян, и купцов, и простых людей и спрашивает, не сумеет ли кто разгадать ему эту загадку? Кто разгадает — за того отдаст любимую дочь замуж да полцарства в приданое. Никто не берется узнать, где бывают по ночам королевны; вызвался один бедный дворянин. «Ваше королевское величество! Я узнаю». «Ладно, узнай!»

После бедный дворянин одумался и говорит сам себе: «Что я наделал? Взялся узнать, а сам ничего не ведаю! Если теперь не узнаю, ведь король меня под, караул отдаст». Вышел из дворца за город, идет — раскручинился-пригорюнился; попадается ему навстречу старушка и спрашивает: «О чем, добрый молодец, призадумался?» Он в ответ: «Как мне, бабушка, не призадуматься? Взялся я у короля проведать, куда его дочери по ночам уходят». — «Да, это дело трудное! Только узнать можно. Вот тебе шапка-невидимка, с нею чего не высмотришь! Да помни: как будешь спать ложиться, королевны подадут тебе сонных капель, испить; а ты повернись к стене и вылей в постель, а пить не моги!» Бедный дворянин поблагодарил старуху и воротился во дворец.

Время к ночи подходит; отвели ему комнату рядом с тою, в которой королевны почивали. Прилег он на постель, а сам сторожить собирается. Тут приносит одна королевна сонных капель в вине и просит выпить за её здоровье. Не мог отказаться, взял чарку, оборотится к стене и вылил в постель.

В самую полночь пришли королевны посмотреть: спит ли он? Бедный дворянин притворился, будто крепко, беспробудно спит, а сам за всяким шорохом следит. «Ну, сестрицы! Наша стража заснула; пора нам на гульбище идти». — «Пора! Пора!»

Вот нарядились в лучшие свои наряды; старшая сестра подошла к своей кровати, отодвинула её — и вдруг открылся ход в подземное царство к заклятому царю. Стали они спускаться по лестнице; бедный дворянин встал потихоньку с кровати, надел на себя шапку-невидимку и пошел за ними. Наступил нечаянно младшей королевне на платье; она испугалась, сказала сестрам: «Ах, сестрицы, будто кто на мое платье наступил; эта примета беду нам пророчит». — «И, полно! ничего не будет». Спустились с лестницы в рощу, в той роще золотые цветы растут. Бедный дворянин взял сломил одну веточку — вся роща зашумела. «Ах, сестрицы, — говорит младшая королевна что-то недоброе нам сулит! Слышите, как роща шумит?» — «Не бойся; это у заклятого царя музыка гремит!»

Приходят они во дворец, встречает их царь с придворными; заиграла музыка, и начали танцевать, до тех пор танцевали, пока башмаки изорвали. Велел царь вино наливать да гостям разносить Бедный дворянин взял с подноса один бокал, вино выпил, а бокал в карман сунул. Кончилось гулянье; королевны распростились с кавалерами, обещались и на другую ночь прийти; воротились домой, разделись и легли спать.

По утру призывает король бедного дворянина: «Что — укараулил ты моих дочерей?» — «Укараулил, ваше величество!» — «Куда ж они ходят? — «В подземное царство к заклятому царю, там всю ночь танцуют». Король позвал дочерей, начал их допрашивать: «Где вы ночью были?» Королевны запираются: «Нигде не были!» — «А у заклятого царя не были? Вот бедный дворянин на вас показывает, уличить вас хочет». — «Где ж ему, батюшка, уличить нас, когда он всю ночь мертвым сном проспал?» Бедный дворянин вынул из кармана золотой цветок и бокал: «Вот, — говорит, — и улика налицо!» Что тут делать? Сознались королевны отцу; король велел засыпать ход в подземное царство, а бедного дворянина женил на младшей дочери, и стали все они счастливо жить да быть.

Жил-был царь, у этого царя было три дочери, и был Иван-русский богатырь. Отец и помирает, своему сыну приказывает: «Ну, сын мой возлюбленный! Помру я, приедут к тебе сваты, отдавай сестер за первого!» — «Хорошо, папаша!» Ну, отец помер, скончался царь этот. Похоронили они царя, приезжают за большой сестрой свататься сваты, неизвестно откуда, и говорят: «Иван-русский богатырь! Отдай сестру нам замуж. Охотой не отдашь, неволей возьмем!» Нечего делать? по отцовскому приказанию отдал. Посадили, повезли неизвестно куда.

Через несколько времени приезжают за другую, за среднюю, сестру свататься. Опять говорят: «Иван-русский богатырь! Отдай свою сестру нам замуж. Охотой не отдашь, неволей возьмем». Делать нечего, по отцовскому приказанью отдал. Посадили эту, повезли неизвестно куда. Еще прошло несколько времени, приезжают за младшую сватать. «Иван-русский богатырь! Отдай свою сестру нам замуж. Охотой не отдашь, неволей возьмем». Делать нечего, отдал и эту. Посадили, повезли неизвестно куда.

Прошло несколько времени, соскучился Иван-русский богатырь. «Поеду, — говорит, — я на границу, армию свою посмотрю!» Собрался и поехал. Едет день, другой. Приезжает на первую границу, вся его сила побита на первой границе. Горько вздохнул Иван-русский богатырь. Крикнул своим громким богатырским голодом: «Есть ли в этой рать-силе великой жив-человек?» Отвечает ему одна живая голова: «Есть, Иван-русский богатырь, один жив-человек». Он и спрашивает у него: «Кто эту рать-силу побил!» Отвечает ему один жив-человек: «Эту рать-силу великую била Марья Маревна, прекрасная королевна, и била она правою ногою». — «А куда она поехала?» — «Поехала на другую границу».

Поехал он на другую границу. Подъезжает к другой границе: и здесь вся сила его побита. Иван-русский богатырь горько вздыхает: «Какой это такой воин? Что я ему сделал? Никаких слухов, писем не посылал, а всю мою силу побил?» Иван-русский богатырь крикнул своим громким голосом: «Есть ли в этой рать-силе великой жив-человек?» Отвечает ему живая одна голова: «Есть, Иван-русский богатырь, один жив-человек». Спрашивает он у него: «Кто эту рать-силу побил?» — «Била эту рать Марья Маревна, прекрасная королевна, левою рукою!» — «Куда она поехала?» — «На третью нашу границу!»

Иван-русский богатырь поспешил, поехал на третью границу. Вся его сила на третьей границе побита. Иван-русский богатырь горько плачет: жалко ему силы. Крикнул он своим громким голосом: «Есть ли в этой рать-силе великой побитой жив-человек?» — «Есть, Иван-русский богатырь, одна жива-голова». Спрашивает он: «Кто эту рать-силу великую побил?»- «Марья Маревна, прекрасная королевна, а била она правою ногою». — «Куда она поехала?» — «Вот сюда, в зеленые луга поехала». Иван-русский богатырь поехал в зеленые луга.

Приезжает в зеленые луга и видит: раскинут шатер. Конь привязан у шатра, ходит, ярая пшеница насыпана корму. Он взял и своего коня пустил в корм к этому коню. А сам пошел в шатер, приходит в шатер, видит: лежит, спит Марья Маревна, прекрасная королевна. Иван-русский богатырь весьма распалился, вынимает свой вострый меч, хочет снять голову с плеч и подумал сам в себя: «Что я за воин, что я за богатырь! Сонного убить, как мертвого!» Взял лег спать и он, уснул и он. Просыпается Марья Маревна, прекрасная королевна, говорит: «Какой такой невежа приехал ко мне: без докладу, без моего позволенья в мой белый шатер вошел, моего коня отбил от корму, а своего к корму припустил!» Яростью распалилась, вынимает свой острый меч, хочет снять голову с плеч и опять сама в себе подумала: «Сонного бить, как мертвого! Какой же я такой за воин! Он прежде меня приехал, он прежде мог убить меня, а не убил!»

И начала она будить Ивана-русского богатыря: «Встань, Иван-русский богатырь! Проснись: не ради моего буженья, а ради своего спасенья!» Вот Иван-русский богатырь от сна пробуждается, горькой яростью распаляется. Отвечает (говорит) ему Марья Маревна: «Что ты за такой за невежа: приехал ко мне в мой белый шатер без моего позволенья, моего коня от корму отбил, а своего подпустил!» Иван-царевич отвечает: «А ты что за невежа, за воин: бьешь, воюешь — делаешь по-разбойницки: ни писем, ни пакетов не посылала, а сраженье, огонь открыла, а ко мне никакого слуху не давала!». Друг друга они гневом-гордостью раздражали, сами разгневились, яростью разгорячились, начали разъезжаться.

Разъехались на три версты, съехались и ударили друг друга. Иван-русский богатырь ударил Марью Маревну и вшиб её по щикалку в землю. Опять давай разъезжаться снова. Разъехались на четыре версты, съехались, ударились копьями. Иван-русский богатырь опять вшиб Марью Маревну по пояс. Марья Маревна опять ударила своего коня, опять вылетела, как нигде не была. Снова разъехались, на пять верст и друг друга они разгорячили. Иван-русский богатырь с такой гордостью ударил и сшиб её с коня долой и вшиб в землю по самые плечи, вынимает свой острый меч, хочет снять голову с плеч.

Марья Маревна воспокаялась Ивану-русскому богатырю: «Не бей меня, Иван-русский богатырь! Я не Марья Маревна, прекрасная королевна, я — Анастасья Прекрасная!» Иван-русский богатырь тому рад, бросил свою прежнюю злобу, вынул её из земли, сняла она с себя свое богатырское платье, стала в женском платье: «Ну, поедем: теперь, Иван-русский богатырь, в мое царство!» Приехал он в её царство, женился на Анастасье Прекрасной, стал жить себе, поживать.

Анастасья Прекрасная дала ему все ключи от царства, все драгоценности смотреть, по всему царству ходить, только в одну комнату не велела ходить. Иван-русский богатырь везде ходил, смотрел вое драгоценности. Вся чернь, генералы, все ему честь делают. Вот он везде все осмотрел, только в этой в одной комнате не был, куда она не велела ему ходить. «Что ж, — говорит, она не велела мне в эту комнату ходить? Дай я пойду». Была эта комната заперта за двенадцатью дверьми, за двенадцатью цепьми.

Пошел и начал отпирать, отпер последнюю дверь, отворяет и видит: Кощей Бессмертный в огне, в котле, в смоле кипит; Иван-русский богатырь натянул было свой лук, хотел Кощея стрелой убить, а Кощей встрепенулся, полетел. «Ах, благодарю, Иван-русский богатырь, что ты меня из этой неволи выпустил! Я уж здесь пятнадцать лет засажен за красоту Анастасьи Прекрасной». (Она за свою красоту его посадила, значит, обманом.) Полетел, нашел Анастасью Прекрасную, подхватил её и унес.

Иван-русский богатырь остался ни при чем, сам себе и думает: «С разумом я достал, да без разума потерял!» Жил он с месяц один без нее, соскучился. «Дай пойду опять свою Анастасью Прекрасную доставать!» Собрался и поехал. Генералы и графы его останавливали: «Куда вы едете! Убьет вас Кощей Бессмертный». — «Семь смертей не быть, одной не миновать!» — говорит. Вот ему генералы дают войска. «Возьмите с собой сколько угодно». — «Нет, — говорит, — лучше одному умирать, чем всем нам пропадать!» Отправился он один в путь.

Едет день, едет другой, и третий, и неделю, и месяц, и, может, больше. Скоро сказка сказывается, дело не скоро делается. Приезжает в лес, в лесу огромный дворец стоит. У этого дворца стоят три дуба и эдакой величины, что страсть. Приходит к этому дворцу и просится ночевать. И вдруг выходит его большая сестра. Узнала брата, горько заплакала. «Куда, брат, идешь? Далеко ли путь держишь?» — «Э, сестрица, ты меня с дороги-то накорми, напои, тогда и спрашивай: я ещё голоден!» Повела она его в свой дворец, напоила, накормила его, стала выспрашивать у него: «Куда едешь, куда путь держишь?» — «Еду, — говорит, — Анастасью Прекрасную свою доставать!» — «Э, — говорит, — Иван-русский богатырь, с разумом доставал, да без разума потерял: мой муж посильнее тебя, гнался, да не мог отбить. Лучше, брат, не ходи, убьет он тебя». — «Э, что, сестрица, семь смертей не будет, одной не миновать!» Лег он спать.

И летит муж ее, царь-ворон. Такая христавень от воздуху, от силы, как буря какая-нибудь поднялась. От одного воздуха эти три дуба в землю вгоняет. Прилетел муж ее, царь-ворон. Сейчас и спрашивает: «Что русским духом пахнет?» — «Да брат, — говорит, — мой приехал!» — «Да где он?» — «Спать лег!» Сейчас царь-ворон разбудил его, посадил за стол, стал с ним беседовать, стал его выспрашивать: «Куда едешь, куда, дать держишь?»

— «Еду я, — говорит, — Анастасью Прекрасную доставать!» — «Э, брат, с разумом доставал» да без разума потерял. Советую я тебе, поезжай лучше домой!» — «Что, — говорит, — семь смертей не бывать, а одной не миновать. Надо же когда-нибудь помирать!» Откушали они, легли спать. Встают поутру, откушали чай. Иван-русский богатырь закусил, отправился опять в поход. Зять его с сестрой провожают. «Что ж, ступай, — говорит. — Какого невремя (несчастье), и я помогу тебе!» Распростился он с ними, поехал в путь-дорожку.

Едет он день, и два, и неделю, и месяц так же, как и прежде. Приезжает опять в лес. В лесу стоит дворец ещё лучше того, у дворца у этого стоят шесть дубов. Подъезжает ко дворцу, стучится, просится ночевать. Вдруг выходит его средняя сестра. Горько заплакала, поздоровалась и спрашивает его: «Куда, брат, едешь? Куда путь держишь?» — «Сестра, ты сперва напои, накорми меня, потом спрашивай. Я пить, есть хочу!» Повела она его в свой дворец, посадила, собрала кушать, накормила, напоила, стала Ивана-русского богатыря спрашивать: «Куда едешь, куда путь держишь?» «Еду я Анастасью Прекрасную доставать!» — «Э, брат, с разумом доставал, да без разума потерял. Мой муж, царь-сокол, посильнее тебя, гнался, не мог отнять!» — «Э, сестрица, семь смертей не быть, одной не миновать!» Лег он спать.

И только заснул, поднялась христавень (потому христит: эти дубы от воздуха в землю гонит). Прилетел царь-сокол. Сейчас спрашивает: «Что русским духом пахнет?» — «Брат мой пришел!» — «Где ж он.» — «Пошел спать». Сейчас этот царь-сокол разбудил его, посадил с собой, начали есть, пить, про житейство свое начали толковать. «Куда, брат, едешь, куда путь держишь?» — «Еду я Анастасью Прекрасную доставать». — «Э, брат, с разумом доставал, да без разума потерял! Советую я тебе: поезжай лучше домой.» — «Э, брат, семь смертей не быть, одной не миновать». Легли спать. Поутру встают, напились чаю и закусили, Ивана-русского богатыря проводили. Этот царь-сокол и говорит: «Поезжай, Иван-русский богатырь! Какого будет невремя, мы тебе пособим!» Распростился он с ними, поехал в путь-дорожку.

Едет день, два, три, неделю и месяц. Опять приезжает к лесу: стоит огромный дворец в лесу, у дворца стоят двенадцать огромных дубов. Подъезжает Иван-русский богатырь ко дворцу, просится ночевать. Выходит сестра его младшая, узнала и горько заплакала, начала его спрашивать: «Куда, брат, едешь, куда путь держишь?» Он ей говорит: «Ты меня сперва накорми, напои, потом расспрашивай. Я есть, пить хочу!«Вот она повела его во дворец, накормила, напоила его, стала расспрашивать: «Куда, брат, едешь, куда путь держишь?» — «Еду я Анастасью Прекрасную свою доставать!» — «Э, брат! С разумом доставал, да без разума потерял. Мой муж посильнее тебя, гнался и то не отнял!» — «Что ж, сестрица, семь смертей не быть, одной не миновать!» Лег он спать.

Вдруг прилетает царь-орел, сделалась такая христавень. От воздуху от одного все двенадцать дубов в землю ушли. Прилетает, спрашивает; «Что русским духом пахнет?» — «Да мой брат, — говорит, пришел!» — «Где же он?» — «Лег спать». Вот этот царь-орел тотчас его разбудил, посадил за стол, стали беседовать, стал он его расспрашивать. «Куда, брат, едешь, куда путь держишь?» — «Еду я свою Анастасью Прекрасную доставать!» — «Э, брат! С разумом доставал, да без разума потерял! Советую я тебе: поезжай лучше домой!» — «Да ведь семь смертей не быть, одной не миновать». Пошли они, легли спать. Поутру Иван-русский богатырь закусил, отправился в путь. Они его проводили. «Какого будет невремя, мы тебе поможем!» Поехал он в путь-дорогу.

Едет день, другой, и неделю, и месяц, подъезжает: стоит дворец огромный, где его Анастасья Прекрасная живет. Приходит он во дворец, и сидит его Анастасья Прекрасная, как мученая все равно. Увидала Ивана-русского богатыря, горько заплакала. «Э, — говорит, — Иван-русский богатырь? С разумом доставал, да без разума потерял! Напрасно ты пришел сюда, Иван-русский богатырь: Кощей тебя убьет, и мне плохо будет!» — «Что ж, — говорит, — делать? Семь смертей не будет, одной не миновать, лучше мне с тобою вместе умирать». Ночевал он у ней, накормила, напоила она его. На другой день собирается он на отъезд и поехал с этой Анастасьей Прекрасной.

Только они поехали, а недух (голубем оборочен, служит Кощею Бессмертному) из-под печки вылетел, полетел за Кощеем.

Иван-русский богатырь с Анастасьей Прекрасной отъехали, может, верст тридцать или больше. Он (недух) прилетает к Кощею Бессмертному. «Что ты, Кощей Бессмертный, пьешь, гуляешь, о своих землях не знаешь? Иван-русский богатырь увез Анастасью Прекрасную!» — «Как он сюда попал, какими — судьбами?» Отвечает ему недух: «Уж этого я не знаю!»

Сейчас Кощей Бессмертный приходит к своему коню. «Ну, конь мой! Мы ходим, гуляем, а о своих землях не знаем: Иван-русский богатырь увез Анастасью Поекрасную!» Конь отвечает: «Что ж такое? Мы, — говорит — трое суток попьем, погуляем, пирогов испекем и то догоним!» Проходит трое суток, пирогов мягких испекли. Иван-русский богатырь с Анастасьей Прекрасной может, верст триста отъехали! Сел этот Кощеи Бессмертный на коня, сейчас нагнал, отнял у него Анастасью Прекрасную, и говорит Кощеи Бессмертный: «Ну, Иван-русский богатырь! За то, что ты вывел меня из такой напасти, я тебя прощаю и живого оставляю. Впредь теперь не ходи!» Сел на своего треногого коня, взял Анастасыо Прекрасную и поехал в свое государство. Привез в свое государство и посадил её опять в свой замок.

Иван-царевич остался один на месте и думает сам себе: «Как мне быть, как Анастасью Прекрасную добыть? Пойду, — говорит — доставать, хоть хочет он меня убить. Что ж, семь смертей не быть, одной не миновать, лучше помру!» Опять пошел. Приходит опять к Анастасье Прекрасной. Она увидала, горько заплакала. «Зачем ты, Иван-русский богатырь, пришел? Убьет он (Кощей) тебя!» — «Все равно умирать когда-нибудь!» На другой день собрались, поехали в путь.

Этот голубь опять полетел, прилетает к Кощею Бессмертному. «Что ты. Кощей Бессмертный, пьешь, гуляешь, а о своих землях не знаешь! Иван-русский богатырь увез Анастасью Прекрасную!» Сейчас Кощеи Бессмертный приходит к своему треногому коню. «Ну, конь мой! Мы здесь пьем, гуляем, а о своих землях не знаем! Иван-русский богатырь увез Анастасью Прекрасную!» — «Ну что ж? Мы, — говорит, — трое суток попьем, поедим, пирогов испекем, поедем и то догоним!» Прошли трои сутки, они попили, погуляли, пирогов испекли.

Сел Кощей Бессмертный на коня, тотчас догнал Ивана-русского богатыря с Анастасьей Прекрасной, его рассек в мелкие части, её взял и поехал в свое государство. И горько плачет Анастасья Прекрасная, что извел Кощеи Бессмертный Ивана-русского богатыря.

Через несколько времени (время было летнее) учуял царь-ворон, говорит: «Что-то пахнет нашей (родной) кровью. Слетать мне к брату соколу: жив ли мой брат сокол?» Прилетает к брату соколу. Брат сокол жив. «Что это, брат сокол, нашей кровью пахнет?» — «Я тоже слышу. Шив ли наш брат орел? Полетим к нему, проведаем его!» Прилетели к брату орлу. Брат орел жив. «Что это, брат, нашей кровью пахнет?» — говорит, — сам чую!» — «Жив ли наш, говорят, — зять? Полетим, узнаем!» Полетели по духу, прилетают к зятю: зять их изрублен на мелкие части, Сейчас брат сокол (этот полегче) полетел за живой и за мертвой водой. Живо слетал, в трои сутки; приносит воды, взбрызнули живой и мертвой водой, от мертвой срослось все тело, от живой оживилось. И вдруг встал Иван-русский богатырь. «Ах, — говорит, — как я долго спал!» — «Век бы тебе спать, как бы не мы. Лучше, брат, воротись назад, снова убьет тебя Кощей Бессмертный», — «Что ж, братцы! Семь смертей не будет, одной не миновать. Опять пойду доставать!» — «Если ты пойдешь, попроси ты Анастасью Прекрасную, чтоб она узнала, где он коня себе достал такого? А то ты ничего не сделаешь!» Поблагодарил он братьей, распростился с ними, пошел домой.

Приходит в царство к Кощею Бессмертному. Приходит к Анастасье Прекрасной. Та и удивляется: что такое? Видит, что Иван-царевич, и сама себе думает, что его извел Кощей Бессмертный. Не верится ей, она и думает, что это Кощей Бессмертный обратился в образ его. Вот он здоровается с ней. А она от радости слезно плачет. «Тебя ли я вижу, Иван-царевич?» — «Точно так», — говорит. «Не может быть. Это ты, Кощей Бессмертный, обратился в Ивана-русского богатыря?» — «Нет, это я, Иван-русский богатырь, меня зятья воскресили. А ты, как Кощей Бессмертный прилетит, и спроси у него: где он такого коня достал? А меня спрячь куда-нибудь. Иначе ничего нельзя сделать!» Вот она накормила, напоила его, взяла в свой гардероб спрятала.

Прилетает к ней Кощей Бессмертный. «Что, — говорит, — русским духом пахнет?» «Вы сами по Руси летали, русского духу нахватались, у меня тут никого не было, мой муж не придет: вы его в мелкие части изрубили!» — «Где ж ему жить? Я ему говорил, чтоб он не ходил в другой раз. Он надо мной подсмеяться захотел, я смеху не люблю!» — «Ах, милой мой Кощей Бессмертный! Где вы себе такого коня достали?» — «Ты думаешь, твой муж достанет?» — «Где уж моему мужу достать, когда вы его изрубили. Уж его все кости, верно; воронья растаскали». — «Есть, — говорит, — эдакая, кобылица, ходит за морем; и за ней ходит двенадцать полков волков; И она только один час бывает жереба. И стоит лазоревое древо за морем. Она под это древо пробежит, все равно как ветер, сейчас ляжет, в одну минуту ожеребится, сама убежит опять. Сейчас волки: двенадцать полков волков прибегут и этого жеребенка разорвут. Только никто не может его достать!» Ночевал ночь Кощей Бессмертный у ней, простился и полетел опять.

Приходит Анастасья Прекрасная к своему Ивану-русскому богатырю, выпускает его из гардеробного шкафа. Стал он её расспрашивать: «Как и что?» Она стала ему сказывать: «Есть, — говорит, — милый мой, да не достать. Тебя самого волки разорвут. За морей ходит кобылица, и за ней ходит двенадцать полков волков, и она один час бывает жереба. Там есть лазоревое дерево. Она под то дерево подбежит, сейчас набегут двенадцать полков волков, разорвут этого жеребенка. Тебе не достать, ты ступай лучше домой!» — «Нет, милая моя, пойду доставать. Не могу жить без тебя!» Простился, пошел Иван-русский богатырь.

Идет день, другой, и третий, и неделю, и месяц, и полгода. Шел, шел, приходит в лес. Провизию, что была у него в сумочке, всю поел. Есть ему ужасно хочется. Ходит, ищет: поесть нечего. Увидал пчел в дупле и влез он в дупло и хочет меду достать, наесться. Вот матка ему и отвечает (говорит): «Не ешьте. Иван-русский богатырь! Я вам на время пригожуся!» А она только разводит гнездо, значит, если мед взять, гнездо погибнет. Иван-русский богатырь не стал есть, вынул перочинный ножичек, срежет лычко, сочок пососет, тем и питался. Подходит к морю: и переправиться ему негде, и есть ему негде. Увидал он тут в бугре нору и думает себе: «Все равно, погибать!» Влез в эту нору и увидал: там молодые бобры.

Вытащил он оттуда молодого бобра, взял перочинный ножичек, хочет зарезать этого бобра, съесть. Вот старый бобер и бежит: «Не ешь, Иван-русский богатырь! Я тебе пригож уса, я знаю, зачем ты стада пришел. А без меня тут ничего не сделаешь!» Делать нечего — надо терпеть, отпустил бобра.

Отвечает ему старый бобер: «Садись на меня, поедем через это море!» Сел Иван-русский богатырь на бобра и поехал через море, переехал и слез с бобра. Бобер и говорит: «Ну, Иван-русский богатырь! Ты ступай к этому древу лазоревому, влезь на него. Прибежит кобылица в двенадцать часов ночи и ожеребится в одну минуту. Ты сейчас соскочи с древа, бери eгo (жеребенка) в полу и беги ко мне скорее, а то сейчас прибегут волки и этого жеребенка, и меня, и тебя, всех разорвут». Пришел он к этому древу, влез, на древо. Приходит ночь, двенадцать часов. Вдруг, как молния сверкнула, кобыла прибежала, ударилась оземь, легла, в одну минуту ожеребилась, сама вскочила и побежала. Он сейчас соскочил с древа, взял этого жеребеночка в полу, побежал с ним к морю, прибежал к морю, сел на бобра, и бобер повез его. Только бобер повез его, вдруг двенадцать полков волков катят за ними, бросились по морю плыть, догоняют. Иван-русский богатырь испугался. «Ах, матка пчелка! Она хотела мне пособить, обманула она меня!» Вдруг откуда ни: взялось этих пчел — тьма тьмущая, и начали этим волкам в глаза пырять. Они и не знают, куда бежать, которые плыли, потонули. Бобер и перевез Ивана-русского богатыря.

Иван-русский богатырь поблагодарил бобра. Бобер этим остался доволен и предлагает Ивану-русскому богатырю любого бобра. А Иван-русский богатырь ещё его поблагодарил. Рассвело довольно хорошо, и пошел Иван-русский богатырь с этим жеребенком. Только Иван-русский богатырь к этой пчеле подходит, благодарит её за её к нему милость. Пчела отвечает: «Теперь ешь, сколько хочешь, меду и корми своего коня: я развелась[6] теперь!» Иван-русский богатырь поблагодарил ее. «Ешь, — говорит, и коня своего покорми!» Иван-русский богатырь поел и коня своего покормил, поблагодарил пчелу. Вот он взял надрал лык и сделал для коня своего недоуздок, потому что несть стало тяжело: скоро растет. […] И говорит ему жеребенок: «Ну, Иван-русский богатырь! Садись теперь на меня, что нужно, мы теперь с вами сделаем! А как прикажете ехать: выше облаков ходячих или ниже лесу стоячего?» Иван-русский богатырь тому удивился, от радости не знал, что делать, дал на его волю. «Как ты знаешь, — говорит, — так и ступай!» Этот его жеребенок взвился выше облаков ходячих и полетел, как молния, прилетает в Кощея Бессмертного царство и приходит к Анастасье Прекрасной. Она весьма тому обрадовалась, давай его целовать. Он и торопит её ехать, а она ему и говорит: «Не робей, Иван-русский богатырь! Не торопись, забирай, что нужно для дороги, бери драгоценности!» Вот убрались они, собрали все, что надо, на третий день отправились.

Этот голубь опять из-под печки вылетел, прилетает к Кощею Бессмертному. «Что ты, Кощей Бессмертный, пьешь, гуляешь, а о своих землях не знаешь! Иван-русский богатырь увез Анастасью Прекрасную!» — «О, какой он проворный! Мы, — говорит, — три дня попьем, поедим, да и то догоним. Теперь уж я его не так изрублю!» Приходит Кощей сейчас к своему треногому коню. «Ну, конь мой треногий! Мы здесь пьем, гуляем, а о своих землях не знаем. Иван-русский богатырь опять увез Анастасью Прекрасную». — «Ну, Кощей Бессмертный! Теперь ничего нам не сделать»… — «Что ты? Или не хочешь мне служить?» — «Служить я буду, а сделать все-таки ничего не сделаем!» Сел Кощей на своего коня, догоняет Ивана-русского богатыря.

Конь и говорит Ивану-русскому богатырю: «Иван-русский богатырь! Гонит за нами Кощей, слезай с меня» я один изведу твоего Кощея». Иван-русский богатырь слез. Его конь и говорит своему брату: «Ну, брат мой — конь треногий! Взвейся кверху и сшиби Кощея Бессмертного, и убьем его. А не то я вас обоих убью!» Этот треногий конь взвился кверху, сшиб Кощея Бессмертного, развели огонь, сожгли труп, пепел метлой размели. Иван-русский богатырь посадил Анастасью Прекрасную на своего треногого коня, поехал в своё царство. Заехал к братьям, поблагодарил, поехал в свое государство. Там все обрадовались, сделали бал. Стали жить да поживать.

Жил-был старик со старухой пожилых лет […]. У них на старости лет бог им дал сына, только всех детей было. И думают: «Какой бы его науке научить, чтоб хорошо ходили, легко работали, сладко ели?» Старик искал таких мастеров: нигде нет. «Пойду я, — говорит, — старуха, поведу его на базар». Взял он с собой хлеба и взял на дорогу денег.

Вдруг старик шел, шел, сел отдохнуть да при старости лет и говорит: «Ох, устал!» Вдруг выходит к нему старик-волшебник. «На что ты меня кличешь?» — говорит волшебник старику. Тот старик говорит: «Я тебя не кликал, я не знаю, что ты за человек!» Он говорит: «Меня зовут Ох, а ты сказал: «Ох!» Куда ты мальчика ведешь?» — «Вот хочу отдать его науке, чтоб хорошо было ходить, легко работать, сладко есть». — «Отдай, — говорит, — его мне: у меня легко работать, хорошо ходят, сладко едят; за мою науку денег мне ассигнациями один рубль». Отдает старик деньги и мальчика. «Где же, — говорит, — мне тебя искать?» — «Через год, — говорит, — приди на то же место, сядь и скажи: «Ох!» — я перед тобой и буду. Когда узнаешь сына, возьмешь, не узнаешь, ещё рубль отдашь на другой год». Старик пошел домой, рассказал своей старухе, что с ним было.

Проходит год. Берет старик рубль денег, идет на то же место. Пришел на то же место, говорит: «Ох!» А Ох перед ним и стоит и говорит: «Что, старик, за сыном?» — «За сыном». — «Пойдем со мною!» Привел его в трехэтажный дом, напоил, угостил старика. И выводит он двенадцать жеребцов: единомастные все, волос в волос, рост в рост. Не можно познать никак. «Узнавай, — говорит, — твоего сына, сын твой тут!» Старик смотрел, смотрел, не мог узнать и говорит: «Нет, не узнаю». — «Когда ты, — говорит, — не узнал сына, давай ещё рубль денег, оставляй на другой год». Отдал старик деньги, пришел домой, рассказал все старухе.

Приходит на второй год, берет денег, отправляется.

Приходит на то же место, говорит: «Ох!» Ох выходит, стоит перед ним. «Что, за сыном пришел?» — «За сыном», — «Ну, пойдем со мной». Привел его в трехэтажный дом, угостил его. Вывел перед него шесть пар голубей. «Вот, — говорит, — узнавай: тут твой сын. Узнаешь?» — «Нет», — говорит. «Ну, коли нет, так давай ещё рубль, оставляй ещё на год». Старик отдал рубль, пошел домой. Сын обернулся голубем, нагнал отца, ударился о землю, сделался человеком, «На следующий, — говорит, — раз узнавай меня: я буду левую заднюю ногу волочить».

На третий год старик опять приходит на то же место, говорит: «Ох!» Ох перед ним и стоит. «Что, за сыном?» — «За сыном». Вот он его угостил и вывел перед него двенадцать хортовых (борзых) кобелей, говорит ему: «Узнавай своего сына, сын твой тут». Старик стал смотреть, видит: один кобель заднюю левую ногу волочит, и говорит: «Вот это мой сын». Тут старик волшебник и приказывает: «Ну, — говорит, — сделайся молодцем». Он сейчас ударился о землю, сделался молодцем. Говорит старик волшебник: «Ну, старик, сын твой, в науке хорош, силы могучей» Делай что хочешь, только не обманывайте в своем городе, людей». Старик волшебник и говорит сыну: «Ну, ступай, отправляйся да слушай мое приказанье. Если мне попадешься, навеки пропадешь».

Идут они с сыном путем-дорогой, перепелок ловят. Перепёлок много, ястреба не берут. Он говорит отцу: «Я сделаюсь ястребком, буду перепелок понять — только успей убирать. Увидят охотники, будут торговать ястребка, ты продавай за двадцать пять рублей, только шнурочек с ноги сними». Ударился о землю, сделался ястребком, гонит перепелок — только старик успевает убирать. Увидали это охотники и говорят: «Продай нам ястребка!»-«Ладно, — говорит, — ястребка за двадцать пять рублей продам, а шнурочек долой с ноги!» Они ему говорят: «Что это за шнурки? Возьми себе их. Будет у нас служить, так мы золотые повесим». Старик получил деньги, пошел в свой путь, а охотники пошли в свою сторону. Вдруг эти охотники взошли в такую степь: перепелок премножество. Ястребок гонит их, трое не успевают за ним убирать перепелок. Вдруг ястреб погнался за одной перепелкой и улетел у них из глаз. Охотники поискали, не нашли.

Нагоняет ястреб своего отца, ударился о землю, сделался молодцем. Вдруг идут они чистою степью, охотники гонят лисицу, собак много, а не догоняют лисицу. Этот сын и говорит отцу: «Сделаюсь я кобелем, ты меня продавай, только ожерелок с шеи не продавай». Вдруг он пустился за лисицей и в ту ж минуту её поймал. Охотники хотели у старика лисицу отнять, говорят: «Наша лисица, мы её выгнали». Старик говорит: «Чистое поле — всякому охотиться воля». «Ну, так продай нам твоего кобеля». — «Извольте купите: только ожерелок долой сниму». — «Эка невидаль — ожерелок, мы ему золотой купим». Продал он его за пятьдесят рублей. Старик пошел в свои путь, а охотники на охоту. Вдруг встречают такое множество лисиц, зайцев, он ни одной собаке ходу не дал, все сам ловит. Пустился за одной лисицей в дальнюю сторону и убежал у них с глаз. Стали его искать, не нашли.

А он нагнал отца, ударился о землю, сделался молодцем. Вот повел его отец в ярмарку жеребцом. Сын и говорит! «Батюшка, проси за меня три тысячи руб лей, меня продавай, а узды не продавай!» Дают цену хорошу, а трех тысяч никто не дает. Вдруг увидал его старик волшебник, который учил его. Вдруг говорит он старику: «Что, старик, продаешь жеребца?» — «Продаю». — «Что просишь?» — «Три тысячи рублей». — «Ну, старик, сейчас по рукам?» Деньги дает, отдал деньги. Старик и говорит: «Уздечку долой». А волшебник говорит: «Нет, эдакой конь без узды не покупается никогда». Вдруг пошли они в нижний земский суд: как прикажут? Старик говорит: «Я продавал без уздечки», а волшебник говорит: «Я с тем покупал». Суд приказал ему отдать пять рублей ассигнациями за уздечку и увесть коня. Вот и пошел старик со слезами домой.

А волшебник сел на жеребца, начал его мучить, гонять. Приехал домой, привязал на конюшне без корму, без водопою. А сам волшебник лег спать. Вдруг вышла сестра волшебника, посмотрела на жеребца. Сестра и думает: «Брат не скоро встанет, поведу я, напою его». Привела к речке поить. Моет у этой речки девица платье. Вдруг жеребец встрепенулся, соскочила с него узда, он бросился в воду, сделался ершом-рыбою. Сестра испугалась, прибежала домой, а он (ерш) вышел из воды, сделался молодцем и говорит девице, что мыла платье: «Красная девица, сделаюсь сам я тебе на середний палец перстнем, дорогим камнем с жемчужными зернами.

Когда волшебник будет спрашивать: «Откуда?» — ты говори, что нашла. (Потому он его узнает, как хочешь оборотись.) Станет тебе говорить: «Отдай!» — ты не отдавай, будет деньги давать тысячу рублей, не бери. Будет судом стращать, ты не бойся, не отдавай. Когда в суд приведут, тебе скажут: «Отдай так перстень, когда денег не надо!» Ты возьми с пальца сними да слово скажи, брось о землю: «Не доставайся ни ему, ни мне». А как я рассыплюсь мелкими зернышками, ты на одно наступи, а когда я под ногой забьюсь, то отпусти». Сказал это, бросился в воду, сделался ершом.

Проснулся старик-волшебник, который обучал его. Сестра и говорит: «Конь в воду бросился, поплыл и потонул». Старик только ахнул: «Что ж ты меня давно не разбудила?» Прибежал он к речке, сделался щукою, давай ерша искать. Нашел ерша, а ерш оборачивается к нему хвостом: «Хотя, — говорит, — ты щука востра, да не возьмешь, ерша с хвоста». Вдруг выскочил он на берег, сделался у девицы перстнем. Старик выскочил из воды и говорит: «Где, девушка, взяла перстень?» — «Нашла». — «Отдай: он мой». — «Не отдам», — «Ну, хоть продай, на тебе тысячу рублей». — «Нет, не продам». Повел он её в суд; суд присудил: когда денег не надо, так отдай. Она взяла с пальца кольцо сняла, ударила о землю. «Не доставайся же ни ему, ни мне». Перстень, рассыпался мелкими зернышками. Она наступила на одно. Старик ударился о землю, сделался петухом, давай эти зерна, клевать. Вдруг он под новой у девицы забился. Девица отпустила, он обратился соколом, ударил петуха и убил его насмерть, этого своего учителя. Вылетел и прилетел к отцу.

Приходит он с отцом к Своей матери, мать ужасно рада была. Пожил он малое время дома. Сделалась в этом городе ярмарка, в котором волшебник запрещал ему торговать. И говорит сын отцу своему: «Теперь меня навеки продай в виде человека, а не каким волшебством. Проси за меня сто рублей». (Тогда ведь это дорого было, как нынче сто тысяч.) Повел он его на ярмарку. Встретились с ним королевские люди, которых король послал, сказал: «На первой встрече что стренется, то и купите, что будут просить, то и давайте». Встретили они его. «Здравствуй, старик!»

«Здравствуйте». — «Нет ли чего продать?» — «Есть, вот веду сына продавать». — «Что просишь?» — «Сто рублей». Они подумали про себя: «Хотя дорого, да король не велел торговаться, надо дать». Ну и купили.

Привели его к королю во дворец. Король приказал ему во дворце жить и спросил его: «Как тебя звать?» Он говорит: «Я не знаю». — «Звать его Иван Дорогокупленный! Дорого купили». Сам царь, значит, имя ему назначил. А он волшебную имел великую силу и хитрость, знал такую силу, что не то, что было, а знал, что вперед будет. А в Индейском королевстве королевна была сильная волшебница, и было у ней обещанье замуж идти. У ней обещанье такое: двенадцать женихов будут её сватать, с двенадцати женихов голову долой, а за тринадцатого замуж идти. И головы все на тычинки в саду постановить. Были двенадцать тычин в саду; на одиннадцати есть головы, на двенадцатой быть этому королю, у которого живет Иван Дорогокупленный. Этот король пишет к ней газеты, хочет её в супружество. Она к нему пишет наоборот: «Если я пришлю к тебе лук и стрелу, которая ещё не стреляна, попробовать её. Если ты выстрелишь, дашь мне о том знать, то иду за тебя замуж. Который я пришлю лук, тот лук привезут шесть пар волов, а стрелу три пары волов». Вдруг когда он послал к ней посланника: «Рад, с охотой, могу!» Когда прислали лук и стрелу королю в дворец, король собрал всех генералов, сенаторов, думчих всех. «Кто может сим орудовать и выстрелить, тому отдам полцарства, место ему одно против меня, другое рядом со мной, а третье — где угодно». А сам не мог орудовать. Собрались все, не могли никто из них выбраться, не то что выстрелить, и поднять, чтоб на лук наставить. Услыхал об этом Иван Дорогокупленный. (А он давно знал: сам волшебник.) «Эка, пускай доложат королю, не желаю я впредь от него ничего, увидит заслугу, сам меня пожалует. Я могу сей стрелой орудовать». Вдруг со смехом докладывают царю, сами смеются. Король говорит ему: «Ну, Иван Дорогокупленный, если ты это дело сделаешь, то первый будешь у меня; если похвастаешь, то голова будет отсечена». Вдруг Иван Дорогокупленный взял натянул лук, направил стрелу. Стрела полетела в Индейское царство и сшибла второй этаж у королевского дворца. Королевна рада и испугалась, как будто нашла против себя сильнее.

… Вдруг пишет она ему второе письмо: «Пришлю я тебе неезженного жеребца, который неезженный, и если объездишь, то прошу покорно на нем приехать на законный брак». И в этом письме писано: «Приведут этого коня шесть богатырей на шести цепях железных». Вдруг король задумался, собрал он всех придворных. «Кто может сослужить эту службу, не то что половину королевства, что ему угодно, то и отдам». Никто избранник не нашелся. Взглянуть страшно. А Иван Дорогокупленный говорит: «Я, — говорит, — не на эдаких конях езжал!» Доложили царю. Царь говорит: «Правда это, что ты говоришь: можешь коня выездить?» — «Могу!» Ведут жеребца. Он сел на него, собрал все шесть цепей в руку, давай ему между ушами цепями бить. До тех пор ездил (то есть бил), покуда конь замертво пал. Он слез с него, наступил на конские плечи и оторвал ему голову долой вместе с шестью цепями. Взмахнул, бросил эту голову с цепями королевне прямо во дворец.

Вдруг посылает королевна посланника: приказала приезжать, согласна на законный брак. Вдруг король сбирается с великою радостью, собирает всех генералов, думчих, а Ивана Дорогокупленного не берет. Вдруг Иван Дорогокупленный и говорит: «Хотя король меня не берет, но ему живому там не быть без меня!» Король об этой узнал и велел призвать его к себе. «Иван, правда, что ты говоришь?» — «Истинно». Король приказал его взять вместо лакея. Подъезжают к королевскому дворцу, увидали огромнейший сад, в нем стояло двенадцать тычин сухих. Иван Дорогокупленный и говорит «Видите сад?» — «Вижу». — «Сколь прекрасен?» — «Я не видал таких. Очень прекрасен сад». — «А видите двенадцать тычин сухих?» — «Вижу». — «Что на них? На одиннадцати человечьи головы, на двенадцатой — вашей бы голове быть». Приезжают они во дворец.

Поехали в собор получать законный брак. Вдруг Иван Дорогокупленный и говорит королю: «Когда приедете от венца, не ложитесь с нею спать, прикажите мне». Король видит, что он правду говорит, поверил его словам. Король свою одежу на него надел, повели их на отдых. Только легли опочивать, она волшебной силой наложила на него руку (одной рукой душила она женихов-то). Вдруг он как ударил её руку об стену, вся спальня задрожала; «Душенька, — она ему и говорит, — что вы так кидаетесь?» — «Тело отяготело на мне». Он призаснул, она сама на него взвалилась, хотела его задавить.

Он ударил её об стену так, что два камня из стены выскочили. А у него были заготовлены с собой прутья. Закричал он своим слугам: «Подайте мне железные прутья!» Слуги подали. Начал он её бить. Вдруг она стала его умолять, что было в ней по двенадцати всяких сил, просит его: «Оставь хоть мне третью часть силы!» Он говорит: «Нет, женщины не имеют таких сил, а оставлю тебе женскую силу самую плохую!» Оставил ей силу женскую самую плохую. Сам вышел во дворец и говорит королю настоящему, и говорит: «Ваше величество, ступайте, велите ей встать. Ударьте по щеке, — сшибете сразу, то ложитесь спать. А не сшибете, опять вон выходите!» Вдруг король переоделся в свое одеяние, приходит, ударил её по щеке — она и упала. Тогда он переночевал с нею.

На другой день приближние присылают: «Подите, приберите тело», — думают, что она его задавила. Приходят они; она закричала: «Выйдите вон, тут нет вашего дела». Стали, взошли сейчас во дворец, попили, погуляли, отправились в свое королевство.

Приехавши домой, король пожаловал Ивана Дорогокупленного выше всех. Сенаторы и генералы узнали, что все делал Иван Дорогокупленный, и говорят волшебнице: «Как бы Ивана смерти предать?» Им с ненависти, что он выше их стал. Придумали, чтоб сделалась королева больна, что будто видела она сон, что [если] зарезать Ивана Дорогокупленного, вынуть, изжарить его сердце, «я буду здрава». Вдруг король посылает королеве всяких докторов, никто не может её излечить. Она и говорит: «Видела я во сне, что если зарезать Ивана Дорогокупленного, вынуть, изжарить его сердце, я буду здрава». Король сожалел и не хотел Ивана смерти предать, а потом согласился. Приказал вывесть его в чистое поле, и зарезать, и принести сердце. Но королева приказала: «Выньте из него сердце и по колен ноги отрубите». А то не верит еще. Вывели его в чистое поле, хотят его резать. Иван Дорогокупленный и говорит: «Ах, братцы, пощадите душу мою! Ноги вы у меня отрубите, а заколите собаку и выньте из ней сердце». Они исполнили его прошенье, отрубили у него ноги, у собаки взяли сердце, принесли королеве. Она приказала сердце это бросить собаке: «Пускай собака собачье съест». Сама нашла волшебные книги, начала волшебством заниматься, силою сбираться.

Иван Дорогокупленный ползком уполз в темный дремучий лес, лег под огромным дубом. Лежал под дубом, человек мимо его бежит, земля дрожит. Он говорит: «Эй, брат! Куда скоро бежишь? Проведай меня!» Он вдруг воротился и говорит: «Кто ты такой?» — «Я Иван Дорогокупленный, был у короля в славе, но теперь, по грехам моим, отсекли у меня ноги». — «Ну что ж! Грехи у нас с тобой равны.» «А у него отсечены руки, который бежал-то. «Ты как прозываешься?» — «Марко Швыдкий». (Проворен бегать: и конь его не догонит, и птица не долетит.) — «Давай будем жить вместе. У тебя нет рук, а у меня нет ног!» Согласились. Стали жить. Где что надо, сейчас Иван Дорогокупленный сядет на Марку Швыдкого, Марко Швыдкий побежит, Иван Дорогокупленный схватит, и никак почта не может их догнать.

Услыхали они: в одном месте у одного короля неизлечимая дочь была болезнями своими. Король ежедневно клич кликал: «Кто бы изыскался мою дочь вылечить, половину царства отдал бы». Марко Швыдкий и говорит; «Поедем в это королевство, королевну увезем и вылечим». — «Как же мы её увезем?» — «А она сама раздает милостыню, я подбегу, ты её схватишь, и увезем». Подбегают они, народу, нищих многое множество. Королевна и говорит: «Что за диво! Я эдаких больных не видала; я своей рукой им милостыню подам». Подошли они к ней под окно. Иван Дорогокупленный взял её за руку, подхватил под мышку, а Марко Швыдкий побежал. Король разослал по всем дорогам почты, не то что их догнать — не видали, куда и поехали.

Вдруг привезли её в лес в землянку, назвали её сестрой и говорят ей: «Сестра, отчего ты больна? Мы тебя вылечим». Она призналась: «Ко мне змей летает, грудь сосет!» — «Это в наших руках. Где ж он к тебе летает?» — «В трубу». Вот сейчас Марко Швыдкий говорит Ивану Дорогокупленному: «Ты сядь у двери, а я стану у трубы, не пущу, а ты поймай». Вот прилетел змей в глухую полночь в трубу. Иван Дорогокупленный и поймал его, хотели ему голову отсечь. «Не секите, — говорит, — я найду вам такое озеро, что у одного будут ноги, а у другого руки вырастут». — «Покажи нам то озеро!» Взял Иван Дорогокупленный змея под мышку, сел на Марка Швыдку и пошли к озеру, прибежали к озеру.

Марко хотел броситься в озеро. Иван Дорогокупленный и говорит: «Нет, постой, не кидайся. Дай я сломлю вот этот зеленый дуб!» Сломил одной рукой дуб и бросил его в озеро, не то что пожелтел — весь дуб в озере сгорел. Они хотели змею голову оторвать и туда же в это озеро бросить. Змеи опять стал просить: «Не бросайте, будут у вас руки и ноги. Я вам покажу озеро». Прибежали к этому озеру, Марко Швыдкий опять хотел броситься. Иван Дорогокупленный говорит: «Погоди, дай сломлю сухой дуб!» Сломил дуб, бросил в озеро, дуб стал зеленеть и пустил листья. «Ну, кидайся!» Марко бросился в озеро, лезет назад с руками: руки выросли. «На-ка, подержи змея!» Иван Дорогокупленный бросился в озеро, сделался с ногами. «Ну, повезем теперь сестру к королю!» Привезли близко ко дворцу и пустили ее, во дворец, а сами вернулись назад и пошли всякий, в свой путь.

Эта королева, после Ивана Дорогокупленного, собралась с большею силою; эта, которая приказала его зарезать-то. После заставила короля не только её почитать, а и коров стеречь, дала ему двенадцать коров белых: если у одной будет шерсть замарана у коровы, то смертью казнен будет. То идет Иван Дорогокупленный, подходит близко к тому королевству и находит короля, стережет король двенадцать белых коров. Король нашел человеческую кость, выкопал яму и хочет похоронить её. Иван Дорогокупленный подошел близко к нему, поклонился ему и спрашивает: «Что ты делаешь?» — «Вот, — говорит, — хочу похоронить кость: не друга ли моего прежнего, Ивана Дорогокупленного, на этом месте зарезали?» — «Да, хорошо ты об нем думаешь и помнишь его память. Чьи же это коровы и кто их пасет?» — «Пасу я; коровы моей королевы. Она собралась после Ивана Дорогокупленного с большой волшебной силою». — «Что же ты? Пора тебе домой гнать!» — «Нет еще: перемою их вот в озере, тогда домой погоню». — «Ну, мой же ты коров, да без меня домой не гоняй, а я пойду в лес!» Король перемыл всех коров, а Иван Дорогокупленный нарубил лык, свил себе толстый и долгий кнут. Подошел к королю, говорит: «Гони коров домой, да не там, где ты гонишь, а где я прикажу». Погнал их по болоту, вымарал в грязи, стегал кнутом, измарал всех коров. Король и говорит: «Я счел тебя за доброго человека, а ты сыскал мне лютую смерть.

Теперь я сказнен буду». — «Не бойся, будешь меня помнить и станешь по-старому жить. Когда подгонишь коров близко ко дворцу выскочит королева за тобою, ты беги от неё прямо в баню, я тебя там буду поджидать». Иван Дорого — купленный изготовил себе в бане железные волшебные прутья. Когда подогнал король коров, увидала королева, что коровы в грязи, выскочила и бросилась на него хотела сказнить. Он от неё бежать, она за ним. Побежал до бани, вбежал в баню, она и говорит: «Ну, недалеко ты ушел». А Иван Дорогокупленный говорит: «Да некуда дальше и бежать. Ты сама нашла прежнее свое счастье? Что, супостатка, меня хотела злой смерти предать и короля заставить скотину стеречь!» И говорит своим помощникам: «Давайте прутья!» Подали ему железные разогретые прутья, начали её наказывать, начал он из неё все волшебные силы выгонять. Все волшебные силы изогнал, оставил одну только женскую, и ту самую плохую. С тех пор Иван Дорогокупленный во дворце у короля жил и во первых почтен был.

Жил-был царь с царицею; у них было четверо детей; три дочери, четвертый сын, Иван-царевич. Жил этот царь с своим семейством благополучно. В некоторое время пошел он в сад прогуливаться, от холодного воздуха мог он простудиться и жизнь кончил. Осталась на сем царстве царствовать его супруга. Она царствовала семь лет, и таким же манером она померла.

Дети у них были малы, царством управлять ещё не могли. Мать покойная приказала дяде царством управлять до возрасту лет Ивана-царевича. Дети очень скучали об отце и матери и полгода из дворца никуда не выходили, не выезжали. В один прекрасный майский день стали уговаривать их, чтобы они пошли в сад прогуляться. Пошли они в сад гулять. Вдруг поднялась буря, вихорь, зашла черная туча; подбегают они к парадному крыльцу.

Вдруг вихорь завертел, схватил страшную сестру и унес. Сестры и брат их страшно испугались, слуги и министры бросились разыскивать покивать старшую сестру, не могли нигде найти её. Этот брат и оставшиеся сестры никуда не ходили гулять. Опять их стали уговаривать прогуляться в сад, пошли они, сделался таким же манером вихорь и унес середнюю сестру. Слуги и министры бросились разыскивать, ничего не нашли. Этот брат и оставшаяся сестра не ходили никуда; стали их уговаривать прогуляться пошли они, сделался таким же манером вихорь и унес младшую сестру.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, у него было три дочери. Народились они в три года, а у купца народилось три сына в одну ночь: один Иван Вечерней Зари, другой Иван Полуночной Зари, третий Иван Утренней Зари. Эти купеческие дети росли не по дням, а по часам. Царские дочери и купеческие дети ходили в одно училище учиться грамоте. И ходили они в училище в одни часы, из училища шли, раскланивались, в училище шли, раскланивались. Когда царские дочери стали входить в совершенные лета, прилетает шестиглавый змей и уносит всех трех царских дочерей.

Царь разослал по всему царству: не выищется ли кто отыскать моих дочерей? До того дошел слух» до другого, до третьего и т. д. Дотлел этот слух и до купеческих детей, а купеческие дети были богатыри. Они и говорят своей матери: «Маменька! Пойди ты, — говорят, — к царю. Скажи, что мы беремся отыскать его дочерей. Только чтобы несколько месяцев нас царь прокормил».

Мать пошла, доложила царю. Царь очень рад, сейчас купеческих детей царь взял, несколько месяцев кормил их. И стали они сильные богатыри. Из всей царской конюшни выбрали они себе только трех коней, а больше по них коней недоставало. Купили им седла богатырские, и поехали они странствовать.

Иван Вечерней Зари взял с собой стрелочку, стрелочку пускал: куда она летит, туда и они за ней едут. Видят: лежит богатырь, под шатром спит; у него голова с пивной котел. Они и подумали: «Если его сонного похитить (убить), что ж мы будем за богатыри?» И легли спать. Тот богатырь проснулся, видит, что лежат, спят три богатыря. «Если мне, — говорит, — их сонных похитить, что ж я буду за богатырь?» Просыпаются купеческие дети. Тот богатырь и спрашивает: «Куда вы путь держите?» — «Да отыскиваем, — говорят, — царских дочерей. Унес их шестиглавый змей». — «Где ж вам, — говорит, — с ним сладить? Я славлюсь первый богатырь Белый в России, и то с ним сладить не могу». Иван Вечерней Зари и говорит: «Против моей силы не может противиться». — «Ну, когда это так, возьмите меня в братья к себе». Взяли его в братья и поехали.

Иван Вечерней Зари запустил стрелочку свою, и она воткнулась в гору высокую. Подъехали они к этой, горе, эта гора высока и гладка, как стена. Иван Вечерней Зари и говорит братьям: «Если я, — говорит, — не взъеду на эту гору, то ваши кони вовсе не взъедут. А если я взъеду, спущу оттуда с царицей коня, вы тогда его плетками разожгите, чтобы он опять на эту гору взлетел. Он (Иван Вечерней Зари) попробовал и взлетел на эту гору. И эти братья пытали на своих конях взъехать на эту гору, но никак не могли.

Едет он, там, на горе, видит медный дворец. Царица увидала, высылает девушку: «Что это, — говорит, — за молодец? Пойди, узнай». Девушка выходит и говорит: «Здравствуй, добрый молодец. Кто ты, — говорит, — такой?» — «Я Иван Вечерней Зари, русский богатырь. Поди доложи обо мне царице». Она доложила царице. «Позвать его, — говорит, — сюда!» Он входит. Она и говорит: «Ах, — говорит, — Иван Вечерней Зари? русский богатырь! Зачем ты сюда пожаловал?» — «Приехал, — говорит, — сюда вас спасать». — «Где ж тебе, — говорит, — спасти? У него (у змея) необыкновенная сила».

«Нет, — говорит, — против моей силы он не может противиться». — «Когда, — говорит, — так, поди ты в погреб, перекати справа налево по шести бочек (всего было двенадцать)». Он перекатил. На правой стороне были бочки, из них что пьешь, тем больше силы прибавляется, а на левой что ни пьешь, то силы убавляется. Змей прилетает: «А что, — говорит, — здесь русским духом пахнет?» — «Я, Иван Вечерней Зари, русский богатырь». — «А, — говорит, — я тебя съем». «Не то съешь, не то подавишься. Что ж ты за богатырь, когда ты меня дома съешь? Пойдем на поединок, подеремся». Дрались, дрались, устали. Змей сказал: «Пойдем, — говорит, — пить напитки». Они и пошли в погреб. Змей и говорит: «Ты, — говорит — ступай направо, а я налево». Богатырь что ни пьет, то силы прибавляется, а змей что ни пьет, то силы убавляется. Вышли они опять драться. Тот (Иван Вечерней Зари) его, как куренка, задушил. Приходит во дворец и говорит: «Ну, я змея убил, собирай свой дворец». Она собрала свои дворец в куриную скорлупу. Он её посадил на седло, снял кольцо именное и спустил с горы.

Конь опять на эту гору вспрянул, он опять сел на него и поехал. Приезжает во дворец серебряный, где живет девятиглавый змей. Царица высылает девушку: «Поди, говорит, — узнай, кто приехал!» Сходила она, докладывает, что приехал Иван Вечерней Зари русский богатырь. «Поди, — говорит, — позови его». Он входит. «Ах, — говорит, — Иван Вечерней Зари, зачем ты сюда приехал?» — «Я, — говорит, — приехал вас спасать». — «Где тебе, говорит, — с ним (змеем) справиться? Он, — говорит, — огнем жгет, силой берет. С ним никто не может справиться». — «Нет — говорит, — он против моей силы не может противиться», — «Когда, — говорит, — так, поди ты в погреб, перекати справа налево по девяти бочек (всех восемнадцать)». Только прилетает змей. «Фу, фу! русским духом пахнет!» — «Я, Иван Вечерней Зари русский богатырь. Пойдем на поединок, подеремся». Дрались, дрались.

Этот богатырь ему одну голову отсек, а сами с коней валятся, и у коней ноги подломились. «Змей! Пойдем пить напитки!» Пошли, богатырь что ни пьет, то силы прибавляется, а змей что ни пьет, силы убавляется. Вышли опять драться. Тот его, как куренка, задушил. Приходит во дворец. «Ну, — говорит, — собирай свой дворец!» Собрала она дворец в грецкой орех. Снял он с неё золотое кольцо и именной перстень и спустился на коне с горы.

Конь опять на эту гору вспрянул, он сел на него и поехал. Приезжает в золотой дворец, где живет двенадцатиглавый змей. Высылает царица, самая младшая сестра, девушку. «Поди, — говорит, — узнай, кто приехал?» Та сходила, докладывает, что приехал Иван Вечерней Зари, русский богатырь. «Пошли его сюда!» Он входит. «Ах, — говорит, — Иван Вечерней Зари! Зачем ты сюда приехал?» — «Я, — говорит, — приехал вас спасать». — «Где тебе, — говорит, — с змеем справиться?» — «Нет, — говорит, — он против моей силы не может противустоять». — «Ну, коли так, — говорит, — поди перекати справа налево по двенадцати бочек!» Он сходил, перекатил. Прилетает змей. «Что, — говорит, — русским духом пахнет?» — «Я, — говорит, — здесь, Иван Вечерней Зари, русский богатырь!»- «Ах, я, — говорит, — тебя огнем спалю». — «Не то спалишь, не то нет». Стали они драться, богатырь ему две головы отсек. «Пойдем, — говорит змей, — напьемся». Змей пьет, у него сила убавляется, а у богатыря прибавляется. Змей дунул: сделался ток серебряный, богатырь дунул: сделался ток золотой… Стали биться; он и третьего змея, как куренка, задушил. Приходит к царице. Та царица собрала свой дворец в яблочко. Снял он с неё золотое кольцо и перстень именной. Спустил он её на коне с горы, тем и стало веем по парочке, они и не хотят ему коня посылать. Поехали.

Вот он ходил, ходил на горе, нашел дверь. Отворил эту дверь. Туда лестница в бугор, и там об двенадцати головах змей старый и двенадцать маленьких змеенышей. Идет себе этот богатырь смело. Тот змей и говорит: «Не трогай меня, Иван Вечерней Зари, русский богатырь! На тебе уздечку, обротай поди ты вот в эдаком-то месте кобылицу. Ты на этой кобылице можешь с этой горы съехать». Взял он эту уздечку, пошел, обротал кобылицу. У этой кобылицы было шесть крылышек. Сел он и поехал на ней под облака. А змей за ним вдогонь, чтоб подпалить у лошади крылья, и маленькие змееныши за ним же. Уж змей два крыла у ней подпалил, наконец, богатырь повернул в сторону, уехал от этого змея.

Видит он: не доехали его братья к царю, сидят все по парочке на конях и едут. Он-то их мог видеть, а они-то его нет, потому что он наверху летел.

Приезжает в этот город и нанялся к золотых дел мастеру. Д этот с головой в пивной котел и говорит царицам: «Если вы не скажете, что я вас освободил, я вас похитю». Приехали к царю. Этот Белый богатырь хвалится: «Я то достал, я то достал». Те две царские дочери согласились идти за купеческих детей. А Белому досталось жениться на младшей. Она и не хотела за него идти. Она и говорит: «Заказать нам троим кольца, чтоб без мерки впору были». Они стали заказывать, никто не берется. И этот мастер, у которого нанялся Иван Вечерней Зари, отказался. Иван Вечерней Зари и говорит ему: «Я, — говорит, — сделаю». Тот и взялся. Хозяин и спрашивает: «Что ж ты кольца-то не делаешь?» — «Я, — говорит, — их ещё сделаю». Приходит время кольца несть. Хозяин говорит: «Готовы?» — «Готовы!» Принесли: всем трем сестрам впору. «Кто, говорят, — делал?» — «Я», — говорит. Опять дело пропало. Настал день свадьбы. Те братья венчаются, а младшая стала деньгами оделять нищих. Иван Вечерней Зари, русский богатырь, и подходит, и руку подставил. Вдруг она увидала перстень на руке. «Вот, — говорит, — мой настоящий супруг». С ним и обвенчалась. А этого Белого богатыря с головой в пивной котел — выбрали лошадь, привязали его к хвосту и пустили в чистое поле, всю ему голову разбили. Я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало.

Был унтер-офицер Пулька. Служил в полку. Трудно ему показалось служить. Собрал себе сухарей, забрал всю свою парадную сбрую; взял да бежал. Бежал он день-год. Истратил он все свои харчи, поел свои сухари и хотел воротиться.

«Но воротиться, — говорит, — не годится. А то ворочусь». Взял и воротился.

Приходит он к лесу, показалась ему дорога. Шел он этой дорогою. Стоит трехэтажный дом. Входит он в этот дом. Стоит в нем одна кровать. Приходит молодой парень.

— Кто ж тебе на этой кровати приказал лечь? Я на этой кровати из году в год сам лежу.

— Виноват, — говорит, — простите, так понахалился.

— Ну, наймись же, — говорит, — служить мне на год. Работать тебе только изо дня в день печку топить и чтобы не стричься, не мыться, богу не молиться.

Отправился этот хозяин. Остался Пулька один. Проходит год, приходит его хозяин.

— Хорошо, — говорит, — старался, молодец! На вот тебе пять целковых, умойся, остригись, богу помолись, на последнее погуляй и на третий день ко мне приди.

Унтер-офицер погулял, погулял, пришел-

— Ну что, денег хватило?

— Копейка серебром осталась.

— Ну, наймись еще, на другой год, останься тоже изо дня в день печку топить.

Год проходит, хозяин опять приходит, глядит.

— Молодец, — говорит, — ты. На вот тебе пять целковых, умойся, постригись, богу помолись, на последнее погуляй и на третий день ко мне приходи.

Унтер-офицер Пулька погулял, погулял, пришел.

— Что? — говорит, — денег хватило?

— Копейка серебром осталась.

— Ну, наймись, — говорит, — на третий год, чтоб не стричься, не мыться и богу не молиться.

Проходит год, приходит опять хозяин.

— На вот, — говорит, — тебе пять целковых, умойся, постригись, богу помолись, на последнее погуляй и на третий День ко мне явись.

Пулька погулял и опять пришел. «Что же я, служивши три года, не мог у этого хозяина в одной комнате быть?» Входит в комнату, стоит девица, по грудь[7] в песок закопана.

— Ах ты, — говорит, — унтер-офицер Пулька! Откудова тебя бог занес сюда? Много ли ты у негр служишь?

— Я, — говорит, — служу три года.

— Ну, на вот тебе книгу, почитай же ты обо мне три ночи. Я за тебя замуж пойду. Если тебе будет страх какой, не бойся.

Стал он читать первую ночь: читал, читал он, является ефрейтор его полка.

— Унтер-офицер Пулька, являйся в полк, полковник прислал.

Потом унтер-офицер является из полка: полковник прислал. Потом фельдфебеля прислал.

Потом является его полка начальство.

— Что ж на него глядеть? Брать его на штыки.

Все сейчас пропали. А девушка по грудь из земли вышла. Пулька пошел в кабак.

— Дай, — говорит, — целовальник, кварту горилки.

«Погулял, время, отправлюсь опять читать». Читал, читал он, опять является ефрейтор; потом унтер-офицер; потом фельдфебель; потом все начальство.

— Что ж на него глядеть, брать его на штыки!

Все сейчас пропали. Девушка вышла но колена из песку. На третью ночь опять является ефрейтор, потом унтер-офицер, потом фельдфебель, потом все начальство.

— Что ж на него глядеть, брать его на штыки! Сейчас все пропали. Девушка вышла вся из песку и говорит ему:

— Ну, унтер-офицер Пулька, дожидайся меня на королевской пристани. Я приеду в серебряном корабле. Если хозяин тебе станет расчет давать, будет давать и злато, и сребро, — не бери, только скажи: дай мне из этой печки, что я топил, три клубочка из трубы.

Приходит он к хозяину.

— Ну что, — говорит, — Пулька, послужи мне ещё год.

— Солдатское, — говорит, — дело: послужил три года, время отправляться, пожалуйте расчет.

— Вот тебе, — говорит, — и злато, и сребро.

— Не надобно.

— Что же тебе надобно?

— Дайте мне из печки, которую я топил, три клубочка из трубы.

Жалко было отдавать. Однако отдал.

— Ну, — говорит, — Пулька, хоть ты и выручил барграфиню прекрасную, но не видать тебе ее.

Выходит он от хозяина, получил эти три клубочка, да очень ему тяжелы они показались.

— Что это, — говорит, — когда отправлялся из полка, сухарей было много, и то не было тяжело, — дай-ка я его брошу.

Покатился этот клубок и говорит человеческим голосом:

— Благодарю покорно, унтер-офицер Пулька, что выручил меня из трубы.

Идет. Тяжело показалось, он и другой бросил; клубок теми же словами сказал. Потом и третий бросил. Приходит он в кабак.

— Целовальник, дай кварту горилки.

— Что, унтер-офицер Пулька, выручил барграфиню прекрасную, но её не увидишь. Возьми мою дочь за себя замуж.

— Отойди, — говорит, — не приставай с ней.

Попил, погулял он, время отправляться на королевскую пристань. Выходит он из кабака вон. Высылает этот сиделец мальчика.

— Скажи ему, — говорит, — «унтер-офицер Пулька, не ты ли платок забыл?» (а он ничего не забывал) и заткни ему эту булавку в шинель.

Мальчик догнал Пульку и спрашивает:

— Не ты ли платок забыл?

— Я, — говорит, — я?

А мальчик незаметно булавочку в шинель ему заткнул.

Приходит он на пристань. Склонил его сон. Приезжает барграфиня прекрасная в серебряном корабле.

— Няньки, мамки, киньте смертный якорь в море, разыщите этого человека.

Пошли они искать. Нашли его сонного. Будили, будили, не могли разбудить. Отправились прочь. Пулька проснулся, подбегает к берегу, кричал, кричал, не мог их докликаться. Приходит он с горя опять в кабак.

— Дай мне, — говорит, — целовальник, кварту горилки.

— Что, — говорит, — унтер-офицер Пулька, хоть и выручил барграфиню прекрасную, но ты её не увидишь; возьми мою дочь замуж.

— Отойди, — говорит, — не приставай с ней. Так досадно.

Попил, погулял, время отправляться на пристань королевскую. Целовальник сейчас опять мальчика высылает.

— Скажи: «Унтер-офицер Пулька, не ты ли перчатки забыл?» И заткни ему булавочку в шинель.

Мальчик догнал Пульку, расспрашивает:

— Не ты ли забыл перчатки?

— Я, — говорит, — забыл.

Мальчик ему заткнул в шинель булавку. Приходит опять на пристань и склонил его опять сон. Приезжает барграфиня в серебряном корабле.

— Няньки, мамки, киньте смертный якорь на море, разыщите этого человека.

Пошли они искать, нашли его сонного. Будили, будили, не могли разбудить. Отправились прочь. Он сейчас проснулся. Подъезжает к берегу. Кричал, кричал, не мог их докликаться.

Приходит с горя опять в этот кабак.

— Дай мне, целовальник, кварту горилки.

А он говорит:

— Унтер-офицер Пулька, хоть ты и выручил барграфиню прекрасную, но её ты не увидишь; возьми мою дочь замуж.

— Отвяжись, — говорит, — с своей дочерью, не возьму я ее.

Попил, погулял, время опять отправляться на пристань. Целовальник опять высылает мальчика. Мальчик спрашивает:

— Не ты ли, унтер-офицер Пулька, трубку забыл?

А сам ему булавочку воткнул. Приходит Пулька на пристань. Склонил его сон. Приезжает барграфиня в трех золотых кораблях.

— Няньки, мамки, киньте смертный якорь в море, разыщите этого человека.

Пришли они, разыскали его. Будили, будили, не смогли разбудить. Сходит с корабля сама барграфиня прекрасная. Будила, будила, не могла разбудить, слезно заплакала. Написала своей рукой: «Ищи ты меня за тридевять земель, в девичьем царстве, за огненной рекой». Проснулся он. Кричал, кричал, не мог докричаться.

Отправился он в девичье царство, за огненную реку. Шел, шел не много, не мало он. Приходит к иному царству. Вдруг ему делают на заставе солдаты артикул[8]. Он удивляется себе: что такое — для меня такая встреча? Вдруг выходит сам царь, встретил его, берет его за руку, ведет его в свой дворец.

— Благодарю, — говорит, — унтер-офицер Пулька! Выручил ты меня из трубы.

В другом царстве его так же встречали, и в третьем так же. Потом он отправился дальше. Приходит он к огненной реке, со всем своим оружием, и вдруг ему очень жарко стало. Сбросил он с себя ранец, сбросил он с себя ружье, сбросил свою шинель — все жарко.

— Что же это, — говорит, — стало быть, на войне мне трудно будет, когда я все побросаю. Нужно воротиться, подобрать все и надеть опять всю полную амуницию.

Оделся он опять в свою полную амуницию и пошел. Стоит на берегу трактир. На трактире надпись: «Зайти да выпить и опять тем же следом скоро выйти», — а в трактире никого нету. Взял он в трактире расположился отдохнуть. Приходит трактирщик.

— А что ты, грамотный, — говорит, — человек?

— Виноват, — говорит, — грамотный.

— А видишь ли, какая надпись на воротах: «Зайти да выпить, да опять тем же следом выйти».

— Виноват, — говорит, — простите. Как бы мне на ту сторону переправиться через огненную реку?

— А, — говорит трактирщик, — могу тебя я переправить, только дорого стоит.

— Это ничего, сколько угодно заплачу.

А трактирщик представлял на ту сторону для птиц провизию — клевать быков. Сейчас он приводит быка, зарезал этого быка, нутро выпустил, посадил туда солдата. Потом зашил. Прилетает тигр-птица. Берет этого быка, несет чрез огненную реку; кладет этого быка наземь. Пулька сейчас ударился от этого места бежать. Забился в камыши. Слетается птица всякая и говорит:

— Отчего тут пахнет человечиной? Послать за тигром-птицей.

Птицы разлетелись, Отправился Пулька в девичье царство; приходит к колодцу, сидит на колодце. Вдруг приходит девица, видит — сидит мужчина. Она ему говорит:

— Ах, друг милый, у нас барграфиня прекрасная мужчин боится.

— Ну, — говорит, — принеси мне свое платье. Наряжусь я по-женски, у вас буду женщиной жить. Название мое будет Мария.

Приводит она эту девицу Марию к барграфине прекрасной.

— Ах, — говорит барграфиня прекрасная, — где ты себе такую девицу сыскала?

— На колодце.

Потом стала она жить у них.

Входит Пулька в конюшню. В конюшне лежат три богатыря убитые и скованные. Барграфиня прекрасная очень их боялась.

— А что вы мне дадите, я могу их похоронить.

— А если можешь, половину царства дает барграфиня прекрасная.

Пулька выкопал могилу. Берет одного богатыря, хоронит в могилу. Он же ему говорит:

— Благодарю, унтер-офицер Пулька, что прибираешь мои кости: лежал я тридцать лет мертвый и скованный. Вот тебе мой подарок, вот тебе моя сила, вот тебе моя слуга сивка-бурка. Как тебе понадобится конь, войди ты в незаповедные луга, крикни своим громким голосом: «Сивка-бурка, вещий каурка, лети ко мне!»

Он летит, земля дрожит, изо рту полымя, из ноздрей дым валит.

Потом Пулька похоронил и другого, потом и третьего, и такой же от них подарок получил.

Сватался за барграфиню прекрасную король Додон Додоныч:

— Иди за меня замуж, а если не пойдешь, я тебя неволей возьму, девичье твое царство побью.

Собралась барграфиня прекрасная насупротив его воевать с девицами. Бились, бились, не много, не мало. А унтер-офицер Пулька дома остался. Выходит он на балкон, взял подзорную трубу, взглянул на их побоище и видит: царь [9] их бьет. Выходит он в незаповедные луга:

— Сивка-бурка, лети ко мне!

Берет он силу богатырскую первого богатыря и отправился он туда на побоище. Он не столько рубил, сколько конем давил. Побил, порубил и отправился назад; и склонил его дома сон. Вдруг приезжает барграфиня прекрасная с своего побоища и говорит промежду себя: «Видно, за нас господь заступается, нечаянно нам господь помощь подает».

Потом король собрал ещё больше силы. Опять барграфиня прекрасная отправилась с девицами на побоище. Унтер-офицер Пулька остался дома. Выходит он в незаповедные луга:

— Сивка-бурка, лети ко мне!

Берет он богатырскую силу другого богатыря. Не столько он рубит, сколько конем давит. Порубил всю силу. Опять отправился домой, и склонил его сон. Опять барграфиня прекрасная с девицами говорит: «Видно, за нас господь заступается, нечаянно нам господь помощь подает».

Третий раз король собрал двенадцать богатырей:

— Барграфиня прекрасная, иди за меня замуж, а то я тебя силой возьму и твоих всех девиц злой смерти предам.

Собрала она опять войско. Идет супротив его воевать. Приехали; стали биться. Пулька берет подзорную трубу, выходит на балкон и глядит на их побоище. Стоят впереди двенадцать богатырей. Он берет себе наибольшую силу третьего богатыря и главного коня. Отправился туда. Приезжает туда. Богатыри ему говорят:

— Что ж, на поединок, что ли, хочешь?

— Нет, — говорит, — я один на всех.

Пошел он рубить. Убил он первого, другого и так всех двенадцать. При конце сразился с одним. Поранил он ему руку. Поворотил он коня к барграфине прекрасной.

— Завяжи, — говорит, — мне руку.

Покончилось их побоище. Отправился он опять домой впереди всех. И вдруг склонил его сон и разоспался он, и откинул он руку, и увидала служанка у него шов на руке.

— Ах, — говорит, — вот кто за нас заступался.

Призывает барграфиня прекрасная его и говорит:

— Не ты ли самый унтер-офицер Пулька?

Он открылся ей:

— Тот самый я унтер-офицер Пулька.

— Ну, вот тебе все мое царство.

Потом он на ней женился. Мне меду корец, всей сказке конец.

Жил-был купец. У него было три сына, два умных, а третий дурак. Были они богатыри.

Отец и говорит:

— Дети мои умные, в этаком-то месте есть Вифлеевна-богатырша, у ней в саду есть живая и мертвая вода и моложавые яблоки. Ежели бы вы достали, я бы вам дорого заплатил.

Умные братья стали себе выбирать коней.

Выбрали и поехали. Подъезжают они туда, к тому саду; около того сада ограда на двенадцать сажень вышины и струнами обтянута, за струны львы привязаны. Приехали они туда и стали спрашивать:

— Что, нельзя ли нам достать живой и мертвой воды и моложавых яблок?

— Эх, братцы, где ж вам! Тут не такие-то были хитрецы и всякие волшебники, и то не достали.

Они постояли-постояли, так и поехали назад.

Ездили с год, приезжают они домой. Отец их встречает и говорит:

— Что, дети мои, привезли или нет?

— Эх, батюшка, там всякие были хитрецы и всякие волшебники, и то не достали, а где ж нам-то достать!

А дурак сидит за печкой и говорит:

— Батюшка, дай я поеду.

Отец и говорит:

— Где ж тебе, дураку! Дети мои, дайте ему лошадь какую-нибудь, что ни есть хуже.

Братья ему выбрали трехногую. Он сел на неё верхом, назад передом, и поехал, взял хвост в зубы, ладонью погоняет. Отъехал с версту, лошадь споткнулась и упала. Он взял её за хвост, и содрал с неё шкуру, и гаркнул:

— Эй галки, вороны, собирайтесь клевать, меня поминать!

Сам накрылся шкурою да пошел.

Приходит в лес, в лесу избушка, в избушке старушка. Он входит в ту избу и говорит:

— Здравствуй, бабка, красная шапка!

Она осердилась на него.

— Ты, — говорит, — не сердись на меня, я, — говорит, — так, шутничок, Иванушка-дурачок. Нельзя ли мне так и так доехать до этакого-то места?

— Отчего нельзя? Я тебе добра хочу и разуму научу. У ней, у богатырши, в таком-то месте, в горе, в подвале, стоит конь за двенадцатью: чугунными дверями, заперт немецкими замками.

Тот дурачок сделал ломочек и пошел к тому месту. Гаркнул громким голосом, богатырским посвистом конь взорвался, начал двери бить и колотить. Дурачок начал ломать ломом; не столько сам переломал, сколько конь переколотил и пал ему прямо на грудь. Дурачок говорит:

— Стой, собачье мясо, кому на тебе ездить, как не мне, доброму молодцу!

Сейчас оседлал того коня, оделся в богатырскую одежду, взял богатырское оружие и поехал. Подъезжает к той старухе и благодарит её. Она и говорит ему:

— Завези мне яблочка.

Дала ему гребеночку, он поклонился и поехал.

Ехал, ехал, стоит ещё избушка, в избушке старушка. Он входит в ту избушку и говорит:

— Здравствуй, бабушка!

Она отвечает:

— Здорово!

И спрашивает он:

— Что, бабушка, нельзя ли мне так и так доехать до этакого-то места?

— Отчего же, ты можешь, вот тебе на щеточку, а ты завези мне яблочка.

Поехал ещё дальше.

Ехал-ехал, стоит ещё избушка, в избушке старушка. Он входит в ту избушку и говорит:

— Здравствуй, бабушка!

— Здорово.

— Нельзя ли мне так и так доехать до этакого-то места?

— Отчего же, ты можешь, вот тебе платочек, а ты завези мне яблочка.

— Хорошо, завезу.

Ехал-ехал, приехал туда в самую полночь, все пташки приумолкли и львы заснули. Он и говорит коню:

— Что, конь, перевезешь или нет?

— Держись крепче, Иванушка-шутничок!

Конь махнул и перепрыгнул чрез ту ограду. И ходил Иванушка по тому саду, нарвал яблок, почерпнул воды и хотел было ехать, да одумался: «Что ж я еду все равно как по-воровски».

И пошел он в палаты. А там Вифлеевна-богатырша спит крепким сном. И написал он записку: «Тут был шутничок, Иванушка-дурачок».

И пошел вон из палаты, подходит к коню и говорит:

— Что, конь, перевезешь или нет?

Конь и говорит:

— Нет.

— Как же быть-то?

— Поди, — говорит, — умойся.

Он сходил, умылся.

— Поди в другой.

В другой умылся.

— Ну уж поди в третий.

И в третий умылся.

Подходит к коню и говорит:

— Что, конь, перевезешь или нет?

— Ну садись!

Конь махнул, да копытом зацепил за струны. Струны заревели, львы забрехали. Вдруг Вифлеевна-богатырша просыпается, села на своего коня и поехала Иванушку догонять.

Тут дурачок подъезжает к избушке и говорит:

— Здравствуй, бабушка, на вот тебе яблочко, нельзя ли баньку истопить?

Та старуха съела яблоко, стала молодая и говорит ему:

— Ты, — говорит, — утекай поскорей, за тобой гонят в погоню.

Только отъехать успел от избы, богатырша и нагоняет его. Бросил ту гребенку, какую ему старуха дала. Сделался частый лес: ни пройти, ни проехать. Покуда она раздергала тот лес, Иванушка к другой избе уехал.

Входит в ту избу и говорит:

— Здравствуй, бабушка. На вот тебе яблочко, нельзя ли баньку истопить?

Она съела то яблоко, стала молодая и говорит ему:

— Ты уезжай поскорей, за тобой гонят в погоню.

Он только успел отъехать от избы, богатырша его нагоняет, он бросил ту щеточку, которую ему старуха дала, — сделалась трясина. Как конь ни прянет, так по уши утонет. Пока она перевела коня, он к третьей избе подъехал.

Входит в ту избу и говорит:

— Здравствуй, бабушка! На вот тебе яблочко.

Старуха съела то яблочко, стала молодая и говорит ему:

— Поезжай поскорей, за тобой гонят в погоню. Он и поехал.

Только приезжает на свою границу, богатырша его нагоняет. Он махнул тем платком, который ему старуха дала, — сделалась река. Он по тот бок реки, она по другой — и кричит ему:

До тех пор жди, пока я человека с письмом пришлю, тогда приезжай ко мне.

Она поехала назад. А он лег отдохнуть на том берегу и заснул. Братья идут его встречать, нашли его сонного, взяли его да зарезали, яблоки обобрали; приносят яблоки к отцу. Отец и говорит:

— Ах, дети мои, как вы скоро сходили.

Отец съел тех яблок и стал молодой.

Дурак до тех пор лежал, покуда богатырша прислала человека с письмом. Вот человек подошел к нему посмотрел-посмотрел и пошел назад.

Приходит и сказывает ей, что он зарезан. Вифлеевна-богатырша взяла живой и мертвой воды и поехала к нему. Приезжает к нему, облила его мертвой водой, он стал сохранен; облила его живой, он встал и говорит:

— Ах, как долго я спал!

Она и говорит ему:

— Ну, поедем к твоему отцу.

Приезжают в дом к отцу, она и говорит братьям:

— На что ж вы обобрали его, ведь не вы достали [яблоки].

Они и говорят:

— Вишь, мы.

Она и говорит [одному из братьев]:

— Как стерпишь с моего щелчка, так ты.

Ударила одного брата, не стерпел. Дурак другого ударил, и этот не стерпел. И поехали они домой.

Приезжают они в тот сад и живут там год и два. Она уверилась в нем, дала ему ключи: «Везде, — говорит, — ходи-гляди, только в один сарай не гляди». Он везде глядел и услыхал шум за оградой. Приходит и сказывает ей:

— Что-то у нас за оградой шум, дай я поеду, побью их там.

— Нет, ты оставайся дома, я сама поеду. Поехала она.

Он и говорит:

— Что ж она не велела в сарай смотреть, дай посмотрю.

Посмотрел, там висит змей на двенадцати цепях. Тот змей и говорит ему:

— Иванушка-шутничок, дай мне напиться, я тут с голоду умираю.

Иванушка взял ведро, почерпнул и дал ему напиться. Выпил.

— Дай, — говорит, — еще.

Еще выпил.

— Дай уж еще.

И это выпил. Тряхнулся, все цепи перервал и полетел.

Вифлеевна-богатырша побила народ и едет назад. Змей её схватил с коня и улетел с ней.

Дурачок жил и год, и два — скучно стало, поехал её разыскивать. Ехал он, и попался ему рак морской. Иванушка хочет его убить. Рак и говорит ему:

— Иванушка-шутничок, не бей меня, я тебе пригожусь.

Он не стал его бить.

Ехал, ехал, и нашел, где змей живет, выждал время — змей улетел. Пришел он в змеиный дом, богатырша заперта за железными решетками. Он те решетки изломал, взял её и поехал. Змей прилетел — нету. Сел на своего коня (а змеиные кони летают под облака) взвился он под облака, и чуть-чуть видно их. Догоняет их [змей] и говорит:

— Ну, Иванушка-шутничок, за то я тебя прощаю, что ты дал мне напиться, а ежели ты в другой раз приедешь, тебе не то будет.

Взял богатыршу и уехал.

Дурачок остался один; пожил-пожил, опять соскучился и поехал опять за ней. Ехал он, напался на него рой пчел, он снял с себя рубаху, намочил её и хочет погубить их. Матка и говорит:

— Иванушка-шутничок, не губи, я тебе на время пригожусь.

Он не стал их губить. Приезжает к змею, змей улетел. Он взял богатыршу и поехал. Змей прилетает — её нету. Сел на своего коня, взвился кверху и нагоняет их.

— А, Иванушка-шутничок, я тебя раз простил, другой прощу за то, что ты меня напоил.

Вот дурачок пожил-пожил и поехал опять за богатыршей. Напался на него лев. Он и хочет льва убить. Лев и говорит:

— Иванушка-шутничок, не убивай меня, я тебе на время пригожусь.

Он не стал его бить. Приезжает к змею — змей улетел. Он взял богатыршу и поехал. И говорит ей:

— Если змей догонит нас, ты спроси у него, где он таких коней берет.

Змей догнал их, Иванушку посадил в бочку да на море пустил. А богатыршу взял с собой и уехал. Богатырша и спросила у змея, где он коней берет таких.

— Я, — говорит, — беру коней у одной бабы, у которой изба огорожена кольями, на всяком колу по человечьей голове, а на одном колу головы нету, быть Иванушке там.

А Иванушку рак морской взял, вытащил на берег, проломил бочку клещами. Дурачок и пошел опять к своей богатырше, выждал время — змей улетел.

Он приходит и спрашивает:

— Что, где он коней таких берет?

Она ему и говорит:

— Он берет коней у одной бабы, у которой изба огорожена кольями, на всяком колу по человечьей голове, а на одном колу нету; быть, — говорит, тебе там.

Пошел Иванушка к той бабе, приходит. У ней избушка стоит на куриных лапках, на веретенных пятках. Вошел он в ту избушку. Баба лежит на печи, нос в потолок врос, а ноги под лавкой. Он и говорит ей:

— Я пришел к тебе попросить лошадки.

Она и говорит ему:

— Есть у меня двенадцать кобыл, тринадцатый жеребенок. Если ты их до трех дён устережешь, то дам тебе. Погнал он их стеречь; только сгоняет со двора, они взвились под облака и улетели. Он и сидит на своем коне, плачет: «Как мне быть?»

Прилетает к нему пчелиная матка, и лев приходит, и спрашивают его:

— Об чем, Иванушка-шутничок, плачешь? Не плачь, мы пойдем, пригоним.

Пчелы набрали мух, комаров, всяких козявок, а лев набрал всяких зверей и пошли искать их; нашли их. Пчелы и комары начали их жалить, кони не знают, куда деться, и летят домой. Иванушка-шутничок сел на своего коня и будто их гонит.

И на другой день точно так же пригнал, и на третий тоже.

Та баба и говорит ему:

— Ну, выбирай любого коня.

Он и говорит:

— Дай отдохнуть.

Остался ночевать. У той бабы была служанка Кошкарка. Он подошел к той служанке и говорит ей.

— Какого мне коня выбрать?

Она и говорит ему:

— Завтра всех двенадцать кобыл она поставит в рядок, а тринадцатого жеребенка поставит назади, ты у ней проси того жеребенка, ей хоть и жалко будет, ну, да она тебе отдаст его.

Переночевал он ночь. Наране она поставила все двенадцать кобыл в ряд, а тринадцатого жеребенка позади и говорит ему:

— Ну, выбирай.

Он обошел их кругом и указал на того жеребенка.

— Дай, — говорит, — мне вот эту.

Нет, не дам.

Жалась-жалась, да отдала. Он сел на того жеребенка и поехал.

Тот жеребенок и говорит ему:

— Иванушка-шутничок, я теперь не могу под тобой ездить, а пусти меня на две недели в зеленые луга погулять.

Он его и пустил. Конь ему дал волос из своей гривы.

— Как, — говорит, — две недели пройдет, ты тот волос рвать — не рви, а потяни натуго, я к тебе прибегу. — Ушел тот жеребенок.

Прошло две недели. Иванушка потянул тот волос, конь и бежит к нему ещё с двумя конями.

— Ну теперь, — говорит, — я могу ездить под тобой.

Он сел и поехал, два коня за ним пошли.

Приезжает к змеиному дому, взял свою богатыршу и сели они на коней, а третий конь за ними не отстает. Змей прилетает — нету богатырши. Сел на своего койя и взвился кверху, все их не видать и полетел ещё выше. Иванушка-шутничок спустился сверху и ссек ему голову, и поехали они домой. Приезжают они домой — стали жить да поживать, добра наживать, а худо проживать.

У некоторого царя были три дочери-красавицы. Ему кудесник сказал:

— В этакое-то время пойдут твои дочери к обедне через реку, на мосту они пропадут. Царь не послушал этого кудесника, а за эти слова посадил его в тюрьму и держал его до тех пор, пока сбылись слова кудесника.

Раз царские дочери пошли к обедне, царь послал с ними полки солдат. Шли от обедни, взошли на самый этот мост.

Вдруг поднялся вихорь, сделалась пыль. В пыли солдаты не видели друг друга. Прошел этот вихорь — царские дочери пропали.

Стал царь собирать народ: не найдется ли кто отыскать царских дочерей. Никто не нашелся. Царь распустил свою армию искать их. Одному солдату пришлось на квартире ночевать. В эту ночь одна женщина родила трех сыновей: одного родила с вечера, другого в полночь, а третьего на заре. Первого назвали Вечерником, другого Полуночником, а третьего Светофором. Стали они расти не по дням, а по часам, и выросли уже большие. Солдат и говорит им:

— У нашего царя пропали три дочери, не можете ли вы их розыскать?

Светозор и говорит:

— Подожди недели две.

Прошло две недели. Светозор выбрал себе коня, и братья тоже. Поехали они к царю. Приезжают к царю. Царь их встречает и говорит им:

— Можете моих дочерей розыскать?

Светозор и говорит:

— Могу.

Сейчас Светозор пошел к кузнецу, заказал трость в двенадцать пудов, кинул её вверх, подставил руку, трость переломилась. Заказал в двадцать пудов, бросил её вверх, подставил коленку, и эта переломилась. Заказал в тридцать пудов, бросил вверх, подставил лоб, она погнулась.

— Кузнец, это ничего, поправь её маленько.

Заказали братья себе по трости: Полуночник в шесть пудов, Вечерник в три пуда. Светозор заказал цепь о двадцати пяти звеньях и говорит царю:

— Благослови нас в поход!

Царь их накормил, напоил. Светозор и говорит:

— Царь, дай нам колоды три карт.

Царь и задумался.

— Не думай, царь, это для братьев беру. — Взял у царя карты, полведра вина, и поехали они.

Приезжают на луг, раскинули бел шатер. Светозор привязал своего коня к шатру, поставил под него стакан приказал братьям не спать. Братья сели в карты играть. Он кинул цепь через речку, она воткнулась в другой берег. Речка была не широка, зато глубока. И говорит Светозор братьям:

— Как будет в стакане кровь находить, то вы отвязывайте моего коня и пускайте.

Светозор пошел по той цепи, переходит через реку. Шел он ни мало, ни много, стоит медный дворец. Идет он мимо этого дворца. Во дворце живет царская дочь, увидала она его.

— Ах, Светозор, зачем бог тебя занес сюда?

— Да я за вами пришел.

— Как же нам быть-то, трехглавый змей прилетит, съест тебя.

— Ну да ничего. Напой, накорми меня.

Она собрала ему обедать. Змей в три головы ел, а он в одну поел. Царская дочь взяла и схоронила его. Прилетает змей и говорит:

— Ах, что-то Русью пахнет.

Она ему отвечает:

— Это вы там по Руси летали, Руси нахватали.

Змей походил, походил по комнате:

— Нет, что-то пахнет Русью.

Она и говорит ему:

— Это ко мне братец пришел.

— Ну-ка покажи его.

Он выходит. Змей и говорит:

— Вот я тебя съем.

— Врешь, змей проклятый, давай повоюем.

Змей рассердился, выкинул на три версты медную дорогу, пошли воевать. Разошлися по той дороге. Змей летит что ни есть маху; Светозор как ударил его, сразу все три головы ссек и приходит опять к царской дочери.

— Ну, покорми меня теперь, я за другой пойду.

— Эх, Светозор, это трехглавый, а тот о шести голов.

— Ну, да как-нибудь… бог поможет, может быть, одолею. — И пошел он.

Шел, шел: стоит серебряный дворец. В том дворце шестиглавый змей живет, и в нем царская дочь. Он идет мимо того дворца. Она ходит по балкону и увидала его:

— Эх, Светозор, зачем тебя бог занес?

— Я за вами.

— Эх, — говорит, — тебя змей съест.

— Ну да ничего. Накорми меня.

Змей в шесть голов поедал, а он в одну поел. Она и говорит ему:

— Змей прилетит, будет разглаживать усы и будет просить, чтоб ты поцеловал его; целуй, а то он тебя съест.

Вот она его взяла и схоронила. Змей прилетает.

— Ах, что-то Русью пахнет.

— Это ко мне братец пришел.

— Ну-ка покажи его.

Светозор выходит. Змей начал усы разглаживать и говорит:

— Поцелуй меня.

Светозор и говорит:

— Врешь, не буду целовать, а давай повоюем.

Тот змей выкинул на пять верст серебряную дорогу, и разошлись они по той дороге. Змей летит во всю прыть, Светозор идет полегоньку, и сошлись они и ударились. Светозор ссек змею три головы. Размахнулся еще, ещё три ссек и пошел к третьему змею.

Приходит. Стоит золотой дворец. Он идет мимо того дворца, царская дочь ходит по балкону.

— Ах, Светозор, зачем тебя бог занес?

— Я за вами.

— Тебя девятиглавый змей съест.

— Ну, авось как-нибудь бог поможет. Накорми меня.

Змей поедал в девять голов, а он в одну поел. И говорит ему царская дочь:

— Вот на правую руку — сильная вода, а по левую бессильная — кабы ты чаны перекатил.

Светозор перекатил чаны с правой на левую, а с левой на правую. Сейчас змей прилетает и хотел Светозорову трость взять, да не поднимет. А Светозор взял змеиную трость, ударил её об пол. Пол прошиб, её на три части расшиб. Змей входит в избу; видит — пол прошибен и кинулся по правую пить бессилье, а Светозор по левую силу пьет. Змей выкинул золотую дорогу на девять верст, и разошлись они по той дороге. Сошлись. Светозор ударил его и. ссек ему три головы. Змей опять пошел пить бессилье, а Светозор силу. У Светозора ещё прибавилось силы, а у змея убавилось. Пошли опять воевать, разошлись они. Светозор опять ему ссёк последние три головы. Те головы окружили Светозора.

А братья Светозоровы заснули, и под шатром полон стакан крови стал. Они все спят. Конь сам оторвался и побежал по той цепи к Светозору.

Светозор хотел его за хвост поймать, да совсем с ногой поймал. Конь его вымахнул из тех голов. Сейчас он те головы закопал в землю и пошел к царской дочери и говорит ей:

— Собирайся, пойдем домой.

А ей жалко с тем домом расставаться, и берет она там кой-что. Он и говорит ей:

— Все не возьмешь отсюда.

Она взяла два платья и идет с ним, сама оглядывается назад, и жалко ей тот дом. Светозор и говорит ей:

— Али тебе жалко?

— Как же, у нас того нет, что тут есть.

Светозор вытащил из кармана платочек и махнул им, сделалось золотое яичко. Светозор завернул то яичко в платок, положил в карман и пошли к серебряному дворцу. Светозор и говорит царской дочери:

— Собирайся, пойдем с нами домой.

Она там стала забирать кой-что. Ей сестра и говорит:

— Сестра, не бери, я ничего не брала.

Она собралась и пошли. Она все оглядывается назад, жалко ей с домом расставаться. Светозор и говорит ей:

— Что ж тебе, али жалко его?

— Да как же, у нас там такого нету.

Светозор махнул платком, и сделалось серебряное яичко: завернул в платок и положил в карман. Пошли к третьей сестре. Светозор и говорит:

— Собирайся, пойдем домой.

Она стала собираться и кой-что берет. Ей сестры и говорят:

— Не бери ничего, мы так идем.

И пошли они. Она все оглядывается назад. Светозор и говорит:

— Что ж тебе, али жалко?

— Как же, у нас там такого дома нету.

Светозор махнул платком, и сделалось медное яичко; он завернул в платок и положил в карман. Пошли они. Подходят к той реке, где братья его. Он пустил коня по той цепи. Конь перебежал. Пустил старшую сестру. Она идет по той цепи. Братья увидали и начали драться, промежду себя спор завели: тот говорит — моя невеста; а тот — моя. Он пустил среднюю сестру. Она перешла. Братья опять подрались. Пустил младшую сестру, Средний брат и говорит: это будет братнина.

Светозор сам пошел по той цепи, братья возьми да и выдерни ту цепь. Он утонул в той речке, трость его утонула и провалилась сквозь землю. И там [под землею] такой же народ.

Светозор пошел к царю. Там Кощей Бессмертный людей ест. Доходит черед до царской дочери. Светозор узнал и говорит царю:

— Царь, я вашу дочь спасу от смерти.

Царь и говорит:

— Ежели ты спасешь дочь, то что угодно, то я тебе и заплачу.

— Мне с вас ничего не надо, только походить тут погулять.

Царь согласился. Поставили царскую дочь. Светозор стал за дверью. Кощей выходит. Светозор взял его и давай трепать о землю, всего на мелкие части изорвал и закопал в землю; навалил на него тяжелый камень. Солдат похвалился царю:

— Царь, — говорит, — я ушиб Кощея Бессмертного.

Царь и пустил солдата гулять везде. Светозор говорит:

— Что ж царь-то говорил: везде будешь гулять, а теперь нет ничего.

Царь и говорит Светозору:

— Да ведь не ты ушиб, ушиб солдат наш.

Светозор и говорит солдату:

— Ты ушиб?

Солдат говорит:

— Где ж он лежит?

Солдат не знает. Светозор и показал ему.

— Ну, — говорит, — как ты отвалишь этот камень, то ты ушиб.

Солдат дулся-дулся, так и не отвалил. Светозор копнул ногой, камень и отлетел. Он и говорит солдату:

— Вот он где.

Царь приказал расстрелять того солдата. Солдата расстреляли. Светозор пошел гулять. Царь и говорит ему:

— У нас в лесу есть ворон, кто ни пойдет за грибами, всякого он заклюет, не застрелишь ли ты его?

Светозор приказал сделать двуствольное ружье.

Ружье сделали. Он взял то ружье и пошел к ворону. Ворон и говорит ему:

— Не стреляй меня, я тебя на Русь вытащу.

— Как же ты меня вытащишь?

Ворон и говорит:

— У этакого-то мужика есть семь чанов ветчины, попроси царя, чтобы он взял у него.

Светозор пошел к царю и говорит ему:

— Царь, надо семь чанов ветчины.

Царь взял у того мужика ветчину и отдал Светозору. Он пошел к ворону, отдал ворону чан ветчины. Ворон начал глотать по целому окороку. Светозор начал те чаны веревкой увязывать. Увязал, прицепил за ворона. Ворон и полетел. А Светозор кидает ему по окороку. Как ворон оглянется, он ещё ему кинет. Перекидал чан и другой. Ворон стал легчать, полетел шибче, а Светозор перекидал всю ветчину. Лететь не много осталось, ворон все оглядывается. Светозор вытащил перочинный ножик и отрезал у ног икры и кинул ворону. Ворон проглотил, и вылетел на Русь, и говорит:

— Ах, все твои куски сладки, а два куска слаще всех.

Светозор и говорит ворону:

— Тебе сладко, мне-то горько.

Ворон взял выхаркнул те икры. Светозор приставил к ногам своим. Они пристали к ногам, все здраво стало, как прежде. Он поблагодарил ворона и пошел к братьям. Идет и услыхал, что братья совсем жениться хотят на двух старших сестрах, а меньшую сестру цыган берет за себя замуж. Старшая дочь нейдет замуж и говорит:

— Если ты достанешь перстень, какой там был, то пойду замуж.

Светозор прослышал это, нанялся к старшему брату в батраки и спрашивает его:

— Что ты, хозяин, задумался?

— Как же мне не думать, не знаю, как достать такой-то перстень.

Светозор и говорит:

— Ложись спать, утро мудреней вечера!

Брат его лег спать. Светозор вышел в поле, ударил медное яичко оземь, сделался медный дом. Он зажег свечу и пошел искать тот перстень в дому. Вышел из дому, махнул платочком, сделалось опять медное яичко.

Он опять завернул в платок [яичко], положил в карман, приносит к своему брату, отдал тот перстень.

Середняя дочь заупрямилась, не идет замуж и говорит:

— Если найдешь башмаки, какие там были, то я иду замуж.

Светозор прослышал и расчелся с своим старшим братом, нанялся к среднему и спрашивает его:

— Что ты, хозяин, думаешь?

— Как же мне не думать, совсем бы жениться, башмаков У невесты нет.

Светозор и говорит:

— Ложись спать, утро мудреней вечера!

Хозяин лег спать. Светозор, вышел в поле, ударил серебряное яичко оземь, сделался серебряный дом. Светозор зажег свечу, пошел искать башмаки в доме. Нашел их там на полочке, вышел из дому, махнул платком, сделалось опять серебряное яйцо. Завернул его в платок и положил в карман. Приносит те башмаки, отдает своему брату. Брат показывает невесте те башмаки.

— Ну, — говорит [невеста], - я иду, как меньшая. Меньшая сестра и говорит цыгану:

— Как достанешь мне платье, какое у меня там было, так пойду замуж.

Светозор расчелся с своим, братом и нанялся к цыгану и говорит:

— Об чём ты, хозяин, тужишь?

— Как же мне не тужить! Совсем было свадьбу играть, да платья нет у невесты.

Светозор и говорит ему:

— Ложись спать, утро мудреней вечера!

Цыган лег спать… Светозор вышел в поле, ударил золотое яичко оземь, сделался золотой дворец. Зажег свечу, пошел искать платье. Нашел в укладке [10], приносит, отдает цыгану. Цыган показывает невесте; Она и говорит:

— Самое то, которое там у меня было.

Едут венчаться. Светозор забежал вперед и вытащил из кармана те яйца, ударил их оземь, сделалось три дома: золотой, серебряный и медный. Светозор в золотом доме подметает крыльцо. Едет свадьба. Невеста его увидала и говорит своему отцу:

— Не тот мой жених, с которым я хочу венчаться, а вот мой жених, который крыльцо подметает.

Светозор рассказал царю, как что у них было. Царь и говорит ему:

— Что знаешь, то с ними и сделаешь.

Светозор и говорит:

— Братья они мне родные, я их прощаю.

Светозор и женился на той невесте. Стали жить да поживать, добра наживать, а худо проживать.

В некотором царстве, не в нашем государстве, жил-был царь с царицей. Царица была волшебница. Прижили они себе сына. Назвали его Дмитрий-царевич. Стал царь умирать, сыну царства не отказал, а отказал только триста рублей ассигнациями. Стал Дмитрий-царевич печалиться, что ему отец не отказал царства. Вздумалось ему разгуляться. Пошел он в лес дремучий на охоту. А лес большой, нигде краю не видно. Вот он шел, шел и вышел на берег морской. На берегу стоит куст-ракита. Он сел в него и сидит.

Прилетели двенадцать уток. Подлетели к берегу, ударились оземь — сделались девицами.

Все красавицы, а меньшая лучше всех. Стали они купаться. А Дмитрий-царевич подкрался и унес платье меньшой сестры, и схоронился опять в куст. Вот девицы выкупались и вылезли вон, стали убираться, а у младшей сестры платья нет. Они и говорят:

— Нечего делать, Саша, оставайся тут, а мы завтра за тобой прилетим.

Они оборотились в уток и улетели. Саша осталась, стала опять платье искать и говорит:

— Кто это взял его? Если стар человек, будь мне дедушка; если средний, будь мне братец родной; если млад человек, будь мне нареченный жених.

А Дмитрий-царевич услыхал да и говорит ей:

— Ступай в воду — я тебе платье вынесу.

Вот она вошла в воду; он вынес ей платье, положил на песок, а сам опять в куст схоронился.

Она вылезла, убралась и говорит:

— Ах, Дмитрий-царевич, я знаю, что тебя отец обидел, только триста рублей оставил. Ну, теперь будь мой наречённый жених. Я завтра на корабле с сестрицами приеду, тебя в свое царстве увезем. А ты в двенадцатом часу приходи сюда на берег морской, дожидайся нас.

Вот ударилась она о берег, сделалась уткой и полетела в свое царство. А царство их было далеко, и мать их была волшебница. Она их сюда купаться пускала на три часа; час лететь купаться, час купаться, час назад лететь.

Дмитрий-царевич пошел домой. Приходит домой веселый. А мать велела дядьке спросить у него, отчего он такой веселый. Дядька спросил. А Дмитрий-царевич не сказывает, говорит:

— Не скажу, ты расскажешь матери.

А дядька все его просит: скажи. Вот он ему сказал. Дядька пошел и матери пересказал. А мать говорит:

— Просись у него, чтобы он тебя взял с собой, да вот тебе булавку. Ему захочется спать. Когда он ляжет, ты заткни ему под ворот, он крепко уснет — никак его не разбудят.

Дядька стал проситься:

— Возьми меня, Дмитрий-царевич, с собой.

Он говорит:

— Пойдём.

Пошли они на берег морской. Дмитрий-царевич и говорит дядьке:

— Мне очень спать хочется.

Дядька говорит:

— Ляг, я тогда разбужу.

Он лег, заснул. Дядька заткнул булавку. Подходит двенадцатый час. Подъехал корабль. Вышли из него двенадцать сестер. Все хороши — меньшая лучше всех. Стали они его будить. Будили, будили, никак не разбудят, Стали его булавками колоть — все спит. Тогда меньшая сестра, Саша, горько заплакала и написала у него на спине: «Когда ты, Дмитрий-царевич, в этот час не завладел мной — так только тогда завладеешь, когда износишь железные сапоги, железный сюртук и железную шляпу».

Вот они уехали. Только из глаз скрылись, дядька вынул булавку.

Дмитрий-царевич проснулся и говорит:

— Ах, как я долго проспал!

Дядька говорит:

— Долго, твоя невеста приезжала; будили, будили тебя, не могли разбудить, даже булавками кололи. Она тебе на спине написала, — я не могу разобрать.

Дмитрий-царевич снял платье, прочитал, что написано, и горько заплакал:

— Эх, — говорит, — знать, я несчастный!

Пришли они домой, а он такой скучный. Пришел к матери и говорит:

— Отдайте мне, матушка, что следует, что мне отец отказал.

Она ему отдала триста рублей и спрашивает:

— Куда ты, сын мой?

Он и говорит:

— Мне не при чем жить тут, я пойду в путь-дорогу, счастья искать. — Взял с собой ружье, гусли, триста рублей денег, часы и пошел.

Пришел он в лес дремучий. Шел, шел, шел, все лес, нигде краю не видно. Вдруг он слышит, кто-то шумит. Пошел он на шум, вышел на поляну, видит: лев со змеем шестиглавым сражаются. Он остановился да и думает: за кого мне заступиться? И вздумал он за льва заступиться. Он прицелился в змея. Выстрелил из ружья — две головы сшиб, а последние две головы сам лев сшиб. Лев заговорил человеческим голосом:

— Ну, Дмитрий-царевич, ты меня от смерти спас, и я помогу твоему горю. Я знаю, что тебе надобно. Садись на меня, я тебя подвезу.

Дмитрий-царевич сел на него. Поехали. Лев шибко побежал.

Ехали, ехали, подъехали к огненной реке. Лев и говорит Дмитрию-царевичу:

— Ты тут погоди один час, я стану подкапываться. Как пройдет час, ступай к перевозчикам. Они станут с тебя просить правую руку и левую ногу отрубить, а ты уговаривайся, чтоб на том берегу рубить: я тебе там пособлю.

Лев стал подкапываться, а Дмитрий-царевич вынул гусли, ходит по берегу, поигрывает, да на часы посматривает. Проходит час. А Дмитрий-царевич боится, ещё час подождал и пошел к перевозчикам, и говорит им:

— Перевозчики, перевезите меня на ту сторону. Они говорят:

— Отчего же, можно, только у нас за перевоз берут правую руку и левую ногу.

Он говорит:

— Пожалуй, возьмите, только с уговором: на том берегу рубить.

Они говорят:

— Нам все равно, что на этом, что на том берегу.

Посадили его, живо перемчали. Берут топор и хотели ему руку да ногу рубить. Откуда ни возьмись лев выскочил, всех их разогнал. Дмитрий-царевич говорит:

— Спасибо тебе, лев, за службу.

А лев говорит:

— Это ещё не служба, а службишка; садись на меня, поедем дальше.

Он сел на него, помчались опять.

Ехали, ехали, приехали опять к огненной реке. Эта река вдвое шире первой. Лев говорит:

— Ну, Дмитрий-царевич, на этой реке надо два часа подкапываться, она шире и глубже. Как пройдет два часа, ступай на перевоз, там будут просить с тебя правую ногу и левую руку. Соглашайся отдать только на том берегу.

Вот лев начал подкапываться, Дмитрий-царевич стал в гусли играть, на часы смотреть. Проходит час, проходит два. Ему жутко, он ещё час подождал и пошел на перевоз.

— Перевезите, — говорит, — меня, добрые люди.

Они говорят:

— Можно, только у нас правую ногу и левую руку за перевоз берут.

Он говорит:

— Что же, возьмите, только на том берегу.

Переехали. Перевозчики взяли топор, хотели его рубить. Откуда ни взялся лев, опять их всех разогнал. Лев говорит:

— Садись на меня, я тебя ещё подвезу, моя служба ещё впереди.

Опять сел; поехали опять.

Приехали к третьей огненной реке. Лев и говорит Дмитрию-царевичу:

— Вот она служба-то! Эта река ещё глубже и шире. Тут надо тебе ждать три часа. А перевозит тут старуха злая-презлая.

Она будет с тебя просить голову срубить, ты соглашайся, только на том берегу.

Лев стал подкапываться, а Дмитрий-царевич вынул гусли, давай играть, а сам все по берегу ходит, на часы посматривает. Прошло три часа, он ещё один час пропустил и пошел на перевоз. Видит — сидит на лодке старуха старая, сморщенная. Он говорит ей:

— Бабушка, перевези меня на ту сторону.

— Пожалуй перевезу, только с уговором — голову отрубить.

— Видно, делать нечего, вези, только руби на том берегу.

— Ладно.

Перевезла его старуха. Только хотела голову рубить, вдруг лев выскочил, давай с ней драться. Долго дрались. Наконец лев одолел старуху и прогнал ее. Лев и говорит:

— Хочется тебе знать, кто тебя перевозил?

— Хочется, если знаешь, так скажи.

Лев и говорит:

— Первую реку мы переехали — это ты железные сапоги износил, вторую реку — сюртук железный износил, а третью реку — шляпу железную износил. А перевозили тебя на первых двух речках — служители твоей матери, а на последней реке старуха — сама мать твоя; теперь прощай, ступай все прямо, вон тот город стоит, где твоя невеста живет.

Они простились.

Дмитрий-царевич пошел все прямо. Пришел к заставе. Уж вечер, ворота заперты, его не пускают. Он пошел в слободку. Стоит маленький домик. Он постучался, его пустили. Тут жила старуха со стариком, детей у них не было. Он переночевал у них. Они ему поутру говорят:

— Живи у нас вместо родного сына. Ступай на торг, что понравится, выбери, мы денег дадим.

Пошел он на торг. Ходил, ходил, ничего не понравилось. Идет и видит — много народу собралось, продают разбойника, цепями скованного, руки к ногам прикручены. Он подошел, спрашивает.

— Много ли денег за него надо?

Ему отвечают:

— Пятьсот рублей.

Он ничего не сказал, пошел от них. Пришел домой, старик со старухой спрашивают:

— Не нашел ли чего хорошего?

Он говорит:

— Ничего не нашел.

На другое утро опять пошел на торг. Разбойника опять вывели. Дмитрий-царевич подошел, спрашивает:

— Много ли за него денег надо?

Ему говорят:

— Четыреста рублей.

Он опять отвернулся, ничего не сказал, пошел своей дорогой. Пришел домой, говорит:

— Нет у вас на торгу ничего хорошего.

На третий день опять пошел на торг. Подошел, где разбойника продают, спрашивает:

— Сколько вам за этого разбойника денег надо?

Они говорят:

— Ты уже третий раз пришел, возьми, пожалуй, за триста рублей.

Вот он вынул свои триста рублей, отдал им без счету и говорит:

— Развязывайте разбойника.

Его развязали, отдали ему. Дмитрий-царевич и говорит ему:

— Как тебя зовут?

А разбойник говорит:

— Меня зовут Удал-добрый молодец.

Пошли они. Удал-добрый молодец говорит Дмитрию-царевичу:

— Я знаю тебя, знаю, как тебе лев помог до нашего царства доехать. Ты не робей, мы все дело сделаем.

Пошли они в трактир. Стали пить чай. Напились чаю. Удал-добрый молодец говорит:

— Дмитрий-царевич, у тебя есть деньги?

А он говорит:

— Нет.

Как же так? Я на тебя надеялся. — А сам говорит слуге: — Подай мне свеклу.

Подали свеклу. Он нарезал свеклу кружочками, дунул — они стали все золотые. Заплатили они за чай, пошли. Пришли на квартиру. А старуха их не пускает, говорит Дмитрию-царевичу:

— Мы тебя одного пустили, а ты ещё другого привел.

Кой-как уговорили они старуху, пустили их ночевать. Легли спать. Удал-добрый молодец лег на лавке возле двери. Ночью он встал и пошел в поле; махнул платком, сделался дворец хороший.

От этого дворца до царского дворца сделался мост хрустальный. А во дворце сделал спальню Дмитрию-царевичу. Пошел взял его, принес и положил в спальне.

Поутру Дмитрий-царевич встал и видит, что он лежит на перине. Он и думает: «Что это такое! Лег я в плохой избушке, а теперь какой дворец стал». А Удал-добрый молодец говорит:

— В своем дворце, Дмитрий-царевич, да пора уж вставать тебе.

Дмитрий-царевич встал, вышел на крыльцо и видит: от самого крыльца До царского дворца хрустальный мост сделан. Он и спрашивает Удал-доброго молодца:

— Чей это за мостом дворец стоит?

Он говорит:

— Это дворец здешнего царя, отца твоей невесты, пиши ему письмо, чтоб он к тебе в гости приезжал.

А Дмитрий-царевич говорит:

— У меня бумаги нет, писать не на чем.

— Открой стол, там все есть.

Дмитрий-царевич написал письмо: так и так, говорит, приехал я в ваше царство, приезжайте ко мне в гости с женой и с дочками. Да и говорит:

— С кем же это письмо послать?

Удал-добрый молодец говорит:

— Письмо я сам снесу, а об угощенье ты не заботься, только спрашивай: «Удал-добрый молодец! Подавай». — Я всего найду.

Понес Удал-добрый молодец письмо-. Отдал письмо, пошел домой и говорит Дмитрию-царевичу:

— Когда станут плясать, ты со всеми сестрами по разу пройди, а с невестой своей сколько хочешь.

Царь как прочитал письмо, послал слуг ко всем чиновникам, чтобы собирались ехать к Дмитрию-царевичу в гости. Приехали все к нему, и царь со всеми двенадцатью дочерями приехал. Он их встретил, повел их во дворец. Стали пить и гулять. Царь и говорит:

— Нельзя ли музыке сыграть?

Дмитрий-царевич говорит:

— Удал-добрый молодец, вели музыке играть.

Заиграли трубы, скрипки, Пошли плясать. Сперва пошла старшая дочь. Дмитрий-царевич обвел её один раз кругом и посадил йа место. Потом другую взял.

Всех одиннадцать сестер по разу обвел, а невесту свою три раза. Потом Удал-добрый молодец говорит Дмитрию-царевичу:

— Я принесу вина, ты всем поднеси, только сам не пей, да невесте своей не давай.

Вот он принес вина, Дмитрий-царевич стал подносить царю. Царь говорит:

— Выпей сам.

А он говорит:

— Я не пью.

Вот выпили все и заснули, кто на стуле, кто на полу. А Удал-добрый молодец напоил всех кучеров и слуг, и они все заснули, и говорит Дмитрию-царевичу:

— Бери свою невесту, да пойдем скорей.

Вот они вышли. Выбрали самых лучших лошадей и карету. Удал-добрый молодец махнул платком, стало чистое поле: кто спит на кустике, кто на пне, кто на камне. Поехали они.

Когда царь и его слуги проснулись, увидали, что они в поле, и рассердились за это на Дмитрия-царевича. Царица-волшебница и говорит своим дочерям:

— Он увез вашу сестру Меньшую, поезжайте, догоняйте его.

Дала им лошадей, они сели да поехали. Ехали, ехали, стали уж догонять. А Удал-добрый молодец говорит:

— Нас догоняют, надо нам спрятаться.

Вот он взял сделался озером, Дмитрия-царевича сделал селезнем, а невесту его уткой. Сестры его подъехали к озеру, дороги нет дальше, они хотят озеро объехать, а озеро их не пускает, передвигается. Они постояли, постояли, да поехали назад. А Дмитрий-царевич с невестой сделались, как были, и поехали дальше.

Сестры приехали домой. Их спрашивают:

— Что, догнали?

Они говорят:

— Нет. Мы ехали, ехали, приехали к озеру, на нем плавают утка да селезень.

А мать их говорит:

— Ах вы, ведь утка-то — ваша сестра; поезжайте скорей, догоняйте их.

Вот им дали опять других лошадей. Они поехали, стали догонять.

А Удал-добрый молодец говорит:

— Ну, Дмитрий-царевич, за нами опять гонятся.

Остановились. Вот он сам оборотился в большой дуб, а Дмитрия-царевича оборотил в орла, а Сашу в алый цветок и сказал Дмитрию-царевичу:

— Если они алый цветок сорвут, то клюй их, покуда бросят; тогда подхвати да и сядь на дуб.

Вот сестры подъехали к дубу; дорога кончается. Они и говорят:

— Эх, сестрицы, как нам быть, с чем нам домой ехать. Возьмемте хоть этот алый цветок с собой.

Вот одна сестра подошла и сорвала его. А орел спустился с дуба, сел на неё и давай её клевать, пока алый цветок выронила. Он подхватил этот цветок и сел на дуб. Сестры постояли да поехали домой. А Удал-добрый молодец оборотил Дмитрия-царевича с невестой, как были, и поехали дальше.

Сестры приехали домой и говорят матери:

— Озера мы этого не нашли, а видели мы вот что да вот что.

Она говорит им:

— Эх вы, ведь алый цветок — ваша сестра. Возьмите ружье, догоняйте их, убейте орла, а цветок привезите.

Вот они взяли ружье и поехали. Ехали долго, уж догонять стали.

А Удал-добрый молодец говорит:

— Нас опять догоняют.

Вот он взял оборотил Дмитрия-царевича в часовню, а Сашу в образ, а сам сделался старым седым стариком и стал подле часовни. Сестры едут, увидали старика, подъехали к нему, спрашивают:

— Не проезжали ли тут на четверне?

Он говорит:

— Проехать проезжали, только давно, я ещё был мальчиком, а теперь я уж вот какой стал.

Сестры потолковали да и воротились домой. А Удал-добрый молодец оборотил опять всех, как были, и поехали дальше. Ехали, ехали, пришли две дороги: одна направо, другая налево. Удал-добрый молодец и говорит:

— Ты, Дмитрий-царевич, ступай налево, а я направо поеду. Если тебе кто встретится, ты спрашивая, куда дорога; если мне кто встретится, я спрошу, как в твое царство проехать.

Вот он сел на одну лошадь и поехал направо, а Дмитрий-царевич с невестой поехали по левой дороге.

А левая дорога шла в царство Кощея Бессмертного. Этот Кощей Бессмертный кого на своей дороге встретит, убьет. Дмитрий-царевич с своей невестой ехали, ехали и вздумали отдохнуть. Раскинули шатер и легли под ним. Вдруг едет Кощей Бессмертный и видит — возле дороги шатер раскинут. Он подъехал и увидал Дмитрия-царевича, разрубил его на мелкие части, а невесту его увез в свое царство.

А Удал-добрый молодец поехал по правой дороге; встретился ему старичок, он и спрашивает его:

— Куда пошла левая дорога?

Старик говорит:

— Левая дорога пошла в царство Кощея Бессмертного; кто по той дороге поедет, убит будет.

Удал-добрый молодец воротился скорей догонять Дмитрия-царевича. Подъехал, где шатер раскинут, и видит: один конь стоит, а Дмитрий-царевич на мелкие части изрублен. Вот он взял этого коня, брюхо ему прорезал и сел в него. Ворон с воронятами летит мимо. Воронята кричат: «Корм-корм»; ворон кричит: «Обман, обман!» Воронята подлетели да сели. Удал-добрый молодец поймал одного да хотел рвать; а ворон ему говорит:

— Не рви, я тебе сам пригожусь.

Удал-добрый молодец говорит:

— Слетай в такое-то царство, принеси мне живой и мертвой воды.

Ворон полетел. Прилетел туда в самую полночь, почерпнул воды живой, а потом и мертвой, и опять полетел. Прилетел — уж стало рассветать. Удал-добрый молодец взял этого вороненка разорвал, выбрызнул мертвой водой — он собрался, взбрызнул живой — он ожил. Потом взял Дмитрия-царевича взбрызнул мертвой водой — он сросся, взбрызнул живой — он ожил и говорит:

— Ах, как я долго спал.

Удал-добрый молодец положил пузырьки с живой и мертвой водой в карман и говорит:

— Спать бы тебе целый век, кабы не я. Где ж твоя невеста?

Он говорит:

— Кто её знает? Я ничего не помню.

Удал-добрый молодец говорит:

— Пойдем в Кощеево царство, выручим ее.

Пришли туда, спрашивают, какое это царство. Им говорят, Кощеево.

— Где он теперь?

— Уехал на добычу.

— А хозяйка его дома?

— Дома.

Пошли они во дворец. Вышла к ним Саша, обрадовалась. Они у ней стали спрашивать, как она живет, весело ли ей. Она им говорит:

— Какое веселье!

Удал-добрый молодец говорит:

— Что, ты его любишь, что ль?

Она говорит:

— Нет.

А Удал-добрый молодец говорит:

— Когда он придет домой, ты его поцелуй и скажи: «Милый мой, желанный, скажи, где твоя смерть». Он тебе скажет. А если он спросит, отчего русским духом пахнет, скажи ему: «Ты по Руси ездил — русского духу набрался».

Пришло время Кощею Бессмертному домой воротиться. Саша спрятала их в чуланчик. А Кощей Бессмертный, коли дома пробудет неделю, месяц на добычу ездит. Воротился он домой. Приходит и спрашивает:

— Что тут русским духом пахнет?

Саша ему говорит:

— Ты по Руси ездил, там русского духу набрался.

Вот она собрала ему обедать. Он пообедал. Она его поцеловала и говорит:

— Милый мой, скажи мне, где твоя смерть?

Он ей говорит:

— Вон бык ходит по саду, в рогах моя смерть.

Она велела слугам привести этого быка, нарядила его лентами, драгоценными камнями и говорит Кощею Бессмертному:

— Я тебя люблю, а смерть твою ещё пуще люблю.

Кощей говорит:

— Я тебя обманул, моя смерть не тут, смерть моя — баран-крутые рога.

Вот она велела слугам привести барана-крутые рога. Нарядила его ещё лучше быка и говорит Кощею;

— Погляди, мой милый, как я твою смерть люблю.

А Кощей говорит ей:

— Я тебя опять обманул.

Она стала его просить, чтобы он сказал ей по правде. Он говорит:

— Моя смерть вот где: остров, на острове дуб, под дубом сундук, в сундуке заяц-, в зайце утка, в утке яйцо, там моя смерть.

Вот Кощей пробыл дома три дня и уехал на добычу.

Саша выпустила их из чуланчика, рассказала им, где Кощеева смерть. Удал-добрый молодец и говорит Дмитрию-царевичу:

— Теперь тебе нужно отыскивать эту смерть, а мне нужно оставаться здесь. На тебе ружье и саблю.

Саша насушила ему сухарей.

Вот Дмитрий-царевич пошел, поел все сухари, есть захотелось, встречается ему медведь. Он хотел его убить. Медведь ему говорит:

— Не бей меня, я тебе сам пригожусь.

— А когда пригодишься — иди.

Встречается ему баран. Хотел он его убить; только наметился, баран говорит:

— Не бей меня, я тебе [при] гожусь.

— Коли [при] годишься — ступай.

Встречается ему собака. Хочет он её застрелить. Она говорит:

— Не бей меня, Дмитрий-царевич, я тебе [при] гожусь.

— Ну, коли [при] годишься — иди.

Летит ворон. Хочет он его убить. Ворон говорит ему:

— Не бей меня, я тебе пригожусь.

— Коли пригодишься — лети.

Вот подходит он к той речке, на которой остров стоит, — никак не перейдет на остров. Смотрит — к берегу подплыл рак и высунул из воды клешню. Дмитрий-царевич хотел ему клешню саблей отрубить. Рак ему говорит:

— Не руби меня, моя клешня пригодится тебе.

— Ну, коли пригодится — ступай с богом.

Пошел он по берегу и думает: как мне на остров перейти? Вдруг увидал рыбу. Она уперлась в берег головой, в астрой хвостом. Он хочет вырубить кусок рыбы — съесть. А рыба говорит ему:

— Не руби меня, я тебе [при]гожусь: перейди по моей спине, как по мосту.

Он перешел на остров. Рыба говорит:

— Закинь мой хвост вдоль речки.

Он закинул. Рыба поплыла, а он пошел к дубу. Подходит к дубу и думает: «Как я этот дуб выворочу?» Рубил, рубил его, есть захотелось. Вдруг мимо идет старичок с сумкою. Он и думает: «Убью этого старика, а сумку отыму». Старик говорит ему:

— Не убивай меня, давай с тобой сядем, поедим. Сели они. Старик говорит:

— На тебе, добрый человек, сухарик, сколько ни будешь есть, все будет цел. — Старик ушел.

Дмитрий-царевич стал рубить дуб и вспомнил об медведе: «Если б медведь был, он бы мне помог». Только подумал, откуда ни возьмись медведь — стал этот дуб выкапывать. Откопал, вытащил сундук и говорит:

— Вот ты хотел меня убить, а я тебе пригодился.

— Спасибо тебе, что заслужил.

А сундук был крепкий, окованный. Дмитрий-царевич бил, бил его саблей, никак не может его разбить и думает: «Если бы на этот случай да баран-крутые рога, он бы мне помог». Оглянулся, а баран стоит, намечается. Разбежался, как щелкнул рогами в сундук — крышка долой.

— Спасибо тебе, баран.

Заяц выскочил из сундука, ушел. Глядит ему вслед Дмитрий-царевич и думает: «Эх, кабы собака была, поймала бы она этого зайца». Только подумал, глядь, собака несет ему зайца и говорит ему:

— Вот, Дмитрий-царевич, — ведь я тебе пригодилась.

— Спасибо тебе за службу.

Дмитрий-царевич растерзал зайца саблею, вынул из него утку. Утка вырвалась, улетела. Дмитрий-царевич поглядел ей вслед и думает про себя: «Кабы ворон случился, он бы мне пособил». Откуда ни взялся ворон, принес утку и говорит:

— На, Дмитрий-царевич, утку, я тебе заслужил.

— Спасибо тебе, ворон.

Взял Дмитрий-царевич утку, разорвал ее, вынул яйцо, завернул в платок, положил в карман. Подходит к речке, моста нет. Вдруг является рыба, хвостом уперлась в этот берег, головой в другой и говорит человеческим голосом:

— Переходи, Дмитрий-царевич, по мне как по мосту, ты меня не рубил, и я тебе пригодилась.

— Спасибо тебе, рыба.

Идет он по рыбе и думает: «Тут ли мое яйцо?» Вынул он платок, развернул его, яйцо вырвалось из рук и упало в речку. Перешел он по рыбе, закинул её хвост вдоль речки: рыба уплыла; а он стал возле берега, думает: «Уронил я свое яйцо — как мне быть? Кабы на этот случай рак, он достал бы мне». Только подумал, а рак тащит яйцо и говорит:

— Дмитрий-царевич, вот тебе яйцо, моя клешня пригодилась.

— Спасибо тебе, рак.

Взял яйцо, пошел в Кощеево царство. Приходит. Удал-добрый молодец встречает:

— Здравствуй, Дмитрий-царевич, благополучно ли достал яйцо?

— Достал.

А Кощей Бессмертный лежит на постели, кряхтит:

— Смерть моя!

Приходит Дмитрий-царевич в комнату, встречает его невеста.

Удал-добрый молодец говорит ей:

— Возьми яйцо в правую руку, держи его крепче, развернись и ударь Кощея по лбу. Он сейчас помрет.

Вот она сделала так. Кощей помер. Собрались они в свое царство. Поехали. А Удал-добрый молодец опять у них кучером поехал.

Приехали в своё царство. Стал Дмитрий-царевич царством управлять, с молодой женой своей Сашей поживать. Прожили они год в своем царстве. Захотелось Саше повидаться с отцом, с матерью «Просит она мужа: поедем туда, теперь нас мать простит. Он позвал Удал-добра молодца и говорит ему:

— Вздумали мы к матери ехать, собирайся, поедешь с нами кучером.

Удал-добрый молодец пошел собираться и думает: «Плохо нам там будет». Пришла ночь. Пошел Удал-добрый молодец спать на балкон. Лежит, а не спит. Полночь приходит. Прилетают из того царства, где тёща с тестем живут, птицы. Пели, пели, приговаривали:

— Если Дмитрий-царевич поедет к теще, им дорогой захочется есть; на дороге будет сад, в этом саду два яблочка, как они съедят, так и умрут.

А кто им скажет это, тот по колени окаменеет.

Поутру призывает Дмитрий-царевич Удал-добра молодца и говорит:

— Собрался ли ты?

Он говорит:

— Я не здоров, подождем ещё одну ночь.

Остались они до утра. Удал-добрый молодец пошел опять спать на балкон. Пришла ночь, он не спит. Прилетели птицы, поют, разговаривают.

— Если от яблоков Дмитрий-царевич избавится, то будет им на дороге колодец с золотым ковшиком. Как они напьются этой воды, так и умрут. А кто им расскажет об этом, по пояс окаменеет.

Поутру призывает опять Дмитрий-царевич Удал-добра молодца, спрашивает:

Здоров ли ты?

Он говорит:

— Нет еще, погодимте ещё до утра.

Остались.

Ночью опять Удал-добрый молодец пошел на балкон. В полночь слышит, птицы поют, разговаривают:

— Если Дмитрий-царевич и от яблочка, и от воды избавится, то теща вынесет им навстречу две рюмки вина. Если они их выпьют, то и умрут. А кто им скажет, тот по грудь окаменеет.

Поутру призывает Дмитрий-царевич Удал-добра молодца, спрашивает:

— Здоров ли ты?

Он говорит:

— Нет еще, не здоров — отложите ещё до утра. Остались ещё на день.

Пришла полночь. Удал-добрый молодец лежит на балконе, не спит. Прилетают птицы, поют, разговаривают:

— Если Дмитрий-царевич от всех этих бед избавится, то будет их теща класть спать. Если одеялом оденет, они провалятся. А кто им про это скажет, по шею окаменеет.

Дмитрий-царевич утром призвал Удал-добра молодца, спрашивает:

— Здоров ли ты?

Он говорит:

— Нет еще, не совсем, завтра я непременно поеду. Остались ещё до утра. Пришла ночь. Удал-добрый молодец пошел спать на балкон.

Лежит, а не спит. Прилетели птицы из тещиного царства, стали петь, разговаривать:

— Если Дмитрий-царевич от всех бед избавится, то станет он с постели слезать, его змей шестиглавый проглотит; а ежели кто скажет ему об этом, весь окаменеет.

На утро Дмитрий-царевич призвал Удал-добра молодца и говорит ему:

— Здоров ли ты?

— Слава богу.

— Ну, собирайся.

Он запряг четверню лошадей. Поехали они.

Ехали, ехали, захотелось им есть. Увидали они сад.

Саша и говорит:

— Как мне есть захотелось.

Дмитрий-царевич и говорит Удал-добру молодцу:

— Сходи в этот сад, поищи, нет ли там яблок.

Он пошел в сад, сорвал два яблока, принес их и уронил их в грязь и начал их топтать. Истоптал. Сели и поехали. Захотелось им пить и видят они колодец, серебряный сруб, золотой ковшик. Дмитрий-царевич говорит Удал-добру молодцу:

— Сходи в этот колодец, принеси нам пить.

Он пошёл к колодцу, наплевал в него, грязи накидал и говорит:

— Не годится эта вода пить.

Приезжают в царство к тестю и теще. Теща встретила их на крыльце, подносит им две рюмки вина. Удал-добрый молодец отпрег лошадей, подбежал, снял с Дмитрия-царевича кафтан, как махнет кафтаном, пролил вино, рюмки расшиблись.

Теща повела их в комнату, посадила их за стол. Потом повела их спать. Теща хочет их одеялом закрыть, а Удал-добрый молодец взял у ней одеяло, кинул на печку, печка со всем одеялом провалилась.

Утром Дмитрий-царевич просыпается. Удал-добрый молодец стоит около постели. Как стал Дмитрий-царевич слезать с постели, змей из-под постели лезет… Удал-добрый молодец срубил ему все шесть голов и ушел себе. Теща и думает про себя: «Кто у них хитер: Дмитрий-царевич или Удал-добрый молодец?»

Призвала к себе теща Дмитрия-царевича и говорит ему:

— За твою прежнюю вину я тебя накажу: или ты ступай на виселицу, или кучера своего повесь.

Он призвал Удал-добра молодца и говорит:

— Как нам быть?

— Не печалься, Дмитрий-царевич, я за тебя на виселицу пойду.

Повели Удал-добра молодца. Привели, хотели его вешать, он и говорит:

— Позвольте мне с Дмитрием-царевичем при. последнем конце поговорить.

Ему позволили. Он говорит:

— Помнишь, Дмитрий-царевич, я принес вам два яблока, когда вам захотелось есть дорогой. Я их растоптал. Если бы вы их съели, вы бы умерли. А кто вам об этом сказал, тот по колени окаменеет.

Стал Удал-добрый молодец каменеть по колени, и говорит:

— Помните, как вам пить захотелось, я грязи в колодец набросал и пить вам не дал: кабы напились, вы бы умерли. А кто это рассказал, тот по пояс окаменеет.

Стал он по пояс каменеть и говорит:

— Помните, как вам теща вина подносила, — кабы я не сшиб рюмки, и вы бы выпили, вы бы умерли. А кто сказал об этом, по грудь окаменеет.

Только сказал, начал каменеть и говорит:

— Помните, теща спать вас клала, хотела одеялом одеть, — кабы она одела, вы бы провалились.

Как сказал он это, по шею окаменел, а сам всё говорит:

— Помните, как я змею шестиглавому все головы отсёк, — если б я не отсёк, он бы проглотил вас. Это все ваша теща наделала. А кто это сказал — весь окаменеет.

Как сказал он это, весь окаменел. И видит теща, некого вешать, разорила виселицу и ушла.

А теща все ещё не простила Дмитрия-царевича и послала его скотину стеречь, а жену его заставила коров доить. Стерегли они три года и прижили себе двух детей: мальчика и девочку. Дмитрий-царевич и вздумал: «Погоню я скотину на то место, где Удал-добрый молодец окаменел».

Пригоняет скотину, а Удал-добрый молодец травой зарос. Стало ему жалко его, он лег возле него и заснул. И видит он во сне, будто Удал-добрый молодец говорит ему: «Воскреси своего слугу, — зарежь своего мальчика, напусти крови черепок, помажь меня кровью, я буду здоров».

Проснулся Дмитрий-царевич, испугался. До трех раз ложился, все этот сон видит. И решился он сделать так, как во сне видел.

Пришел вечер; пригнал домой скотину; поутру зарезал своего мальчика, напустил крови и пошел в поле, где Удал-добрый молодец окаменел. Вымазал его Кровью. Он ожил и говорит:

— Как я долго спал.

Дмитрий-царевич говорит:

— Да, избавил я тебя за твою службу от вечной постели.

Пригоняют они вечером скотину. Вошел Дмитрий-царевич в избу. Жена ему говорит:

— Что ты наделал, зачем ты мальчика зарезал?

Я, — говорит, — мальчика зарезал, крови напустил, Удал-добра молодца воскресил.

Жена говорит:

— Правда ли?

Он говорит:

— Удал-добрый молодец, войди сюда.

Он вошел. Поздоровался. Вынул из кармана живой и мертвой воды, которую ему ворон принес, взбрызнул мальчика мертвой водой — он сросся, взбрызнул живой — тот закричал.

Он говорит:

— При каком же вы теперь, деле находитесь?

— Мы уже три года скотину пасем.

— Зачем вам скотину стеречь, вам надо царствовать.

Пошел он в царскую конюшню, выбрал лошадей, запряг. Стал Дмитрий-царевич с женой собираться в дорогу.

А слуги сказали теще, что Удал-добрый молодец воскрес; она испугалась и обмерла. Дмитрий-царевич говорит:

— Не хочу я зла помнить, не трогай ее, Удал-добрый молодец.

Поехали они. Приезжают в свое царство. Стали царствовать, как и прежде. А Удал-добрый молодец взял себе Кощеево царство и стал там царствовать.

В некотором царстве, в некотором государстве, в одном было королевстве, жил-был царь, и у царя была дочь одна-разъединая. Были у ней няньки и мамки.

Раз она выпросилась в сад погулять с няньками и мамками; поднялся вихорь и унес Скипетру-царевну. Няньки и мамки закидались, забросались: «Как мы царю скажем?» Сказали царю; тот в упадок пришел: «Как мне быть? Как её вернуть?» Кликнул клич — не отыщет ли кто. Приехали короли из иной земли — никто не может. Собрал царь простонародье — не может ли кто отыскать? Тот говорит: «Не могу». Другой: «Не могу. Мы не знаем, где отыскать».

Позади людей стоит мастеровой человек, Иван Туртыгин, и говорит: «Если мне царь половину царства отдаст, а её в жены — я отыщу!» Народ услыхал, взяли его, привели к царю: «Вот, ваше царское величество, он обещается, только бы вы исполнили». Тот говорит: «Царское слово свое не изменю». Иван Туртыгин и говорит: «Все, что мне нужно, чтобы все было готово: был бы мне большой корабь, матросы да в услужение мне старого служащего».

У царя всё готово. Поплыл Иван Туртыгин. Подъезжает к царству, где этот самый Змей Горыныч живет; оставил корабь, а сам пошел пеший. Подходит к царству — пастухи скотину пасут. «Что, пастухи, чье это царство?» — «Змея Горыныча». — «А что, он у вас женат али холост?» — «Нет, он недавно женился: у белого царя дочь унес». — «А что, мне прийти можно?» — «Можно: у нас ни часовых, ни вестовых».

Жил-был старик со старушкой. У них было три сына: большой был Миколенька, а второй сынок Петинька, а третий — Иванушка-Дурачок. Занимались они хлебопашеством, посеяли в поле пшенички десятинку, при большой дороге.

Пшеничка очень хороша: растет, расстилается, колосок из неё выбивается.

Повадилась в пшеницу неизвестная какая скотина, либо зверь какой, пшеничку мнет и колосья рвет. Вот этот же старичок приехал пшеничку посмотреть — пшеничка помятая и колосья порватые. Приезжает домой, сказывает своим детям, «А вот, ребяты, пшеничка очень у нас хороша, только кто-то её больно мнет и колосья рвет; надо её караулить». Ну, сыновья ему говорили: «Надо, батюшка, покараулить». И стали они кониться [12], кому достанется прежде караулить, в поле нужно будет идти, там ночевать и всю темну ночь не спать.

Досталась первая ночь идти сыну Николеньке. Он берет вилы и топор, отправляется в поле, в дозор. Он далеко не бежал: у соседа под забором пролежал. Ведая заря занялась, и он домой собрался. Восходит на крыльцо, берет за кольцо: «Свет те ли! (?) Отпирайте караульному двери!» «Свет те ли» услыхали, двери отпирали, караульного пущали. Спрашивают его: «Не видай ли в поле, Миколенька, кого?» (Да где же Миколенька увидит? Он в поле не бывал и пшеницу йе видал, а у соседа под забором пролежал.)

Вот хозяин-старичок запрет лошадушку и поехал скоро в поле. Смотрит — утром по росе помята пшеница. Приезжает домой и говорит: «Ах, Миколенька, ты проспал! Очень пшеничка помята».

Приходит вторая ночь. Также Петинька сынок берет вилы и топор, отправляется в поле, в дозор. Он далеко не бежал: у соседа на сушилах пролежал (и т. д.).

Поутру отец проезжает в поле — более того поле помято. Приехал домой и говорит: «Петя, ты, знать, вовсе не был? Еще боле помято!» Вот Ванюшка-дурачок лежит на печи, сопли на клубок мотает, и говорит: «Разве вот я, батюшка, пойду, так укараулю». Отец и говорит: «Да тебе, глупому, укараулить! Умные, [и] те проспали, ничего не видали, а тебе уж и вовсе не видать».

Жил был царь, у него была служанка, и царь приказал служанке купить щуку. Эту щуку сварили, уху съели царь с царицей и служанка, а помои вынесла быку. Царица и служанка и бык с ухи обрюхатели. Царица родила Ивана-царевича, служанка — Ивана Девича, бык Ивана Быковича. Растут эти робята не по годам — по месяцам, и выросли робята [за] двенадцать месяцев, и стали ходить по царским конюшням выбирать по коню. Иван-царевич, Иван Девич выбрали, а Иван Быкович не может выбрать: к какому коню придет, рукой тяпнет — конь с ног долой. Иван Быкович пришел в погреб, стоят два коня. Одного тяпнул, конь устоял: «Это по мне». Вывел коня и поехали все в чисто поле.

В чистом поле гуляли день. Прогуляли весь день до вечера, приехали ночевать к мосту. Иван Быкович говорит братьям: «Братья, построим здесь шатер, будем ночевать». Построили шатер. Иван Быкович говорит: «Давайте, братья, метать жребий, кому не спать, караулить у моста». Бросили жребий, досталось Ивану Девичу. Иван Девич сел караулить, а Иван Быкович и Иван-царевич пошли в шатер, спать легли. В шатре Ивану Быковичу не спится. «Пойду, его досмотрю, каково он караулит». Пришел, а брат спит, как сильный порог шумит. Сел сам караулить Иван Быкович под мост. Едет по мосту проклятое Издолище о трех головах. У проклятого конь подпинается, на нос подтыкается.[14] «Что же ты, конь, подпинаешься, на нос подтыкаешься? Кого я боюсь?

Есть на свете один, Иван Быкович, я того на одну долонь [15] посажу, другой придавлю, у него одна пена выйдет». Иван Быкович выскочил из-под моста: «Чем ты, проклятое Издолище, похваляешься?» — «Я похваляюсь своей силой, заходи сюды на мост». Иван Быкович зашел, Издолище спрашивает: «Далеко ли у тебя, Иван Быкович, дух несет по мосту?» — «У меня до полумосту». — «А у меня три версты. Ну-ко дунь», — говорит Издолище. «Нет, я не дуну, у меня одна голова, да и та больна, ты дунь, у тебя три головы». Проклятое хочет, дунуть, духи направляет, шею вытягивает. Иван Быкович выхватил саблю из кармана и Отмахнул все три головы у Издолища; эти головы и тулово с мосту свалил, прибрал, сам пошел в шатер спать. Иван Девич приходит с караула в шатер, Иван Быкович спрашивает: «Каково, брат, ходил?» — «Тихо, тихо, брат, волосом не вянёт, [16] ничего я не слыхал». Утро стало, поехали они в поле гулять, весь день проездили, ночевать опять приехали к шатру, к мосту.

Опять бросили жребий Иван-царевич и Иван Быкович, досталось караулить на ночь Ивану-царевичу. Иван-царевич пошел караулить, а два брата спать легли в шатре. Ивану Быковичу не спится. Пришел, а Иван-царевич спит, как сильный порог шумит. Иван Быкович сел караулить под мост. Едет по мосту проклятое Издолище о шести головах; у проклятого Издолища конь подпинается, на нос подтыкается. «Что же ты, конь, подпинаешься, на нос подтыкаешься? Кого я боюсь? Есть на свете Иван Быкович, я того на одну долонь посажу, другой придавлю, у него одна пена выйдет». Иван Быкович выскочил из-под моста. «Чем ты, проклятое Издолище, похваляешься?» — «Я похваляюсь своей силой, заходи сюды на мост». Иван Быкович зашел, Издолище спрашивает: «Далеко ли у тебя, Иван Быкович, дух несет по мосту?» — «У меня до полумоста». — «А у меня на шесть верст дух несет. Ну-ко ты дунь». — «Нет, ты дунь, у тебя шесть голов, а у меня одна, да и та больна». Проклятое Издолище хочет дунуть, духи направляет, шею вытягивает, Иван Быкович выхватил в ту пору саблю и шесть голов срубил у Издолища, свалил в ту же кучу и спать пошел в шатер. Утром спрашивает: «Каково же, брат, ты караулил?» Отвечает Иван-царевич: «Тихо, тихо, брат, волосом не вянёт — ничего я не слышал».

Наутро опять в поле поехали день гулять, приезжают к мосту третью ночь ночевать. Иван Быкович говорит: «Я пойду караулить, а в шатре не спите, картами играйте: если мой конь ногами землю бить будет, вы его спустите».

Пошел Иван Быкович караулить третью ночь, сел под мост, сидит караулит; едет проклятое Издолище об девяти головах. У проклятого Издолища конь подпинается, на нос подтыкается. «Что же ты, конь, подпинаешься, на нос подтыкаешься? Кого я боюсь? Есть на свете Иван Быкович, я того на одну долонь посажу, другой придавлю, у него одна пена выйдет». Иван Быкович выскочил из-под моста. «А ты, проклятое Издолище, чем ты похваляешься?» — «Я похваляюсь своей силой, заходи сюды на мост». Иван Быкович зашел, Издолище спрашивает: «Далеко ли у тебя, Иван Быкович, дух несет по мосту?» — «У меня до полумоста». — «А у меня за девять верст. Ну-ко дунь», — говорит Издолище. «Нет, ты дунь, у тебя девять голов, а у меня одна, да и та больна». Проклятое хочет дунуть, духи направляет, шею вытягивает. Иван Быкович в ту пору саблю выдернул, шесть голов свалил, а три головы не мог свалить, осталось у Издолища. Схватились они драться. Дрались, дрались, Издолище Ивана Быковича и сдавил под себя, смял. Конь Ивана Быковича ногами в землю бьет, а братья спят, не слышат. Иван Быкович конается [17] проклятому Издолищу: «Проклятое Издолище, дай мне разуть со правой ноги сапог, с белым светом проститься». Издолище дал, Иван Быкович снял сапог, бросил коню в повод и разорвал этот повод. Конь прибежал и срыл Издолища с Ивана Быковича. И выхватил Иван Быкович саблю и срубил головы остальные, свалил эти головы и тулово в стару кучу. Пошел в шатер к братьям, бранит своих братьев: «Что же это вы, братья, вам велено было спустить коня, подьте-ко посмотрите, что у меня там поделано». Свел и показал братьям восемнадцать голов и три тулова. Братья себя руками хлопают: «Откуль ты нарубил?» — «Теперь, братья, надо ехать нам прочь от моста», — говорит Иван Быкович.

Ехали, ехали, доехали до большого дому; стоит большой дом, со всеми кокорами[18], превеличающий, большой дом. Братья хотят заходить в дом обедать. Иван Быкович говорит: «Наперво я один захожу, послушаю, что в этом доме деется». Иван Быкович обернулся мушкой, залетел в дом, на потолок сел. Сидит на потолке, выслушивает. Жалится малого Издолища жена: «Матушка, матушка, вор-от Иван убил твоего сына родимого, моего мужа любимого». Старуха Егабиха говорит: «Поди на дорогу? обернись им кроваткой тисовой и периной пуховой, лягут они на кроватку, их растреснет, разорвет на маленьки зернеца». Идет друга невестка, жалится старухе Егабихе: «Матушка, матушка, вор-от Иван убил твоего сына родимого, моего мужа любимого». — «Поди, обернись колодцем, ключевой водой и чарочкой золотой. Станут они эту воду пить, их разорвет, растреснет на мелки маковы зерна». Идет третья невестка: «Матушка, матушка, вор-от Иван убил твоего сына родимого, моего мужа любимого». — «Поди, обернись на дорогу-то кустиком ракитным и ягоды изюмны, будут они есть, их разорвет? растреснет на мелки маковы зернышки». Иван Быкович выслушал говорья, вылетел? обернулся, говорит братам: «Поедемте, братья, от этого дому прочь, как можно нам надо отсюда убраться».

Поехали три брата? стоит на дороге кроватка тисова и перинка пухова. Эти братья желают лечь и говорят брату: «Иван Быкович, надо нам бы отдохнуть на кроватку с устатку». — «Нет, братья, вы не слезайте с коней, я один соскочу, попробую ее». Братья сидят? он соскочил, тюкнул кроватку сабелькой, поперек пересек — баба летается поперек. Братья испужались. Едут вперед, стоит на дороге колодец, ключева вода и чарочка золота. «Нам бы надо напиться», — говорят братья. «Вы, братья, не слезайте, я один попробую». Опять соскочил с коня, колодец тюкнул — бабу поперек перерубил — вьется. Поехали прочь. Ехали, ехали, стоит кустик ракитовый, ягодки изюмовы. Иван Быкович соскочил с коня, хватил кустик — баба, поперек летается. Говорит братьям: «Ну? братья, вы теперь за мной держитесь, будет за нами велика погоня». Гнали, гнали, гнали, соскочил Иван Быкович к земле, припал ухом к земле? — звучит.

Нагоняет их баба Егабиха в ступе, подпирается пестом. На дороге стоит железна кузница, Иван Быкович, поднял у железной кузницы угол и заехали все с конями. Пригнала баба Егабиха, говорит кузнецу:

«Вот, кузнец, отдай Ивана Быковича, посади на язык — сглону». Кузнец, и говорит: «Я посажу на язык, ты, Егабиха, обскочи кругом эту кузницу, пролижи двери железны языком, посажу на язык». Егабиха обскочила кузницу, пролизала двери, кузнец схватил ей за язык клещами, а Иван Быкович выскочил и зачал ей железными прутьями дуть. Дул-дул-дул, Продул кожу и высунул прутья за кожу. Егабиха ему замолилась: «Иван Быкович, впредь таковой не буду, ради бога меня до смерти не застегай». Иван Быкович обернул Егабиху кобылой, сел и погнал. Гонял-гонял-гонял, кобыла вспотела, упарил.

Едет встречу старик на кобыле. «Ну, давай, Иван Быкович, со мной правдаться? (кто кого обгонит)». — «Давай, только положим залог: если я оправдаю, дак ты ко мне в услуженье поди с кобылой, совсем, а как ты меня оправдаешь, дак я тебе брата отдам с конем». Погнали правдаться. Старик Ивана Быковича оправдал. Вот Иван Быкович брата с конем старику отдал. Ивану Быковичу брата с конем стало жалко. Он задумал у старика брата воровать. Он как-нибудь брата у старика украл, а коня не может. Конь прикован на цепях; стал раскаивать [19], цепи забренчали, старик услышал, поймал? Ивана Быковича. «А ты вор, Иван Быкович, ты брата украл и коня хочешь украсть, я тебя виной не прощу. И тогда тебе виной прощу: ты сходи за тридевять морей, за тридевять земель по невесту себе, а братья у меня по ту пору будут».

Вот Иван Быкович пошел по невесту пешком, одинцо[20]. Шел-шел-шел, выскочил Ерышко-белый балахон, лоб залощил[21], глаза вытаращил: «Здравствуешь, Иван Быкович. Ну, примай меня в товарищи». — «Ты на что горазд?» — «А я горазд в ложке через море людей перевозить». Идут-идут-идут, выскочил Ерышко-белый балахон, лоб залощил, глаза вытаращил: «Здравствуешь, Иван Быкович». — «Здравствуй, Ерышко». — «Примай меня в товарищи». — «А ты на что горазд?» — «Я горазд свататься». — «Мне таких людей надо». Пошли трое, шли-шли-шли, выскочил Ерышко-белый балахон, лоб залощил, глаза вытаращил: «Здравствуешь, Иван Быкович». — «Здравствуй, Ерышко». — «Примай меня в товарищи». — «А ты на что горазд?»

— «А я горазд вино пить». — «Мне таких людей надо». Пошли. Шли-шли-шли, выскочила старушка, две ноги в одном лаптю, шавкает: «Ждражтвуешь, Иван Быкович, примни меня в товарищи». — «А ты на что горазда?» — «А я горазда сходить по невестино платье». Иван Быкович взял её в товарищи. Шли-шли-шли, ещё Ерышко выскочил. «Ты на что горазд?» — «Я горазд из ступы пестом стрелять». Взял и его.

Пришли к морю, Иван Быкович закричал: «Ну-ко ты, Ерышко, можешь людей через море в ложке перевозить?» Прибежал Ерышко, из кармана ложку выхватил, на воду ляпнул, сделался корабль. Сели и побежали за море. Через море перебежали, Иван Быкович посылает Ерышка того, который горазд свататься. Ерышко сватается, а царь говорит: «Я невесту отдам, если сколь у меня есть вина, все выпьете». Иван Быкович призвал Ерышка, который может вино пить. Посадили Ерышка за стол и стали подавать рюмочками да кумочками. [22] Ерышко говорит: «Что вы носите мне кумками? Носите ведерками». Стали ведерками носить; он за ту щеку ведро, за другу ведро, третьим попихнет, мало уйдет. У царя вина мало стало. Сватовщики все в одну сторону сватаются. Царь говорит: «Если сколь у меня хлеба есть — съедите, тогда отдам». Садится Ерышко хлеб есть. Ему подносят ломотками, он говорит: «Что мне ломотками носите, мне ковригами». Стали носить ковригами; он ковригу за одну щеку, другую за другую, третьей попихнет, мало уйдет. У царя хлеба мало стало, приел весь. Сватовщики все в одну сторону сватаются, царь говорит: «Если в три часа сходите за тридевять земель, за тридевять морей, подвенечно платье, тогда отдам невесту». — «Где ты, старушка?» — говорит Иван Быкович. Послали старуху, старуха побежала. Три часа подходит, старухи нет. Ерышко из ступы стрелял, старухе в саму […] застрелил. «Фу-фу-фу, проспала, проспала». Вскочила и побежала с платьем. Принесла платье. Царю делать нечего, веселым пирком и свадебкой — отдал дочерь. Обручили, повенчали, Иван Быкович стал отправляться за море, в свое место. Пошли на корабль, ложкой в карман положил. Пошли, стали Ерышки оставаться, и все остались.

Пришли к старику. Нажег он яму уголья горячих, положил через яму жердь. Приказывает Ивану, Быковичу через жердь перейти. «Ты шел с невестой дорогой, может, блуд сотворил; пройди через яму, тогда я тебя виной прощу». — «Нет, дедушко, ты сам попереди пойди, меня поучи». Старик через яму побежал, Иван Быкович жердь повернул, старик в яму в угольё и пал. Сожгли старика. Стал тут Иван Быкович жить да быть с братьями. Был у меня синь кафтан, я положил под кокору, не знаю под котору.

Жил царь, у царя была дочь. Выходит царь на свой велик балкон, начал клик кликать, «дао бы от меня сходил в Вавилон-город, кто бы достал мне-ка царскую порфиду[23] и костыль. И я бы тому дал полжитья-полбытья и пол-именья, своего, и дочь в замуж, а после своя долга живота на царство посадил».

Идет по городу какой ли человек, пьяница, голь кабацкая, Федор Бурмаков. «Ах, ваше царско величество! Я бы сходил от вас в Вавилон-город, достал бы вам царску порфиду и костыль […] сряди мне-ка карапь, клади мне-ка хлеба, соли, вина, на три года». Срядил царь карапь, давал хлеба, соли и вина, давал ещё часть пороху, и Федор Бурмаков отплыл в море и приказывает своим рабочим бежать под глубникветер[24]. Бежат сколько много времени, а земли не видят. Скучно стало бежать и говорят: «Что же, Федор Бурмаков, сколько мы бежим, а земли не видно?» А он и говорит: «Давай, ребята, выкатим бочку, вам и будет веселее». Выкатили бочку, выпили вина, все стали веселы и говорят: «Давай, ребята, он бежит и мы бежим тут же куда ли, вместе».

После того видят впереди они горы белы, как молоко политы; подошли они под эти горы, под этими горами берега нету, выйти никак, лайды [25] нет, а в море якорной воды нету, глубь теменна, шеймы[26] не хватают. Стали ходить о эту землю о парусах, и нашли они вроде как ручеечек, у этого ручеечка есть носочек, лайды — человеку двумя ногами стать. Пристали к этому носочку к берегу. Федор Бурмаков взял железны храпы [27] и ручейком этим вышел на гору, закричал товарищу: «На, эти храпы возьми, за мной иди». Вышел другой на гору. С горы кричат: «Отойдите, ребята, от берега и распустите паруса, стойте о парусах, чтобы не в ту, не в другу вас не несло».

Пошел Федор Бурмаков с товарищем на гору, увидели Вавилон-город. Приходят ко городу, обтянулся вокруг города огненный змей, хвост-голова в воротах. Надо бы зайти в город, а зайти никак. Говорит Федор Бурмаков: «Змей, раздвинься!» Змей раздвинулся, из гортани хвост выпустил, Федор Бурмаков в. город прошел. Идет в церковь […] взял царску порфиду и костыль […] и вон пошел.

Идет по улице вдоль по городу, из некакого дома выпихалась девка из окна, а голова песья: «Поворачивай ко мне на спутьё». — «Хорошо, красна девушка, иду». Зашел к ней. «Ну что, Федор Бурмаков, взял царску порфиду и костыль?» — «Взял». — «Ну садись со мной в пешки играть, ежели я тебя поиграю, с тебя царский костыль, мне отдашь; если ты меня поиграешь-сто рублей за дурак». Стали играть, она его обыграла и просит царску порфиду и костыль, он ей не дават, взял со стола столешницу, прижал ей [девку] ко стене и тут её придал смерти, распичкал[28]. И вышел вон на улицу со своим товарищем, приходил к городским воротам. «Змей, раздвинься!» Змей не раздвигается. Федор Бурмаков перескочил через змеиный хвост, был человек могутной, а товарищ не мог, остался и теперь тут. Бежит бегом к синю морю, знялся на высоку гору, снял с головы шапку, машет корабельщикам и кричит: «Приворачивайте, ребята, к земле». Придружилися товарищи к земле, и Федор Бурмаков пал с выши на карапь, больше идти никак. «Отойдите, ребята, скорее от земли, выносите бочонки пороху, рассыпьте и распашите крылышком по всему кораблю; паруса оберите, сами в судно все заходите». Паруса завертели, все в карапь в исподь зашли и заперлись.

Прилетели птицы, когти востры, носы железны и стали карапь клевать. Федор Бурмаков скрыл двери, взял кремешок да огниво, огнивцо о кремешок юкнул, искра вылетела, а порох вспыхнул, и птиц всех огнем подняло, на корабле все — снасти, якоря, паруса, все на огне унесло. Остался карапь как чурак [29], куды волной несет, туды и несет.

Долго ли плавал, коротко ли плавал, прибило его в никакое место к земле. И вышли они на берег, и пошел Федор Бурмаков на гору и пошел по горе, и палея на тропинку, раздумался: «Какая же это тропинка?» Пошел по этой тропинке, и встретился ему старик, песья голова. «Здравствуй, Федор Бурмаков!» — «Здравствуй, старик, песья голова». — «Ну, Федор Бурмаков, приворачивай ко мне на спутье», — «Хорошо, старик, песья голова».

Пришли в дом. «Зачем ты у меня дочерь побил? Отдай мне царску порфиду и костыль». — «Что ты, старик, я сколько иду, не с собой несу. Остались на корабле». — «А ты сходи, это не далеко, дам я тебе сроку трои сутки, а молодцов у меня оставь под заклад». Вышел на крыльцо, посмотрел, у старика худая лестница, он взял да с этой лестницы комком на землю пал, да и заревел: «Ох ты мне, тошно, ногу вередил». Старик выскочил на улицу: «Что ты, Федор Бурмаков, кричишь?» — «Да вот у тебя худая лестница, я пал да ногу вередил. Никак не могу в трои сутки сходить». — «Даю четверы сутки, в четверы сходишь?» Встал Федор Бурмаков и пошел, вышел на тропинку и раздумался: «Я что пойду на карапь? У меня ведь все с собой, я пойду вперед». Пошел по тропинке вперед.

Долго ли шел, коротко ли шел, вышел на поле на чисто, завидел дом пребольшающий, городом назвать — мал добре, теремом назвать — велик добре. Заходит в дом, стоят столы дубовы, на столах яствы сахарны; сел за стол и поел, расхожей еды побольше, хорошей поменьше; зашел в погнету[30] и спать лег. «Кто ли к этому дому, каки ли люди будут».

И слышит, приехал к дому богатырь и запускает коня в конюшню, заходит в избу. Взглянул на стол и говорит: «Кто ли был у меня гость, да и очень вежлив: расхожей еды съел побольше, а хорошей поменьше. Кто таков есть человек, выходи?» Встал Федор Бурмаков с печи, подошел к нему поближе и поклонился пониже. «Здравствуй, кривой Лука-богатырь, господин генерал!» — «Здравствуй, Федор Бурмаков? Зачем ты ко мне в дом зашел, когда хозяина нет?» — «Я не знал, что в доме хозяина нету, я хозяина дождался». — «Ну, Федор Бурмаков, когда ты зашел ко мне, дак излечи у меня глаз». — «Ну давай, я твой глаз излечу, только ты затопи печку, и дай мне-ка олова, и дай мне-ка винты, привинтить твои руки и ноги к полу, когда я твой глаз лечить буду, чтобы ты не вздрогнул». Дал ему все, привинтил его к полу, затопил печку, разогрел олово, поднес ко глазам. «Отворь оба глаза!» В добрый глаз ему олова налил, да и побежал вон на улицу. Кривой Лука соскочил, винты оторвал, побежал вон на улицу, а полного свету не видит, заревел: «Быть кругом моего дома железный тын!» Федор Бурмаков привелся в ограды, ему некуда деваться, а у Луки бегают в ограде козленки. Он козла поймал да убил, козла олупил [31], а голову не отрезай, кожу на себя накинул, а голову на голову, да стал на четыре кости, разбежался, да Луку […] и боднул. Тот схватил за рога, да за ограду и выкинул. Федор Бурмаков скричал: «Прости, Лука-богатырь!» — «Ну, Федор Бурмаков, когда ты меня победил, то на тебе моя медная светлая сабля». Бросил в чистое поле: «Возьми». Федор Бурмаков приходит к этой сабле, раздумался: «Что же, взять мне эту саблю одной рукой, а взять отведать мизинным перстом?» Перстик приложил, перстик и прикипел. Ну и сидит, плачет, не знает, что и делать; вынул из кармана перочинный ножик и отрезал свой мизинный перст по суставу. Отошел в сторону и сидит в холмах. Прибежал кривой Лука, хватил эту саблю. «Счастлив ты, Федор Бурмаков, что ушел, ну да ладно, у меня есть там на дороге любима сестра».

Пошел Федор Бурмаков вперед и увидел дом пребольшающий. Заходит в дом, стоят столы дубовы, яствы сахарны, питья медвяны; сел за стол, поел расхожей еды побольше, хорошей поменьше, зашел на печку, лег спать» И вдруг слышит, приехал ко двору богатырь, коня обирает, в дом запускает; зашел в избу, взглянул на стол? «Кто был же, да вежливый». Федор Бурмаков с печи слез, подошел поближе, поклонился пониже: «Здравствуй, красная девица». «Здравствуй, Федор Бурмаков, зачем зашел без хозяина?» — «Поспутье, красна девица, я ведь не знал». — «Садись со мной пообедать». — «Хорошо, красная девица». Вышли из-за стола. «Ну, Федор Бурмаков, ложись со мной спать на кровать». — «Хорошо, красная девица, лягу».

Утром встают. «Федор Бурмаков, садись со мной за стол, попить, поесть». — «Хорошо, красная девица, сяду». Напились, наелись и вышли вон из застолья. «Ну, Федор Бурмаков, поедем мы с тобой в чистое поле». — «Хорошо, красная девица, еду». — «Я воюю со Львом-зверем тридцать лет, а не кой коего победить не можем, ты пособи мне-ка Льва-зверя победить, я возьму тогда [тебя] мужем». — «Ладно, красная девица, почто не пособлю? Пособлю». — «Мне от тебя немного и надо, только ты скажи: «Господи! Пособи красной девице Льва-зверя победить», тогда я его тряхну». Вышла вон на улицу и выводила своя добра коня. Федора Бурмакова садила за себя в седло, и поехали они в чисто поле. Оставила его в скрытное место, под зеленый дуб, а сама уехала ко Льву-зверю воевать. Соскочила с добра коня, и хватилися они рукопашкой. Бились, дрались, боролись трои су точки, разбродили[32] матушку сыру землю, и не кой коего победить не может.

Кричит красная девица: «Федор Бурмаков! Пособи мне Льва-зверя победить». За нею Лев-зверь заревел: «Федор Бурмаков! Пособи мне красну девицу победить, я тебе велико добро доспею [33]». Федор Бурмаков стоит прираздумался: «Вот моя хлопота, не знаю, которому пособить… я пособлю девице — она меня убьет, пособлю Льву-зверю — он меня съест. Однако же пособи, господи, Льву-зверю красну девицу победить».

Лев-зверь бросил девицу на сыру землю, да и разорвал её надвое и бежит к нему, рот открыл, зубы оскалил. Федор Бурмаков удрог [34] и думает: «Ах, видно он и меня съест». Прибежал Лев-зверь и говорит: «Ну что, Федор Бурмаков, тебе надобно, то я тебе и доспею?» — «Я теперь хожу, заблудился, в свое царство дорогу не знаю, ты бы мне путь-дорожку указал». — «Садись на меня, держись крепче».

И побежал Лев-зверь по чистому полю, по темному лесу, где высоки горы, где глубоки ручьи, все через катит; и выбежал на поле на чисто, остановился: «Федор Бурмаков, знаешь ли, это како место?» — «Нет, не знаю». Опять побежали, по чистому полю, по темному лесу, выбежал под ихно царство на зелены луга и остановился: «Знаешь ли, Это како место?» — «Это место как будто, нашего царства зелены луга». — «То само и есть. Поди, Федор Бурмаков, в город и отнюдь не хвастай, что на Льве-звере ехал, а если похвастаешь, я тебя съем». Распростились, пошёл Лев-зверь в чисто поле, а Федор Бурмаков в город.

Пришел в царский дом и кладет царску порфиду и костыль. «Ваше царско величество! Об чём у нас было слово говорено?» Веселым пирком и скорой свадебкой дочерь в замуж отдает, и пошли венчаться. Обвенчались, пришли к царю. на почестей пир, и все тут на пиру стали пьяны-веселы, и все похваляются. Федор Бурмаков сидит тоже веселешенек. «Что же вы, братцы, похваляетесь, я ходил земли много, да что есть я домой на Льве-звере приехал».

А Лев-зверь под окошко и прибежал, кричит: «Федор Бурмаков, выходи на улицу». Федор Бурмаков вышел на высок велик балкон. «Здравствуй, Федор Бурмаков!» — «Здравствуй, Лев-зверь». — «Зачем ты мной хвастал? Я теперь тебя съем». — «Нет, Лев-зверь, я не хвастал». — «Как не хвастал, ты сидишь на пиру и хвастаешь, что на мне ехал». — «Нет, Лев-зверь, хвастал, дак хмель мой, а я не хвастал». — «Как может хмель хвастать?» — «Отведай-кося ты, Лев-зверь, напейся вина, да будешь ли ты в одном уме». — «Давай».

Выкатили ему вина три бочки сороковых. Лев-зверь бочку выпил, другу выпил, да и из третьей надкушал и стал пьян, стал по улицы ходить, стал падать, ограды приломал и заспал. Спит трои сутки.

Федор Бурмаков пошел в кузницы, нанял кузнецов сковать руки и ноги в железа. Лев-зверь просыпается, а руки-ноги связаны. «Федор Бурмаков, ты зачем меня сковал?» — «Что ты, Лев-зверь, я у тебя близко не был». — «Да кто ино меня сковал?» — «Уж не знаю, сковал-нет, видно, дак тебя хмель твой». — «Ну, быльно меня хмель сковал, а не ты-де и хвастал — хмель твой». Расковал Льва-зверя, распростились, убежал Лев-зверь, а Федор Бурмаков стал жить да быть.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был мужик со старухою, не очень богато и бедно не порато[35], а так, середка на половинке: имел и лошадей, и коров, и два амбара хлеба. Родился у них сын и от кобылы жеребенок; сына прозвали Иваном, крестьянским сыном, а жеребца — бурком. Растет Иван, крестьянский сын не по годам и по месяцам, а по дням и часам. На другом году стал Иван, крестьянский сын на улицу ходить, с ребятами поигрывать: кого за руку схватит, у того рука прочь; кого за голову схватит, у того голова прочь, кого запихает под банный угол; кого под овин. Стали говорить мужику, чтобы он унял своего сына. Мужик за это пригаркнул на сына и не велел ему выходить из избы.

В одно время, в соседнем околотке была назначена помочь [36] и просили на неё мужика. Иван, крестьянский сын стал у отца на помочь проситься, отец ему не спускает, говорит: «Что ты, сын, ещё молод, только на девятом году». Иван, крестьянский сын стал со слезами проситься, и отец отпустил. Приехал на помочь Иван, крестьянский сын на жеребце, своем ровеснике-бурке, а там уж народу много, возят назем; и ему наметали телегу. Он говорит: «Мечите, покамест я не скажу». Люди мечут и дивуются что уж с десять возов наметали: «Как повезет?…» Еще метали. — Наконец сказал Иван, крестьянский сын: «Полно». Сам сел на лошадь и поехал рысью. Он один весь назем и вывозил.

Вечером всех помочан посадили за стол и стали подавать им по рюмке вина; дошла очередь и до Ивана, крестьянского сына; он говорит: «Мне подавайте не рюмкой, не стаканом, а подавайте в братыне [37]». Принесли ему полную братыню вина, и он Выпил всю за одним духом. Тут он сидел, веселился, разговаривал и выпивал свою очередную — вместо рюмки — братынь. Стал он под хмельком и поехал домой на своем жеребце; дорогой, почал стегать своего жеребца, и тот побежал во весь мах: где стоит дом на размахе — далеко улетал, где баня в повороте — по бревну не соберешь, когда подъезжал домой, спихнул у отца в реку два амбара с хлебом. Отец и мать испугались и стали думать да гадать, как. бы избавиться от эково сына спозаранок, чтобы он их жизни не лишил. Выдумали послать в лес, куда никто не ходил: там жил страшный медведь, а как не было кобылы дома, то будто за лошадью,

Пришел Иван в лес, бежит ему навстречу медведица, рот открыла и хочет съесть. Иван, крестьянский сын схватил медведицу за челюсти, привел домой, и кричит у окна: «Батюшко, куда кобылу застать?[38]»

Старик, не посмотря в окно, и велел застать во двор; ночью медведица поела во дворе всего скота, утром старик вышел на двор и руками встегнул[39] — коровы, быки и лошади лежат, а посреди их медведь ходит. Старик со старухою стали думать больше прежнего, как бы лишиться сына» Послали его на озеро требовать с чертей пошлины.

Приходит Иван, крестьянский сын к озеру, из озера черт выходит и хотел было Ивана тащить. Иван, крестьянский сын уперся, руки влепил черту в волосы и давай качать из стороны на сторону, — черт ногами взлягивает; чёрту стало невмочь; давай пощады просить, обещает: все, что потребует, даст. Иван, крестьянский сын потребовал накласть ему золота шляпу. Черт побежал в озеро за золотом, а Иван выкопал в земле большую яму, сверху поставил шляпу, а в шляпе прорезал дыру. Черт принес мешок золота, высыпал в шляпу, а шляпа не полна; принес другой и третий, чуть-чуть наполнил.

Иван, крестьянский сын взял золото, принес отцу и сказал: «Вот тебе, батюшко, пять мешков золота, дань с чертей». Старик взял золото, и стали опять думать, как сына сбыть. И придумали. «Пошлем его к царю просить дани, царь разгневается, посадит его в темницу; у его есть кому справиться — солдатов много». Сказано — сделано. Иван, крестьянский сын не отговаривается, взял своего жеребца и поехал в город к царю.

Царь был в великой печали — у него любимая дочь очень больна была, и к ней каждую ночь приходил нечистый дух в человеческом образе. Царь обещал: «Кто царевну избавит от нечистого духа не вовсе, тому сто рублей; а кто вовсе избавит, за того замуж отдам и в приданое полгосударства». Иван, крестьянский сын вызвался прогнать нечистого духа. Взял с собой орехов простых да железных, и надел на себя железный колпак с железным налобником, и отправился в палаты царевны».

Как стемнелось, приходит нечистый дух и говорит: «Кто здесь чужой есть?» Иван, крестьянский сын сидит на печке, отвечает: «Иван, крестьянский сын». И начал пощелкивать да есть орехи простые. Нечистый дух говорит: «Что ты ешь, дай мне». Иван, крестьянский сын дал ему железных орехов; нечистый дух грыз, грыз, кое-как один перемял и три зуба сломал, говорит: «Скоро ли ты, Иван, крестьянский сын, отсюда уйдешь?» — «Никогда нейду, всегда жить буду, а давай в карты играть в щелчка, кто больше щелчков наиграет, тому оставаться с королевой [40]». Начали, Иван, крестьянский сын нарочито поддался. Леший наиграл десять щелчков и давай пальцем щелкать в Железный налобник Ивана, налобник поет во все палаты; играют другой раз. Иван наиграл на черта десять щелчков и говорит: «Я тебя жалею, от пальца будет тебе тяжело, я буду палочкой щелкать». Взял молоток и давай щелкать по лбу.

Черт вскочил, схватил шайку, да и тягу, а Иван, крестьянский сын в проводку[41] гаркает: «Стой, дай ещё семь щелчков отсчитать».

На другой день царская дочь сказывает царю, что черт приходил, но Иван, крестьянский сын прогонил его, за это царь отдал Ивану, крестьянскому сыну сто рублей… Того же дни Иван приехал домой и отдает отцу, деньги и говорит: «Родители мои, батюшко и матушка, дайте мне благословение, я поеду на чужую дальну сторонушку». Отец был радехонек и благословил.

Иван, крестьянский сын к вечеру опять приехал к царевне, опять залез на печку, надел на себя кожу бычью. Настали сумерки, приходит нечистый дух. «Ты, Иван, крестьянский сын, опять здесь?» — «Да, здесь», — «Давай, Иван, играть в карты, в щипки?» Играют, черт наиграл десять щипков и давай щипать на Иване бычью кожу, — сколько захватит, столько в руках и останется. Наиграл Иван на черта, взял тиски железны и давай щипать лешего. Лешему невмочь и задал тягу.

Царь узнал от царевны, что и другую ночь леший не мучил дочери, сильно благодарил Ивана, крестьянского сына. В этот день Иван, крестьянский сын сробил железную машину на манер человека и у этой машины приделал рот пол[42], а как заденет кто за язык, рот и закроется так крепко, что и век не достать, что захватит. Взял эту машину с собой к царевне и залез на печь. Начало сумеркаться, леший тут как тут. Опять пришел и говорит: «Ты, Иван, опять здесь?» — «Да, здесь, всегда буду». — «Давай-ко, брат, побратаемся кому быть старшему брату, тому здесь и жить». Иван говорит: «Я не смею, что скажет мой дедушко Оксён, спроси его». И указал на железную машину. Леший давай спрашивать, машина не отвечает. Иван, крестьянский сын говорит, что дедушко Оксён недослышит и недовидит, надобно пощупать его за язык, тогда будет и говорить. Леший пощупал за язык, рот закрылся, и рука осталась в роте. Леший выдергивает, машина крепче зажимает, леший вопит, а Иван взял плеть и давай крепко стегать. Лешему невмочь, побежал и с машиной, Иван за ним; за городом леший обессилел и упал.

В то время весь народ собрался и приехал царь. Царь велел наносить из лесу большой костер дров, поволокли лешего на костер и сожгли. Царь говорит Ивану: «Царское слово верно — возьми ты, Иван, крестьянский сын, дочь мою, царевну, за себя замуж и ещё полгосударства, а как я помру, то и всем управляй».

Иван, крестьянский сын поклонился царю в ноги; царь велел своему первому министру, чтобы назавтра веселым пирком да за свадебку. Начался пир на весь мир, полилось вино из бочек, полетели пироги из печки. Праздновали весь день […]; царь под хмельком и говорит: «Я стар, больше не могу править, дарю тебе, Иван, и остальную половину государства». Иван сделался полным царем. Снова начали праздновать […]. А как стало темниться, нового царя Ивана свели на подклеть. Сказка вся, дальше говорить нельзя. Я там был, пиво и вино пил; пиво тепло, да по усам текло, а в рот не попало.

Жил-был купец богатый, был у него большой корабль, и на этом корабле плавал он в иноземные государства и торговал с ними. Однажды купцу не посчастливилось в море, купец посадил корабль на мель, долго бился, но снять не мог. На девятую ночь в полночь на корабль из воды поднялся водяник и говорит купцу: «Отдай мне то, что ты дома не знаешь, и корабль сойдет с мели». Думал-подумал купец и порешил отдать. В ту же ночь корабль сошел с мели, купец выгодно продал товар и возвратился домой.

Вышла жена встречать купца, а с ней мальчик, которого жена родила в то время, пока купец ездил. Опечалился купец, да делать нечего. А мальчик-то был какой-то особенный: растет не по дням, а по часам; на первый день после рождения пошел играть на улицу и у бабушки-затворенки окошечко разбил, на второй день зайца изловил, а на третий день дерево толстое с корнями из земли выдернул.

Прошло несколько времени после приезда отца, однажды мальчик ушел в лес, а в лесу прилетела птичка и говорит ему: «Мальчик, будет тебе играть, пора деда повидать». Удивился мальчик, пришел из лесу домой и рассказал отцу; отец догадался, что это водяник суленое просит, и говорит мальчику: «Завтра пойдешь гулять и если птичку увидишь, то иди по той дороге, на которой стоять будешь, все дальше и дальше и все прямо, а там что с тобой будет, сам увидишь; да смотри, сам молод, ничего не знаешь, так старых людей слушай».

Пошёл мальчик в лес, прилетела птичка и сказала ему, что пора деда повидать, мальчик и пошел вперед дорогой. Долго мальчик шел лесом, видит, идет ему навстречу старик, поравнялся с мальчиком и говорит: «Знаю, дитятко, куда ты идешь, плохо тебе будет, отец отсулил тебя водяному хозяину, но послушай, что я тебе скажу: на этой дороге встретятся тебе девицы, станут тебя целовать, миловать и замуж проситься, ты выбери из них самую худую, а другим, красавицам, и шапки не кривь; а как только схватишь замарашку, то сряду же и оторви у ней косу и заверни себе на шею».

Пошел старик вперед, пошел и мальчик своей дорогой. Повстречались с ним девицы, все красавицы, стали его целовать, миловать, замуж за него проситься, а он им шапки не кривит; видит, стоит одна девица, грязная, некрасивая, горбатая, урод уродом; он её схватил, выдернул у ней косу и обернул себе на шею, замарашка вдруг перевернулась в красавицу, а все другие девицы превратились в лягух. Красавица успела только дать мальчику перстенек и сказать, что когда он будет в беде, то перстенек его выручит, только следует одеть его на левый мизинец; и вдруг перед Иваном стало озеро, поднялся ветер, и его бросило в воду.

Ходит Иван в озере и никого не видит; в одном месте набрел на такое место, где на дне росло много травы; попробовал Иван выбраться из травы, да не может, вот он и стал траву рвать. Вдруг кто-то и закричал: «Ага, не успел щенок ничего сделать хозяину, а уж его и обижаешь, волосы у него рвешь; вот посмотрю, что ты работать умеешь».

Смотрит Иван, а водяной хозяин сидит на высоком камне, волосы от него в разные стороны расстилаются. Подошел к нему Иван и говорит: «Что, дедушка, прикажешь, домой ли идти, или службу служить?» — «Сослужи мне службу, а потом и домой пойдешь. Построй в одну ночь корабль». Вдруг водяника не стало, остался Иван один и сейчас же вспомнил про перстенек; одел его на левый мизинец, и кто-то говорит ему: «Не робей, все будет к утру готово, только косы с шеи не снимай, а завтра рано приходи, налево от этого места и корабль увидишь, а кругом корабля будет кот ходить, ты возьми железный прут и кота прутом побей».

Утром Иван прошел немного влево и видит стоит корабль, а у корабля кот; подошел Иван к коту, взял железный прут, схватил кота за уши и бьет его железным прутом, и приговаривает: «Не ходи, кот, прежде хозяина корабля смотреть». Кот рвался, рвался и убежал; пришел через несколько времени водяник, посмотрел на корабль, похвалил Ивана, и приказал ему опять работу исполнить: коня необъезженного объездить.

Переменил Иван перстенек на левый мизинец, и ему говорит кто-то: «Возьми три прута медных, садись на коня и прежде бей коня одним прутом по левому боку, сломаешь прут, другим бей по правому боку, сломаешь, бей между ушей третьим прутом». Взял три прута Иван, крепко сидит на коне и бьет прутом по левому боку; устал конь, пал на колени. и прут у Ивана сломился. Отдохнул конь и опять пустился скакать, бьет Иван коня по правому боку, упал конь на колени, поотдохнул и опять пустился; едва держится Иван на коне и бьет прутом между ушей. Долго конь носился, упал на колени и говорит Ивану: «Больно бьешь, на беду я накупился, ещё от первого раза голова болит, а теперь и совсем разломило; вижу. что мне с тобой не справиться, отправляйся домой, мне тебя больше не нужно, а завтра приходи получить награду за службу».

Переменил Иван с пальца перстенек на левый мизинец, а кто-то и говорит ему: «Завтра он тебе будет давать много всякого добра, а ты возьми только один камешек, пропусти его в перстень и положи в рот, а потом наотмашь ударь хозяина за подарок». Пришел Иван к водянику, а он сидит, кругом всякого добра накладено.

«Бери, — говорит он Ивану, — сколько хочешь». Видит Ивам и камешек, взял его, пропустил в перстенек, подошел к хозяину ближе и говорит: «Спасибо, хозяин, за подарок, немного было работы, немного и возьму: один этот камешек», — и со всего размаху ударил наотмашь хозяина. Вдруг поднялся страшный вой, плач, запрыгали лягухи и вся гадина, всколебалась вода; и вдруг видит Иван, что стоит он на суше и с ним девица. Схватила девица его за руку и пустились в путь.

Шли они долго ли, коротко ли, девица и говорит Ивану: «Посмотри-ка, Иванушка, что впереди, что позади». Посмотрел Иван и говорит: «Впереди светлым-светло, позади темная туча». — «Это погоня за нами». Ударила девица Ивана по левой руке, превратился Иван в коровушку, а сама она превратилась в пастушка. Подъехал водяник йа крокодиле и спрашивает у пастуха: «Не проходили ли тут люди?» — «Ой ты, дедушка, — говорит пастух, — из людей первого тебя только и вижу». Выругался водяник. «Самого отпустил, а он ещё у меня мою Машутку украл». Поворотился старик и уехал. Марья превратила коровушку в Ивана, а сама превратилась в человека и пустилась в путь. Шли долго ли, коротко ли, Марья опять велела посмотреть, что впереди и что позади. «Впереди, — говорит Иван, — светлым-светло, а позади темным-темно». — «Это опять погоня». Превратила Ивана часовенкой, а сама монахиней превратилась, подъехал старик и спрашивает: «Не видала ли ты двух человек?» — «Не видала никого, — говорит монахиня, — здесь и птицы не летают, а из людей первого тебя, дедушка, вижу». Плюнул старик и уехал назад.

Идут Иван да Марья дальше. Посмотрел Иван назад и опять видит темную тучу. «Это погоня за нами», — говорит Марья, и превратила Марья свой платок в озеро, Ивана ёршом, а сама стрелой и улетела в облако. Подъехал старик к озеру и говорит: «Нет, теперь не обманешь, сама-то высоко, а он-то низко». Оборотился старик щукой и в озеро. Бегает за ершом, только догонит, хочет глонуть, а ёрш перевернется к щуке хвостом, расправит перья и говорит, «Хочешь ерша, ешь с хвоста». Щука не смеет; ловила, ловила щука ерша и не могла изловить. Приплыла щука к берегу, выскочила на сушу и превратилась в быка. Стал бык воду из озера пить, всю воду высушил; лежит ерш в небольшой ямочке, а бык перевернулся в ворона и хочет клюнуть ерша, вдруг стрела слетела с облака, ударила ворона, ворон улетел с криком и стоном.

Превратились Иван с Марьей в людей и опять пошли, и наконец добрались до дому. Иван поженился, на Марье и стали жить да поживать, а потом пришел к ним и старик. Иван взял его к себе, он оказался отцом Марьи, прежде был купцом и тоже отказал свою дочь водянику.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь. Помер он. Остался у него молодой, малолетний сын. Несколько времени пожили с матерью. Потом пишет из иных земель Бурзачило поганое (тоже государь), чтобы выступали воевать против него. Вот эта государыня задумалась: «Как я теперь буду? Сын ещё в малых летах». Призывает своего сына:

— Что мы теперь делать будем?

Он был малолетний, а этакая сила была у него богатырская.

— Надо, маминька, чего-нибудь думать! Надо коня искать и ехать!

Много было лошадей у них, но йа которую сядет, все падет. Если палец положит, и то падет. Вот идет по городу, задумался, не знает, что сделать. Попадает ему старуха навстречу. Эта старуха видит, что Иван Царевич печальный. Она и спрашивает:

— О чём, Иван Царевич, задумался?

Он и говорит:

— Эх, старая ведьма, где же тебе про царскую душу знать?

Вот несколько места поотошел, да одумался: «Эх, напрасно я так сказал старухе-то!» Вот и воротился к ней.

— Постой-ко, бабушка, — говорит.

Эта старуха остановилась.

— Вот, бабушка, о чём я задумался: надо ехать воевать, а я не могу коня найти по своей силе!

Эта старуха и говорит:

— Ох, Иван Царевич, о каких пустяках сумлеваетесь! Выйди в зеленый сад, да крикни по-молодецки, да свистни по-богатырски, тебе и подаст голос конь.

Ещё вашего дедушки, в земляной конюшне стоит, по колено уж у его земли съедено там.

Вот он приходит домой и рассказал своей матери, что ему говорила старуха. Мать и говорит:

— Ну, дитя, слава богу, что сказала старуха! Пойди с богом!

Он вышел в зеленый сад, крикнул по-молодецки, свистнул по-богатырски, конь услышал его голос и подал свой голос. Он услышал, в какой стороне конь загорготал. Иван Царевич дошел и видит — щит в землю; этот щит открыл и туды спустился немножко по лестнице. Этот конь на двенадцати цепях железных привязан, и так точно, как старуха говорила, по колено съедено земли. Вот он увидел этого богатыря, все двенадцать цепей сорвал. Этот Иван Царевич вывел его из этой конюшни.

— Ну, — говорит, — добрый конь, послужи так мне, как служил дедушке!

Он и сговорил человеческим голосом:

— Ну, Иван Царевич, я очень истощал; спусти меня погулять на семеро сутки в зеленые луга и на шелковые травы! А ты в то время на меня золотое седло изладь!

Вот этот Иван Царевич спустил коня на семеро сутки в зеленые луга и на шелковые травы. Седло и стали на него работать сто мастеров. Вот сделают седло либо мало, либо велико. Несколько, несколько седел переделали, ни одно седло не поладится на этого коня. Пошел по городу, задумался. Попадает навстречу та же старуха.

— О чём, Иван Царевич, — говорит, — задумался?

— Да вот, бабушка, — говорит, — коня нашел, да седла не приладить! Либо мало сделают, а нет, дак велико!

— Не печалься, Иван Царевич. В какой конюшне коня брал, пойди, там на левой руке в углу и седло висит, все мохом обросло. Ты возьми и вызолоти! Аккурат подойдет и ладно будет.

Он сошел к конюшне, как старуха говорила, дак сейчас и нашел седло. Взял это седло — оно и правда все мохом обросло. Вот он нанял мастеров, вызолотили ему. Прошли семеро сутки, и он вышел в чистые поля, в зеленые луга, свистнул по-молодецки, крикнул по-богатырски, — конь бежит, дак земля дрожит.

Привел этого коня домой, надел на него седло, а седло с него, дак и поладилось на него. Вот приходит ко своей матери.

— Ну, маминька, я отправляюсь воевать!

Оболокся как следует, по-богатырски.

— Мне не надо войско, я один попробую, перво съезжу!

Вот дал знать этому поганому Бурзачилу, а у него сила выставлена видимо-невидимо. Ну, теперь приезжает в эту самую рать. Въезжает и начал помахивать во все четыре стороны. Не столько сам топчет, сколько конь топчет копытами. Вот всю эту рать перебил до единого и самого царя этого Бурзачила в плен взял. Вот его тоже хотел убить, а он и взмолился:

— Иван Царевич, не бей меня, а лучше привяжи к стремени своего седла и отвези в свое царство, посади меня в темницу и давай скудную пищу, только не бей!

Вот он так сделал: привязал к своему седлу и отвез в свое царство. Вот эта мать-государыня обрадовалась, что этакой молодой сын все хорошо обделал, самого царя в плен привез. Встретили его с честью. Вот этот Иван Царевич посадил его в темницу, и стали служанки носить ему пищу. Много ли, мало ли время сидел он в темнице, все служанки носили ему пищу. Вот потом снесли в один день, а он и не принял от них.

— Пущай сама государыня принесет! — говорит.

Вот этой государыне не хотелось идти. Подумала, подумала и говорит:

— Что же, можно мне снесть самой!

Вот и понесла ему пищу сама. Пришла в темницу, а он вздохнул, Бурзачило поганое, а она в него и влюбилась. Вот и стала об нем думать каждый день. Каждый день и стала носить пищу, которую ему лучше изладить. Много ли, мало ли время носила она ему пищу, все-таки сына опасалась маленько: он не знал, что она носила ему пищу туда. Потом стала замышлять с Бурзачилом поганым, чтобы убить сына своего. Вот и стали толковать с Бурзачилом, какое средство найти, чтобы убить его. А этот Бурзачило — страшный колдун, все везде знал. И говорит государыне:

— Придайтесь больные вы, государыня! В такой-то стране есть змей трехглавый.

Призови своего сына и скажи ему, что вот мне снилось, что будто бы ты, Иван Царевич, убил этого змея и достал из него легкие печени, и этим печеням помазалась, и будто бы с того мне легче село[43].

Вот Иван Царевич:

— Рад стараться, — говорит, маминька, для вас. Вот и пошел к своему коню. Вышел в чистые поля, в зеленые луга, вот свистнул по-молодецки, крикнул по-богатырски, — конь бежит, земля дрожит.

— Что, Иван Царевич, угодно? — говорит.

Он рассказал:

— Вот, добрый конь, так и так! Маминька в такую-то сторону посылает.

Конь-то ему и сказал, что она влюбилась в Бурзачило.

— Вот, — говорит, — Иван Царевич, надевай на себя трое латы чугунные! Все-таки благословит — не благословит вас мать, а сходите, чтобы вас благословила.

Он и пришел к своей матери.

— Маминька, благословите меня в путь-дороженьку!

А она и говорит:

— Вот еще, какое тут тебе благословенье! Поезжай знай!

Вот он приходит к коню, и отправились в путь дороженьку. Вот этот конь бежит, земля дрожит, горы и долы перескакивает, реки и озера хвостом покрывал.

— Вот, Иван Царевич, — говорит, — мы ещё трех верст не доедем, а огнем начнет палить.

Так верно и село. Трех верст не доехали, и начало жечь огнем. Версту переехали, а латы одни с Ивана Царевича уже стекли, сожгло огнем. Потом другую версту переехали, другие латы стекли. Вот этот конь и к говорит Ивану Царевичу:

— У меня в гриве есть золотая волосинка. Ты гляди на эту волосинку, она корчится, корчится, а ты маши на левую руку мечом.

Вот и остатнюю версту едут, остатные латы тают, а он пристально в гриву глядит на эту волосинку. Вот она корчилась, корчилась, спрыгнула. Он махнул на эту руку — все три эти головы и смахнул сразу. Подошел к этому чудовищу, вынул легкие печени. Конь ему сказал, что нарочно эта матка послала его на смерть. Он вынул легкие печени, на коня и домой.

Приезжает во свое царство. Вот этот Иван Царевич первое зашел в темницу к Бурзачилу.

— Видно ты, — говорит, — Бурзачило, смеешься надомной?

А он и говорит:

— Что ты, Иван Царевич, не ты бы говорил, не я бы слушал.

Ну он из темницы к матери своей отправился. Матери не очень было любо, что он живой воротился.

— Извольте, матушка, я привёз вам, чего вы желали!

Она, конечно, как здоровая, взяла выкинула в нужник. Сама опять к этому Бурзачилу в темницу и пошла. Приходит.

— Живой, — говорит, — приехал Иван Царевич! Чего бы с ним сделать?

— Пошли его сейчас же! В такой-то стороне есть змей о шести головах, оттуда, я знаю, ему живому не приехать!

Вот Иван Царевич приехал. Коня спустил в зеленые луга, а сам не успел ещё откушать, а служанки опять бегут за ним. И говорят:

— Иван Царевич, маминька помирает, вас зовет туда к себе!

Он знает, что она нарочно, но что станешь делать! Не хотелось идти, а надо. Пошел к своей матери. Приходит.

— Что вам, маминька, угодно? — говорит.

Она на его сбраннила, всяко его стала ругать и говорит:

— Вот, разбойник, пьешь да гуляешь, а мать умирает!

— Мне, — говорит, — и поесть ещё не пришлось! Ито вам угодно, маминька?

— Да вот поезжай в такую-то землю, есть там змей о шести головах. Мне снилось, будто бы ты убил этого змея и привез легкие печени, я бы помазалась и будто бы мне легче село от этого лекарства.

— Рад стараться, — говорит, — маминька, за вас, только благословите, маминька, — говорит.

— Ну, вот тут тебе ещё благословенье! Поезжай знай!

Он вышел опять к своему коню и обсказывает. Конь и говорит:

— Ну, Иван Царевич, надевай на меня шестеро латы железные и на себя железные!

Шесть верст не доедем, а огнем начнет палить.

Вот он так и сделал, как ему конь говорил. Вот и отправились опять в путь-дороженьку. Шести верст ещё не доехали, а огнем начало уже палить. Как версту проехали, одни латы стаяли. Как все эти пять верст проехали, стаяли все латы. Как доехали, конь и говорит:

— Смотри на волосинку! Корчится, корчится, а как спрыгнет, ты маши на правую руку!

Вот он так и сделал: махнул на правую руку — все шесть голов и смахнул. Вынул опять эти легкие печени и отправился взад. Приезжают. Они не думали, что он живой воротится, а он и приезжает. Приехал в свое царство и опять зашел в темницу и говорит:

— Верно ты, Бурзачило, смеешься надо мной?! Он и говорит:

— Ах, Иван Царевич, не ты бы говорил, не я бы слушал!

Приходит к своей матери, дает ей опять эти печени. Ну, опять таким же образом выкинула эти печени. Он опять спустил коня в зеленые луга. Только сам сел кушать, не поспел ещё кончить обеда, за ним опять кухарки бегут. Ей опять сказал Бурзачило:

— Пошли в такую-то сторону, там есть змей о девяти головах. Тому уже живому не уехать!

Вот кухарки за ним побежали:

— Иван Царевич, маминька помирает!

Не горазно любо ему, а все-таки надо мать послушать. Отправился к ней. Она лежит, охает такую беду, а сама хоть бы что. Опять начала его бранить:

— Пес, разбойник, всё пьешь да гуляешь, а не знаешь, что маминька помирает!

Ну он ей и говорит:

— Что вам, маминька, ещё угодно?

— Да вот в такой-то стороне есть змей о девяти головах. Вот мне снилось, что если бы ты съездил и привез легкие печени, я бы помазала, то здорова бы была.

Он и говорит:

— Рад бы, маминька, стараться, да благословите, — говорит, — меня!

А в те разы, как мать не благословит, он пойдет к крестной матери, та и благословит. Так и в этот раз пошел к ней, она и благословила. Он опять вышел в чистоте поля и крикнул своего добра коня.

Вот конь прибежал. Он опять ему обсказал, какую службу ему задали. Он ему и говорит:

— Надевай железны латы на себя, девять оплаты [44] железные на себя и на меня, потому что девять вёрст не доедем — огнем начнет палить!

Вот он так и сделал, на себя девять надел и на коня. Вот и отправились в путь-дороженьку. Вот этот добрый конь бежит, земля дрожит, горы и долы перескакивал, реки и озера хвостом покрывал. Вот ещё девяти верст не доехали, а огнем уже начало жечь. Что версту переедут, то латы стают. Так восемь верст переехали, восьмеро латы сгорели. Вот этот конь и говорит опять:

— Смотри на эту же золотую волосинку! Корчится, корчится, а как спрыгнет, так и маши на левую руку!

Вот он все глядел на эту волосинку. Корчилась, корчилась, — спрыгнула, — он левой рукой все девять голов и смахнул.

А эта царица, как он уедет, к этому Бурзачилу в темницу да с ним и любезничает. Вот и сошла к нему и разговаривает:

— Теперь не воротится живой!

Вот как он смахнул эти девять голов, а этот змей махнул хоботом[45] да его из седла и вышиб, Ивана Царевича. Вот как вышиб его из седла, а он несколько дней, несколько ночей не спал, как вышиб змей, так и заснул богатырским. А это чудо и издохло на Иване Царевиче. Вот этот конь постоял, постоял, подождал и думает, что его до смерти убило. Не одни сутки стоял он, все тосковал по своем всаднике. Конь и побежал во свое царство один, Иван Царевич спать остался. Вот и проспал девять дней и девять ночей.

А этот конь прибежал в царство, а мать обрадовалась:

— Видно, ожёг моего сына этот змей!

Бурзачило поганое вышел из темницы. Она привела во дворец, так как бояться ужe нечего было. Начали пить и веселиться. А коню не село никакого почёта, спустили в зеленые луга и гуляет. А Иван Царевич проспался на девятые сутки, увидел, что на нём это чудище лежит.

— Ах ты, поганое мясо, куда завалил свой хобот! Сбросил это чудище. Видит, что коня нету, закручинился, не знает, что делать, не знает, куда идти. Погоревал, покручинился и поплакал: не знает, в какую сторону и идти. Вот и пошел, куды глаза глядят.

— Куды-нибудь да выйду! — говорит.

Шел, много ли, мало ли места, дошел до маленькой избушки, в лесу одна избушка стоит. В этой избушке сидит старый-старый старик слепой. Вот его сразу и узнал, не видит, а узнал.

— Здравствуй, Иван Царевич! — говорит.

— Здравствуй, дедушка! — говорит.

— Далеко ли вас бог понес, Иван Царевич?

Он ему все подробно рассказал, из какого царства, по каким делам.

— Ну, Иван Царевич, я, — говорит, — вашего батюшку знал прежде!

А Иван Царевич и спрашивает:

— Что это у тебя глаза-то диким мясом заросли?

— Да вот в одной битве поранили меня, вот эдакое мясо и наросло на глазах.

— Не можешь ли меня, дедушко, в какое-нибудь жилье свесть?

— И рад бы стараться, Иван Царевич, да не могу! Подвяжите мне чем-нибудь это мясо дикое, тогда можно!

Вот он взял снял ремень с себя, подвязал ему глаза. Вот и отправились. Этот старичок впереди идет, а Иван Царевич сзади. Вот шли, шли лесом, много места шли, вышли на чистую поляну и увидели преогромное царство.

— Вот, Иван Царевич, — говорит, — недалеко царство!

— Ну, теперь, дедушко, я и сам дойду! Спасибо! Воротись взад.

Вот дал ему несколько денег, что он довел его до жилья, и распростились с этим старичком. Ремень отстал. Хотел взять его, а старичок и стал упрашивать.

— Оставь мне ремень, Иван Царевич, мне не дойти взадь будет!

— Ну, дедушко, пущай тебе ремень!

А сам и отправился в это царство. Приходит в царство и просится ночевать. А этот царь и говорит служанкам:

— Спросите, разгадает ли он сны? Если он разгадает моим трем дочерям сны, то пущай ночует и берет любую дочь, замуж, а нет — то голова долой!

Вот этот Иван Царевич задумался. «Кто знает, что им приснится? Как разгадать?» Подумал, подумал: «Идти — куды я пойду? Все равно смерть!» Взялся эти сны разгадать. И сказал кухаркам, что «разгадаю эти сны». Вот его там отвели на ночлег. Он спросил, где у царских дочерей спальня, и отправился в эту спальню. И стал следить, всю ночку не спит. Эти дочери полежали недолго с вечера. Потом стали вымылись. Сходили в кладовую и помазались — оператели; потом из другого пузырька взяли — окрылатели. Они не поспели выйти из своей спальни, он не будь плох, увидел, куды они ставили эти баночки, тоже помазался и тоже оперател и окрылател. Вот они и полетели, эти царские дочери, полетели — и он за ними сзади. Но те старшие были попроще, а третья похитрее была. Говорит сестрам-то:

— Что это, сестрицы, у нас сегодня шумно и гулко?

А те и говорят:

— Ох, сестрица, наверно, сегодня посытее понаелись и побашше [46] снарядились, оттого, видно, так.

Вот и летят опять. Вот долетают до яблони. Сели на яблоню. Эта опять и говорит, младшая сестра:

— Что это у нас сегодня яблонь согнулась и вершина в землю воткнулась?

А они опять и говорят:

— Ох, сестрица, сегодня, видно, посытее наелись и побашше снарядились, оттого, видно, так.

Долетают, опять до царства, не близко было — далеко. Прилетают, а в царстве было три сына: вот к ним и летили, а своему отцу говорили, что им снилось. Вот прилетели в это царство ко своим любовникам и Начали с ними беседовать. Попировали, побеседовали, кольца свои именные на место положили, сами ушли ио разным местам; а он, этот Иван Царевич, подкрался и эти перстни у них и унес. Им уж время домой лететь, схватились, и перстней нету — ни тех, ни других. На, кого думать, не знали. Вот опять и полетели во свое царство, и этот Иван Царевич взади за ними. Вот и долетают до своего царства и в ту же самую кладовую опять; и помазались из того же самого пузырька — крылья отвалились, из другого помазались — перьё отвалилось. Ушли во свою спальню. Он тоже подглядел, помазался тоже. Вот он и слышит, они и говорят:

— Вот сестрицы, где ему знать, что нам приснилось?

А он и чует. Поутру встают, отцу и сказывают:

— Вот, тятенька, так и так, летали в такое-то царство, сидели с царскими сыновьями!

А царь, конечно, думал, как это они могли слетать, так и думал, что это им снилось. Тогда государь посылает служанок за Иваном Царевичем. Приходит Иван Царевич;

— Ну, — говорит, — разгадывай, что моим дочерям снилось в эту ночь?

Вот он и начал рассказывать, как дело было, как перьё садилось, как мазались и как летели сюда и как младшая дочь говорила. Государь не верит ему, и эти отпираются.

— Где же это могло быть? Вот еж ли бы как-нибушные знаки были!

Он вынимает эти шесть перстней и показывает государю (перстни эти были все именные). Государь поглядел эти перстни, видит, чьи перстни. Вот сейчас этому Ивану Царевичу и говорит:

— Ну, коли ты разгадал сны, бери любую дочь замуж и награжу тебя полцарством!

Вот он подумал, подумал и эту младшую дочь и стал брать замуж: она была красавица. Государь полцарством его и наградил. Пожил он там год, два ли, три ли, и понесла его жена и родила двоих сыновей — таких же богатырей, как и отец. А он все думает, что надо во свое царство попасть ему. Из царства в царство все же знают дорогу. И отправился он домой с женой и детям, на многих подводах повезли с ним имения. Приезжают во свое царство, а эта мать с поганым Бурзачилом и живут во дворце, все равно что муж с женой. Вот и увидели, что Иван Царевич домой приехал, оба они испугались. Вот Иван Царевич сейчас взял Этого Бурзачила поганого на виселицу, сейчас его тут и повесили. Не очень была мила и мать, а все же матери ничего не сделал. Встретила со слезами и стала просить прощенья у него за все грехи, что она ему нагрубила. Когда Иван Царевич приехал, конь прибежал и обрадовался. Иван Царевич его прилакал, и стал он, у него жить.

Вот и стал жить со своей молодой женой и со своими сыновьями в своем царстве. Эти сыновья стали расти и сели такие же богатыри, как отец. Жили в мире и согласье. Все их почитали. Много ли, мало ли старая государыня пожила и померла. Стали Иван Царевич жить с молодой женой и добра наживать.

В некотором царстве, в некотором государстве, именно в том, в каком мы живем, была мышка. Свила себе гнездо; повадился в это гнездо воробушек. Вышел меж ними спор. Она говорит, что «я больше зернушек натаскала», а тот говорит, что «я боле того». — «Мы лучше разделим!» Стали они делить; у них находится одно зерно лишнее меж собою. Он склюнул. Мышке не понравилось, и напиши заявление змию огненному. Змий огненный обратил внимание, выслал, повестки и вызывает их на суд. Собрали их на суд дело рассудить, и прямо сознался воробушек, что он склюнул. За мышку огненный змий застаивает[47], что мышка больше натаскает в амбар, житницу может прогрызть угол и утащить зерно. Орел-птица застаивает за воробушка, что воробушка крестьянин с житницы не гонит или с семерика [48]; или суслон, или овёс клюет, значит, домой: марш. Значит, paccyдили, что воробушек больше может натаскать. Огненный змий напалил орлу-птице крылья, за за что застаивал за воробушка — для того крылья ему подпалил. Орел-птице делать нечего без крыльев, и не знает, как крылья отрастить. Сидит в лесе.

Из какого — то царства был Василий Стрелец и взял ружье и пошел лесничить [49]. Он солдат. Увидал эту птицу орла и хочет её устрелить. Первый раз попал — орел-птица покривила головушку на правую сторонушку.

И вторительной раз взял опять зарядил, опять метится, как бы его убить. Выстрелил опять — только стряхнул крылышками. В третий раз посмотрел на свои патроны. Патрон у него не хватило. Взял солдат пуговицу и занарядил, и хотел его опять убить. Орел — птица сказал человеческим языком:

— Не бей, Василий Стрелец, хороший молодец, меня, а лучше ты сперься [50] на елку и сыми меня легоньку!

Снял с елки, орел-птица сказал человеческим языком:

— Ну, Василий Стрелец, и как ты меня снял, не можешь ли мне крылья отрастить? Я тебе службу сослужу!

Было это дело на море, на океане; на острове

«Кидане стоит древо золотые маковки, по этому древу ходит кот Баюн, — вверх идет, песню поет, а вниз идет, сказки сказывает. Вот бы было любопытно и занятно посмотреть. Это не сказка, а ещё присказка идет, а сказка вся впереди. Будет эта сказка сказываться с утра после обеда, поевши мягкого хлеба. Тут и сказку поведем. Было это не в каком царстве дело, в иностранном государстве жил царь с царицей. У царя, у царицы было три сына. Больший сын был Федор Царевич, а второй сын Василий Царевич, а младший сын был Иван Царевич. Этот царь собирает пир на весь мир. Забрал к себе на пир князей, и бояр, и удалых полениц[66].

— Кто бы, ребятушки, съездил за тридевять земель, в десятое царство, к девке Синеглазке. Привез бы от этой девки Синеглазки живые воды молодые, кувшинец о двенадцати рылец. Я бы этому седоку полцарства прописал и полкамени самоцветного!

В этом пиру больший хоронится за среднего, а средний хоронится за меньшего, а от меньшего ответу нет. Выходит его сын старший Федор Царевич и говорит:

— Неохота нам в люди царство отдать. А я поеду в эту дорожку, эти вещи привезу и тебе, отцу, сдам.

— Ну, дитя мое милое! Наше добро да нам и пойдет.

Вот хорошо; ходит это Федор Царевич по конюшням выбирает себе коня неезжалого, уздает узду неузнанную, берет он плетку нехлестанную, кладет он двенадцать подпруг с подпругою, не ради он басы, а пади крепости, славушки молодецкие. Отправился царевич в дорожку; видели, что садился, а не видали, в кою сторону укатился. Едет он близко ли, далеко ли, и низко ли, высоко ли, предаю неба на земле, на чужой стороне, и доезжает он до горы. На полугору заехал на полугоре лежит плита-камень, на этой плите подпись подписана и подрезь подрезана: «Три дороги. Первому дорогой — тому голодному быть, во вторую ехать — сам сыт, да конь голоден, а в третью — с девицей спать». Как поразмысливает сам себя: «Сам я голодный долго ли проживу, на коне я на голодном не долго доеду, а с девицей спать обрекаюсь это дорога самая лучшая для меня». Поворотил в дорожку, где с девицей спать, вдруг доезжает до терема. Вдруг выбежала девица:

— Душечка, я выйду, тебя из седла выну; со мной хлеба-соли кушать и спать-опочивать.

— А, девица, хлеба-соли я кушать не хочу, а сном мне дорожку не искоротать. Мне вперед подаваться.

— А, царский сын, не торопись ехать, а торопись кормить!

Приводит его в спальню.

— Ляг ты к стенке, а я лягу на крайчик. Тебе пить, мне есть подам со временем.

— А, девица прекрасна, у Христа везде ночь равна.

— А у меня подольше людских!

Вот у неё кровать походечее. Лег он к стенке, кровать повернула, а он бултых туды, марш, сорок сажен яма глубокая. Вот там сидит сколько время, и порядочно время прошло. Вот его отец во второй раз собирает пир, опять же так же на весь мир.

Опять на этот пир собралась публика: и цари, и царевичи и ко роли, и королевичи — и собрались на этот бал Вот этот государь:

— Вот, ребятушки, кто бы выбрался из избранников и выбрался из охотников в то же самое царство, к этой девице Синеглазке эти вещи достать, живую воду мне царю дать.

Хорошо в этой публике — больший хоронится за среднего, а средний хоронится за меньшего, а от меньшего ответу нет. Выходит опять его сын середний, Василий Царевич:

— Батюшка! Неохота мне царство в чужи люди дать, вещи [хочу] привезти тебе, в руки сдать.

— Ну, дитя мое милое! Наше добро к нам пойдет.

Вот ходит Василий Царевич по конюшням и выбирает себе коня неезжалого, уздает он узду опять неузданную, и берет он плетку нехлестанную. Опять кладет двенадцать подпруг с подпругою не ради басы, а ради крепости, ради крепости богатырские, славушки молодецкие. Поехал он, царевич, [в] дорожку. Видели, что садился, а не видели, в кою сторону укатился. Вот он опять доезжает до этой горы. На полугоре лежит плита, а на этой плите подпись подписана и подрезь подрезана: «Три дороги растани[67].

Дорогой самому голодному быть — ехать, а в другую — сам сыт, да конь голоден, а в третью — с девицей спать». Вот он обратился: «Как я не поеду на голодном коне, а самому долго не жить, а с девицей спать — эта дорога для меня весьма лучшая!» И опять поворотил — с девицей спать. Доезжает он до терему. Вдруг девица:

— Душечка идет, я выйду, из седла его выну. Хлеба-соли кушать со мной и спать-почивать.

— А я хлеба — соли кушать не хочу, а отдохну, дорожка — не скоро спать.

— А, добрый молодец, царский сын, не торопись ехать, а торопись кормить.

Вот он опять с простого сердцу лег на кровать. А она его опять туды.

— Кто летит?

— Василий Царевич.

— А кто сидит?

— Федор Царевич.

— Ну каково же, братанушка, сидеть!

— Да не худо. С голоду не уморит, да и насыта не накормит — фунт хлеба да фунт воды. Эка, паря, вот попали!

Вот и сидят молодцы-то, царские дети (Дальше рассказывается в тех же точно выражениях, как отец созывает пир и как уже младший сын Иван Царевич вызывается ехать к Синеглазке.)

Доехал [Иван Царевич] до дорог до растани и поворотил он на ту дорогу, где самому голодному быть. Ну и доезжает он до терему. Стоит терем, избушка на курьей ножке, на собачьей голешке.

— Эта избушка — к лесу задом, а ко мне передом!

Эта избушка повернулась к лесу задом, а к нему передом. Обратился он в эту фатерку, и сидит там старушка баба-яга старых лет. Шелковый кужель[68] мечет, а нитки через грядки бросает.

— А, — говорит, — русского духу не видала: русская костка сама ко мне пришла, И я этого человека изжарю, на белый свет не отпущу.

— Ах ты, бабушка-яга, одна ты нога, ты не поймавши птицу, теребишь ее; а не узнавши ты молодца, хулишь. Ты бы сейчас вскочила, […], столб отдернула, и сителем потрясла, и говядинки принесла, напоила меня, накормила доброго молодца, дорожного, человека, и для ночи постелю собрала; улегся бы я на покой бы, а ты села бы ко мне к изголовью, стала бы спрашивать, а я стал бы сказывать: чей да откуль, милый человек? Как тебя зовут?

Вот эта старушка все дело и справила, его накормила как следует, и к изголовьицу села, и стала спрашивать, как он стал сказывать:

— Чей ты, милый, да откуль, да как тебя зовут? Какие ты земли, да какие ты орды, какого отца, матери сын?

— Вот я, бабушка, из такого-то царства, из дальнего я государства, царский я сын, Иван Царевич. Поехал я за тридевять земель и за тридевять озер, в дальнее государство к девке Синеглазке за живой водой и за молодой от своего отца-родителя я послом настоящим.

— Ну, дитя моё милое, она, эта самая сильная богатырка, она мне родная племянка, а брату моему дочка; не знаешь ты, получишь ли, милый, добро.

Вот он поутру вставает ранехонько и умывается белехонько. На все четыре [стороны] поклонился и её за ночлег поблагодарил.

— Не стоит благодарности, Иван Царевич! Каждому полагается ночлег — и пешему, и конному, и голому, и богатому. Всяким людям. Оставь ты своего коня у меня, а поезжай на моем коне в эту дорожку. Мой конь бойчее, и палица моя погрузнее.

Вот он оставил у старушки коня, поехал на её коне. Этот конь способнее, лучше его бежит. И идет он близко ли, далеко ли. Не скоро дело деется, не скоро сказка сказывается, и он вперед подвигается. Вот и день до ночи коротается, вот он завидел: стоит впереди терем, избушка о курьих ножках, о собачьей голешке.

— Ах ты терем-избушка на курьих повернись к лесу задом, а ко мне передом, мне не век вековать, одну темную ночь ночевать. Как мне в эту фатерку зайти, так и выйти, как заехать. Так и выехать!

Вот эта фатерка обернулась к лесу задом, а к нему передом, как он подъехал. Вдруг конь услышал и заржал, а этот откликнулся пуще, потому что кони бывали одностадные. Услыхала в фатерке старушка:

«Приехала ко мне, видно, сестрица в гости»; и вышла она, и разговаривают между собой. Не сестрица приехала, а приехал молодец прекрасный.

— Пожалуйте ко мне в палатку.

Коня этого убрала и его к себе пригласила. Встречают по платью, а провожают по уму. Что у ней в доме нашлось, все взяла и накормила, и опять для ночи постелюшку собрала, к изголовьицу и села.

— Чей ты, милый человек, находишься? Чей ты, да откуль, да как тебя зовут?

— А я, бабушка, из такого-то царства, из дальнего государства, царский сын.

— Куды продолжаешь путь?

— А поехал к девке Синеглазке за живой водой и за молодой, И надо у неё захватить живые воды и молодые, кувшинец о двенадцати рылец.

— А не знаю, милый, как ты получишь? Она сама сильная богатырка. Она мне племянка, моего брата дочка, А в лес съедешь подальше, побольше нарубишь. А у меня есть старшая сестра, ты туда и съедешь, а у меня ночуешь.

Вот он и обночевался у старухи. Поутру он вставает ранехонько, умывается белехонько, на все четыре стороны поклонился.

— Да не стоит благодарности, Иван Царевич! Ночлегу не возят и не носят с собой, везде полагается ночевать, и пешему, и конному; оставь ты сестрицына коня у меня, а возьми моего коня; мой конь ещё бойчее, а палица мод грузнее.

Вот он сейчас и отправился. Вот он и видит опять далеко ли есть. Всю станцию проезжает скоро, все сутки в дороге. Доехал до терема.

— Ах, терем, избушка! Обернись к лесу задом а мне передом. Мне не век вековать, а ночь ночевать Подъехал он к этой фатерке; конь услышал, опять заржал, а этот откликнулся пуще. Вот услышала хозяйка:

— Приехала, видно, сестрица ко мне в гости!

Поглядела — конь ее, а седок чужестранный, и не знает его. Ну, так вот говорит.:

— Пожалуйте ко мне в палату.

Встречают вас по платью, а провожают по уму. Вот что у неё свелось она этого человека напоила и накормила, и собрала этому человеку постельку.

— Чей ты, милый человек, да откуль находишься?

— А я — Иван Царевич: поехал я за тридевять земель, и еду я за тридевять озер, еду я в тридесятое царство, и надо мне воды живые и молодые и кувшинец о двенадцати рылец.

— А где, дитя мое милое?! Вокруг её царства стена три сажени вышины и сажень ширины и стража тридцать богатырей — тебя в ворота не пропустят. А надо тебе ехать в средину ночи да ехать на моем ко — не мои конь через стену и перескочит и в ночное время, и в первом часу ночи. Хоть сегодня ещё переднюй, а сегодняшнюю ночь переправься.

Вот она ему и показывает.

— Ты, — говорит, — бери воду в таком-то месте, под таким-то номером; а войдешь в спальню, они [будут] спать, их тринадцать богатырок, по одну сторону [от Синеглазки] — шесть и по другую — шесть, все в один лик, в один рост.

Вот он сел на её доброго коня и поехал в ночное время уж. Этот конь — подскакивать, мха, болота перескакивать, реки, озера хвостом заметать. Это дело было, пошла стряпня рукава стряхня; кто про что, а кто в пазушку.

Эту станцию проехал он ходко. Приехал к этому граду, не спросясь перескочил этот конь и перемахнул стену. Вот он сейчас эти вещи нашел в таком-то месте, под таким-то номером; добрался и захотел ещё самое увидать. Приходит в спальню. Они спят. По сторону шесть и по другую шесть, она нараспашку. Он и напоил в её колодцике своего коня, а колодцика не закрыл, так и одеянья оставил. Надо ему ехать. А конь ощутил и человеческим голосом проговорил:

— Ты, Иван Царевич, погрешил, мне теперь стены не перескочить.

Он начал коня [бить] по крутым ребрам:

— Ах ты конь, волчья пасть, травяной мешок! Нам здесь не проживать, в этом государстве.

Вот конь махнул и одним подковцем задней левой ноги и задел за стену. У стены струны запели и колокола зазвонили, тут просто волки завыли, и по всему царству пошел звук:

— Вставайте! Сегодня у нашей богатырки покража большая!

Вот эта сама Синеглазка с двенадцатью этими богатырками в погоню. Вот к избе, там другой. Коня [Иван Царевич] переменил, а она не кормя идет.

— Бабушка! Не видала ли сукина сына, такого невежу?!

— Нет, — бабушка говорит, — не видала? Проехал Иван Царевич, во всем подсолнечном царстве такого нет — солнышко на небе, а он на земле.

В некотором царстве, в некотором государстве жил царь. У него была одна дочь. И она пропадала каждую ночь неизвестно куда. Навь везде разослал объявления, что кто подкараулит его дочь, «за того отдам замуж и отдам полцарства; а не подкараулит, голова долой».

Круг дому его был палисадник — чуть не весь был завешен человечьими головами: как день, так и нова голова на новой палисадине.

А служил солдат в одном полку. Служить ему надоело. Отстоял он в карауле, взял свое ружье и пошел куда глаза глядят. Шел долго ли, коротко ли, близко да, далеко ли, вышел на одну на гладенькую поляну, как на борону; тут стоят три леши и делят три вещи: шапку-невидимку, скатерку-брану и коверок-летун. «Бог помочь вам, три леши, делить три вещи!» — «Спасибо, солдатик! Раздели нам эти вещи». Солдатик зарядил свое ружье и говорит: «Я выстрелю: кто вперед поймает пулю, того эти три вещи!»

Солдат выстрелил, да взял ружье-то и повернул назад. Пуля улетела взад, а леши убежали вперед имать пулю. Солдатик взял шапочку надел, на коверок сел и полетел куда глаза глядят.

Прилетает в то самое царство, где пропадала царская дочь.

Все эти вещи взял в кучку сжал и в сумку склал, а сам пошел к царю. «Вот я желаю караулить вашу дочь, но только не по одну ночь, а по три ночи!» Царь сказал: «Если ты укараулишь, тогда отдам её за тебя замуж, а не укараулишь, я с тебя голову сниму и на палисадину повешу».

Привели солдата в спальну к царевне. Она была разгорожена: в одной помещался караульщик, а в другой царевна. Только солдат разделся и сел на диван, царевна выходит, наливает в стакан водки: «Выпей, служивый». Солдат взял, будто бы выпил стакан, отвернулся, взял его и вылил. Тут у неё был сонный порошок, солдат и догадался: он был хитрый.

Когда подал простой стакан царевне, упал назад себя и как бы уснул. Царевна посмотрела в прорезанное окно из своей комнаты — солдат уже схрапывал.

Она позвала тихим голосом своих слуг и говорит: «Принесите мне двенадцать пар ботин [71] и двенадцать пар чулков!» Ей принесли. А у неё под кроватью была потаенная дверь в подполье. Нажала пружинку, дверь отворилась: она спускается вниз. А солдат тем временем раскрыл свою сумку, взял шапку-невидимку, надел на голову и как тут был.

Царевна в подполье, и он за ней. Приходит в потсутной угол[72], тут лежала волшебная плита. Царевна подняла её и спустилась в подземелье. А солдат за ней.

Побежала к подземному царю. Несколько времени бежала, добежала: стоит сад медный (это вры только одни, сказка-та): медная яблоня, медные и яблоки. Только заскочила в сад, а солдат цап медное яблоко; взял да и в сумку. Вдруг колокола зазвенели, пушки-ружья застреляли: сделалась тревога.

Царевне пропуску не стало. Она и воротилась домой. Выходит в свою спальну, а солдат уже лежит на своей койке: он передом её вырвался. (Сады это — подземного царя; только подобие сады-те, а заставы.) Царевна посмотрела в окно: «Спи, служивый, а через два дня мой папаша тебе голову снимет!»

Утром никакая птица не поет, а солдат во всю голову орет: «Давайте мне обед, вина, самовар!» И ему все готово, подносят. Он весь день шуровал.

А вечером царевна выходит, приносит ему золотой стаканчик водки: «Выпей, служивый!» Солдат взял, будто бы выпил стакан, отвернулся, взял его и вылил. Когда подал простой стакан царевне, упал назад себя — будто бы уснул. Царевне принесли двенадцать пар ботин и двенадцать пар чулков, спустилась она в подземелье и побежала. Солдат за ней.

Медный сад прошла. Дошла до серебряного: серебряная яблоня, серебряные и яблоки. Солдат схватил яблоко, в кучку сжал и в сумку склал. Вдруг колокола зазвонили, сделалась большая тревога. Ей пропуску нет опять. Она воротилась домой, а солдат передом её опять уже на койке. Посмотрела в окно и говорит сама себе: «Спи, служивый, а через день мой папаша тебе голову снимет!»

Утром никакая птица не поет, а солдат во всю голову орет: «Давайте мне обед, вина, самовар!» И ему все подносят.

На третий вечер царевна выходит, подносит ему золотой кубок водки с порошком. Солдатик думает: «Дай немного отведаю!» Глотнул глоток, остатки вылил; только успел подать кубок царевне, упал назад себя и заспал. Царевне принесли двенадцать пар ботин и двенадцать пар чулков; спустилась она в подземелье и побежала, а солдат остался.

Минуты через три солдат пробудился, смотрит: царевны нет. Взял свою невидимку, надел на голову, нажал пружину; открылась потаенная дверь, и солдат спустился в подполье. Приходит к сутному углу, стал отворачивать плиту. Плита была тяжелая, и он не мог сразу поднять. Наконец все свои силы собрал и кое-как поднял ету плиту и спустился в подземелье. Прошел медный сад, серебряный прошел, а царевны нет. Подходит к золотому саду, и тут царевны нет. Взял он сорвал золотое яблоко. Сделалась такая же тревога. Но так как царевна уже прошла, её задержать не могли, а солдат был в своей невидимке — его было не видать, и он прошел вперед.

Походит к морю и увидел: взбирается царевна на гору. Тут хрустальная гора. Эта гора от морь-берега. Тут солдат царевну сустиг. Царевна сошла на гору и говорит: «Явися мне карета без осей и без колесей, а так просто на воздухе!» Карета явилась, царевна села, а солдат ей в колени, и поехали через море к заморскому царю.

Царь встречает царевну и говорит: «Любушка, почему же ты двои сутки ко мне не являлась?» — «Да твои проклятые слуги меня не пустили!» — «Я сейчас же прикажу всех слуг сменить». Взял её за руку и повел в свои палаты. А солдат за ними.

Посадил её во стул, а у него был графинчик-самоподавчик: сам наливает, сам и подает. Царь сказал: «Графинчик, подавай!» Графинчик выскочил из шкафа, только стонало. Сам наливает, сам и подает, сначала царю, потом царевне, не обходит и солдата. — Царь спрашивает: «Любушка, почему же нас только двое, а он наливает три раза; кому он подает?» «Не могу знать. Но только сегодня я ехала через море — и у меня на коленях была страшная тяжесть».

«Ну-с, теперя пойдем. Какое я для тебя завел платье и ботинки!» Вынимает из шкафа и кажет царевне. Платье и ботинки были неописанной красоты. А солдат их взял, в кучку сжал да в сумку и склал.

«Ну, теперя, любушка, ты больше не будешь так ко мне ходить; мы уже с тобой повенчаемся!» — «Ни за что на свете! Мне нужно ещё раз быть у своего папаши», — говорит.» «Зачем?»«А мне нужно посмотреть, как будет папаша снимать с солдата голову!»

Побеседовали. Заморской царь стал провожать царевну. Когда пришли на берег моря, она сказала: «Явися карета без осей и без колесей, а так просто на воздухе!» Карета явилась, царевна села, а солдат не успел сесть ей в колени, так как был выпивши изрядно. Карета полетела, а солдат только и успел назади за крякальцы[73] пойматься (какие-то, видно, крякла был сделаны). Схватился и поволокся. Переехали через море. Он взял карету в кучку сжал и в сумку склал.

Царевна бежала — донашивала уже последнюю пару ботин и последнюю пару чулков; когда она пришла в свою спальну, посмотрела в. окно на солдата, солдат уже спал на своей койке. Рассмеялась царевна: «Спи, служивый, а завтра утром мой папаша тебе голову снимет!.»

На другой день никакая птица не поет, а солдат во всю голову орет — просит вина, обед, самовар.

Царь является сам, вынимает шашку и хочет ссекчи солдату голову». Солдат соскочил: «Вот что взять-то! Из-за сволочей-то станешь головы рубить-то!»

Надел шапку-невидимку — его не видно и стало. И говорит: «Царь, ты думаешь, я прокараулил твою дочь?! Нет, я все знаю. Пускай ты соберешь всех твоих генералов, и я тогда уже объясню».

Когда все собрались, солдат и попросил положить залог, что «кто перебьет его слова, с того сто рублей и тому сто розог». Все согласились. Солдат рассказал, все как было…

Когда, дошел др медного сада, один генерал и говорит. «Это не правда, этого не бывает!» Солдат раскрывает свою сумочку: «А это, — говорит, — что?» Сейчас генерала положили на пол и давай сизовать[74]; так отсизовали, что за мое поживаешь!

Когда дошел до серебряного сада, другой генерал: «Этого уж никогда не бывает! Уж медны-медны, Это мы видали, а уж серебряных-то никогда не видали!» Солдат раскрывает свою сумочку: «А это, — говорит, — что?» Сейчас генерала положили на пол и давай сизовать; так отсизовали, что за мое поживаешь!

Когда дошел до золотого сада, третий генерал: «Этого уж никогда не бывает? Уж медны-серебряны мы видали, а уж золотых-то никогда не видали!» Солдат раскрывает свою сумочку: «А это, — говорит, — что?» Сейчас генерал«, положили на пол и давай сизовать!..

«Приехали мы к заморскому царю. А у царя графинчик-самоподавчик: сам наливает, сам и подает» Выставляет солдат на стол и Говорит: «Графинчик, подавай!» — графинчик начал подавать веем. И все его похвалили.

Потом выложил платье. Объяснил все. Царь сейчас тогда приказал дочери излажаться [75] под венец с солдатом. Жениха и спрашивает: «Ну, что, служивый, едешь домой или здесь жить будешь?» — «Домой» — сказал. Царь щедро наградил его?

И отправились они на корабле домой. Царевна спрашивает солдата: «Зачем ты едешь домой?» — «Буду жать, косить, и тебя буду заставлять». Говорит, царевна: «Что вы, да разве у моего папаши нечем прожить.» — «А пускай! Чтобы ты не вздумала бежать к подземному заморскому царю!»

Тогда царевна стала со слезами просить солдата, чтобы он её не возил, и дала ему клятву быть на веки верной. Солдат воротился к царю и, когда царь помер, сделался царем.

Жил-был царь. Ему захотелось достать от солнца и от месяца ключи. Для этого он сделал обед и созвал на обед народ со всего своего царства. Когда все собрались, царь стал спрашивать:

— Не найдется ли кто достать от солнца и месяца ключи? Кто достанет ключи, за того отдадут царскую дочь.

Но никто не вызвался достать те ключи. У царя жил дворник, по прозванию Запечный Искр, он сказал царю:

— Я достану ключи.

Но царь ему не поверил и спустя некоторое время опять сделал обед, но и на этом обеде вызвался только Запечный Искр. После этого царь в третий раз звал к себе на обед со всего царства и предлагал достать ключи, но и в третий раз вызвался один Запечный Искр. Тогда стал царь посылать Запечного Искра за ключами к солнцу и месяцу. Искр пошел на конюшню выбирать себе коня, но на какого коня руку ни наложит, тот и к земле припадет. Тогда, Искр пошел и купил себе своробливого[76] жеребенка и привел к царю. Царь удивился и сказал ему:

— Кого это ты купил? Добрые кони не подходили, а на этом куда уедешь?

Запечный Искр сказал:

— Его нужно отпустить на зеленые луга на три года, и из него выйдет хороший конь. — И отпустил жеребенка.

Через три года Запечный Искр поймал [жеребенка] и привел к царю. Царь увидел коня и говорит:

— Таких хороших коней я ещё никогда не видал. — И отпустил Искра за ключами.

Запечный Искр выбрал себе двух помощников, одного назвал младшим братом, другого средним, а себя старшим, и поехали.

Ехали, ехали и приехали к одной избушке около речки. Привязали своих коней к столбу, а сами пошли в избу. Когда наступила ночь, то Запечный Искр послал младшего брата караулить коней, а сам с средним братом остался в избушке. Младший брат на карауле заснул. Ночью Запечный Искр вышел из избушки и увидел, что младший брат спит. Тогда он сам залез под мост и стал караулить коней. Вдруг в полночь прилетает змей о трех головах и говорит:

— Что ты, злое мясо, спотыкаешься? Нет здесь противника, есть один на свете Запечный Искр, но того ворон кости не занесет сюда.

А Запечный Искр выходит из-под мосту и говорит:

— Как ворон кости не занесёт — добрый молодец сам придет.

Змей спрашивает:

— Зачем пришел — биться или Мириться?

— Не затем добрый молодец идет, чтобы мириться, а затем, чтобы биться, — отвечал Запечный Искр.

— Ну, — говорит змей, — делай гумнёшко.

— Нет, ты делай — у тебя три головы.

Змей, дунул и сделал гумнёшко на тридцать верст. Тогда Искр со змеем разъехались, и съехались, и ударились. Запечный Искр ссек у змея две головы сразу, придавил ногой и упрашивает:

— Где от солнца, от месяца ключи?

Змей сказал:

— Я не знаю, старший брат знает.

Искр отрубил змею последнюю голову и бросил головы под мост, а сам пошел к избушке и разбудил младшего брата.

На другую ночь посылает он среднего брата караулить коней. Тот тоже уснул. Запечный Искр ночью вышел и заметил, что средний брат спит, и сел под мост. Вдруг прилетает шестиглавый Змей и говорит:

— Что ты, злое мясо, спотыкаешься? Нет здесь противника, есть один Запечный Искр, но и того ворон кости не занесет сюда.

— Как ворон кости не занесет? Молодец сам придет.

Змей спрашивает:

— Зачем пришел — биться или мириться?

— Не затем добрый молодец идет, чтобы мириться, а затем, чтобы биться, — говорит Запечный Искр.

Змей говорит:

— Делай гумнёшко.

— Нет, проклятый идолище, ты делай — у тебя больше голов.

Змей дунул и сделал гумнёшко на шестьдесят верст. Они разъехались и ударились: Запечный Искр сшиб у змея пять голов, приступил ногой и стал спрашивать:

— Где ключи от солнца и от месяца?

Змей отвечал:

— Я знаю, да не вовсе, мой старший брат лучше знает.

После этого Запечный Искр отрубил и последнюю голову и головы сбросил под мост, разбудил среднего брата и не велел спать, а сам пошел в избу.

Наступила третья ночь. Пришла очередь идти на караул самому Запечному Искру. Он взял нож и воткнул в стену, под ним на пол поставил чашку, а младшим братьям сказал:

— Сегодня вы не спите, вот вам карты — сидите и играйте, как из ножа в чашку капнет кровь, вы отвязывайте моего коня и отпустите его.

Только Запечный Искр ушел и сел под мост, его братья заснули.

В полночь прилетает двенадцатиглавый змеи и говорит:

— Что ты, злое мясо, спотыкаешься? Нет твое здесь противника, есть один Запечный Искр, но и того ворон кости не занесет сюда.

Искр вышел из-под мосту и говорит:

— Как ворон кости не занесет, добрый молодец сам придет.

Змей спрашивает:

— Зачем сюда пришел — биться или мириться.

— Не затем добрый молодец идет, чтобы мириться, а затем, чтобы биться.

После этого змей взял в рот воды, дунул и сделал золотое гумёнышко на сто верст. Разъехались и ударились. Искр ударил и ни одной головы не сшиб. Змей ударил.

Запечный Искр до колен в землю ушел и говорит:

— Цари-короли дерутся, и те отдых дают.

Змей сказал:

— Отдыхай.

А между тем избушке полная чашка крови накапала, братья все спят. Во второй раз разъехались и ударились. Запечный Искр ни одной головы не ссек, а змеи как ударил, Искр до пояса в землю ушел и говорит:

— Цари-короли дерутся, и те отдых дают.

Змей говорит:

— Отдыхай.

Запечный Искр взял и бросил [сапог] в избушку, но братья не слыхали. А кровь из чашки через край уже бежала. В третий раз Искр с Змеем разъехались и ударились. Искр и в третий раз ни одной головы не сшиб, а как ударил Змеи, он по горло в землю ушел и опять говорит:

— Цари-короли дерутся, и те отдых дают.

Когда отдыхали, Искр снял сапог и бросил в избушку: половина избушки слетела. Братья проснулись и увидели, что кровь через край побежала, бросились к коню, а конь бьется, по колено в землю ушел. Когда коня отпустили, он бросился на Змея, всего истоптал, оставил еле живого. Тогда Запечный Искр стал змея спрашивать, где ключи от солнца, от месяца. Змей сказал, что эти ключи у его матери, бабы-яги, под передним углом избушки. После этого змея убили, и все три брата отправились в дорогу, к бабе-яге. Когда подъехали к избушке, Запечный Искр послал поднимать угол младшего брата, но тот поднимал, поднимал, — ничего не мог сделать. После пошел средний брат, но и тот не мог, поднять угол избушки. Наконец пошел сам Запечный Искр, поднял угол избушки и взял ключи от солнца, от месяца.

Баба-яга была дома. У ней была белая кошка. Запечный Искр эту кошку убил, а сам сделался белой кошкой, сел бабе-яге на колени и стал ей рассказывать, что трех её сыновей убил Запечный Искр. Старуха позвала троих невесток и сказала им, что мужей убил Запечный Искр. Младшая невестка сказала, что она на дороге сделает сад, в котором будут расти яблоки. Баба-яга сказала:

— Этим ты его не поймаешь.

Средняя невестка сказала:

— Я сделаю на дороге колодец, он будет пить и умрет.

Старшая сказала:

— Я на дороге поставлю кровать, он ляжет отдыхать и не встанет.

— Нет, — сказала баба-яга, — этим вы его не поймаете, а я его вот как поймаю: выйду на дорогу, раскрою рот — одна губа по земле, другая губа под поднебесью, — тогда он от меня не уйдет.

Запечный Искр выслушал это и скорее бросился к своим братьям, отдал им ключи и послал их ехать к царю, а сам отправился другою дорогою.

Вдруг видит он бабу-ягу, идет она — одна губа по земле, другая губа под поднебесью. Запечный Искр подскакал к стогу сена, схватил его и бросил в рот бабе-яге. Пока та жевала, Искр отскакал от нее. Но вот баба-яга снова его нагоняет. Запечный Искр схватил поленницу дров и бросил в рот бабе-яге. Пока она проглатывала да выбрасывала изо рта дрова, Искр подскакал к кузнице, в которой было двенадцать кузнецов, и сказал:

— Кузнецы, спасите меня от бабы-яги.

Кузнецы заперли Искра в кузнице, потом накалили двенадцать щипцов. Прилетела баба-яга, сглотила коня и стала требовать от кузнецов Запечного Искра. Кузнецы сказали:

— Пролижи языком дверь, тогда мы тебе выдадим Искра.

Баба-яга стала лизать, и дверей скоро не стало. Тогда кузнецы схватили её за язык двенадцатью раскаленными щипцами, а Запечному Искру дали молот и заставили им бить бабу-ягу по языку, а сами стали приговаривать:

— Будь кобылицей.

Через некоторое время баба-яга обратилась в кобылицу. Кузнецы посадили на неё Запечного Искра и велели ему проехать вокруг кузницы. Искр проехал. Кузнецы сказали:

— Нет, она ещё не настоящая кобылица, в ней дурь есть, — и снова стали, держать её за язык раскаленными щипцами, а Искра заставили по языку молотом бить, причем приговаривали: — Будь кобылицей.

Били, били и заставили опять Искра проехать на кобылице кругом кузницы.

На этот раз уж остались довольны и отправили Искра Запечного в дорогу на этой кобылице.

Запечный Искр приехал в землю какого-то короля и увидел прекрасный сад, в котором росли яблоки. Искр взял одно яблоко, но его схватили и привели к королю. Король заставил Искра достать ему Елену Прекрасную.

Запечный Искр пошел пешком. Дорогой из-за куста выскочил мальчик в синей рубахе, белых штанах и сказал Искру:

— Возьми меня с собой.

— На что я тебя возьму? — сказал Искр.

Мальчик сказал:

— Тебя царь пошлет в баню, в которой будет сожжено двенадцать сажень дров, и поит лет тебя в эту баню; если не пойдешь, он тебя сказнит, а пойдешь один, так сгоришь, а если со мной пойдешь, то тебе даже холодно будет.

Запечный Искр взял этого мальчика с собой. Дорогой из-за куста выскочил опять мальчик и сказал:

— Возьми меня с собой.

Запечный Искр спросил:

— Зачем мне тебя брать?

Мальчик сказал ему, что когда он. придет из бани, то царь зажарит двенадцать быков и велит ему все съесть, а если не съест, то сказнит. Запечный Искр и этого мальчика взял с собой. Дальше выскочил третий мальчик и напросился идти с Запечным Искром для того, чтобы показать ему, в какой из двенадцати комнат живет Елена Прекрасная. Над этой комнатой мальчик хотел обернуться в голубя, сидеть над ней и ворковать. После этого к Запечному Искру стал проситься четвёртый мальчик для того, чтобы показать искру, которая из двенадцати похожих одна на другую девиц Елена Прекрасная. Мальчик хотел обернуться мухой и летать около Елены Прекрасной. После этого из-за куста ещё выскочил мальчик, который просил Искра и его взять с собой для того, чтобы построить по приказанию короля двенадцать кораблей для именья Елены Прекрасной. Вместе с этими пятью мальчиками Запечный Искр и явился к царю.

Царь приказал натопить жарко баню, было сожжено двенадцать сажень дров, так что за сто сажень от неё нельзя было стоять. Искр пошел в баню с первым мальчиком и вернулся оттуда цел и невредим.

Царь удивился и стал угощать двенадцатью жареными быками. Сначала вое шестеро ели, ио пятеро скоро наелись, остальное доел второй мальчик и после обеда ещё сказал царю:

— Какое это угощенье — голодок только заманили.

Затем царь предложил Искру указать комнату, в которой живет Елена Прекрасная. Третий мальчик обернулся в голубя и заворковал над одной из двенадцати комнат. Искр указал на комнату Елены Прекрасной. Царь удивился, после чего приказал из двенадцати похожих одна на другую девиц указать Елену Прекрасную. Четвертый мальчик оборотился в муху и стал летать около лица Елены Прекрасной. Она вынула платок и стала обмахиваться. Искр опять показал безошибочно. — После этого царь приказал ему в Одну ночь построить двенадцать кораблей. Пятый мальчик-корабельщик Приготовил двенадцать кораблей.

После этого Запечный Искр посадил на двенадцать кораблей с Еленой Прекрасной пять мальчиков и отправил их к королю, а сам пошел пешком и сказал:

— Если я буду нужен, вы только вспомните меня. Дорогой Елена Прекрасная вышла погулять на корабле и в это время упала, ударилась о корабль, превратилась в ласточку и улетела. Находившиеся на корабле вспомнили о Запечном Искре, и тот перед ними явился:

— Что такое случилось?

Корабельщики объяснили. — Запечный Искр ударился о корабль, сделался орлом и полетел. Скоро он поймал ласточку, ударил её о корабль, и снова стала Елена Прекрасная. После этого Искр заказал, чтобы Елену Прекрасную из комнат наверх не пускали, и удалился. И о скоро Елена Прекрасная выпросилась наверх, ударилась о корабль и обратилась в звездочку, а потом поднялась под небеса. Корабельщики опять вспомнили Искра. Искр скоро явился и, когда узнал, что Елена Прекрасная скрылась, вырубил талинку[77] и сделал из комелька стрелу, пустил её вверх, но стрела до звезды не долетела. Потом он взял и сделал из средней части талинки стрелу — стрела чуть-чуть не долетела до звездочки.

Наконец Искр сделал стрелу вершинки и пустил. Стрела попала прямо на звездочку, звездочка упала на корабль и стала опять Еленой Прекрасной. Запечный Искр отдал Елену Прекрасную королю, а сам отправился на кобылице в свое государство. Двое его братьев приехали раньше и на сказали царю, что они достали ключи, а Запечный Искр куда-то от них уехал. Царь рассердился и приказал казнить Запечного Искра. Приготовили виселицу. Запечный Искр стал просить, чтобы ему перед смертью дали посмотреть на кобылицу. Кобылицу привели, и Искр на неё посмотрел. Перед тем как класть голову в петлю, Запечный Искр стал просить, чтобы ему разрешили шутку сшутить о кобылицей. Ему разрешили, Искр взял кнут и ударил им кобылицу. И превратилась в страшную бабу-ягу, весь народ испугался и убежал со двора, остался только царь да Запечный Искр с бабой-ягой. Запечный Искр рассказал царю, как он достал ключи от солнца, от месяца. Царь поверил ему, выдал за него свою дочь, а двух названных младших братьев Запечного Искра казнил.

В одном государстве жил король молодой. Женатый. Любил ездить на охоту. Ездил за зверем и заблудился. Заблудился, запутался. Один совсем. Сам себе говорит:

— Хоть бы чёрт вывел.

А тот — послухмянный — тут как-то,

— Дорогу, — говорит, — покажу, да отдай, чего дома не знаешь.

— Хорошо, — говорит, — я ведь дома все знаю.

Написали они бумажку. И условие сделали на восемнадцать лет. Приезжает, а дома женка сына родила. Он так и ахнул. Бросил он охоту, невеселый такой ходит. Спрашивает его королева:

— Что стал задумчивый?

Сын растет хороший, красивый, а король ему ничего не говорит. Прошло восемнадцать лет, день этот пришел. Он сына позвал в кабинет и все ему рассказал.

— Вот сегодний день надо ехать — судьба твоя такая.

— Поедем, — говорит, — папаша.

Приехали на это самое место. Явился черт. Простились они, и увел его черт. Приехал домой король, его и спрашивают:

— Где сын?

— Потерялся.

И больше ничего не говорит,

Вот черт привел его. Дом огромный, большой.

— Вот, — говорит, — захочешь поесть, в стол кулаком ударь, и все тебе будет. Захочется позабавиться — в той комнате кулаком ударь. А в третью комнату не ходи, а то казню.

А сам ушел.

Прошла ночь. Иван-царевич все один. На другой день в стол кулаком ударил, тут всяких кушаньев поел. В другую комнату пошел, в стол ударил, тут разные дамы явились, разные музыканты, игры разные. Кончилось это. Он взял да и пошел в третью комнату. А там стоят лошади и собаки. Перед лошадьми мясо,? а перед собаками сено ложено. Он взял и переклал Вечером черт приходит.

— Ел? — спрашивает.

— Ел.

— Пил? — спрашиваете.

— Пил.

— В этой комнате был?

— Был.

— Ну в первый раз прощу.

На другой день. Иван-царевич все один. В одну комнату сходил, да в другую сходил, а потом и в третью пошел. Видит — стоят лошади да собаки — у лошадей мясо, у собак сено. Он взял да и переклал. Ну, черт приходит, спрашивает:

— Ел?

— Ел.

— Пил?

— Пил.

— В той комнате был?

— Был.

— Еще во второй вины прощаю, в третий не прощу.

На третий день то же самое было. Да один конь и говорит:

— Бери на окне гребенку, садись на меня и поедем. Поедем, где черт спит, нужно c-под головы взять плетку, с кармана — платок, с руки — кольцо. Все равно мне пропадать. Я ведь тоже королевич. Поэтому мы мясо и ели.

Сел он на коня и поехал. Достал у чёрта платок и перстень. И поехал.

— Иван Царевич, — говорит конь, — почаще погоняй от плетки силы прибавится.

Ехали-ехали, слез с коня и к земле-травы ухом припал, дрожит земля, но далеко. Ехали-ехали дальше, слез Иван-царевич с коня, к земле-травы ухом припал, дрожит земля, да далеко. Конь говорит:

— Брось гребёнку.

Бросил Иван-царевич гребенку — стал лес — белке не пробежать. Поднялся треск-ломотня. Черт догоняет. Подъехали немного., конь говорит:

— Иван-царевич, махни платком назад.

Он платком махнул, стала огненная река. Погоня и встала. Конь и говорит:

— Ударь меня три раза плеткой.

Ударил его Иван-царевич, и стал человек.

— Ну, два медведя в одной берлоге не сладят.

Распростились они и разошлись. Заблудился Иван-царевич. Блудил-блудил, отощал, изголодался. Вдруг лес стал редеть. Стоит город. Зашел Иван-царевич в первую хижину, дряхлую-старую. Смотрит — сидит старая старушка. Иван-царевич и говорит:

— Пусти ночку переночевать.

Она и пустила. Он достал свою дичь, какую набил. Она ему ужин приготовила. А он и говорит:

— Ты эту дичь снеси в город продай, а я пойду в лес охотиться.

Он охотится, а она дичь продает, он старуху и кормит. Однажды собралась она в город.

— Купи, — говорит, — три кожи воловьих.

Купила она три кожи воловьих. Сработал он себе кожан, так что человека и не видно, и хвост пришил сажени в две… И отправился так в город. По главной улице (как по Миллионной) царь едет, а он дорогу загораживает (старые-то улицы неширокие были). Кучер кричит:

— Вороти!

А он отвечает:

— Не знаю.

— Кто ты?

— Не знаю.

— Человек ли?

— Не знаю.

Коляска ему на хвост наехала, а он хвост-то дернул, карета и перевернулась. Дали ему двадцать пять нагаек, а ему через кожан-то и не больно. Царь домой приехал, рассказывает про чудо, младшая дочь и говорит:

— Папаша, прикажите ему сад караулить, пусть помогает, а хлеб у нас будет — прокормим.

Разыскали его, а она все его выспрашивает, а он на все вопросы кланяется и говорит:

— Не знаю.

Кушанья ему приносят, кожану не сымает, а все кричит «не знаю». И в саду в избушке живет. А царская спальня младшей дочери была в сад. Раз смотрит она в сад, а сад светится. А это он чертово кольцо взял, да с руки переклал, и явились двенадцать молодцов:

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь. У него было три сына: Егор Храбрый, Федор Важный да Иван-царевич.

Егор Храбрый вырос до возрасту, задумал невесту искать. Поехал белый свет смотреть. Ехал-ехал, до лесу доехал. В том лесу ветха избушка, берестой покрыта, дубом подперта. Постучал царевич в избушку. впустила его в избушку старая старушка.

А горница в избушке бархатом убрана, золотом шита. Сидят на лавке две девицы, две голубицы, одна другой лучше. Стал Егор Храбрый старшую девицу сватать. А бабка-яга и говорит:

— Та девица не худого роду, чтоб на пусто брюхо свататься.

Навалила на столы пряников, налила бражки медовой, сусла пивного.

Он наелся — напился, под стол свалился.

— Охти мне, поганый пьяница, да по жениху и невеста.

Подняла яга-баба Егора Храброго на одну ладонь, девицу-голубицу за белы перышки, да в погреб и кинула«

Ну, долго ли и Федор Важный жениться захотел. Поехал по свету жену выбирать. Ехал-ехал, в сад заехал. В том саду стоит золотой дворец, серебром крыша крыта.

— По моему званию и домок.

Зашел Федор Важный в золотой дворец. Во дворце худа комната рогожей крыта. На грязной лавке сидит девица-белая голубица. Федор Важный шапки не скинул, бабке не поклонился. Бабка в углу стоит, говорит:

— В моем доме по пирогу честь.

Навалила на стол медовых пряников, понаставила браги и пива, Федор наелся-напился, под стол свалился.

— Неучтивому пьянице и невеста така.

Взяла баба-яга Федора на одну ладонь, девицу-голубицу за белы перышки, в погреб кинула.

Вот вырос Иван-царевич до возрасту. Хочет он братьев найти, невесту высмотреть. Отец-царь ему воли не дает. Тут Иван-царевич запечалился. Ходит по городу, слёзы льёт. Увидала его бабушка-задворенка.

— Что, Иван-царевич, слезы льешь?

— Были у меня братья-царевичи, я хотел бы их отыскать, а отец воли не дает.

— Вот, Иван-царевич, когда ты родился, тогда и конь родился. Есть у царя худой погреб. За двенадцатью дверями, за двенадцатью замками там конь стоит? Под передним углом богатырские доспехи валяются, Ты наутро скажи отцу, будто сон видал, а не сказывай, что я тебе дело открыла.

Ну, Иван-царевич спать повалился, утром встал, говорит:

— Государь мой, батюшка, я сегодня во сне чудеса видал. Будто есть у тебя худой погреб. В том погребу двенадцать дверей, за двенадцатью замками там конь стоит, вровень со мной родился. Под передним углом богатырские доспехи валяются. Это правда или сонный врак?

— Это, сын, тебе не сон снился, а кто-то тебе дело рассказал. Ну, так делать нечего.

Пошел Иван-царевич к худому погребу. Взял замки богатырской рукой. Сверху рвет, снизу конь двери ломает.

Проломали двери — конь выскочил. Положил Иван-царевич на коня богатырскую ладонь, конь не шелохнется. Поднял Иван-царевич худой погреб за передний угол. Вынул меч-кладенец, копье долгомерно, доспехи богатырские. И поехал по свету братьев искать. Ехал-ехал, до избы доехал. В темной горнице баба-яга сидит. Иван-царевич коня привязал, копье долгомерно на земь кинул. (Все равно никому не поднять). Зашел в горницу, шапку снял, поклонился,

— Где, — говорит, — яга-баба, мой братья?

— В моем дому попьют-поедят, потом вести спрашивают.

— Я в твоём дому не гость, а пришел ответа спрашивать.

А баба-яга взяла, стол поставила, пряников медовых наносила, браги налила. Иван-царевич взял стол правой рукой, в окно выбросил, бели[79] выбил.

Яга-баба видит, что его хитростью не взять, схватила из кошеля две змеи; побежала на Ивана-царевича. Змеи шипят, огнем палят. Иван-царевич взял меч-кладенец, один раз махнул — змеям головы снял. Схватил бабу-ягу, Давай правду пытать. Тут она и покаялась. Он ей голову снес. Одним пальцем двери открыл.

— Живы ли, братья мои да девицы-голубицы?

— Живы, Иван-царевич. На ладан дышим.

Вышли тут царевичи да девицы-голубицы. Худые да бледные, у голубиц пёрышки повылезли.

Пали девицы Ивану-царевичу в ноги:

— Мы тебе, Иван-царевич, не однако отслужим.

Ну, Иван-царевич говорит:

— Который которую сватал, за себя бери, к отцу вези. А я поеду себе суженую добывать.

И поехал. Ехал-ехал, до поля доехал. В том поле стоит виселица. Ведут богатыря йа смерть вешать. Тут Иван-царевич подъехал:

— За что, товарищи, богатыря вешать ладите?

— А за то вещать ладим, что богатырь царску дочь обнасилил.

— Этим море не погано, если хорошая девушка, так и я взамуж возьму. А богатыря отпустить должны, если с царской кровью встретился.

Ну, они подумали и отпустили богатыря. Богатырь пал Ивану-царевичу в ноги:

— Буду тебе Орон-Верный по самую смерть.

Поехал Иван-царевич к царю, посмотрел на царскую дочь:

— Хороша девушка, да не краше девиц-голубиц. Поеду по белу свету поезжу, если краше не найду, то взамуж возьму.

И поехал он по белу свету. Ехал-ехал, пять лет проехал, десять царств видел, а нигде краше девиц-голубиц да царской дочери не видывал. Ну, думает, к тому царю вертаться, ту девушку брать. Заехал он в чисто поле, стоит шатер шелковый, ковром крытый. Богатырский конь кругом ходит — траву кушает, Иван-царевич слёз с коня, его не привязывает:

— Если конь с конем дружны будут, то и богатырь с богатырем дружны будут.

Конь коня о бок трет, одну травинку хрупает Иван-царевич пошел в шатер, да и лет около богатыря спать. Иван-царевич храпит — словно орел летит, богатырь храпит, как гром гремит.

Середь ночи пробудился богатырь — видит, чужой человек лежит. Хотел его сколоть, да и думает:

— Что я сколю сонного, словно мертвого, пусть к свету проснется, будет мне с кем силой мериться,

Вот Иван-царевич к утру-свету проснулся — видит, около богатырь лежит, тот самый — Орон-Верный.

— Здравствуй, Орон-Верный.

— Здравствуй, Иван-царевич, а я чуть тебя сонного не сколол.

— Куда путь держишь, Орон-Верный?

— Я тут пять лет сижу, стерегу — красавицу Марфу Прекрасную — Золотую Грудь.

— А что, Марфа Прекрасная краше девиц-голубиц?

— Марфа Прекрасная что красно солнышко, а девицы-голубицы что черная головня.

Загорелось в сердце у Ивана-царевича на Марфу Прекрасную.

— Нельзя ли, брат Орон, её высмотреть.

— Вот в сегодняшний день она выйдет в сад купаться.

Марфа Прекрасная — Золотая Грудь, она вышла в сад погулять. Иван-царевич встал на коня ногами да через стену смотрит. Марфа Прекрасная стала разоболокаться, мамки да няньки глаза закрыли, ослепнуть бойся. Иван-царевич глаза рукой прикрыл.

Стала Марфа Прекрасная в саду, как красное солнышко. Золотая Грудь как звездочка. Закипело сердце у Ивана-царевича, дал коню шпоры, перескочил через стену, ухватил Марфу Прекрасную и прочь поскакал. Тут забила тревога, закричали мамки да няньки, зазвенели ружья да сабли. Полетела за Иваном-царевичем догони. Налетел Кощей Бессмертный, ему голову срубил, коня убил и Марфу Прекрасную во дворец унес.

Ходили в поле быки да коровы. Орон-Верный быка убил, с него кожу снял, сам в кожу залез. Прилетели вороны с вороненком, стали кожу клевать. Орон-Верный ухватил вороненка. Ворона кричит:

— Мил человек, отдай мне вороненочка!

— Принеси мне живой и мертвой воды, так отдам а нет, так голову скручу.

Налетело тут воронья внесметное множество. Покричали, поурчали, принесли мертвой и живой воды. Орон взял вороненка раздернул, спрыснул мертвой водой — стал вороненок цел, спрыснул живой водой — полетел вороненок в поднебесье.

— Верно, — говорит, — тут нет обмана.

Спрыснул Ивана-царевича мертвой водой — голова приросла. Спрыснул живой водой — встал Иван-царевич, отряхнулся':

— Фу-фу-фу, русский дух долго спал, да скоро на ножки встал.

— Кабы не я, дак и век бы проспал.

— А кабы не я — ты давно на виселице висел.

Ну, надо Ивану-царевичу коня. Вспрыснул его мертвой и живой водой. Конь встал, отряхнулся.

Тут они окрестились родными братьями и поехали искать Марфу Прекрасную — Золотую Грудь.

Вот доехали они до болота. В болоте стрит каменный дом. Они пошли по болоту ползунком да катком, а дом стоит, не вязнется. У окошка Марфа Прекрасная сидит. Кощея с Руси ждёт.

— Налетит Кощей Бессмертный, он вас съест.

Она взяла Орона мушкой обернула, а Ивана-царевича в сундук Запрятала.

— Ты спроси его, Марфа Прекрасная, в чем его смерть находится.

Вдруг гром гремит, град идет, Кощей Бессмертный летит. Прилетел, на лавку сёл:

— Фу-фу-фу, что-то в горнице русским духом пахнет.

— Летела с Руси сытая птица, уронила костку в трубу, из печи пахнет.

Марфа Прекрасная его напоила, накормила, спать повалила, стала в голове вшей искать. И стала спрашивать:

— Что, Кощей, где твоя смерть находится?

— А вон в голике под порогом.

Она вскочила:

— Надо голик в ящик спрятать.

— Глупая баба, кто это смерть в голике бросит — моя смерть на печи в коробке лежит.

Она вскочила:

— Надо коробок в сундук спрятать.

— Глупая баба, зря волосья дергать, кто смерть в коробке бросит? Моя смерть далеко лежит. Есть в море остров Буян, в острове погреб, в погребе ящик, в ящике заяц, в зайце яйцо — в том яйце моя смерть

А Иван-царевич все слышит. Ну, как он про смерть сказал, Марфа Прекрасная и говорит:

— Ты бы, миленький, на Русь слетал да принес бы мне русскую кухарку. Не могу я от вашей пищи.

Он собрался и полетел. А Иван-царевич и Орон-Верный отправились Кощея смерть искать.

Приехали к морю, дубья наломали, плоты связали, по волнам покатили. Стала поперек волны щука-рыба. Иван-царевич хотел её стрелить, Орон говорит:

— Не стреляй, Иван-царевич, щука-рыба нам сгодится.

Налетели на остров, пошли в гору. На дубе кречет сидит, вороненка ест. Хотел Иван-царевич его стрелить, а Орон-Верный говорит:

— Не стреляй, кречет нам сгодится.

Добрались до погреба. Стоят на погребе четыре дуба. Орон-Верный рвет дуб с ветками, Иван-царевич — с комелем. Вытащили ящик. Выпал из ящика заяц, побежал по горе — и ружье не возьмет. Налетел тут кречет, пал на зайца. Выпало из зайца яйцо. Взял Иван-царевич яйцо, в платок завернул. Сели на плот — поехали. Набежала волна, Иван-царевич покачнулся, яйцо в воду сронил. Стали на берегу печалиться. Выскочила щука-рыба, яйцо подала.

Ну, поехали. До болота доехали, а Кощей Бессмертный у смерти лежит. Взял Иван-царевич, яйцо разломил — Кощей и помер. Забрали они золото и Марфу Прекрасную — Золотую Грудь.

Марфа Прекрасная говорит:

— Надо этот дом огнем спалить.

Запалили они дом, и полезло оттуда гнусу разного. Они этот гнус в огонь заметали. И поехали в свое царство. А туда яга-баба пришла, все царство разорила, отца с матерью в темницу кинула, глаза выкопала. А сама как мать превратилась. И заповедь дала, кто из людей Ивану-царевичу расскажет, тот камнем станет.

Вот подъезжают они к своему царству. Тут ночь пала, они шатер раскинули и спать полегли. Иван-царевич с Марфой Прекрасной крепко спят, а Орон-Верный глаз не смыкает. Прилетели на шатер девицы-голубицы. Федора да Егора женки. Лапками перебирают, слезы утирают:

— Ах, Иван-царевич, едешь ты не к матери, а к яге-бабе, твоя мать, отец, родные братья в темнице сидят — глаза выкопаны. Яга-баба тебе подарочек направила — перву чашу с ядом изготовила.

Наутро встает Орон невеселый.

Иван-царевич говорит:

— Что ты невеселый ходишь? Или тебе невесты жалко, так ты спи одну ночь, а я другую.

— Не надо мне твоей невесты, а если будут тебе подарки давать, так ты мне отсули.

— Пускай тебе, — говорит.

Опять ночь ночевали. Налетели девицы-голубицы, ножками перебирают, слезы утирают:

— Эх, Иван-царевич, направила тебе яга-баба второй подарочек, вороной конь. То не конь, а змей, он тебя разорвет.

Орон-Верный наутро встает невесёлый:

— Что, Иван-царевич, отсули мне второй подарочек. Я тебя от смерти спас.

— Пусть тебе, — говорит.

На третью ночь прилетели девицы-голубицы, еле крылышки держат.

— Ах, Иван-царевич, назад вертайся, направила тебе яга-баба подарочек: золотую карету, жемчугом убрану, как сядешь, так тебя и сплюснет. А сказать никто не смеет; кто скажет, тот камнем встанет.

Утром Орон-Верный говорит:

— Иван-царевич, отсули мне ещё подарочек, я тебе невесту добыл.

— Ну, пусть тебе, — говорит.

Ну, приехали они в город, баба-яга вместо матери целуется, обнимается. Налила Ивану-царевичу чару сладким вином:

— Выпей, сыночек, на радости.

Иван-царевич только хлебнуть хотел, а Орон говорит:

— Ты ведь мне отсулил.

— И правда, царско слово не воротится. — Орон вино под лавку, а чару в карман, вино под лавкой половицу выело.

А баба-яга и говорит:

— Ты что ж это слуге да подарки даешь матери?

Ну, привели Ивану-царевичу вороного коня. Конь — что чудо: золотая грива.

— Ну, — говорит, — сынок, вот тебе конь направлен.

Иван-царевич любует коня, а Орон говорит:

— Ты мне отсулил.

Поднял палицу пятьдесят пудов и давай коня шелучить, убил до смерти. Ивану-царевичу коня жаль, а помалкивает. А баба-яга говорит:

— Что ты, сынок, надо мной издевку строишь, все матернины подарки слуге отдаешь?

Ну, подъехала карета золоченая, жемчугом шита, шелком крыта.

— Ну, садись, сынок, под венец ехать.

Иван-царевич только ступил, а Орон подскочил:

— Ты ведь мне отсулил.

Ивану-царевичу кареты жаль.

— Эх, какой ненасытный.

А Орон давай карету бить-ломать — в щепы разнёс.

Баба-яга ярится. Его погубить хочет. Вот вечером их спать повалила. А Орон-Верный караулить стал. Середь ночи идет яга-баба, две змеи несет. Орон-Верный меч схватил, змеям головы снес. А яга-баба и закричала:

— Ой, Иван-царевич, обнасилил слуга твою родную матушку!

Иван-царевич разгорячился:

— Ах ты, такой-сякой, я тебя от виселицы спас, я тебе и голову снесу.

— Постой, названый братец, дай слово сказать.

А яга-баба кричит:

— Не надо ему слово говорить, он над матерью твоей изгалялся.

— Нет, уж был он мне крестным братом — пусть перед смертью слово скажет.

— Это, Иван — царевич, не твоя мать, а яга-баба… — Сказал Орон-Верный, по колени камнем стал — …Твои родители и родны братья в темнице сидят и глаза выкопаны… — А Орон-Верный уж по грудь камнем стал. — …Хотел я, Иван-царевич, и тебя спасти, и сам жив остаться, да ты слугу верного, брата крестного, вешать повел.

Только он сказал и стал серым камнем. Тут Иван-царевич схватил бабу-ягу богатырской рукой — пополам разорвал. Ну, пошли они в темницу, вывели отца с матерью, родных братьев, девиц-голубиц. А у отца с матерью глаза выкопаны. Взял Иван-царевич живой воды и оживил им глаза. А Орона-Верного ни живая, мертвая вода не берет. Ну, Иван-царевич плачет, рыдает:

— Сгубил я брата названого Орона-Верного.

Взял он этот серый камешек и в свою спальну у изголовья поставил. Ну и зажили. Год живут. А Иван-царевич все по Орону скучает. И два живут. Вот ему Марфа Прекрасная сына родила. У парнишки золотые волосы, по ресничкам жемчужинки, под затылком светел месяц. А Иван-царевич все скучный. Вот ему раз сон снится. Открыл Орон-Верный каменные уста и говорит:

— Если меня, крестный брат, Иван-царевич, спасти хочет, то зарежь сына и помажь мне рот.

Иван-царевич как встал, дождался, чтоб Марфа Прекрасная в сад гулять пошла, да взял сыночка своего зарезал.

Сам плачет, а сам кровь в ковш собирает. Собрал кровь да ею помазал рот серому камню — Орону-Верному. Тут камень и ожил. Потянулся Орон-Верный и говорит:

— Долго я спал, да скоро встал.

— Эх, Орон-Верный, кабы не я, так и вовсе не встал.

Глянул Орон-Верный — лежит сын Ивана-царевича, горло перерезано. Взял тогда Орон-Верный мертвой воды — горло срослось. Взял живой воды — ребенок ожил. Тут Иван-царевич стал его миловать. И стали жить-поживать и царствовать.

В городе Муроме в деревне Карачарове жил старик со старухой. Родился у них сынок, которому имя дали Илья и назвали что ли Илья Муромец, потому в зрелых годах он родился у них, не величали, а просто называли Илья Муромец.

Илья Муромец прожил от роду тридцать лет, а на ногах не ходил, почему-то ноги у него не владели;

Когда подошлось время такое страдное, отец с матерью ушли косить сено, а он оставался дома.

Однажды заходят к нему нищие, просят у него милостыню. Он и говорит им:

— Рад бы я вам подать, но у меня ноги не владеют.

Теперь подходит один из них старичок, дает что-то выпить Илье Муромцу. Илья Муромец почувствовал в ногах движение и соскочил он, значит, с полатей, стал их кормить. Накормил их и за ворота проводил. А сам почувствовал необыкновенную силушку. Теперь он пошел искать отца с матерью, где они работают в поле.

А отец с матерью, при косьбе утомившись, отдыхали на зеленой траве, и он потихоньку подкрался, взял отцовскую литовку и давай он косить. Прокосил он час или два, и выкосил он покосу — конца-краю нет, и забил он литовку в землю: черешок до самые пятки, и тоже сам спрятался.

Когда они отдохнули, отец с матерью встают косить и видят: нет конца-краю выкошенному […].

Илья не долго прятался и показался отцу с матерью, и вот они его стали расспрашивать. Он рассказал им все, что было. И теперь стал просить благословение у отца с матерью, чтобы ему поехать в чистое поле, широкое раздолье, добрых людей посмотреть и самого себя показать.

Долго отец с матерью уговаривали его, чтобы он не ездил. Наконец же все-таки он их упросил, чтобы они его отпустили.

Когда они его благословили, у них была кобылица, а от кобылицы был сиво-пегонький жеребчик, и он взял узду, пошел имать этого жеребчика. А жеребчик не стал ему даваться и так ловко угодил Илье. Илья его по крутым бедрам, что жеребчик встал к нему на колени, и сказал Илья:

— Волчий корм, травяной мешок — не хотит ещё меня слушаться.

Потом садится он на своего доброго коня, поехал он в чистое поле, в широкое раздолье, добрых людей посмотреть и себя показать.

И едет, видит: в чистом поле стоит столб, на этом столбу написана надпись и подрезь подрезана: «Кто пойдет прямо — тот будет в голоде, и в холоде, а кто пойдет влево будет конь убит, сам будет жив».

Там есть двенадцать дубов, на двенадцати дубах сидит Соловей вор-разбойник, мимо этого разбойника никакой человек не прохаживал, и ни богатырь не проезживал, и зверь не прорыскивал, и птица не пролетывала.

И поехал Илья Муромец посмотреть, что за Соловей вор-разбоиничек.

Когда он стал подъезжать на расстоянии, Соловей вор-разбоиничек увидал могучего богатыря, так он свистнул молодецким свистом и крикнул богатырским голосом, что у Ильи Муромца конь стал на колени. Он хлестнул его, значит, хлыстом по крутым бедрам:

— Стой, волчий корм, травяной мешок! Не слыхал ты крику ратного, не видал ты побоища смертного!

А Соловей вор-разбойничек хотел слезать с дубов и взять его в руки. В этот момент Илья Муромец натягивает свой лук и свою каленую стрелу и пускает

Соловья вор-разбойничка, которая стрела угодила ему прямо в правый глаз, и он слетел с дубов. Подъезжает Илья Муромец, связывает Соловья вор-разбойничка и привязывает его к седлу в торока. И поехал дальше.

И приезжает он в славный город город Киев, где княжил благородный князь Владимир Ярославович.

Все увидели, что приехал богатырь, доложили князю Владимиру. Тот вышел ему навстречу, стал его расспрашивать:

— Откудова, добрый молодец? И какого отца и матери и как тебя по имени зовут?

Он ему и говорит:

— Гой еси батюшка, князь Владимир! Я сын крестьянина из города Мурома, из деревни Карачарова.

Потом стал его расспрашивать князь Владимир, каким он путем ехал: морем ли ехал или сухим путем.

Он рассказал ему:

— Я ехал сухим путем.

— А как же ты проехал? — спрашивает князь Владимир. — Там есть в чистом поле стоят двенадцать дубов, а на этих двенадцати дубах сидит Соловей вор-разбойничек. Мимо этого Соловья вор-разбойничка никакой человек не прохаживал, богатырь не проезживал, и зверь не прорыскивал, и птица не пролетывала, а как же ты мог проехать?

Он ему сказал:

— Не только проехал, я даже его привез сюда!

Стали требовать князья и бояре и князь Владимир, чтобы он показал им Соловья вор-разбойничка. Он пошел, отвязал его от седла и принес его во дворец, показал Соловья вор-разбойничка и заставил его свистнуть молодецким посвистом и крикнуть богатырским голосом, и все люди в беспамятстве упали, валяются, только успел поддержать Илья Муромец самого князя Владимира. За это прогневался князь Владимир и сказал:

— Отпусти ты этого Соловья вор-разбойничка, который не по сердцу нам здесь.

И он дал большой ему наказ, чтобы он никого не трогал, а «если только я тебя узнаю, то злой смерти предам».

И Соловей вор-разбойничек улетел с радостью. А князь Владимир осудил Илью Муромца в темницу.

Конечно, никогда они бы его не посадили, только он не хотел противиться князю Владимиру, и посадили они его в темницу на двенадцати цепях и за двенадцатью дверями, которому подавали там через маленькое отверстие воду и кусок хлеба.

Сидит он год, сидит он другой, на третий год подступила несметная рать-сила великая — злой татарский царь Калин Калинович. И пришел он, заполнил весь Киев — город и самого князя Владимира взял в полон.

Когда был в полоне князь Владимир, то он вспомнил Илью Муромца и стал просить через перебежчиков, чтобы уволили Илью Муромца.

А когда уволили Илью Муромца, то он нашел своего сиво-пегонького жеребчика, и надел на себя доспехи богатырские, и садился он на своего добра коня.

Не ясен сокол напущается на гусей, на лебедей и на серых уток, напущается Илья Муромец на рать-силу татарскую. И стал он бить войска царя Калина Калиновича. Не столько он бил, а почти, вдвое конем топтал. Перебил он все войско царя — Калина Калиновича, а самого взял в плен, и освободил ой князя Владимира. Стал он обещать Илье Муромцу:

— Бери от меня чего хочешь: города и пригородки, и красивые села, что только тебе нужно.

А Илья Муромец говорит ему в ответ:

— Hе повадился добрый молодец жить у тебя во дворце, но повадился добрый молодец гулять в чистом поле.

И сел на своего доброго коня, и выехал он в чистое поле. И ехал он год, ехал и другой, увидел он богатыря. Стал его догонять, который ехал ступью, а Илья Муромец во всю пору лошади. На третий год догнал он его и стегнул его по спине своей нагайкой. Тот только поцарапал спину и думал, что комар укусил. Наконец он стегнул во второй раз, а когда богатырь обернулся, увидел Илью Муромца. Взял и бросил его в карман, и привез его домой.

Илья Муромец стал его умолять, чтобы он его оставил живым, и этот богатырь его простил и назвал его младшим братом. А кто был этот богатырь? Богатырь этот был Святогор Колыванович.

— И вот, когда приедем в мой дом, то у меня отец лет уж двадцать отемнел: не видит никого. И я скажу своему отцу, что я нашел себе младшего брата. И он скажет: «Достоин ли брат тебя — быть твоим братом?» И станет просить твою правую руку, а нужно накалить большое каленое железо и подать отцу. Когда подашь отцу, он тогда распичкает это каленое железо и скажет: «Все же ничего, рука тепленькая!»

За тридевять земель, в тридесятом царстве, в славном девичьем государстве жил царь Архипат. У него было три сына: старшего сына звали Лопай, среднего — Крутин, а третьего звали Иван-царевич.

У него был прекрасный сад, да что ни в сказке сказать и ни пером описать. В этом прекрасном саду была чудная яблоня с золотыми яблоками. Вот кто-то наповадился в этот сад снимать яблоки и уносить. Приходил каждое утро царь Архипат в сад и недосчитывался каждое утро по нескольку яблок. И он созвал своих сыновей, стал с ними беседовать:

— Что же вы, мои дорогие дети, славные могучие богатыри, не поможете ли вы моему горю?

— А какое твое горе? — говорят сыновья. — Рады мы стараться сослужить тебе службу верную и праведную.

Он стал им рассказывать о потере яблок, и вот стали братья думать и гадать, как бы вора им поймать.

Первая очередь предстояла старшему брату Лопаю, а вторая очередь — Крутину, а третья очередь — Ивану-царевичу.

Вот пошел старший брат охранять яблоню и похвастал своему отцу:

— Если только вор придет, то он из моих рук не уйдет!

А сам ушел в сад и завалился под яблоньку на зеленую траву, и заснул он богатырским сном,

Наутро встает и всматривается на яблоню. Тут с десяток яблок не было.

«Что же, — думает, — я скажу отцу своему? Если сказать: видел — не поймал, то я не есть богатырь, а если сказать: проспал — ещё того хуже».

И пришел, начал рассказывать отцу:

— Дорогой мой, родимый папаша! Как я ни сидел, как я ни караулил, и не знаю, каким путем яблочки исчезли.

— Плохо! — говорит царь Архипат. — Надеялся на тебя, как на старшего сына.

Другой вечер стемнело. Предстояло идти среднему брату Крутину. Как только смерилась ночь-, то Крутин пошел в сад. Пришел, стал глядеть в ночную темь, а дремота его стала одолевать. Как он ни крепился, как он ни сидел, он лег под яблоньку и заснул богатырским сном.

Проспал он до утра. Смотрит на яблоню, а тут, пожалуй, уже без счету яблоков пропало.

«Что же, — думает, — я скажу своему отцу?»

И придумал. Приходит он к отцу, а царь Архипат спрашивает своего сына:

— Ну что же ты, мой дорогой Крутинушка, кого же ты видал?

А он, Крутин, голову свесил и говорит отцу:

— У меня голова сегодня разболелась, так что я лежал неподвижно.

— Плохо! — говорит царь Архипат. — Надеялся я на тебя.

Наступает третий вечер. Приходит Иван-царевич и просит благословения у отца, и говорит своему отцу:

— Надо взять веревку, в сегодняшнюю ночь несдобровать этому вору. Куда наповадился кувшин по воду — там и свернуть ему голову!

И вышел он из палат, пошел он в дорогой сад.

Садится он под дорогую яблоню, стал он наблюдать в ночную темь, ни зги не видать. Вот и стала его дремота одолевать, но все же Иван-царевич крепился. И вот в это-то время увидел он необыкновенный свет. Дале — боле этот свет приближался к нему. Совсем было ослепило его зрение, но он крепился, и увидел он жар-птицу, которая села на дорогую яблоньку и стала срывать золотые яблоки.

Теперь и думает про себя Иван-царевич, как бы этого вора поймать!

И он поднялся на ноги и стал на цыпочках подкрадываться, но жар-птица была сильно прыткая, рванулась из рук царевича, увернулась, да только осталось одно перо жар-птицы у Ивана-царевича в руке.

Стал Иван-царевич рассматривать это дорогое перо, и жалел он эту жар-птицу, и пошел он в царские палаты. Кланяется он своему отцу:

— Это вот, дорогой папаша, вор пришел, да больно прыток он, ушел. Вот только на память останется его перо у меня в руках.

Отец очень был доволен, что все же Иван-царевич открыл вора, оставлен знак у него в руках. И вот говорит царь детям:

— Вот, дорогие детки, если б вот жар-птицу бы поймали — это хорошо бы было!

А старшие два брата позавидовали Ивану-царевичу, — Иван-царевич только достал перо жар-птицы, а мы вот поедем достанем самуе жар-птицу.

Дали царю обещание, оседлали своих богатырских коней и сами на себя надеют доспехи богатырские, берут у отца благословение, садятся на своих добрых коней, выезжают в чистое поле искать ту жар-птицу.

После них заходит Иван-царевич и говорит своему отцу:

— Что же ты, дорогой мой отец родимый, почему ты отпустил своих старших сыновей искать ту жар-птицу, тогда благослови меня, чем я хуже своих братьев? И я поеду искать жар-птицу.

В некотором царстве, в некотором государстве жил один царь. А государство его границу имело с царством змея, и был у них договор, чтобы царь не переходил границу и чтобы змей не перелетал на землю людей. Только змей первым нарушил договор.

У того змея было три головы. И на середней голове у него была звезда семиконечная. Когда он перелетал через границу, то какое бы войско ни было, то все от этой звезды пропадало, потому что свет её жег всё. А если он замечал, где паслись табуны, то истрерлял их.

Царь терпел-терпел да и собрал всех охотников. Один из охотников был старым. Он не объединился с ними, стоял в сторонке.

Царь и гутарит охотникам:

— К нам летает царь змей и делает нам много убытка. Кто из вас найдется снять звезду со змея, чтобы он не палил и обид не чинил?

Все охотники отказались уважить царя. А тот охотник, что был один, сказал:

— Я собью звезду у змея, ваше царское величество.

Царь завел его в комнату и дал ему наказ такой:

— Смотри, если исполнишь мое поручение, то я отдам за тебя любую дочь. Если не выполнишь, то лучше не приезжай, все равно я с тебя голову сыму.

— Вот что, ваше величество, — ответил охотник, — дайте мне такую одежу, чтобы её огонь не брал.

Царь этому охотнику дал все, что он просил. Вот этот охотник пошел в обед в лес. Перешел границу и идет, а солнце ещё не село. И слышит он — поднялся гуд, летят змеи.

Он закопался в листья и лежит. Пролетели они над ним и спустились в овраг. Долго они не могли угомониться, а потом все-таки успокоились.

Когда они успокоились, охотник пошел в овраг. Приходит он туда, и видит, что царь змей лежит посреди других змей и спит. Охотнику страшно стало, как только он на них посмотрел. Вот он и думает: «Все равно царь сымет голову. Раз такое дело, пойду в овраг».

Жил царь с царицей. Было у них три сына. Жить-пожить, — сыновья растут. Ну, выросли они и все просят отца:

— Дозволь нам поехать в другое царство. Может, нам и придется царствовать, а мы ничего не будем ведать, что у других делается.

Царь думал-думал, да и пустил сыновей в другое государство.

Поехали братья и доехали до города Селеник. А когда отправлялись они в путь, то с собою взяли соли: люди Селеника не знали вкуса ее. И вот по всему государству слух пошел, что царские сыновья из другого государства привезли какую-то соль и вот ту соль добавляют в еду — и вкус другой.

Царь призвал этих трех царских, сыновей к себе. Они пришли и принесли соль. Царю подали две чашки с борщом — один борщ посоленный, а другой нет. Ну, посоленный ему понравился. Тогда царь и просит соли у них, а они отвечают:

— Мы ещё привезем тебе соли из Рассей.

Царь с большой радости завел пир. Гуляют все, а у царя-то была дочка Елена. Да такая красивая, что и в свете такой не сыскать. Вот и задумали царские сыновья украсть эту дочку. А сами мечтают: «Раз украдем, то и будет она женой старшего брата».

Ну, гулянье идет и идет. Царь-то в это время ушел, а их оставил. И как только все уснули, они эту дочку украли, пришли на свой корабель и поехали в Рассею.

Едут они ночью. А младший брат, Ваня, наблюдал все, да и заснул. В это время прилетела маленькая птичка, села на плечо ему и гутарит:

— Слушай, царский сын. Вы украли царскую дочь, о том мне ведомо. И вот доедете вы до города Чиниколи, зайдете там в кофейню. И вашему старшему брату дадут булочку и стакан кофию. Он съест её, выпьет кофию и помрёт.

Едут они дальше. Приезжают в город Чиниколи и идут два брата — старший и средний — в кофейню. Пришли они, а там им дают булочки и кофий. А младший брат Ваня остался на корабеле, а потом следом за ними пошел. И только старший брат стал брать булочку, а Ваня выбил булочку и стакан кофию, а сам ничего не сказал (он об этом не мог гутарить, его птичка предупредила, — иначе помрет он, если скажет).

Крепко старший брат осерчал на Ваню, что он его опозорил при народе, но ничего не сказал, только думает: «Дойду я до корабеля, я тебе задам!»

Едут они ночью. Прилетает птица. Села она Ване на плечи и гутарит:

— От этого спас брата и сам не умер. Да это только не все будет, слушай дальше. Приедете в другой город, братья пойдут в кофейню и когда придут в кофейню, то старшему брату дадут ещё булочку и кофию, он выпьет, съест булочку и умрет. Если скажешь, будешь мраморным камнем. Куда тогда девушку денете? — сказала птичка и улетела.

Стоит Ваня и крепко замечтался: «Что я буду теперь делать?»

Вот они приезжают в другой город. Старший и средний брат идут в кофейню, а младшего не берут, — говорят, делать там ему нечего. Ну, ушли братья, а следом пошел и Ваня, они его не видят. Приходят они в кофейню, а старшему брату подают кофию и булочку. Только взял кофий старший брат, а в это время прибежал Ваня и ударил по рукам брата, выбил кофий.

Старший брат ещё больше посерчал на Ивана и погнался за ним. Гонится за ним и кричит:

— Поймайте его! Я с ним рассчитаюсь, чтобы он при людях не стыдил меня.

Как ни гнался старший брат, а Ваня убежал на корабель, и матросы спрятали его.

Пришли старшие братья на корабель, сели и поехали домой. Доезжают они, — недалеко осталось. Наступила ночь. Вот и прилетает та птичка и гутарит Ване:

— Когда приедете домонь и в первую ночь ставший брат как ляжет с Еленой спать, прилетит двенадцатиголовый змей и съест брата. Если расскажешь ему будешь мраморным камнем, — сказала птичка и улетела.

А Ваня ещё крепче замечтался: и о брате жалкует, и себя жаль. Думал он, думал и решил охранять брата: «Как приедем, побегу вслед, залезу под кровать и буду сторожить».

Приехали они домонь, Ваня взял шашку и полез под кровать. Старший брат женился на Елене. Вот вечером привели молодых и положили спать. А Ваня лежит под кроватью и заранее приготовил большую сумку и в полу дыру сделал. Лежит он и ждет. Они там заснули на кровати, а через час прилетает двенадцатиголовый змеи, проломал потолок и влез. А Ваня вылез из-под кровати, вынул шашку, и только змей пропустил первую голову, он её и отрубил. Змей другую голову пропускает — и её отрубил. Змей ещё пуще осерчал и по две головы стал пропускать. А Ваня рубил их и складывал. И сколько змей ни злился, да только Ваня порубил все головы, а потом взял змея и закатил под пол. Взял тряпку, вытер кровь с шашки и только в ножны хотел опустить ее, да обронил на пол. Шашка громко зазвенела. Брат опрокинулся, набросился на Ивана и гутарит: — Сколько раз ты меня стыдил при людях, а ныне вот хотел меня зарезать! Это ты сам хотел на ней жениться, а меня зарубать. Вот я тебя сейчас убью!

Проснулась Елена и стала просить своего мужа:

— Он молодой, прости его. Он мне не жених — ещё молод. А я ему не пара.

— Нет, он хотел зарубить меня. Раз с шашкой — значит, смерти моей хотел.

Дождался брат утра и сказал отцу и людям, что Ваня хотел зарубить его. Призвал царь Ваню и стал суд творить. А Ваня крепко стал просить брата:

— Не жалеешь ты меня, брат, сколько я тебя жалел, и не знаешь, от каких дел я тебя спасал.

А брат гутарит:

— Если бы спасал, а то ты при всех людях опозорил меня два раза, а теперь совсем убить хотел. Не дам я тебе пощады.

Ну, отец и мать тоже стали просить старшего сына:

— Не дай ему погибнуть.

А старший брат — на своем. Тогда Ваня и просит:

— Ну, братец, разреши мне словечко сказать, а потом казни.

А брат даже слушать не хотел. Тогда жена его гутарит:

— Если не дашь слово сказать, тогда и жить с тобой не буду. Пусть рассказывает.

Брат и гутарит:

— Ну, рассказывай.

Ваня стал рассказывать:

— Помнишь, брат, когда мы приехали в город Чиниколи, прилетела птичка. Она сказала мне: «Пойдут твои братья в город в кофейню. Как придет старший брат, ему дадут кофию и булочку. Выпьет он кофию, съест булочку и умрет. А если ты скажешь ему, то по колено мраморным сделаешься». Тогда я прибежал в кофейню и выбил у тебя из рук чашку. А ты на меня крепко рассердился.

Только рассказал Ваня старшему брату — и по колено мраморным стал. Увидала это Елена, горько заплакала:

— Оставь, — гутарит она мужу, — пускай не рассказывает, а то совсем окаменеет.

Отец, мать и все люди стоят и плачут и просят старшего брата, чтобы он не слушал, а Ваня не рассказывал. Только Ваня рассердился крепко и стал дальше рассказывать:

— А когда, брат, мы приехали в другой город, та птичка опять прилетела ко мне и сказала: «Пойдут братья в город в кофейню, и как старший брат придет, ему дадут кофе и булочку. Выпьет он кофе, съест булочку и умрет. А если ты ему скажешь, то по пояс будешь мраморным». Тогда я прибежал и выбил из рук у тебя кофе и булочку, а ты на меня рассердился крепко и погнался за мной.

Только Ваня сказал, как по пояс стал мраморным. Увидала это жена старшего брата и ещё больше осерчала на мужа. Да и гутарит:

— Я тебе больше не жена.

Отец, мать и все люди плачут, и все просят:

— Ванюшка, прекрати, не рассказывай больше. Пожалей нас, родимый.

— Нет, буду рассказывать: вы меня не жалели, все равно мне погибать.

— Когда мы поехали домонь, ночью прилетела птичка и сказала мне: «Приедете домонь старший брат женится на девушке и пойдет спать с ней А в это время прилетит двенадцатиголовый змей и съест его. Если расскажешь брату, будешь весь мраморный». А я тебе не рассказал, взял шашку и залез под кровать. Когда вы заснули, прилетел змей. Я и порубил ему головы. И все под пол спрятал.

Сказал Ваня и стал весь мраморным камнем. Крепко плакали все. Плакали-плакали, ну и решили зарыть его в могилу. А Елена гутарит:

— Давайте поставим его около дверей, обсадим цветами, а я буду ухаживать за ним.

Брат послушался. Поставили мраморный камень около дверей. Кругом насажали цветов, а она ходит и приглядывает за ними.

Ну, сколько времени они там ни жили, нажили себе ребенка. Живут они себе хорошо. Прошло много времени, и вот наступил день пасхи. Царь, царица и старшие братья пошли к утрене. А Елена осталась дома готовить. Когда ушли все, она задремала. А в это прилетела птичка, села ей на плечо и гутарит человеческим голосом:

— Слушай, Елена, если все ты исполнишь, что надо, будет превращен камень в Ваню, только для этого надо будет не пожалеть саму себя. Возьми иголку, наколи себе грудь и поставь бутылочку, натечет молоко с кровью, потом помажешь камень — и он станет Ваней.

Сказала птичка и улетела.

Взяла Елена иголку, наколола грудь, набрала молока с кровью в бутылочку и стала мазать. Только начала мазать, камень рушится, осыпается. Осыпался камень, встал Ваня, встряхнулся.

А она взяла его под руки, привела в комнату, помыла его и уложила отдохнуть. А сама с радостью стала готовить.

Пришли все из церкви. Увидели они Ваню и думали, что чужой мужчина. Тогда отец и спрашивает Елену:

— Чадушка, а что это за мужчина?

Она и гутарит:

— А вы спросите у него.

Царь спрашивает:

— Что ты за человек?

— Да я сын такого-то царя.

А царь и отвечает:

— У нас сына нет. Был, а теперь нет.

А Елена и гутарит свекру:

— Да это наш Ваня.

Глянули на камень, а камня-то нет.

На радостях царь завел пир на весь мир. И меня на тот пир позвали и вина давали. А я так пил крепко, что в рот ни одной рюмки не попало.

Жил себе старик со старухой, и у них не было детей. Старик был богатый. Была у него своя мельница. Живет он и нужды не знает. Только он стал завидовать своему младшему брату. Пришел он к нему и спрашивает:

— Брат, почему у тебя дети есть, а у меня нет? У меня и богатства много, а наследников нет.

Брат ему и гутарит:

— То чепуха, я научу тебя. Вот возьми эту книгу и иди на перекресток. Там есть камень, сядь на него и читай книгу, только смотри, не робей.

Приходит этот богатый до этого камня, сел на него и начал читать. В полуночь камень под ним поднялся. Он со страху побежал и сам не знает куда. Прибежал домонь и видит брата. Брат его и спрашивает:

— Ну, как дела?

— Страшно, брат, не дождался.

— Иди обратно и сиди, если хочешь наследника.

Пошел старший брат на вторую ночь. Сидел он опять на камне и читал. Пришла полуночь, поднялся камень, а он все сидит и читает. Вот к нему и выходит черт, да и спрашивает:

— Что ты хочешь?

— У меня нет наследника, и я хотел сына себе.

— Мы с тобой договоримся: если у тебя будет два сына, ты одного отдашь мне, согласен?

Думал-думал старик и отвечает:

— Ладно, отдам.

Сделали они бумажки, подписали кровью, а в это время откуда ни возьмись повозка. Черт посадил старика и повез к себе в гости. Привозит его к себе. Старик увидал дом, а в нем веселятся нечистые, пляшут и все время подбегают к рукомойнику и промывают глаза.

Старик глядел-глядел и захотелось ему поплясать и промыть глаза. Когда он промыл себе один глаз, то увидел: сидит он не в горнице, а под каким-то кустом. Он и давай тогда молитву читать. Потом пошел, а сам все читает молитву.

Пришел он домонь, а жена забеременела, а потом принесла двух сынов. У старшего сына был серебряный волос, а у младшего золотой. Живет старик, а сам все думает: «Младшего — то надо отдаватьи жаль: уж очень он быстроумный!»

Когда сынам стало по семнадцати лет, пришло время отдавать сына. А старик за это время изучил книгу, что брат дал, так, что превысил этого черта. Пришел тот день, когда должны прийти черти за сыном. Старик гутарит жене:

— Если в эту ночь придет кто-нибудь и будет меня звать, то ты скажи, что меня нет дома.

В полночь приходит один из нечистых и зовет мужика. Хозяйка отозвалась:

— Хозяина дома нет.

С тем чёрт и ушел назад. На вторую ночь пришел уже тот черт, что говорил с мужиком. Зовет он хозяина, а хозяин слышит, что пришел тот черт, да и отозвался:

— Уходи отсюда, не тревожь меня.

Только черт на своем стоит:

— Отдай, тогда уйду.

— А коли такое дело, — сказал старик, — то я тебе сейчас дам.

Старик вышел на двор, связал черта и повел на мельницу. Пустил мельницу, положил черта под камень, и он начал крутиться. Так и избавился старик от нечистого.

Живут сыны, и вот однажды пошли они в город. Идут по улице и видят, как палач казнит одного. Младший-то брат гутарит старшему:

— Ничего у них не получится.

Как палач ни пытался отрубить голову, а отрубить не мог. А младший брат гутарит старшему:

— Идем отсюда.

Ушли. На другой день идут они и видят: царь едет с солдатами на конях. А младший брат подумал: «Кони покладут головы на спины, а сами не пойдут». Только подумал он, а кони положили головы на спины и не идут. Царь понял, что кто-то есть. Он и приказал арестовать всех. Арестовали всех и нашли этих ребят. Посадили их в тюрьму. Проходит неделя-другая, а они сидят. А отец ждал их, ждал домонь и не дождался, пошел искать сыновей.

Пришел он в город, а люди ему гутарят, что каких-то ребят посадили в тюрьму. Пошел он к царю да и просит:

— Царь, разреши выпустить моих сынов.

Царь приказал привести к нему их. Привели их до царя. Царь и спрашивает:

— Что вы сделали, что мои кони повставали? Вы мне позор сделали.

А младший сын мужика отвечает царю:

— Я, ваше величество, и сам не рад, что у меня такой быстрый ум. Подумал — и сделалось.

— Ну а что ты сейчас нам можешь учудить? — спросил царь.

— А что хотите.

— Ну вот сделай нам какое-нибудь чудо.

Младший сын подумал, и у царя в доме столы и стулья начали плясать. Тогда царь отпустил их домонь.

Пришли они домонь и решили больше никуда не ходить с братом. Жили они, жили, а потом перетрясли жеребия: кому из них достанется садоводничать, а кому хлеборобничать. Младшему сыну досталось садоводничать, а старшему — хлеборобничать. Ну, так они и живут.

У царя было три дочери. Из другого государства приехал царь сватать дочь за своего сына.

Только царские дочери не хотят идти замуж за этого царского сына: у них идет спор из-за этих двух братьев. А когда приехал царь сватать, то с ним пришла и армия. Ну, а этот Быстроумный захотел с этого царя большие деньги взять. Только он об этом подумал, а все лошади оказались у него в саду, как бы на потраве. Вот он с царя и взял деньги. А потом собирались они с братом и пошли в царские хоромы.

Стал пришлый царь за своего сына папских дочерей сватать. А отец и гутарит:

— Я не могу силой отдать свою дочь за твоего сына, если она не захочет.

Посадили старшую дочь царя с сыном другого царя в отдельную горницу, чтобы они друг другу слово дали, любят ли они или нет. Царская дочь прямо ответила:

— Не хочу и не пойду за тебя.

Посадили среднюю, она то же ответила. Посадили младшую, и младшая отказалась. Пришлый царь рассердился.

— Почему ни одна дочь не хочет идти моего сына? Коль такое дело, что твои дочери не хотят выйти замуж за моего сына, я объявляю тебе войну и через три месяца будем драться.

Собрался царь и уехал.

Братья тоже пошли домонь. А на другой день царь собрал свою армию. Вышел её смотреть, его старшая дочь спрашивает:

— А вот таких-то (братьев двух) взяли служить?

Царь отвечает:

— Нет, не взяли, забыли про них.

Тут же царь приказал их взять. А дочь ему и гутарит:

— Не надо брать, я сама к ним пойду.

Села она в повозку и поехала до этого старичка. Приехала, забрала его сынов и привезла с собой. А царь пришел и спрашивает:

— Где они?

Дочь и гутарит:

— Шапки долой!

Когда шапки сняли, она их увидала и вызвала. Подошли они к ней (младший брат был сильный — богатырь, а старший был послабее). Царь стал говорить с Быстроумным. А тот спрашивает:

— Царь-батюшка, зачем ты собрал столько людей и к чему ты готовишься?

— А разве ты не слыхал, что на нас поднимается такой-то царь?

— Нет, не слыхал. Тогда разреши мне командовать армией.

Царь разрешил ему командовать. Быстроумный отобрал себе солдат человек двести, а остальных домонь отпустил, а царю наказал:

— До тех пор, пока не приеду, чтобы в церквах звонили, и чтобы ни один не заплакал, и чтобы все бедные пили и ели бесплатно до моего приезда.

Царь согласился.

Быстроумный собрал солдат и поехал к границе. Приезжает он, а у того царя было сорок богатырей. Расставил Быстроумный своих двести человек. Брат его стал по левую сторону, а сам он — по правую, и тронулись в бой. Идет он и думает: «Пускай войска царя переколят друг друга». Только подумал, они и начади друг друга колоть.

Приезжает он к царю, а царь его желание не выполнил. Церкви не звонят, и нищие плачут. Быстроумный поругался с царем и уехал к себе домонь, а старший брат настаивает:

— Давай себе возьмем царских дочерей и зятьями будем.

А младший отвечает:

— Зачем они нам нужны?

Отдохнули они с месяц дома, а потом решили ехать добывать себе невест. Собрались они. Младший взял двенадцать кинжалов, брату тоже дал двенадцать. Когда они поехали со двора, вышла мать и вынесла тринадцатый кинжал и дала младшему сыну, а он не хотел брать. Мать настояла:

— Возьми, он тебе пригодится.

Приезжают они ближе к лесу, там течет речка. Куда они ни тронутся — переехать нельзя, очень грузная. Вот тогда они и надумали наконец. Сняли с себя панцири и бросили в речку, да и гутарят:

— Сколько ездили, никто тебе не давал подарка, а мы тебе дали.

И по этим панцирям они проехали, как по мосту. Доехали до другой речки. Переехали ее, а там была поляна. Быстроумный и гутарит брату:

— Вот здесь мы с тобой и будем отдыхать.

Отдыхают они. А в полдень летит по этой речке змеи трехглавый и шумит:

— Вот я ищу мясо, а оно меня здесь давно ждет.

Быстроумный отвечает:

— Подавишься.

Бросились они драться. Быстроумный с одного раза отрубил три головы. Только он окончил, летит шестиглавый. Он и ему отсек головы. А через некоторое время прилетел девятиголовый. Он и ему отсек. И так летали змеи, пока не прилетел сорокаголовый змей. Когда летел, то весь лес приклонился к земле. Летит змеи да и шумит:

— Вот где мясо.

А Быстроумный гутарит:

— Подавишься.

Рассерчал змей и стал драться. А у Быстроумного осталось только три кинжала и у старшего брата один. Дерутся они, а старший брат зашел за дуб и схоронился. А младший гутарит:

— Если мне будет невмочь, то принеси мне кинжал.

Ударились они в первый раз. Быстроумный как тяпнул — и с одного раза отсек девять голов. А змей его так ударил, что едва Быстроумный на коне задержался. Тогда Быстроумный другой раз тяпнул, да так и отбил пятнадцать голов. А змей его ударил так, что он и с коня выпал. Быстроумный в третий раз ударил и отбил двенадцать голов. А змей как его ударил, так он по колено вошел в землю, и кинжалы все вышли у него, вот он и кричит брату:

— Давай мне свой кинжал.

А брат боится до него идти. А потом все-таки осмелился, подошел и подал кинжал. Взял кинжал Быстроумный, да как тяпнул, так и снял змею три головы, и осталась у змея лишь самая большая голова, а бить ему нечем. А потом он одумался, что у него есть за поясом кинжал, что ему мать дала. Вытащил Быстроумный кинжал, тот и отсек змею последнюю голову. Отдохнули они денька три, а потом сели на коней и поехали дальше.

Едут они и доехали до горы, заехали в одну пещеру, и видят они площадь, а на ней дом стоит. Подошли они к дому, открыли дверь, а там сидит старуха.

Быстроумный и гутарит:

— Бабушка, мы к тебе приехали сватать дочерей твоих.

— Да это не беда, что вы женихи. Только надо ваши силы испытать сначала. Вот в дверях замок висит трехпудовый. Откроете его, тогда и беседовать о деле будем.

Младший брат гутарит старшему:

— А ну-ка, брат, открой его.

Старший брат открывал-открывал, да и не открыл. Подошел Быстроумный, хватил — замок с притолкой и вышел. А когда он открыл дверь, там увидел море. А на море стоял большой корабель.

— Вот что, чадушка, — говорит старуха, — вытащите мне на берег корабель.

Быстроумный посылает старшего брата, а он пошел и даже цепь не поднял. Тогда пошел сам Быстроумный и спрашивает старушку:

— А кольцо у тебя крепко утверждено?

— Да вроде нечего.

Хватил он, кольцо то выдернул, корабель стоит на месте.

— Э-э, бабушка, уговор был не такой.

Укрепил Быстроумный кольцо по-своему и вытащил корабель на берег, а потом и гутарит:

— Ну, вот что, бабка, довольно, давай дочерей своих.

Вывела она дочерей. Быстроумный стал здороваться. Поздоровался он с первой — она поморщилась.

— Вот эта и будет моя жена. А та, другая, будет твоя жена, — сказал Быстроумный.

Забрали они дочерей старухи и поехали домонь. Приехали, женились и стали жить — поживать и добра наживать. А царские дочери и до сих пор сидят в девках.

У государя был один сын — Иван-царевич. У него было забавы — один лук.

Сад был на семь километров государский. И в этот сад повадился какой-то вор яблоки хорошие кушать, и сучья ломать.

Садовник докладывает:

— Ваше величество! Все не в порядке. Утром пойду сучья поломаны и сахарные яблоки пощипаны.

— Я скоро, — говорит, — в цепь роты две солдат поставлю, — поймаешь.

Поставил. Пошел государь утром проверять. Часовые стоят вокруг сада, вора не видали, а яблоки опять пощипаны.

А там солдат лежал на бахчах:

— Вот кабы государь-батюшка меня послал, я бы караулил.

Тогда батальонный сразу его к государю представил:

— Ваше императорское величество, он берется караулить!

— Ну, солдатик, вы говорите, что беретесь?

— Виноват, — говорит, — берусь!

Дал ему государь трех богатырей и трех двусилков, чтобы вора, значит, держали. (А двусилки — это уже под богатырями младшие, силы меньше.) Богатыри в латах (я в Гатчине видал. В Ново-Егорьевской крепости меч видал — не поднять, милый… А кремневые ружья — три пальца сунешь в дуло. Да).

Этот солдат сказал богатырям:

— Вы стойте тут в воротах, а я пойду в сад.

И двусилкам сказал. И он пошел в сад, солдат. А богатыри остались тут с канатом. Солдат лег под яблоню и заснул.

Ночью — глядь — на яблоне богатырь! Огромный! Солдат цап его за ноги. Закричал:

— Богатыри, сюда! Двусилки!

Покудова вор в сучьях ломался, богатыри поймали его. Связали и представили к государю.

Государь этого солдата наградил и домой отпустил. А богатыря посадили в темницу. Темница была около сада. А этот богатырь был чародей. Государю он сказал:

— Я Сам-как-сам — голова велика.

И видит, что сын государя интересуется этим — лук натягивает да пускает стрелы. Этот государь прочим державам пишет: «У меня пойман такой-то богатырь. Я такого не видал. Сам-как-сам, а голова горазд велика. Приезжайте посмотреть. У меня он посажен в темницу…»

А Иван-царевич гулял, лук натягивал. И лук воздухом подало чародею Чуду Поганому. Иван-царевич видит, кто держит лук.

— Дай, — говорит, — мне этот лук. На стада воробьев я стрелы пускаю.

А Ивану-царевичу было двенадцать лет.

— Я тогда, — говорит Сам-как-сам, Чудо Поганое, — отдам тебе этот лук, когда ты меня из темницы выпустишь.

— А мне, — говорит, — не открыть.

— У твоей мамаши в комнате ключ от темницы этой. Я тебя научу. А у меня, Чуда Поганого, — дворец, царство тоже красивое… В чем ты понуждаешься — я во всем помогу! Только вспомни меня.

Тогда Иван-царевич пожалел его, пошел, взял ключ и открыл. Ему чародей помогал. Выходит Сам-как-сам из темницы.

— Выручил меня! Где бы ни был, я тебе помогу. Отец твой послал гонцов всем державам, а ты меня выпустил. И тебя выгонят, а ты пойдешь в другое царство-государство. Вспомяни меня, я тебя возьму. Потом, значит, живи-поживай…

Вот собираются государи разные. Так и говорят вечером:

— Завтра посмотрим, какой там богатырь Сам-как-сам — голова велика.

А Иван-царевич стоит тут.

— Папа, — говорит, — его нету. Вот так и так, его нет. Он лук вырвал из рук у меня. За лук я его выпустил…

— Как же ты мне сделал бесчестье?!

— Я виноват, папенька.

— Завтра убирайся из государства. Чтоб тебя не было! Обесчестил ты меня! Со всех держав приехали…

Выслал его вон из города. Пошел Иван-царевич дорогой. (Раньше ведь железных дорог не было.)

А в том государстве жил Ванюшка, Пономарев сынишка. Память у него была плохая, и он балованный был. Папироски покуривал. Экзамены не сдал. И тогда отец выгнал. Вот Иван-царевич пошел, а тот догнал его.

— Иван-царевич, пойдем вместе!

Идут они степями. Захотел пить Иван-царевич. Смотрит — родничок, а вода далеко — туловищем напиться, а рукой не хватить.

Иван-царевич и говорит:

— Ванюшка, Пономарев сынишка! Как бы напиться?

— А нагнись. Я за ноги подержу тебя — и напьешься.

Так Иван-царевич напился в роднике и голову смочил.

— Тащи меня вон!

— Не потащу! Если одежду свою отдашь — вытащу.

— Ладно. Чем мне пропадать, возьми мою одежду.

А тот хоть хочет пить, а держится.

Когда Иван-царевич попил этой воды, ещё хуже захотел пить, а Ванюшка, Пономарев сынишка все терпит. А одежда у него царская уже переодета. Как сказано — так и переодел.

— Эй, Ванюшка, Пономарев сын, я пить горазд хочу!

Вот и второй колодец попадает. Такое расстояние Опять — рукой не достать, а туловищем можно.

— Я за ноги придержу, — Ванюшка, Пономарев сынишка говорит.

Иван-царевич нагнулся, попил, голову помочил.

— Тащи, — говорит, — меня, Ванюшка, пономарев сынишка!

— Я тебя, — говорит, — вытащу, если ты меня будешь звать Иван-царевич, а я тебя — Ванюшка, пономарев сынишка.

Иван-царевич говорит:

— Ладно! Только тащи меня.

Вот они пришли в чужой город. У государя там наследника не было. Так он взял Ванюшку, Пономарева сынишку, а Ивана-царевича на конюшню конюхом поставил. Пришло время — в степь направляют конюхов — ему тоже норму дают.

А Ванюшка, Пономарев сынишка (это Иван-царевич) и не знает ничего конюхом. Что темная ночь. Как выгнали жеребят, они разбежались, а Иван-царевич заплакал.

— Сам-как-сам, Чудо Поганое, я тебя выручил, а себя выучил…

А Сам-как-сам, Чудо Поганое, тут и есть, в коляске приехал:

— Иван-царевич! Вот и я!

Чудо Поганое сказал своим пастухам:

— Кормите и поите лошадей, чтобы гривы были заплетены и такого-то числа доставьте сюда. Где ему сотню жеребят спасти!

Взял он Ивана-царевича в коляску — и в свой дворец.

А у этого Сам-как-сам, Чуда Поганого, было три дочери. Вот он говорит:

— Это Иван-царевич — спаситель мой, избавитель мой. Он пожалел, выпустил меня на волю. За ним ухаживать надо. Переодевать каждый день белье и баньку топить.

Тогда за ним старшая дочерь стала ухаживать: белье дает, переодевает. Кушать — все, что угодно. И музыки разные.

И месяц прошел.

Вот была для него банька стоплена. А он и числа не знал. Ему не протянулся месяц — как у отца родного.

— Иван-царевич, завтра надо тебя представить, и все… Опять свое одень.

И дает ему старшая дочерь подарок — бриллиантовый камень — бриллиант — так и блестит, и полотенце — вышито серебром, золотом и жемчугом.

— А кому их дать?

— А государевой дочери.

— За какую цену?

— За один поцелуй. Поцелует и отдай. А если она скажет: «Где камень нашел?» — говори: «В степях». Лошадей загонят Чуда Поганого пастухи невидимые. Когда ты пригонишь табун в город, государь спросит: «Чьи это лошади, и какой князь пустил?» — «Твои — скажешь, — батюшка».

Пошел он.

Тогда государь невидимый стоит на балконе с государыней и с дочкой. И этот наследник, который Ванюшка, с ними (а государь думает — это Иван-царевич). Видят, какие лошади хорошие у Ивана-царевича.

— Три дня будешь кушанье мое кушать, — это государь Ивану-царевичу говорит — конюху.

А Иван-царевич в конюшню идет, говорит:

— Сегодня царевну поцелую! — похваляется.

Конюх другой говорит:

— Дурак! Тебя расстреляют!

Как огонь зажгли, вынул Иван-царевич бриллиантовый камень — бриллиант, обтер об полотенце. А царская дочерь выходит из комнаты. Видит свет.

— Какие вещи у Ванюшки, Пономарева сынишки! Посылает прислугу.

Ванюшка, Пономарев сынишка! Где вы такие вещи достали?

— В степях, — говорит, — барышня!

— Не продашь, — говорит, — царевне?

— А хоть вы купите! Поцелуй меня — и бери.

Та в обиду. Приходит к царской дочери и говорит там тихо:

— Это Ванюшка, Пономарев сынишка нашел бриллиантовый камень и полотенце. Это от него и свет. Он и блестит.

— А продает?

— Он сказал, если поцелую — отдаст! Вот такой…

— Глупости! Это за миллион нельзя купить, такие вещи.

Царская дочерь в плед закрылась большой и пошла к конюху.

А он кушает, перед ним эти вещи горят, и огня не надо.

Села она к нему. А он заговорил по-англичански с ней и по-французски. Знает и по-турецки. И она с ним.

Ему уже пятнадцатый год.

— Где вы, — говорит, — достали такие вещи?

— В степях.

— А что, дорого?

— А поцелуй меня и бери.

Она сейчас же платком утерлась, взяла его за ушки, поцеловала и ушла.

Прислуге говорит:

— Вот глупый — миллионы за поцелуй отдал!

Тогда государь на третий день опять дал Ивану-царевичу сотню жеребят.

Опять в степь его отправляет. Он уже плакать не стал, вышел за город, сказал:

— Где мой Сам-как-сам, Чудо Поганое?

А Сам-как-сам, Чудо Поганое, уже тут есть, в коляске приехал.

— Иван-царевич! Вот и я! — А своим пастухам сказал: — Кормите жеребят и поите! Чтобы гривы были заплетены и такого-то числа доставьте их сюда.

Взял он Ивана-царевича в коляску — ив свой дворец… (Да, да. Опять пастухов своих назначил, те пасут.)

Приезжает Иван-царевич к Чуду Поганому. Там его как родного брата встречают, что он папу сохранил. Вот Сам-как-сам, Чудо Поганое, и второй дочери говорит:

— Теперь вы его одевайте и омывайте и подарочек ему подарите.

(А большая дочь Ивану-царевичу ещё вороного коня подарила — с трехглавым змеем воевать. А средняя рыжего подарит.)

— Доченька, ухаживай за Иваном-царевичем! Одевай и омывай его?

Забавляли его, да. Разные музыки были. Скоро месяц прошел.

— На, — средняя дочь говорит, — камень бриллиантовый — того больше; полотенце — на! Лошадь бери рыжую. В левое ухо влезешь, в правое ухо вылезешь — будет тебе меч-кладенец и копье. А бриллиантовый камень за поцелуй отдай царской дочери.

Богатырь Сам-как-сам, Чудо Поганое, взял его в коляску, повез. Опять пастухи невидимые согнали лошадей Ивану-царевичу в конюшню. Тогда государь говорит:

— Ванюшка, Пономарев сынишка, мое кушанье будешь кушать. Хорошо отличаешься, животов [84] хорошо бережешь. Не совестно в коляску запрягать.

Иван-царевич опять хвастает конюху:

— Сегодня буду царскую дочь целовать!

— Молчи, дурак! Тебя расстреляют!

А он:

— Буду! — И больше ничего.

Опять вынимает бриллиантовый камень и полотенце развертывает. Тогда царская дочерь и говорит прислуге:

— Иди!

Та приходит на кухню, видит, Иван-царевич сидит и перед ним такие вещи.

— Где вы это достаете, Ванюшка, пономарев сынишка? — В степях, — говорит, — достаю!

— А сколько стоит? За сколько отдашь?

— Поцелуй — отдам!

— Нет, — говорит.

А царевна опять пришла, поцеловала.

— Какие миллионные вещи дает мне за пустяки, за поцелуй! — говорит.

Вот три дня погулял. Последнюю сотню жеребят государь дает.

— Если ты этих лошадей так выходишь, как тех, я тебя приставлю старшим конюхом.

Идет Иван-царевич в степь. А Сам-как-сам, Чудо Поганое, тут есть, в коляске приехал. Снова пастухам приказал жеребят пасти, а Ивана-царевича домой отвез. Малой дочери сказал:

— Теперь последний месяц… Подарите, что надо…

Ну, прожил он этот месяц…

Стопили баньку, малая повела его. Подарила бриллиантовый камень больше тех и полотенце.

— И лошадь сивую дарю — будешь с девятиглавым змеем воевать. Таким богатырем станешь… В левое ухо влезь, в правое — вылезь. Меч-кладенец, копье, палица-булавица твои будут. Если тебе не в силу — папу помянешь. Папа поможет. Поможешь, папа?

— Помогу, помогу…

— А ты не признавайся до времени…

Опять отвез Ивана-царевича: пастухи лошадей загнали. Государь смотрел.

— Ты теперь — старший конюх. Хорошо лошадей уберег.

Вот Иван-царевич принял царские конюшни, записывает, а сам ничего не понимает — сколько лошадей было, сколько есть.

Раньше конюхов не пускали, бывало, в город помногу. А он всем говорит:

— Ступайте!

Те напьются, кричат. Все ему сходило… Сам смеется. Погулял неделю. Ему живется хорошо: все подчиняются. И… хлоп — приходит письмо этой царской дочери. Требует змей трехголовый на пожрание царскую дочерь.

Государь созвал своих богатырей и двусилков на защиту дочери. Богатыри собрались — и все отказались.

— Лучше, — говорят, — она погибнет, а не мы.

Собралась царевна прощаться со всеми и Ивана-царевича позвала.

А ему ещё младшая дочь Чуда Поганого говорила: «Когда подойдет к тебе царская дочерь, при государе толкни ее…» Он и толкнул. Царь увидел. Рассердился.

— В темницу его! — говорит.

Дочерь — в слезы.

— Прости ты его, он не нарочно! — говорит.

Но все равно его посадили под замок, а царскую дочерь повезли на Изморье.

А Иван-царевич вылез из темницы и говорит:

— Где моя лошадь вороная?

А лошадка бежит, земля дрожит. Как прибежала, так перед ним на колени стала. Он в левое ухо вошел — в правое вышел. Таким молодцом стал, что ни в сказке сказать, ни пером описать — богатырь! И вышел меч-кладенец, копье долгомерное и палица-булавица. Положил Иван-царевич на лошадь седельце черкасское. На двенадцать подпруг шелковых подтянул седло. Шелк не трется, а булат не гнется, а золото в грязи не ржавеет. А раз от разу конь сильнее — и он сильнее. И поехал Иван-царевич сражаться на Изморье. Едет мимо царевны. А она и говорит:

— Защитник мой милый! Дай мне копье. Я сама пойду с тобой помогать.

— Нет, — говорит, — не надо.

А сам думает: «Если мне не в силу, Сам-как-сам, Чудо Поганое, поможет».

[…] Стоит Иван-царевич на берегу, а царской дочери сказал:

— Беги дальше от берегу!

Море стало колыхаться, головы стали из воды подыматься.

Змей говорит:

Иван-царевич, ты, — говорит, — за царевну воюешь. Зачем тебе? Давай мириться!

— Не для того Иван-царевич пришел, чтобы мириться, а для того, чтобы с тобой биться!

— Отдай мне, — говорит, — царевну, а сам ступай.

Тот опять:

— Не отдам!

— Давай мириться! Дай мне царевну прожрать!

— Нет, змеи-змеище!

— Смотри, нас три брата!

— Я вас всех перещелкаю, сколько вас ни есть?

Стал Иван-царевич со змеем драться. Как выехали, разошлись километра на четыре. Как махнул Иван-царевич своим мечом, так три головы и снес. Вот он взял туловище — в море, головы — под камень. Сел и поехал. А царская дочерь просит:

— Поедем к моему папе на чайную чашку, на стакан водки!

— Нет, — говорит.

Вот отъехал он. Опять в правое ухо влез, в левое вылез.

Чуда Поганого слуги его опять в темницу унесли

А государь с радости устроил бал и гуляет. А про Ивана-царевича, конюха, и забыли. А царевна потребовала его. Он опять выпил рюмку, две. Третью стал пить — опять толкнул царевну, как у Чуда Поганого было сказано.

Да, да. Опять посадили его в темницу.

Вот когда они погуляли — второе письмо от шестиголового змея: «Требую на съедение царскую дочь?» Опечалились.

Когда пришло время, так Чуда Поганого прислуга его опять вынесла.

Стал Иван-царевич, говорит:

— Чуда Поганого дочерь, где твоя рыжая лошадь?

А лошадка бежит, земля дрожит. Как прибежала, так перед ним на колени стала. Он в левое ухо вошел вышел в правое. Меч-кладенец взял, копье, палицу-булавицу — и все такое…

И сел Иван-царевич на коня и поехал. Встречают царевну. А она уже шестиголовому змею на прожрание выведена.

— Защитник ты мой милый! Дай мне копье, возьми меня! Я помогу. (Она, Елена, его не узнает: лошади сменены, и богатырь сильнее. А змей знает.)

— Нет, — говорит Иван-царевич, — женщина в бою не так аккуратна, вертка. Беги отсюда!

Стало море колыхаться, стали головы подыматься.

— Давай мириться, Иван-царевич!

— Не, не буду, змей-змеище.

Разъехались они километров на пять. Сошлись. Иван-царевич — раз! — три головы долой.

Отъехал опять назад. Раз! — ещё три головы.

Тело в море, головы — под камень. Сел и поехал.

Царевна просит:

— Защитник мой, поедем к папе на чайную чашку, на стакан водки!

— Нет, не поеду, — говорит.

Влез опять коню в правое ухо, в левое вылез. Коня отпустил. Опять шамшуркой стал. Опять в темницу его снесли. А он только и кушает, что царская дочерь покормит. А так все спит. (Такому богатырю много спать надо!)

А у государя весь день гуляли, с Ванюшкой, Пономаревым сынишкой. (Они совсем и не думают, что это Иван Пономарев.)

А царевна говорит:

— Папенька, позови Ивана-конюха. Он мне таки вещи дарил!

Позвали его, а он, в третий раз как пить стали, — опять толкнул царевну. Его опять в темницу посадили.

Вечером опять письмо. Девятиголовый змей требует царевну.

Она говорит:

— Папенька, после моего веку опять его выпустить… да, да. Я жалею его. Я его не забуду, Ивана-конюха!

Когда пришло время, Чуда Поганого прислуга его опять вынесла из темницы. Он опять коня требует:

— Сам-как-сам, Чудо Поганое, где твоей малой дочери сивая лошадь?

Лошадка бежит, земля дрожит. Стала. Он в левое ухо вошел, в правое — вышел. Меч-кладенец взял, копье, палицу-булавицу — и всё такое.

Встречает царевну. Еще сильней богатырь стал!

— Я тебе помогу, — говорит царевна.

— Беги отсюда!

Стало море колыхаться, стали головы подыматься.

— Мириться будем, Иван-царевич? (И он, значит знал, что не Ванюшка, пономарев сынишка перед ним)

Разъехались верст на семь. Съезжаются. Одну голову, две, семь срубил, а одна как хватила его за икру!

Он и взмолился:

— Где ты, Сам-как-сам?

А тот здесь. Он как пеньку в машину — этого дьявола! В пух-прах!

Тогда Сам-как-сам, Чудо Поганое, говорит:

— Я теперь отслужил тебе.

— Да, да. Я доволен.

Удалился Чудо. Иван-царевич подъехал к царевне.

— Завяжи, — говорит, — мне ногу!

Она и завязала ему ногу своим платком тремя узелками. И говорит:

— Поедем со мной к папаше!

— Нет, — говорит.

А сам опять отправился в темницу. Меч поставил в угол. И копье долгомерное и палицу-булавицу. А пиджачишко, в котором он конюхом был, под голову положил.

Тогда у дочери стали опять веселиться. Государь дочерь спрашивает:

— Кто тебя спас?

— Не знаю…

— Что ж ты его не звала?

— Он сильный богатырь, не послушался. А сказал: «Вы меня скоро узнаете. Я скоро явлюсь…».

Спал он сутки. А они и забыли: про конюха. Гуляет. На вторые сутки только вспомнили про него. Царевна просит Ивана-конюха выпустить.

— А на что, мерзавца, его выпустить? — государь говорит.

Дала она ключи прислуге, служанке своей. Та открыла темницу, видит, что огромный богатырь спит и полна комната крови. Узнала царский платок на ноге. Меч в углу. И копье. И палица. Тогда эта прислуга заплакала, бежит:

— Ваш защитник сидит в темнице!

— Как так?

— Бедный!

Сонного перенесли его в царскую комнату к дочери. Сказали:

— Такому богатырю трое суток надо спать.

Его разули, раздели. Она положила его на свою койку. Тогда он проснулся. Государю говорит:

— Я так и так… Да, да.

Тут государь и отцу его весть дал. Тот обрадовался, что сын жив. И мать обрадовалась, (А как же, сам посуди? Сколько лет! Сказка скоро говорится, а дело не вдруг делается. Это годами проходит.)

Вылечили его. Тогда он женился на ней. Дали ему государство. И маменька рада. И папа рад. А этого Ванюшку, пономарева сынишку не стал Иван-царевич казнить.

— Он — бедный. Все-таки меня не сгубил. Пить мне дал.

Купил ему имение, земли дал.

(Я сам видел — мы с одного городу. Он фулюган такой, баловень, экзамен не сдал. Да…)

— Пускай, — говорит, — живет!..

Был-жил царь с царицей. У царя и царицы была дочь Елена и три сына. Жили-пожили. Пошла Елена в сад гулять с няньками. Погуляли тамотка, вот она и говорит нянькам:

— Вы посидите, а я пойду погуляю.

Пошла она к яблоне, и вот прилетел Ворон Воронович, Клёкот Клёкотович, Семигородович, взял её и утащил. И потом забегали няньки, тревогу сделали. Видели, что поднялся, а не знают где-ка, ведь уж на небо не пойдешь!

Ну вот, этот царь сделал сыновьям стрелки, те просили стрелять, где жениться будут. Старшой выстрелил бабушке-задворенке в окно, она его ругать:

— Такой ты, эдакой, а ещё царский сын! У тебя, — говорит, — сестру-то унес Ворон Воронович, Клёкот Клекотович, и ты туды хочешь попасть?

Вот он пришел к отцу и матери, рассказал все, попросил напечь ему в дорогу и отпустить его искать сестру, её унес Ворон Воронович, Клёкот Клёкотович.

Перва-то родители не хотели отпускать, а потом дали благословление. Ну и дали ему коня: поезжай, говорят, Михайлушко!

Ехал долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли. Едет и сам не знает куда, все едет да едет. И вдруг видит стоит избушка на курьей ножке, на петушьей головке.

— Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, ко мне воротами!

Избушка повернулась к лесу глазами, а к нему воротами.

Зашел в избушку, сидит старушка: нос на опицки [85] глаза на полицки [86], губами горшки волочит, а языком печь пашет[87].

— Фу, фу, — говорит, — русский дух, русским духом пахнет, давно я его не слыхала. Хороший, — говорит, — кусок мяса пришел ко мне!

— Нет, — говорит, — бабушка, ты кусочком не лакомься. Сперва дорожного человека напой, накорми, в байне вымой, а потом и лакомься.

Бабушка захлопотала, баенку затопила, обед наварила. Намылся, напарился он, напился, накушался и спать повалился. Со сна пробудился, она стала его выспрашивать и выведывать:

— Чей ты такой да откуда?

— А я, — говорит, — царский сын, иду сестру искать. У меня её унес Ворон Воронович, Клёкот Клёкотович.

— Много, — говорит, — дитятко, туда ходцов, а мало выходцов. Далеко он от меня живет, у меня сестра там дальше есть, бат [88], она чего-нибудь знает, — говорит. — Царского коня оставь здесь, я буду за ним ухаживать. А на тебе, вот, клубочек, он будет тебе дорожку указывать. Куда клубочек покатится, туда и иди. Придешь к моей сестре.

Ну и вот, он с ней распростился да в путь-дорогу пустился. Клубочек катится, а он за им идет. Катился, катился, прикатился — опять избушка на курьей ножке, на петушьей головке. Он и говорит:

— Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, ко мне воротами!

Избушка повернулась к лесу глазами, к нему воротами. Зашел он в избушку, там сидит старушка, баба-яга, костяная нога: нос на опицки, глаза на полицки, губами горшки волочит, а языком печь пашет. Говорит:

— Фу, фу, русский дух, русским духом пахнет, давно я его не слыхала. Вот, — говорит, — кусочек жирный пришел ко Мне!

— Ты, — говорит, — бабушка, хвались, да кусочком не подавись. А сперва с дороги напой, накорми да спать уложи, а потом хвалиться будешь.

Она опять начала на печке хлопотать, варить да жарить, да баенку натопила, намыла, накормим да спать уложила. Тогды и стала вести выспрашивать. Он и отвечает:

— А я царский сын, иду сестру искать, у меня её унес Ворон Воронович, Клёкот Клёкотович.

— Я, — говорит, — слышала, как он мимо меня летал, но далеко он живет. А вот ещё есть у меня сестра младша, та лучше знает. Я тебе, — говорит — дам яйцо, ты его на дорожку спусти, куда оно покатится, туда и ты иди.

Вот он опять пошел, шел, шел. Опять же стоит избушка на курьей ножке, на петушьей головке. Он и говорит:

— Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, ко мне воротами!

Избушка повернулась к лесу глазами, а к нему воротами. Зашел в избушку, там сидит старушка: нос на опицки, глаза на полицки, губами горшки волочит а языком печь пашет. Она и говорит:

— Фу, фу, русский дух пришел, русским духом пахнет. Хороший кусок мяса ко мне пришел!

— Ты бабушка, кусочком не лакомься. Сперва дорожного человека напой, накорми, в байне вымой, а потом и лакомься.

Бабушка захлолотала, баенку затопила, обед наварила. Намылся он напарился, накушался, напился и спать повалился. Со сна пробудился, она стала его выспрашивать и выведывать:

— Чей ты такой да откуда?

— А я, — говорит, — царский сын, иду сестру искать.

У меня её унес Ворон Воронович, Клёкот Клёкотович.

— Много туда ходцов, да мало выходцов. Я, — говорит, — слышала и видела, как он мимо летел, низко гремел. Дам я тебе колечко, оно прикатится ко самому крылечку, там твоя сестра и живет.

Пошел царский сын дальше за колечком, прикатилось оно прямо ко крылечку. Он постучал в дверь, вышла красная девица, царевна Елена.

— Ой, ты, — говорит, — родимый брателко, куды ж тебя господь принес? Сюды-то пришел, а отсюда то не уйдешь.

Эта сестра брата в избу впустила, накормила, напоила, поплакала, поревела и поставила его в запечек. (Больше никуда не ухоронить.)

— Вот, — говорит, — прилетит скоро Ворон Воронович, Клёкот Клёкотович.

Вдруг летит Ворон Воронович, Клёкот Клёкотович. Шум один стоит, дверями не ходит, а угол приздынул [89] да в избу залетел.

— Ой, — говорит, — жена мила, тут у тебя русский дух!

— Нет, — говорит, — муженек, ты по Руси налетался да русского духа нахватался, тем тебе и пахнет.

Она тут стол накрыла.

— Неси, — говорит он, — жена, хлеба побольше.

Она нанесла.

— А кто есть, — говорит, — выходи, его не таи.

Ну и вышел царевич.

— Здорово, зять!

— Здорово, шурин!

— Садись, — говорит, — зять, с дороги кушать хочешь. (Сестра-то накормила, уж много не съест.)

Вот этот Ворон Воронович стал хлеб уплетать: один за щеку, второй за щеку, третий за щеку, четвертым подпирает, а царевич одного кусочка не сможет съесть.

— Поди, — говорит, — жена, натопи байну, с дороги нать гостя умыть, и я заодно попарюсь, налетался, устал. Пойдешь, — говорит, — в байну, два прута железных нажги.

Сестра ходит, топит байну, плачет, знает, что уж брату больше живому не быть.

— Ну, муж-кормилец, байна готова, подьте, парьтесь.

Пошел зять с шурином в байну.

Поди, — говорит, — шурин, на полки.

— Нет, — говорит, — я пару не люблю, я не парюсь, ты поди сам.

— А здесь, — говорит тот, — не отговариваются, коли посылают.

Схватил шурина, засвистнул его на полки и начал прутом железным бить. Бил, бил, насмерть убил, все костье раскрошил. Пришел в избу и говорит:

— Поди, жена, собери у брата косточки.

Та пошла, заплакала, косточки в мешочек собрала да прибрала, да брат тут остался.

Прошел год. А этот царь с царицей ждали, ждали сына и дождаться не могли. Второй сын, Иван, просит сделать стрелочку. Сделал ему отец стрелочку, выстрелил он, попала стрелочка опять бабушке-задворенке в окно, она давай его ругать.

— Такой ты эдакой, а ещё царский сын! У тебя, — говорит, — сестру-то унес Ворон Воронович, Клёкот Клёкотович, и ты туды хочешь попасть?

Пришел сын к отцу и к матери, рассказал все, что ему сказала бабушка-задворенка, попросил снарядить его в дорогу и отпустить его искать сестру.

Родители-то не хотели отпускать, а потом дали благословление, дали коня, и отправился Иванушко. Ехал долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, едет и сам не знает куда. Вдруг подъехал к избушке на курьей ножке, на петушьей головке и говорит:

— Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, ко мне воротами!

Избушка повернулась к лесу глазами, к нему воротами. Зашел в избушку, сидит старушка: нос на опицки, глаза на полиции, губами горшки волочит, а языком печь пашет. И говорит:

— Фу, фу, русский дух пришел, русским духом пахнет. Хороший кусочек мяса пришел ко мне!

— Нет, бабушка, ты кусочком не лакомься. Сперва дорожного человека напой, накорми, в байне вымой, а потом и лакомься.

Бабушка захлопотала, баенку затопила, обед наварила. Намылся, напарился он, накушался, напился и спать повалился. Пробудился он со сна, она стала его выспрашивать, чей он да откуда.

— Я царский сын, иду сестру искать. У нас её унес Ворон Воронович, Клёкот Клёкотович. Старший брат ушел, не вернулся.

— Много, — говорит, — дитятко, туда ходцов, да мало выходцов. И брат твой был у меня. Далеко он от меня живет, у меня сестра там дальше есть, бат, она чего-нибудь знает. Царского коня, — говорит, — оставь здесь, я буду за ним ухаживать. А вот дам я тебе клубочек, куда он покатится, туда ты и иди. Придешь к моей сестре.

Он с ней распростился и в путь-дорогу пустился. Клубочек катится, а он за ним идет. Катился, катился, прикатился к избушке на курьей ножке, на петушьей головке. Он и говорит:

— Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, а ко мне воротами!

Избушка повернулась к лесу глазами, а к нему воротами. Зашел он в избушку, а там сидит старушка, баба-яга, костяная нога: нос на опицки, глаза на полицки, губами горшки волочит, а языком печь пашет:

— Фу, фу, русским духом пахнет, давно я его не слыхала. Вот полакомлюсь жирным кусочком!

— Ты, бабушка, сперва дорожного человека напой, накорми, в байне вымой, а потом уж лакомься.

— Захлопотала тут бабушка, стала варить, жарить да байну топить. Намыла гостя, накормила, напоила и стала выспрашивать, чей он да откуда.

— Я, — говорит, — царский сын, иду сестру искать, её унес Ворон Воронович, Клёкот Клёкотович.

— Много, дитятко, туда ходцов, да мало выходцев. Слышала я, как он мимо меня летал, далеко он живет. Есть ещё у меня младша сестра, та лучше знает. А. дам я тебе, — говорит, — яйцо, ты его на дороге спусти, куда оно покатится, туда ты и иди.

Вот он опять пошел, шел, шел, видит — стоит избушка на курьей ножке, на петушьей головке. Он и говорит:

— Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, ко мне воротами!

Избушка повернулась, он зашел туда, видит — сидит старушка, баба-яга, костяная нога: нос на опицки, глаза на полиции, губами горшки волочит, а языком печь пашет. И говорит:

— Фу, фу, русский дух пришел, давно я его не слыхала, давно не едала.

— Ты, бабушка, кусочком не лакомься, накорми, напой дорожного человека, в байне вымой.

Захлопотала бабушка, накормила его, напоила, а потом уж стала выспрашивать, чей да откуда.

— Я царский сын, иду сестру искать, её унес Ворон Воронович, Клёкот Клёкотович.

— Много туда ходцов, да мало выходцов. Я, — говорит, — слышала, как он мимо летел, низко гремел. Дам я тебе колечко, оно укажет тебе дорогу к сестре.

Пошел царский сын за колечком. Катилось оно, катилось и прикатилось к самому крылечку. Вышла тут красная девица, царевна Елена.

— Ой ты, родимой брателко, куда ж тебя господь принес? Старшего-то брата косточки в байне в мешочке лежат, и твои там будут.

Впустила она его в избу, кормить не стала, думает, больше потом съест. Спрятала она его в запечек. Прилетает Ворон Воронович, не в дверь летит, а угол приподнял и прямо в избу.

— Ой, говорит, жена, тут у тебя русским духом пахнет.

— Нет, говорит, — муженек, это ты по Руси налетался, русского духу набрался, вот и пахнет.

Накрыла она стол, нанесла еды побольше, хлеба.

— А кто есть, выходи, не таись.

Вышел царевич.

— Здорово, зять!

— Здорово, шурин!

— Садись, — говорит, — брат, с дороги кушать.

Стали они есть. Этот брат два хлеба съел, а Ворон Воронович шесть хлебов съел. Отправил Ворон Воронович жену байну топить, велел два прута железных накалить. Сестра ходит, топит байну, плачет, — брату уж больше не жить. Изготовила она байну и говорит мужу:

В некотором царстве, в некотором государстве жил царь на царстве, король на королевстве, как челнок на берегу. Это не сказка, а присказка будет после обеда, поевши мягкого хлеба.

В некотором царстве жил царь Картаус, у этого царя Картауса было двенадцать богатырей, а главным богатырем был Лазарь Лазаревич.

У Лазаря Лазаревича не было ни отца, ни матери, был брат Иван Лазаревич. Лазарю Лазаревичу было двадцать лет, и он пошел к царю Картаусу попросить совета — разрешить ему жениться, на ком хочу.

Царь Картаус сказал:

— Вы найдете невесту, если мне понравится — так женитесь, если не понравится — так нет. Тогда я буду искать невесту, если понравится — женитесь, если нет — как хотите.

Лазарь Лазаревич нашел невесту, а царю Картаусу не понравилась, тогда царь Картаус нашел невесту, Лазарю Лазаревичу не понравилась. Таким образом прошел год. Приходит снова Лазарь Лазаревич к царю Картаусу и говорит таковы слова:

— Царь Картаус! Видите, какое дело: ты выбирал невесту, я выбирал невесту, и таким образом я не мог жениться целый год; так разрешите мне поехать на все четыре стороны искать невесту, какая мне понравится.

Царь Картаус согласился и отпустил его на все четыре стороны, Лазарь Лазаревич взял коня богатырского, копье долгомерное, шлем пернатый, седельце турецкое, уздечку тесмяную, плетку ременную и отправился в путь-дорогу. На восьмой день он заехал на большое поле, поставил палатку, спустил коня богатырского, лег отдохнуть. Спит год, а думает — день. «таким образом прошло восемь лет.

Брату Ивану Лазаревичу исполнилось пятнадцать Иван Лазаревич узнал, что брат уехал и не вернулся, пошел к царю Картаусу и говорит таковы слова:

— Царь-батюшка, Картаус Иваныч! У меня уехал брат искать невесту на все четыре стороны… Прошло восемь лет, а его все нет. Разрешите взять богатырского коня с конюшни, я поеду искать своего брата. Найду живого или мертвого. Мертвого найду — кости соберу и привезу сюда, а живого найду — с невестой вернемся сюда, свадьбу сыграем веселую.

Царь Картаус отпустил Ивана Лазаревича.

Иван Лазаревич берет коня богатырского, копье долгомерное, шлем пернатый, седельце турецкое, уздечку тесмяную, плетку ременную и поехал. Ехал, ехал и наконец заехал на это большое поле. Здесь стоит палатка, и ходит конь богатырский у палатки. Заходит в палатку, видит — спит богатырь богатырским сном. И думает: «Что сделать? Сонного зарубить, что мертвого. Давай-ка разбужу, расспрошу, не видал ли случайно моего брата?» И начал будить. Лазарь Лазаревич просыпается и спрашивает вошедшего гостя:

— Чей ты сын, чьих родителей, куда едешь, куда путь держишь?

Иван Лазаревич отвечает:

— Я из царства Картаусова, сын Лазаря Николаевича, еду искать своего старшего брата Лазаря Лазаревича. Как мой брат уехал, Лазарь Лазаревич, исполнилось восемь лет, а его все нет, не видал ли ты его?

Лазарь Лазаревич узнает своего брата. Собрали они палатку, сели на коней и поехали дальше. Ехали, ехали и наконец доехали до высокой горы. Начиналось смеркаться. Лазарь Лазаревич говорит своему брату:

— Иван Лазаревич, ставь палатку, разводи костер, а я пойду на эту гору, не могу ли подшибить чего: зайца или утку, наварим на ужин! (Мяска захотели.)

Когда Лазарь Лазаревич поднялся на эту высокую гору, видит — большое-большое море. Пошел прямо к морю. Пришел к морю, видит — стоит избушка. И заходит он в эту избушку, а там сидит красивая-красивая девица и сама горько-горько плачет.

— О чем, девушка, плачешь?

— А как же мне не плакать, когда мне осталось жить считанные часы. Утром в шесть часов из моря выйдет змей и меня поест.

Лазарь Лазаревич говорит таковы слова:

— Не плачь, красная девица, если я буду жив — и ты будешь жива, а сейчас дай мне сначала отдохнуть.

Лазарь Лазаревич лег и заснул крепко-накрепко богатырским сном. В пять часов море сбушевалось, девица начала гостя будить, но Лазарь Лазаревич не просыпался. Без пятнадцати шесть из моря вышел змеи и идет прямо к избушке, поесть красную девицу. И девушка крепко стала будить его и горько-горько плакать. Припала к груди и облила слезами горючими. Лазарь Лазаревич просыпается, а змей уже открыл двери. Лазарь Лазаревич выхватил копье, рассек змея на куски и выбросил на волю.

— Вот видишь — я жив, и ты жива!

— Лазарь Лазаревич, — девушка говорит, — я царевна, царя Додона дочь. В наше царство ходил змей, поедал людей до тех пор, пока царь Додон не обещал меня отдать на съедение, чтобы змей не поедал людей больше. И было положено: кто убьет змея, так чтобы мне за того, ежели он пожелает, замуж идти, а не возьмет — отец дает большие деньги.

Лазарь Лазаревич забрал Еписимию и отправился к своему брату Ивану Лазаревичу. Пришли, сели на коней и поехали к царю Додону. Лазарь Лазаревич свою невесту посадил на своего коня, а Иван на своем поехал.

Когда они приехали к царю Додону, царь сильно обрадовался этому случаю и сыграл великолепную свадьбу: сорок дней пушки палили, музыка играла, вино-пиво пили, я там был, вино пил, по усам текло, а в рот не попало.

Отыграли свадьбу и собрались в путь-дорогу. Приехали в Картаусово царство. Царь этому очень обрадовался, по случаю жениха с невестой назначил день свадьбы на воскресенье. Свадьба была чудесная: сорок дней пушки палили, музыка играла, вино-пиво пили.

После свадьбы царь Картаус отдал Лазарю Лазаревичу ряд городов с пригородками, чтобы он охранял царство. А Иван Лазаревич после такого длительного пути и малых своих, несовершеннолетних лет заболел и помер. (Про того, значит, не будем и разговаривать.)

Лазарь Лазаревич и Еписимья любили друг друга сильно-сильно. […] Родился у них сын, назвали его

Еруслан. Сначала отец приставил самых главных нянюшек, а когда сын подрос — приставил самых главных учителей.

Еруслан Лазаревич такой был красивый, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Бывало, зайдет к девчатам на вечорку, как глазиком мигнет так целую неделю хлебушка не кушают, все о нем и думают… А глазом мигнет и бровью повернет — у той сердце совсем выскакивает, как птичка в клетке сидит; все о нем думает.

Однажды Еруслан весной собрался играть в баски [92], и его обыграли. Он поставил корову, и корову убили. Запели ему кокряка[93]:

«Че паче убили кокряка, Еруслана дурака!»

Еруслану не понравилось. Как схватит кого за руку — руки нет, хватит за ногу — ноги нет, а слегка ударит — тот упадет и не дышит. И сам убежал домой. Когда остальные ребята прибежали домой, рассказали своим отцам, что Еруслан так и так наделал с нашими ребятами, отцы пошли к царю Картаусу и Доложили таковы слова:

— Царь Картаус Иванович! Хотя у тебя Еруслан очень силен растет, мы отказываемся служить тебе верой-правдой. Он с нашими ребятами устроил шутку нехорошую: кого хватит за руку — руки нет, кого за ногу ноги нет, а ударит — упадет и не дышит.

Царю Картаусу не понравилось. И царь Картаус посылает посла за Лазарем Лазаревичем. Когда пришли, доложили Лазарю Лазаревичу. Тот одевается в пышное платье и идет к царю. Пришел к царю, низко поклонился и говорит таковы слова:

— Что, царь-батюшка, изволишь от меня, Лазаря Лазаревича?

Царь Картаус Иванович говорит таковы слова:

— Ты у меня, — говорит, — богатырь первый, сильно-хороший человек, а сын у тебя никуда не годный, он вчера сделал нехорошую шутку: у наших боярских ребят у некоторых поотрывал ноги-руки, а кого ударят слегка — тот упадет, не дышит. Хотя он силен, но я не променяю, на всех боярских ребят, и приказываю с завтрашнего утра, чтобы не было в моем царстве его духу, куда хошь его девай!

Царь был грозен и повторять не любил. Лазарь Лазаревич низко поклонился и отправился домой. Подходит к дому, а Еруслан Лазаревич скачет Отцу навстречу на одной ноге и говорит таковы слова:

— Что ты, батюшка» невесел, буйну голову повесил?

— Ох, сын, ты сын, — говорит, — у людей смала на утешение сыновья, а под старость на прокормление, а по смерти на помин души. А ты нам только одну скорбь приносишь. Пойдем к матери в палаты, все дело обтолкуем.

Еруслан Лазаревич догадался, в чем дело. Когда Лазарь Лазаревич заговорил со своей женой о высылке своего сына, то мать сильно заплакала, но Лазарь Лазаревич говорит таковы слова:

— Сколько ни плачь, слезами горю не поможешь, а нужно придумать, куда его послать.

Обратился к сыну и говорит таковы слова:

— Любимый сын, Еруслан Лазаревич! Я дам тебе несколько десятков подвод, нагрузим каменья самоцветного, золота, серебра и отвезем тебя в город Ордынск, в котором есть у меня знакомый человек. Там тебе построят дом, и ты будешь жить там, и мы будем знать, что ты находишься в таком-то и таком-то месте.

Еруслан Лазаревич с отцом, с матерью ни в коем случае не соглашается и просит у них отпустить его на все четыре стороны. Разговор дошел до пяти часов утра. Ничего не могли сделать с Ерусланом. Тогда отец согласился отпустить его на все четыре стороны и говорит таковы слова:

— Иди на нашу богатырскую конюшню, возьми самого хорошего коня!

А Еруслан Лазаревич отвечает батюшку:

— Отец! У вас на конюшне богатырские кони очень хорошие, а для меня ни один не гожий. Я как приду на вашу конюшню, положу руку на хребет, тот упадет и не дышит, так что ваши кони меня не повезут. Я пойду пешком на все четыре стороны.

Отец согласился с матерью, и отпустили его на все четыре стороны. Еруслан шел, шел, шел. Скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается, и набрел он на Ивашку-Епанчу. Сорочинскую шапку. Этот Ивашка стережет лихих коней и когда-то был конюхом у его отца. Когда повстречался, Ивашка узнал, что сын хороших родителей и идет пешком, то говорит таковы слова:

— Еруслан Лазаревич! У меня есть конь, имя ему Вихорь. Завтра в шесть часов утра я погоню коней на водопой.

Жил царь да царица, у них было три сына. Одного звали Василий, другого — Семен, третьего — Иван. Потом у них была ещё приемная дочь, не своя, Мария. И они все её любили. Вот росли, подрастали, все возмужали. Жениться захотели. Пришли к отцу все с пожеланием жениться, и все хотят жениться на Марии, и отец думал: за кого отдать? Всяко думали, гадали. Все придворные помогали: все книги старинные прочли и не могли решить. Отец и говорит:

— Поезжайте всяк во свой город, покупайте подарок Марии, — кто лучше купит, за того она пойдет.

Дал им свиты, они доехали до росстани и договорились, что кто первый приедет, чтобы дождался последних.

Доехали, обнялись, распростились. И первый брат, Василий, поехал своей дорогой. Ехал, ехал и доехал в город, стал там на квартиру, пожил и пошел на базар — какой-то нать подарок купить, задание выполнить. Идет, а навстречу мужчина попадается.

— Ты куда, — спрашивает, — добрый человек? Куда идешь?

— А нет ли у тебя продать какой вещи?

— А вот, — говорит, — есть ковер-самолет, купи.

— Сколько стоит?

— Тыщу рублей.

Он купил и пошел на квартиру, прожил месяц, отдохнул, погулял и поехал в назначенное место, ждать братьев.

Сейчас сворится про Семена. Он поехал искать судьбу. Ехал, ехал, ехал — стоит на горе высокой город, он заехал в этот город, поселился у одной старушке на квартиры. Было две дочери у этой старухи. Накупил [им] серег, колод навез. Все люди переводятся, что гость приехал такой. Вот он погостил, покутил и пошел тоже искать покупку по назначению. Идет встречу попадается мужчина ему.

— Купи, — говорит, — у меня одну вещь!

— Покакажи, — говорит, — что за вещь?

И он вынул подзорную трубку. [Семен] спросил:

— Сколько стоит?

— Две тыщи рублей.

— Почему такая дорогая?

— А потому, что, куда хочешь, посмотришь в нее, то и увидишь.

Семен взял трубку и первым делом посмотрел, где Мария. Мария сидела с подругами веселая и счастливая. Посмотрел, улыбнулся, и заплатил деньги за трубку. Пришел на квартиру, пожил две недели и поехал в назначенное место, где расстался с братьями.

Сейчас про Ивана. Иван поехал тоже, приехал тоже в город, осмотрелся и пошел искать себе покупку по заданию. Встретил человека.

— Купи, — говорит человек, — у меня одну вещь.

— Какую?

— Вот у меня яблочко.

— И сколько стоит это яблочко?

— Три тыщи рублей.

— Почему, — говорит — за такое яблоко столько денег просишь?

— Потому, — говорит, — что это [такое] яблочко: если человек при смерти, и то можно излечить — дай ему понюхать, и он исцелеет, оправится от болезни.

Ну, он и купил, заплатил, пожил ещё немного и поехал. И приехал к братьям. А они уже ждут его. Братья поздоровались и начали проверять, у кого какая покупка. Семен взял свою трубку, первым делом посмотрели на Марию, вдруг видят, что Мария лежит очень больна, при смерти. Тут братья сели на ковер-самолет и полетели домой, оставили свои свиты и полетели одни.

Прилетели, и с этим яблоком — дали понюхать Марии, и сразу стало легче ей, поправилась совсем.

Отец и опять не знает: как поступить? Если бы не трубка — она бы умерла, если бы не ковер-самолет — она бы тоже умерла, если бы не яблоко — то она тоже бы умерла.

Ну, смотрели, смотрели, потом отец говорит:

— Возьмите все по самострелу, выстрелите, у кого дальше падет стрела, за того отдам Марию.

Выстрелил Василий, упала стрела, потом выстрелил Семен, у него упала дальше стрела, выстрелил Иван, и у него не могли найти стрелу, искали, искали, не могли найти. И отдали Марию за Семена, переднего брата.

Василий с досады ушел в монастырь, жить не стал, стало тошно. А Иван пошел искать стрелу. Еще пошел, не поверил тому. Вот шел, шел, шел, увидел гору, луда [96] такая, и там щель. И там стоит в щели стрела его, в каменной горе. Вот он и пошел, спустился в расщелину, и там оказалось подземное царство. Шел, везде комнаты, да везде люди, он шел, шел и царицу нашел подземного царства. Тут остался жить. Пожил, пожил, прожил два месяца и начал скучать о родном доме. Царица говорит, хозяйка-то:

— Почему ты, Иван-царевич, невесел, буйну голову повесил?

— А, — говорит, — охота мне посмотреть отца.

— Ну вот, — говорит, — поезжай тогда!

Дала колечко, он надел на палец и оказался у отца во дворце. Увиделись, обрадели, и отец зарасспрашивал его:

— Как живешь, Иван-царевич?

— Я живу, — говорит, — в подземном царстве, у меня жена — царица подземного царства.

Тут все министры стали завидовать и говорят:

— Ты задай ему задачу, чтобы пускай он привезет палатку: свернуть — так чтобы в карман вошла, а раскинуть — так все бы войско покрыла.

Иван-царевич пришел домой невесел, буйну голову повесил.

— Что же тебя опечалило, Иван-царевич?

— А вот отец задал мне такую задачу.

— Ну, — говорит, — бери палатку, вези к отцу.

Привез отцу палатку, отец диву дается, что очень чудесная. Придворные опять злятся:

Эта задача не задача. А есть где-то жар-птица в золотой клетке. Вот бы ты задал ему, чтобы он достал.

Вот отец задал ему эту задачу. Вот он опять пришел домой. Царица спрашивает:

— Что ты, Иван-царевич, невесел, буйну голову повесил? Что тебя опечалило?

Говорит:

— Отец задал мне службу, достать жар-птицу в золотой клетке.

— Ну, — говорит, — я тебе дам серого волка, садись и поезжай в такое-то царство. Ну, там арканы наложены, и ты скочи через них, не задень ничего и схвати жар-птицу в золотой клетке.

Значит, он приехал, перепрыгнул на волке, стал обратно скакать — и задел аркан. Арканы запели, колокола забренчали, и схватили Ивана. Бросили его в темную. Лежал до утра он там. А утром царь и говорит:

— Выведите воришку, покажите, кто он такой?

Встретились.

— На что, — говорит, — тебе эта жар-птица?

— А вот, отец велел достать.

— Съезди, — говорит, — на Львиное озеро, достань мне кувшин воды, чтобы помолодиться, тогда я тебе подарю ее, эту птицу.

Вот Иван-царевич сел на серого волка, и серый волк сказал:

— будь расторопнее: когда приедем, ты скорее зачерпывай воды!

Дорогой волк встретил стадо овец, разорвал овцу.

— Вот, — говорит, — когда приедем, когда я брошу эти половинки овцы, львы бросятся на них, а ты той порой почерпни воду и прыгай на меня скорей.

Когда приехали к озеру, он так и сделал. Волк бросил это мясо, а Иван-царевич почерпнул воду, прыгнул на серого волка, так львы и не могли его схватить. И вот он приехал к этому царю с водой, царь умылся и помолодел. (Мне бы хоть кружечку притащил, чтобы спина не болела!) Ну и отдал ему [царь] золотую клетку с жар-птицей, обнял его и говорит:

— Будем друзьями вечно!

Поехал Иван-царевич к отцу, повез жар-птицу. Подарил отцу жар-птицу. Отец восхищается: на весь двор светит жар-птица. Отец благодарит, а эти придворные опять злятся, говорят:

— Задай задачу: мы слыхали, что есть карлик, сам с ноготок, борода с локоток, а палицу железную носит на плече тридцать пудов (такой маленький, а бойкий).

И вот опять отец задал ему задание достать этого карлика. Иван-царевич приехал домой опять невесел буйну голову повесил.

— Почему, — говорит царица, — ты озадачен, Иван-царевич?

— Вот, говорит, — отец мне задачу задал найти такого карлика: сам с ноготок, борода с локоток и палицу носит тридцать пудов на плече.

А царица ему отвечает:

— Эта служба не тяжелая, этот карлик мне родной брат.

Взяла расклада огонька, пропустила дым, и вдруг является этот карлик, рычит как зверь:

— Что надо, — говорит, — от меня?

И она препоручила [карлика] Ивану-царевичу, и он повел его к отцу, чудовище. Когда привел к отцу этого карлика, и он рычит:

— Чего вам нужно от меня?

И эти придворные все съежились на своих местах. И он развернулся палицей и половину их сразу убил, а остальные разбежались кто куда. И потом отец отпустил его на волю, сына. Пришел домой к жене, и с тех пор стали жить да быть счастливо и спокойно.

Жили два князя Додон и Видон. У Додона был сын годов семи или восьми — Боба, а фамилия его была Королек. Вот тебе и боба Королевич.

Сжилась Додонова жена с Видоном, и решили они Додона извести. Поехал Додон на охоту, стал понтонный мост переезжать, а Додониха с Видоном взяли и развели тот мост. Додон и утонул.

У Додона же был брат — дядька Цинба. В те поры он ещё молоденький был, годов семнадцати. Когда Цинба узнал о гибели брата, схватил племянника, забросил на лошадь и повез к себе. Но мать с Видоном догнали дядьку Цинбу и отобрали Бобу Королевича.

Однако Видон никак не хотел примириться с пасынком:

— Нужно сказнить, истребить его. Он ведь врагом нам будет.

Но мать все-таки жалела Бобу:

— Посадим его в темницу. Он там и своей смертью помрет.

Посадили Бобу Королевича в темницу. Сколько уж сидел он там, год ли, два ли, три ли — это нам неизвестно. Только мать все-таки жалела сына и велела девочке-служанке таскать ему в темницу еду.

Как-то раз Боба и говорит этой девочке:

— Вы не запирайте двери к ночи. А если я живой останусь, я вас не забуду.

Она оставила дверь открытой. Боба ночью вылез из темницы и пошел в бегствие. Так и скитался он от княжества до княжества, кореньями да ягодами питался.

Однажды вышел к реке. А по реке в это время плыл корабль с товаром. И плыл он к князю Андрону Андроновичу. Увидели корабельщики Бобу и думают: «Откуда это такой красивенький мальчишка взялся?» Сделал корабль оборот, взяли купцы Бобу Королевича на корабль и повезли в царство Андрона Андроновича.

Когда распродали весь товар, Андрон Андронович увидел Бобу и давай покупать его. Дорого дал, но все-таки купил его и привез к себе во дворец.

К тому времени Бобе Королевичу было уже годов шестнадцать. А у Андрона Андроновича была дочь Дружевна Андроновна. Увидела она Бобу и залюбила его: шибко уж он красивый был, да и богатырь могутный.

В это самое время приезжает к Дружевне Андроновне князь Картаус свататься. Она не идет за него, и отец не отдает её тоже. Тогда Картаус открывает войну против Андрона Андроновича и начинает бить его войско, что колоски косить.

Прибежала Дружевна Андроновна к Бобе:

— Ой, Боба Королевич, помоги сокрушить Картауса, папа-то ведь уже старый.

— Что же я простыми руками сделаю? — отвечает Боба Королевич. — Если бы был конь богатырский да богатырские доспехи, тогда другое дело.

— Есть у нашего дедушки богатырский конь и богатырские доспехи. Дедушка-то сейчас помер, и конем и доспехами никто не владеет.

Пошел Боба в конюшню, вырвал дверь, достал богатырские доспехи, свистнул коня и поехал воевать с Картаусом. Раскосил всё его войско и богатыришек его побил. Замолчал Картаус.

Только одна беда окончилась, снова сват на дворе. Это князь Лукопер Салтанович, сын Салтана Салтановича, приехал свататься. Он тоже могутный богатырь был. Но Дружевна Андроновна не согласна идти взамужество за Лукопера Салтановича. Опять началась война, опять кровопролитье. В схватке Боба Королевич и убил Лукопера Салтановича.

А у Андрона Андроновича был министр из прослойки Салтана Салтановича. Он дает Бобе письмо с приказом доставить его к князю Салтану Салтановичу. В том письме, мол, важные вести есть. Собрался Боба Королевич и поехал в царство Салтана. Ехал полем мимо Картаусского княжества и попал на волшебника. Тот как дунул на бобу, так он с коня слетел и три дня без памяти лежал.

Когда Боба Королевич произошел в чувствие, смотрит — нет ни коня, ни богатырских доспехов. Решился Так: пойду пешком, а письмо Салтану Салтановичу доставлю. А в письме том было донесение на Бобу. Министр доказывал в нем, что Боба убил сына Салтана Лукопера. Как получил Салтан Салтанович письмо, так тут же хотел сказнить Бобу Королевича. Но дочь князя Лукоперья Салтановна заступилась за Бобу Королевича:

— Не казните его, папаша. На то же война была! Ведь и наш Лукопер мог его убить» На то война. Лучше я за Него замуж пойду, и он будет наш защитник.

Начинает она на нем свататься, а он ни в какую. Лукоперья и говорит:

— Давайте, папаша, посадим его в темницу, там он сознается — все же возьмет меня взамужество.

Долго ли, коротко ли сидел в темнице Боба Королевич, но жениться на Лукоперье Салтановне никак не хотел. Однажды ночью нашел он в темнице железину, выломал ей дверь и пошел в бегствие.

Пробирался лесами, полями Боба и вышел к роке. Смотрит — стоит корабль у причала, собирается в плаванье.

— Куда путь держите? — спрашивает матросов Боба Королевич. — Не возьмете ли меня с собой?

— Почему не взять, возьмем… А едем мы к Картаусу на свадьбу. Он женится на княжеской дочери Дружевне Андроновне.

Упало сердце у Бобы Королевича, но вида он не подал. Поехал с ними. Только отплыли — погоня. А это Салтан Салтанович гонится за Бобой.

— Выдайте пленника, — кричит со своего корабля Салтан Салтанович.

А Боба Королевич богатырские руки поднял, говорит матросам:

— Видите, эти руки по сто пудов подымают. Если будете меня выдавать, я вас всех за борт повыбрасываю и один поплыву.

Они смотрят, — правда, ручищи-то богатырские. А в те времена ведь огнестрельного оружия не было, только холодное. Не стали матросы его выдавать.

Приплыли в княжество Картауса. Только Боба Королевич вышел на берег, смотрит — тот старик волшебник тут же. Боба к нему:

— Отдай богатырского коня и доспехи! Не то — душу вытряхну!

Старик перед ним на колени:

— Ой, Боба Королевич, прости меня. Нехорошо я поступил. Но я тебе и помогу. Сейчас у Картауса свадьба идет. Дружевна как раз помилованье разносит. Вот тебе два порошка. Этот разведешь, умоешься им — стариком станешь, этим умоешься — молодым будешь.

Боба взял порошки, первым умылся, сделался старым-престарым стариком и пришел к Картаусу на свадьбу. Дружевна подносит ему помилованье. Он берет стакан и говорит:

— Не ради меня, ради Бобы Королевича выпью. Дружевна спрашивает:

— Как, вы Бобу знаете?

— А мы вместе с ним в тюрьме сидели. Если хочешь, я тебе расскажу про него. Ты попроси Картауса, скажи: ты, мол, меня нахально взял, и я ничего не знаю про мамочку, про папочку. А с нашей стороны старичок пришел, разреши мне поговорить со старичком этим, о родных спросить.

Картаус разрешил ей поговорить со стариком. Они зашли в другую комнату, а Боба вторым порошком умылся и сделался снова молодым и красивым. Ну, бросилась тут Дружевна ему на шею. А он наказал ей:

— Когда у вас пир пойдет, ты подноси Картаусу побольше вина да слова ласковые говори. А когда напьется он крепко и бояре его, мы с тобой в бегствие дадимся.

Так они и сделали.

Картаус очухался — Дружевны нет. Он на коня ив погоню. Богатыришки у него тоже были. Догнали Бобу, лезут нахально. Он перещелкал этих богатыришек, ну чо — раз нахально лезут! Одного оставил, говорит:

— Иди, скажи Картаусу, пусть больше не портит людей.

Но Картаус все же вторую партию послал. Они вторую перерубил.

Наконец доехали до князя Чурилы Петровича. Чурила Петрович принял их как гостей, напоил, накормил, лошадей на конюшню отвел.

Почаевали и поехали дальше.

А у Картауса чудовище было — Полкан Полканович — сильнучии, половина-человек, половина-зверь, глазищи как у лошади. Вот Полкаша и пустился в погоню за Дружевной. Едут Боба с Дружевной полем, слышат — сильный топот. А это чудовище во весь мах скачет. Подскакал Полкаша к Бобе, вырвал дерево и деревом на него. А Боба Королевич под дерево на коне проскочил, сзади подскокнул и сильно мечом ранил Полкашу. Тогда Полкаша сознался:

— Ну, убивай меня, Боба Королевич, пойду вместе с тобой и всегда тебе помогать буду.

Теперь все трое поехали свободно, погони не ожидают, никого не боятся.

Сколько-то проехали. Боба Королевич п говорит: «оставайтесь тут с Дружевной, а у меня ещё старый должок есть. Я поеду с Видоном рассчитаюсь.

Поехал, с Видоном быстро справился и поставил вместо него князем дядьку Цинбу.

Возвращается на старое место, смотрит, а от Полкаши только кости остались — это львы налетели и растерзали Полкашу. И Дружевна куда-то исчезла.

А когда расставались Боба с Дружевной. она уж была в положении. (Это только говорится так быстро, а дело-то годами было!) Дружевна Андроновна родила двух мальчиков. С ними и скитается.

А Боба Королевич поискал, поискал её и подумал, что тоже его Дружевну звери растерзали. И решился жениться он на Лукоперье Салтановне.

Привезли ему Лукоперью Салтановну, начали свадьбу собирать. А Дружевна с сыновьями как раз в это время пришли в их город. Мальчики-то уж года по четыре имели, и пошли они во дворец к Бобе. Увидел их Боба королевич (а они так похожи на него) и говорит Лукоперье:

— Пожалуйста, — отвечает она. Боба подходит к мальчикам и начинает расспрашивать их обо всем:

— А у вас папа где?

— Потерялся он.

— А как звали папку вашего?

— Боба Королевич.

— А где мама ваша?

— Здесь в городе.

Тогда он снова к Лукоперье Салтановне:

— Лукоперья Салтановна, разрешите я с этими ребятишками схожу ненадолго.

— Пожалуйста.

Мальчики довели его до матери. Тут пошли встречи-приветы. Боба Королевич приводит их всех во дворец и давай уговаривать Лукоперью Салтановну:

— Прости, милочка, что я зря тебя побеспокоил. Это дети мои, а это моя жена. Но я их терял, а теперь нашел. Вот если желаете, Лукоперья Салтановна, я вам хорошего жениха найду — дядьку Цинбу. Богатырь он тоже и человек богатый, два княжества имеет. Да и свойство будет у нас: друг друга отстаивать будем.

Поехали к дядьке Цинбе. Он поглянулся Лукоперье Салтановне, сделали они свадьбу и породнились кругом.

А там Боба Королевич ту девочку нашел, которая его из темницы выпустила. Она уж теперь взрослая была, замужем. Он её крепко наградил, человеком сделал.

Утерялась у царя дочь. Собрали всю публику, просто весь округ. Царь делал предложение: не найдется ли кто отыскать его дочь? Когда собрали всех, изо всей публики один рядовой солдат и говорит, что «я могу отыскать царскую дочь».

Через недолгое время государь позвал солдата к себе и спрашивает:

— Где ты можешь отыскать мою дочь?

Солдатик и говорит:

— Дайте мне корабль и весь припас на три года, только чтобы я был на корабле капитаном.

Скоро ли, долго ли, собрались и поехали. В которой роте солдатик служил, из той роты было два офицера с ним на корабле. Много ли, долго ли, скоро ли, плохо ли, ехали они два года. Приплыли к острову. Корабельщики остались на корабле, а солдатик пошед и взял с собой этих двух офицеров. Идут они день, идут другой, вдруг доходят — яма в треисподню. Солдатик взял с собой бечевы и шашку и говорит:

— Спустите меня туда на бечеве и сидите тут три года — дожидайте меня. Если я ворочусь живой, потрясу за бечеву, тогда вытаскивайте.

Вот они туда его спустили, и пошел он странствовать по тому свету. Идет день, идет, неделю, вдруг находит медный дворец. Заходит туда, посмотрел, по комнатам — нигде ничего нет. С устатку лег и уснул богатырским сном на три дня. Когда он проснулся, пошел по дворцу смотреть, находит подвал — железная дверь с шестью замками. Разбивает он эту дверь, там вторая чугунная дверь и двенадцать замков. Разбивает он и эту дверь и замки, там ещё стальная дверь и привалена камнем, двадцать четыре замка.

Разбивает он третью дверь и отваливает камень: там стоит конь по брюхо в назьме, так что ему нельзя пошевелиться, давно уж он там стоит, заколдован, двадцать лет. Коня из назьму он вытащил. Конь ему и говорит:

— Благодарю тебя, Иван-царевич, я тебе пригожусь; вот тебе из гривы волосок, как тебе меня будет нужно, так ты вспомни про этот волосок, пошевели его, тогда я явлюсь перед тобой и помогу твоему горю.

Пошел он дальше, находит серебряный дворец, заходит в него, пошел по комнатам — нигде ничего нету. Опять таким же родом пошел с устатку лег спать. Когда он проснулся, пошел по дворцу смотреть. Находит опять подвал — оловянная дверь с двенадцатью замками; разбивает он эту дверь, там вторая свинцовая дверь и двадцать четыре замка, разбивает он и эту дверь, там ещё дверь стальная, тридцать пять замков, и три тысячи пудов камень привален к этой двери. Разбивает он замки, отваливает камень, отворяет дверь: там опять стоит лошадь, только шея одна видна: вся в назьме, так что не может пошевелиться, и на дверях надпись, что этот конь заклятый тому уж пятьдесят лет. Выводит он этого коня, а конь и говорит ему по-человечьи:

— Очень благодарен я тобой; вот тебе с хвоста волосок, когда тебя горе пристигнет, ты пошевели этот волосок, тогда я явлюсь перед тобой.

Сказал это конь и скрылся. Солдатик пошел дальше — находит золотой дворец, и видать, будто кто-то в этом дворце живет. Заходит он во дворец, стал ходить везде по дворцу и не нашел он сегодня ничего, окромя что подвал и медную дверь, двадцать четыре замка. Подходит он, разбивает эту дверь — там вторые двери, серебряные с тридцатью замками. Разбивает он вторую дверь, там третья, золотая, и приваленная камнем, на камне надпись, что камень пять тысяч пудов. Отваливает он камень, отворяет дверь, там стоит лошадь только одни уши видны из назьму и надпись, что она заколдована уже семьдесят пять лет. Выводит солдатик лошадь оттуда, лошадь заговорила по-человечьи:

— Вот тебе волосок с хребта, будет тебе какое горе, вспомни ты про этот волосок, и я помогу тогда твоему горю.

И конь скрылся. Солдатику не верится, что больше ничего нету. Пошел он в верхний этаж и находит там царскую девицу. Когда она его увидела, обрадовалась и стала расспрашивать, кто он такой, откуда. Он говорит:

— Я есть простой солдатик из такого-то царства, пошел разыскивать царскую дочь, у такого-то царя утерялася дочь.

— А вот, — говорит, — я самая и есть, — заплакала и бросилась ему на шею. — Меня, — говорит, — унес двенадцатиглавый змей сонную с постели, и вот теперь я здесь живу три года. Как же быть, куда я тебя спрячу? Прилетит, — говорит, — змей, он тебя съест.

— Врет, подавится! Ну, все-таки я спрячусь.

Слышит стук, гром, молния.

— Ох, — говорит царская дочь, — это летит двенадцатиглавый змей.

Он залез под кровать. Только влетает в комнату двенадцатиглавый змей.

— Фу, — говорит, — как русским духом понесло; кто есть — выходи и говори, откуда и зачем.

Выходит солдатик и говорит:

— Вот я пришел отыскивать царскую дочь.

— Вот, — говорит змей, — царская дочь, да тебе её не взять.

Солдатик говорит:

— Врешь, возьму.

Змей говорит:

— Пойдем биться или мириться?

Солдатик говорит:

— Нет, пойдем биться на тот мост, на котором ты сейчас гремел.

Царская дочь солдатику раньше обсказала, как с ним биться: когда он ударится с змеем в первый раз, то «змей запросит воды, и ты смотри — по правую сторону будет стоять вода бессильная, а по левую сторону сильная». Змей не знал про эту воду — раньше её здесь не было; эту воду, когда они бились, в то время поставила царская дочь своим колдовством.

Змей напился по правую сторону бессильной воды, а солдат напился по левую сторону сильной воды. Потом змей сделал себе серебряной трон, солдатик ударил шашкой — сделал золотой. И вот когда они ударились в первый раз, то только дым пошел, и у змея Слетело шесть голов, а солдатик ушел по колена в землю.

Когда они ударились во второй раз, у змея слетели остальные шесть голов, а солдатик ушёл в землю по грудь. Потом он воротился и пошел во дворец. Когда он приходит, царевна бросилась ему на шею:

— Будь ты, — говорит, — мой нареченный муж.

Они переночевали здесь, утром отправились к той дыре, где солдатик спускался. Приходят они туда, потряс солдатик за веревку, веревка зашевелилась. Взялась царевна за веревку и потащили ее, потом опять спустили. Солдатик привязал шашку, сам побоялся, потому он знал, что будет. Когда шашку потащили, до половины подняли и бросили:

— Ну, — говорят, — убился теперь солдатик.

И пошли, и царевна с ними. Они говорят царевне:

— Ты говори отцу, что мы тебя от смерти избавили.

Она говорит:

— Не вы меня избавили.

Офицер поднял шашку и хотел ей голову срубить. Она испугалась и говорит:

— Я скажу папаше, что вы меня избавили.

Идут они день, идут другой, приходят на остров — корабельщики дожидают их здесь. Их было двадцать человек: семь человек с голоду померли, покамест солдатика дожидались. Сели в корабль два офицера и с ними царевна — тогда уже они были главными на корабле. Едут год, едут другой, на третий год приезжают. Встречает их весь город с пушками. Когда они пристали к берегу, царь приходит в корабль, берет за руку свою дочь и спрашивает её:

— Кто тебя разыскал?

— Вот, — говорит, — эти два офицера.

Взял он их с собой, и пошли во дворец.

— А где же, — говорит, — тот солдатик?

— Он, — говорят они, — без известий пропал, чуть нас с голоду не уморил.

Царь спрашивает свою дочь:

— За которого пойдешь замуж?

Она показала на старшего офицера. Царь и говорит офицеру:

— Мешкать нечего, нужно свадьбу играть; вот тебе половина царства и чин полковника.

А царевна-дочь говорит, что «у меня ещё платьев нет венчальных», — оттягивает время. Дело продолжается.

Потом сшили платье венчальное. Офицер спрашивает царскую дочь:

— Что же вам теперь ещё нужно?

Она говорит:

— Мне нужно бокинки.

Он пошел, заказал бокинки. В три часа сшили и приносят царевне.

— Что, — говорит, — вам ещё нужно?

Она говорит:

— Больше ничего не нужно., Завтре под венец! — сказала царевна.

Пришло утро. Собрался пир. Сели за стол с приглашенными гостями. А тот солдатик, который царевну отыскал, не может найти нигде выходу. И сдумал он про те волоски, которые ему кони дали, которых из назьму повытаскивал. Пошевелил этим волоскам — явились перед ним все три лошади и спрашивают:

— На что ты нас требуешь?

Солдатик начинает объяснять, что «я пришел к той дыре, где спущался, царевну вытащили, а меня хотели убить, когда я шашку привязал, то они её до половины дотянули и бросили».

Лошади отвечают:

— Мы знали, что будет с тобой, ты помог нашему горю, теперь мы тебе поможем.

Подхватили его и вынесли на тот же остров. Оттуда унесли его в то же царство, где сегодня будет царская свадьба. Ссадили его под городом; Поблагодарил солдатик коней, и они скрылись. Солдатик отправился посмотреть на свадьбу. Когда он приходит на свадьбу, царевна его увидала и говорит:

— Вот кто меня избавил.

Царь приказал этих офицеров привязать к хвостам лошадей, чтобы они их развеяли по полю, а солдата обвенчали с царевной. И я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало.

У одного царя был небольшой сын; в колыбели он был большой крикун, за что был прозван Неугомон-царевичем. Нянька, чтобы его утешить, приговаривала:

— Баюшки-баю! Вырастешь большой, за тебя замуж возьмем Русую Русу, тридцати братьев сестру, — и он замолкал.

Когда вырос, поехал отыскивать Русую Русу; родители отговаривали его и не отпускали, но он сказал, что ему нужно людей посмотреть и себя показать. Приехал он во дворец, где она жила; она его встретила, потому что знала, что это её суженый, угостила и потом повела показывать свое богатство; в первом чулане — серебро, во втором — золото, в третьем — драгоценные камни; потом повела в сад, где росли вс фруктовые деревья и пели райские птицы. Она говорит:

— Мне нельзя за тебя выйти замуж без спроса у моих братьев; нужно их пригласить на свадьбу; ты погости здесь.

И отдала ему ключи от кладовых, только в одну кладовую не отдала ключа, которая была запечатана коровьим навозом. И улетела. Он ходил, любовался; нетерпенье его брало посмотреть в запертую кладовую. Она улетела на тридцать дней. Он, однако, дня не мог дождаться, отворил и видит, сидит седой старик, кипит в смоле, каждая жилка заперта на замочек; ключик лежал на окне. Старик застонал и запросил, чтобы хоть одну жилочку ему отворили.

— Не знаю, за что я, дряхлый человек, так мучаюсь.

Неугомон-царевич сжалился, отпер одну жилочку: старик обратился в Кощея Бессмертного и полетел.

Неугомон-царевич день прождал, другой прождал, взглянул на зеркальце, которое ему оставила Русая Руса, улетая; оно почернело; это значило, что с ней случилась беда. Приехали братья ея; они ему объяснили, что её унес выпущенный им Кощей Бессмертный.

— Тебе трудно будет её достать, — говорят.

Как ни стращали они его, он пошел искать её. Пришел к Кощею, она обрадовалась ему; он взял её и поехал с нею обратно. Кощей в это время гулял в чистом поле, в широком раздолье; остановил своего коня, ударил коня и сказал:

— Вещий конь! Скажи, все ли в моем доме живо и здорово?

Конь сказал:

— Все живо и здорово, только Русая Руса увезена.

— Кто её увез?

— Неугомон-царевич.

Кощей поехал домой и сказал:

— Семерыя дети! Принесите мне семерыя вилы, поднимите мои тяжелыя брови! Посмотрю я, далеко ли едет Неугомон-царевич.

Семерыя дети подняли ему брови, и он сказал:

— Нечего торопиться! Пашите пашню, сейте хлеб, жните, молотите, мелите муку, пеките хлебы; тогда я поеду.

Когда посеяли хлеб, сжали, смолотили, смололи и напекли хлебы, Кощей поехал догонять; догнал Неугомон-царевича, отобрал Русую Русу и не велел более красть ее.

— Не то жестоко накажу, а теперь не наказываю за то, что освободил меня.

Неугомон-царевич во второй раз приехал к Кощею и увез Русую Русу. Кощей тоже был в поле в это время; он спросил у коня:

— Вещий конь! Скажи, все ли в моем доме живо и здорово?

Конь сказал, что Неугомон-царевич опять увез Русую Русу. Кощей приехал домой, говорит:

— Семерыя дети! Возьмите семерыя вилы, поднимите мои тяжелыя брови! Посмотрю я, далеко ли едет Неугомон-царевич.

Семерыя дети вилами подняли ему брови, посмотрел он и говорит:

— Смелите муки, испеките хлебы, я поеду догонять.

Догнал он Неугомон-царевича, постегал его плетью и не велел возвращаться.

— А то за одну ногу дерну, за другую и разорву! И увез Русую Русу.

Неугомон-царевич в третий раз увез Русую Русу. Кощей опять был в поле, опять опросил коня:

— Вещий конь! Скажи, все ли в моем доме живо и здорово?

Конь сказал, что Русая Руса увезена. Кощей вернулся домой, говорит:

— Семерыя дети! Возьмите семерыя вилы, поднимите мои тяжелыя брови!

Когда семерыя дети подняли ему брови, посмотрел он и сказал:

— Испеките хлебы, я поеду догонять.

Догнал Неугомон-царевича, разорвал его и бросил, а Русую Русу увез.

Когда Неугомон-царевич прощался с братьями Русой Русы, он оставил им ожерелье; когда братья увидели, что оно почернело, один из братьев поедал искать Неугомон-царевича. Он нашел его разорванного и спрятался за его телом; воронья множество налетело; он поймал одного вороненка; ворона закричала:

— Отпусти! Отпусти!

Он велел ей принести живой и мертвой воды, привязал под крылья пузырьки и наказал:

— Прилетишь к мертвому морю, наклонись левым крылом, прилетишь к живому морю, полетишь через негр, наклонись правым крылом.

Ворона принесла воды. Он сбрызнул тело Неугомон-царевича мертвой водой, оно срослось; сбрызнул живой водой, Неугомон-царевич встал и сказал:

— Долго спал, да скоро встал.

Братья Русой Русы стали уговаривать Неугомон-царевича не доставать ее, но царевич не согласился; тогда братья стали учить его, что сделать. Нужно было пойти к вдове одного богатыря, пропасти у ней три дня лошадей и получить за это никакого другого коня, кроме паршивого жеребенка. Пошел Неугомон-царевич; дорогой его паут ужалил в лоб, хотел он его убить, но тот взмолился:

— Не бей меня, дай напиться! На время я тебе пригожусь.

Он отпустил его. Потом он встретил волка, хотел убить его, волк взмолился и говорит, что он на время ему пригодится. Поймал Неугомон-царевич щуку, щука взмолилась, говорит, что она ему на время пригодится. Неугомон-царевич отпустил и волка, и щуку.

Пришел к вдове богатыря; у ней сидят прикованные на цепи богатыри, которые прежде пасли у неё лошадей и не могли укараулить. Они говорят ему:

— И ты будешь с нами.

Та послала его караулить тридцать три кобылы. Он выгнал их в поле, кобылы улеглись на земле; Неугомон-царевич подумал: «Что караулить такой смирный скот», — и лег спать. Проснулся, кобыл нет, он загоревал. Вдруг видит, кобылы бегут к нему; их гонят пауты, а впереди их летит тот, который укусил его в лоб. Неугомон-царевич пригнал кобыл ко вдове; это были три её дочери и тридцать черных девиц. Вдова стала ругать дочерей, что оне не могли убежать от Неугомон-царевича, и казнила старшую дочь.

На следующий день велела за старшую быть средней. На следующий день Неугомон-царевич опять выгнал кобыл в поле и опять не утерпел, заснул. Кобылы опять убежали. Проснулся, кобылы бегут; их гонят волки, а впереди волков тот, которого он раздумал убить. Вдова казнила среднюю дочь. На третий день Неугомон-царевич выгнал кобыл в поле и опять заснул. Проснулся, кобыл нет, убежали. Тут щука, которую он отпустил живою, сделала большую воду, кони всплыли и могли выйти на берег только там, где ждал их проснувшийся Неугомон-царевич. Вдова казнила и третью дочь. Потом она дает ему позволение выбрать из хороших коней, но он просит себе паршивого жеребенка; то был старший брат Кощеева коня. Вдова говорит ему:

— Куда же ты уедешь на таком жеребенке? Возьми хорошего коня!

Неугомон-царевич говорит:

— Моя служба была небольшая, я все спал, будет мне и этого!

Взял жеребенка на плечи и понес. Пронес один день; вечером жеребенок говорит:

Отпусти меня к матери на молоко; я стану сильнее, а завтра утром, когда буду бежать мимо тебя, попадай в меня шапкой.

Назавтра конь бежит; Неугомон-царевич попал ему шапкой в шею. На другой день Неугомон-царевич провел его — уже не нес на себе. На вторую ночь конь опять отпросился на молочко; назавтра Неугомон-царевич попал коню в бок; на этот день он проехал на нем. Вечером опять конь просится на молочко. Утром Неугомон-царевич видит только пыль, которая по полю несется, узнать не мог, что это конь бежит; все-таки догадался, кинул шапкой и попал в конец хвоста; конь остановился. Конь привез его к котлу с сильной водой и говорит:

— Пей!

Он выпил.

— Ну, что чувствуешь?

— Чувствую, что сильнее меня богатыря нет.

— Ещё пей!

Неугомон-царевич ещё выпил.

— Ну, теперь что?

— Теперь я могу землю с небом в одно место стянуть.

— Ещё пей половину!

Неугомон-царевич выпил половину.

— Ну а теперь?

— Убыло силы в половину, — отвечает Неугомон-царевич.

— Ну, этого довольно! И теперь тебя сильнее богатыря нет на земле, а если оставить ту силу, земля тебя не стала бы носить.

Потом конь говорит:

— Теперь я побегу к вдове богатыря, принесу богатырские доспехи, обману ее.

Побежал конь и говорит ей:

— Где Неугомон-царевичу ездить на мне; он упал и убился. Надень на меня доспехи твоего мужа, я побегаю в них, а то ведь придется мне опять сделаться худым жеребенком.

Та дала ему, и он вернулся к Неугомон-царевичу. Надел доспехи Неугомон-царевич, сел на коня и поехал к Кощею. Неугомон-царевич разложил огонь, приехал к дому Кощея Бессмертного, взял Русую Русу и увез ее. Вернулся Кощей с поля домой, не нашел Русой Русы, поехал догонять. Когда конь под Неугомон-царевича стал подъезжать к разложенному в поле огню, он поднялся высоко над ним.

Кощей стал заставлять и своего коня, чтобы и он так же высоко поднялся, но тот сказал, что ему не подняться так высоко потому что под Неугомон-царевичем его старший брат. Однако Кощей велит ему подниматься. В это время Неугомон-царевич напал на него; его конь также стал бить Кощея копытом. Кощей упал и прямо в огонь, и сгорел.

В некотором царстве, в некотором государстве, а именно в том, в котором мы живем, на ровном месте, как на бороне, верст за двести в стороне, — это не сказка, а присказка, сказка будет в субботу после обеда, когда поем мягкого хлеба да похлебаю кислого борщу, тогда я вам и сказку скажу.

В одном месте жил старик со старухой. Жили оны богато но детей у них не было, держали кобылу, корову да овцу. В одно время раздумались, и говорит старик старухе:

— Да, старуха, теперь мы ведь уж стары стали, помрем, а наше богатство пропадет, некому его оставить. А чтобы люди не растаскали, дак нам мельница, да такая, чтобы заход был, а выходу не было.

Ну, старуха на это и согласилась. Выстал он поутру ранешенько, умылся белешенько, богу помолился и в путь-дорогу снарядился. Шел он близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли, скоро сказка сказывается, да по своим успехам дело справляется. Попадает ему мужик навстречу. Поздоровались, и спрашивает мужик у старика:

— Куда путь держишь?

— А вот пошел искать мастера, построить надо мельницу, чтобы заход был, а выходу не было.

— Ну дак что, я построю, только отдай за работу то, чего дома не знаешь.

А старик и отвечает:

— Не знаю, ежели кобыла жеребится — жеребенка отдам, корова отелится — теленка отдам, сука ощенится — щененка отдам.

— Ну дак что, согласен ты отдать то, чего дома не знаешь?

— Согласен.

И сделали роспись: разрезали палец у старика, и своей он кровью написал: «Отдаю за работу мельницы то, что дома не знаю». Ну, мужик и говорит ему:

— Вот, дедушка, иди домой. На каком думаешь месте строить мельницу и большу ли тебе строить? Размеряй и выбей тычки по углам.

Знакомясь со сборником «Бой на калиновом мосту», читатель, наверное, не раз задавался вопросами: откуда эти необычайные образы, величественные сравнения, филигранно выверенные сюжеты, как бы раз и навсегда застывшие обороты? Как смог наш народ — через многотрудные испытания — донести такое духовное богатство из немыслимых далей языческой старины? Подобные вопросы тем более уместны, что русская сказочная традиция — в отличие, допустим, от древнегреческой, египетской, индийской, китайской — вплоть до второй половины XVIII века целиком и полностью оставалась традицией устной. «…Подлинно народные сказки являлись широко известным общенациональным достоянием, их знал и стар и млад; отличаясь простотой композиции и художественной формы, они целиком и полностью были рассчитаны на устное бытованье и потому без предварительной записи хорошо укладывались в памяти народных рассказчиков» [98], - отмечает советский исследователь фольклора Н. В. Новиков» Изустная передача — это была, во-первых, единственная возможность для народа сохранить свое духовное и эстетическое наследство. Во-вторых, то был своеобразный ответ на запреты, коим подвергались предания, сказки, песни со стороны духовенства, — ведь тяжкая цепь всевозможных запретов, поддерживаемых светскими властями, волочилась начиная с ХII столетия. И даже спустя полтысячи лет (!) царский указ сурово предрекает наказать тех, кто «неразумьем веруют в сон, в встречи», и в поглаз, и в птиций грай, и загадки загадывают, и сказки сказывают небывалые, и празднословием и смехотворием, кощунанием души свои губят такими помраченными делами».

Однако никакие запреты, как видим, не помогли. Выстояла и волшебная сказка — самая крупная жемчужина в переливающемся всеми цветами радуги убранстве народного сказочного эпоса. Выстояла, ибо родилась она за много столетий до низвергнувшихся на неё гонений.

Как доказали выдающиеся дореволюционные ученые (А. Н. Афанасьев, Ф. И. Буслаев, О. Ф. Миллер, А. А. Потебня, А. Н. Веселовский) и советские исследователи (В. П. Аникин, A. М. Астахов, Е. М. Мелетинский, Э. В. Померанцева, B. Я. Пропп, К. В. Чистов и другие), сказка своими корнями уходит в древность незапамятную, во времена дообщинных, доклассовых, родовых отношений. В персонажах самых древних — архаических сказок — Морозко, Водяной, Солнцева сестра, Морской царь, Царевна-лягушка, Сокол, Орел, Кощей Бессмертный, Баба Яга — олицетворены стихийные силы природы, преклонение древнего человека перед её нераспознаваемым могуществом. Борьба за огонь, жертвоприношения, погребальные и брачные обряды, наблюдения, «которые неизбежно возбуждались процессами труда и всею суммою явлений социальной жизни древних людей» (А. М. Горький), — таковы золотые истоки классической волшебной сказки.

Замечено, что уже у этих истоков возникает мотив чудесного подвига, одоления врага, антагониста, супостата в самом разнообразном обличье. И как бы ни изменялась потом сказка под влиянием изменяющихся общественных отношений (окончательно как жанр она сформировалась в эпоху феодализма) какие бы новые персонажи и коллизии ни вбирала в себя, главным её смыслом всегда оставался подвиг. «Подвиг — это действие, требующее наивысшего напряжения всех физических и духовных сил героя, позволяющее ему одержать верх над происками и сопротивлениями антагониста, преодолеть его злую волю, это не только богатырский подвиг змееборца, но и стойкость и добродетель гонимой падчерицы, и бесстрашная находчивость Ивашки, спасающая его от ведьмы, и, наконец, ум смелость, присутствие духа, которые помогают герою поздних сказок наити выход из нечеловеческой ситуации, в которую намеренно ставят его царь-антагонист или коварная царевна… Подвиг — это всегда действие ради торжества добра над злом»[99].

На первый взгляд может показаться, что героические сказки несколько однообразны. Схожие герои и злодеи (Иван-царевич и его братья, Баба Яга, Кощей), сходные ситуации (поиски похищенной невесты, единоборство с посланцами темных сил и т. д.), одни и те же словесные обороты («Конь бежит, спотыкается, трава к земле пригибается»). Но однообразие это кажущееся. Вспомним, что повторы, устойчивые образы и сравнения — краеугольные камни народной поэзии. Они огранены временем. Тут ни убавить, ни прибавить — все дышит гармонией и мерой, все емко, возвышенно, а главное, художественно достоверно. Народ ничего не выдумывал. Народ рассказывал только о том, чему верил, и потому даже в сказаниях своих о чудесном с верным художественным тактом остановился на повторениях, а не дал своей фантазии произвол, легко переходящий должные границы и увлекающий в область странных, чудовищных представлений, как верно подмечено ещё А. Н. Афанасьевым. Подчеркнем: представлений чудовищных, безобразных. Между тем граница, черта, разделяющая чудовищное, безобразное, по одну сторону, и страшное, ужасное — по другую, порою необычайно тонка. Но народ-сказитель всегда явственно различает эту черту внутренним зрением, тем недреманным оком души, имя которому — сострадание.

Какие бы невероятные события ни происходили в сказке, зло и неправда должны быть в ней наказаны, уничтожены, посрамлены. Словно герой античных трагедий, сказочный герой (как правило, это обездоленный младший сын) становится «воплощением социальных сил, защищающих справедливость» (Е. М. Мелетинский). Он начисто лишен всякой пошлости, зубоскальства, слащавости, сентиментальности, иронии. Ведь его жизненное предназначение — наказание порока, низложение зла.

Во имя этой благородной цели он подвергает себя неисчислимым бедствиям. Терпит нужду и всяческие лишения. Не раз оказывается на краю гибели. Но вопрос: а не поступиться ли правдой? — для него, кажется, невозможен вообще.

Нет, не случайно в более чем трети всех волшебных сказок главный герой наделен самым распространенным на Руси именем — Иван (это легко заметить и по нашему сборнику). Иван, крестьянский сын, Иван Вечерней Зари, Иван-царевич — все это один и тот же персонаж, характер его и поведение неизменны в одних и тех же ситуациях. Он — подвижник Правды, Красоты, Справедливости, он — деятель и потому-выразитель народного нравственного начала. Глубоко прав советский критик В. Кожинов, считая, что «нравственная ценность осуществляется не в каком-либо благом пожелании, но только в поступке, в деянии, которое к тому же неизбежно совершается в безнравственном или хотя бы в недостаточно нравственном мире, ибо иначе такое деяние и не имело бы смысла… Герои, не совершающий самостоятельных и целеустремленных поступков, по существу вообще оказывается как бы вне нравственности. Он способен только рассуждать о нравственных вопросах». [100] Сказано это о герое современной реалистической литературы, но целиком и полностью применимо к герою волшебных сказок.

…Вот одолевает Иван-богатырь змея многоглавого, вот царство чудесное со златом, серебром, со скатертью-самобранкой распростерто у ног победителя да в придачу царевна, краса ненаглядная. Казалось бы, чего ещё душе надобно? Черпай обеими горстями, удачливый странник, красуйся до земного исхода на вершине успеха. Ай нет. Помнит, видно, герой древние заветы: и то, что злато-серебро суть крылышки драконовы, не более, и что «хоть мошна пуста, да душа чиста», а «как нет души, то что хошь пиши», и что «за морем веселье, да чужое, а у нас и горе — да свое». В общем, не затуманивают ему заморские блага образ родимой земли, куда ему обязательно предстоит, возвратиться. Таков этот простодушный, незлобивый, житейский нерасчетливый Иванушка, ни при каких обстоятельствах не прибегающий к помощи зла. Ибо зло хоть и порождает зло, да зато само же себя и губит. Какой же силой духа надобно обладать, каким благородством быть наделенным, чтобы в ответ на коварные заискивания чудища: «Ну что, Иван-царевич» биться пришел со мною или мириться?» — ответствовать: «Где уж там мириться! Биться с тобою, с Иродом-проклятым!» И, кстати, отдать право первого удара врагу. Иногда не обходится, ясное дело, и без одурачивания врага, но наш Иван и при этом скорее искусен и мудр, нежели злостен и коварен. О многом, между прочны, говорит тот установленный наукой факт, что определяющее свойство характера главного героя в русском сказочном эпосе — храбрость, обусловленная силой духа, «это та самая сила духа, которая приводит наш народ к победе» (В. Я. Пропп), в западноевропейском — хитрость…

Парадоксально, но в России сказка стала книжным достоянием лишь под влиянием пришедших с запада «рыцарских» галантных историй, авантюрное-рыцарского романа. «Ни писатель-псевдоклассик, ни ученый ХVIII века не могли, разумеется, взяться за записывание и печатание произведений народной словесности: вкусам первого претила простота народного творчества, в понятиях второго наводная словестность не имела никакой ценности, ибо наука ХVIII века… также не придавала этой словестности никакого значения»[101] — писал в своем обширном труде по истории собирания и изучения сказки С. В. Савченко. То, что появлялось на книжном рынке, в том числе и переписываемое от руки, например, «Евдон и Берфа», «Поленцион Египетский», «Василий, королевич Златовласый», «Похождения Готтентота, или дикого Африканца, писаные им самим», «Низверженный Зезул, образец злобы или Жизнь и редкие приключения восточного принца Клеоранда и принцессы Зефиры», — эти и тому подобные сочинения, разумеется, в какой-то мере удовлетворяли страсть широкой публики к чтению. Но они же и вызывали многочисленные подражания. Русскую волшебную сказку принялись переиначивать, уродовать, подделывать под западные образчики. Этим и объясняется, почему даже в лучших сказочных сборниках той поры, таких, как «Лекарство от задумчивости и бессонницы», «Сказки русские» П. Тимофеева, «Старая погудка на новый лад», ещё чувствуется подчас желание следовать заемной моде. Хотя эти книги — уже не сочинение сказки «под фольклор», каковыми были, к примеру, сборник М. Чулкова «Пересмешник» (1766–1768) или В. Левшина «Русские сказки» (1780–1783), а пересказ народной сказки, как бы имитация записи от исполнителя. Однако пройдет ещё целых полстолетия, прежде чем в публикуемых текстах зазвучит живая речь сказителя со всеми её морфологическими, диалектными, фонетическими особенностями.

Первым призовет к собиранию и записыванию сказок Василий Андреевич Жуковский, учитель Пушкина, и гениальный его ученик станет чутко вслушиваться в народный говор на ярмарках, почтовых станциях, народных гуляньях, будет сам обрабатывать и сочинять сказки. Традицией же научного собирания сказки мы обязаны все тем же А. Н. Афанасьеву и И. А. Худякову, великим подвижникам русского слова. Не прожив и пятидесяти лет, Афанасьев сумел совершить казалось бы невозможное.

Он собрал воедино свыше 600 текстов сказок (не считая вариантов) из десятков областей России, Украины, Белоруссии — до сих пор никем в мире не превзойден этот труд. И не только собрал. В своем трехтомном сочинении «Поэтические воззрения славян на природу» он попытался на сотнях примеров объяснить живую связь сказки с историей, действительностью, природой.

Природа… Для древнего человека она выступала сразу в нескольких ипостасях. Заботливая мать-кормилица. Целительница. Защитница от внешних врагов. Ниспосылательница всеразрушительных стихий. В сказке «Цветы, деревья, насекомые, птицы, звери и разные неодушевленные предметы ведут между собой разговоры, предлагают человеку вопросы и дают советы, — писал Афанасьев. — В шепоте древесных листьев, свисте ветра, плеске волн, шуме водопада, треске распадающихся скал, жужжании насекомых, крике и пении птиц, реве и мычании животных — в каждом звуке, раздающемся в природе, поселяне думают слышать таинственный разговор, выражение страданий или угроз, смысл которых доступен только чародейному знанию вещих людей».

Поскольку окружающее наделялось разумом и речью, то, естественно, любовь и сострадание к ближнему распространялись на обитателей просторов небес, воды и земли. Спасти выброшенную волною на берег рыбу, укрыть птенцов от непогоды для сказочного героя это нравственный закон. Дивное согласие природы и человека царит в сказках. В ответ на бескорыстную заботу птицы приносят герою мертвой и живой воды, звери «проязычиваются голосом человеческим» и предуказывают верные пути-дороги, а при крайней опасности перёд преследующими Ивана страшилищами восстает то гора, то озеро то дремучий лес.

Иному современному приверженцу абстрактных формул рокочущих механизмов, синтетических диковин, проектов перегона рек с одного континента йа другой заботы нашего сказочного героя о сохранений исконных природных богатств, возможно, покажутся блажью. Полноте, какие такие проблемы спасения щурят-медвежат, когда реки были буквально перепружены рыбою, а леса диким зверем. Когда стаи пернатых порою заполоняли небо от восхода до заката. Когда вражеские рати не всегда могли пробиться к русским городам из-за окружавших их непроходимых Лесов.

Действительно, в старину в русской природе всего был переизбыток хрустальных ручьев, корабельных рощ, белой и красной рыбы, изюбрей, зайцев, лис, гусей, уток, лебедей. Кочевые полчища во главе с разного рода Налетами Налетовичами, двинувшись походом на Русь, о провизии не заботились: живность кишела под ногами. Но то, что для захватчиков было всего лишь мясом, жиром и перьями, славянину представлялось неотъемлемой частью природы, и распоряжаться её судьбой следовало милосердно, с умом. Вот почему время от времени устанавливались запреты на добывание определенного вида живности. Вот почему уже во времена Киевской Руси сурово наказывали браконьеров. Нравственное чувство подсказывало, что природа должна быть, жить, цвести, преумножаться всегда, во все времена, что смысл земного существования — в ней, и только в ней, что на голой земле, лишенной цветов, трав, ползающих и летающих тварей, не создашь счастья.

Вот и выходит: не просто спасает малька или птенца простодушный Иванушка — нас, многомудрых потомков, научает уму-разуму. Взаимоотношения героев с природой дают неоценимый урок душе, особенно молодой, расцветающей. Усвоив этот урок, отрок, прежде чем заломать березку или распластать ножом лягушку, задумается; а сколько ещё осталось на планете этих лиственничных и земноводных…

…Начинается сказка от сивки, от бурки, от вещей каурки. Зачнет сказочник, бахарь, баюн словеса свой выводить замысловатые, затейливые, глядь — а уж вокруг него народу не протолкнешься. Тут тебе и черный люд с посадов, и стрельцы удалые, да и с княжеского подворья кое-кто нет-нет да мелькнет в толпе.

Во все времена любили сказку у нас на Руси. В опочивальне

Иоанна Васильевича Грозного неотлучно денно и нощно сказки сказывали три слепых старика. Отец Петра Первого Алексей Михайлович, прозванный «тишайшим», хотя противу сказителей и балагуров издавал указы строгие, а сказочников при себе держал — на случай хандры и пиров. Можно не сомневаться, что звучала героическая сказка в стане наших воинов и в ночь накануне Куликовской битвы, и в ночь перед Бородинским сражением, и в окопах Великой

Отечественной. Потому как перед урочным часом жаждет душа примеров геройства невиданного, удали молодецкой, отваги богатырской.

«Песня, сказка, поэтическое предание старины дороги народу не потому только, что забавляют в досужее время, дают пищу праздному воображению, ласкают слух складными звуками, одним словом — не потому, что народ находил в произведениях свое безыскусственной поэзии удовлетворение только одним эстетическим стремлениям и позывам. В этих произведениях он чувствует как бы дополнение всему нравственному существу своему: потому что они срослись в его сердце со всеми лучшими, задушевными его помыслами, мечтами и верованиями… Это его старина и предания, из которых сложились первые основы его нравственной физиономии. Это — духовная собственность всех и каждого! Кто поет песню или рассказывает сказку, тому она и принадлежит… Поэтическое творчество целых масс или поколений и творчество отдельной личности — сливаются в этом всеохватывающем широком потоке народной поэзии»[102], - вдохновенно писал Ф.И. Буслаев свыше ста лет тому назад.

Издалека, из отуманенных далей прошлого катит наш народ волшебный клубок сказок. никогда не иссякнет серебряная нить. Уже она приподнялась над милыми сердцу просторами Отчизны, вплетаясь в сереброрунные нити далеких миров. Не зря же так любил русские сказки синеглазый богатырь Юрий Гагарин, на веки вечные подаривший нам олицетворенную сказку — первополет к звездам. Как здесь не вспомнить сказочный алмазный дворец, который, словно мельница, вертится, а с того дворца вся вселенная видна, все царства и земли как на ладони. Как не припомнить ратоборцев, что облачаются небесами, подпоясываются зорями, застегиваются звездами!

Не иссякнет сказка.

Никогда.

Сборник «Бой на калиновом мосту» построен как антология и включает в себя преимущественно волшебно-героические сказки, а также примыкающие к героическим сказки книжного происхождения («Еруслан Лазаревич», «Боба Королевич» и др.) и богатырские, т. е. созданные на основе былинных сюжетов («Илья Муромец и Змей» и др.). Произведения сборника весьма различны по текстологической обработке: значительная часть текстов в советское время не переиздавалась, но даже издания последних лет несут отпечаток научных споров в изучении памятников народного эпоса. Плодотворный подход к этой проблеме прослеживается, на наш взгляд, в работе Б. Н. Путилова «Современная фольклористика и проблемы текстологии» (журнал «Русская литература», 1963, № 4, с. 100–113). Многочисленные собиратели передавали на письме речь сказителей с разной степенью точности, с разными оценками орфоэпических особенностей текста.

В настоящем издании, чтобы читатель не затруднялся, написания слов приближены к современным орфографическим нормам, — разумеется, без искажения стилистики и ритмики. Местные особенности произношения, могущие затруднить художественное восприятие, также устранены (к примеру, вместо «чаревиц», «царевиц» представляется убедительным единообразное «царевич»). Внесено единообразие и в написание собственных имен (прозвищ) и названий (сохранение разночтении типа «Иван Царевич» и «Иван-царевич», «Баба-Яга», «Ягишна», «Егибишна» и «баба-яга» обусловлено характерными особенностями и различной давностью первопубликаций). В особо сложны текстах (например, «Сказки Белозерского края») прямая речь выделена. Пояснительные слова и незначительные сокращения, обозначенные отточиями, заключены в квадратные скобки. В круглых скобках даны пояснения сказителей, курсивом в круглых скобках набраны пояснения собирателей. Знаки ударения, ставящиеся при первом употреблении слова, показывают его отличие от литературной нормы и лишь в редчайших случаях принадлежат составителю. Сноски — пояснения диалектизмов или поправки и объяснения текста — даны составителем за исключением особо оговоренных случаев. Знаки препинания соответствуют современным нормам пунктуации, однако учтены некоторые особенности народного сказочного эпоса.

В примечаниях к текстам приводятся краткие сведения о месте записи, собирателе, сказочнике (если таковы имеются), а также особо интересные данные о том или ином сборнике или сказке. Цифра обозначает порядковый номер сказки в настоящем издании, цифра в скобке — номер сказки по перепечатываемому изданию.

Читателю при эстетической оценке произведений сборника следует учитывать специфику устного творчества: фольклорная проза — результат устного исполнения, изначально она была рассчитана на восприятие именно слушателями, а не читателями: поэтому прежде всего важно учесть, где та или иная сказка родилась, жила, исполнялась.